Олаф Брок

Диктатура пролетариата

© Издательство им. Сабашниковых, 2018

© Т.П. Лённгрен, сост., вст. статья, 2018

© К.А. Миклебуст, вст. статья, 2018

© С. Д. Нечаева, перевод, 2018

© Д. В. Яковлева, перевод, 2018

* * *

Подарок к юбилею

В 2017 году исполнилось 150 лет со дня рождения первого профессора славянских языков Университета Осло Олафа Брока (1867–1961). В ходе подготовки юбилейных мероприятий Представительством Университета Осло в Санкт-Петербурге было запланировано проведение четырех юбилейных семинаров (Москва, Санкт-Петербург, Киев, Львов) и перевод на русский язык книги «Диктатура пролетариата», написанной норвежским славистом в 1923 году. В профессиональных кругах идея перевода была воспринята положительно и с большим энтузиазмом.

28 мая 2018 года Представительству Университета Осло в Санкт-Петербурге исполнилось двадцать лет: именно в этот день в 1998 году Его величество король Норвегии Харальд V торжественно открыл в северной столице Норвежский университетский центр[1], который был учрежден и финансировался четырьмя норвежскими университетами: Осло (UiO), Берген (UiB), Тронхейм (NTNU) и Тромсё (UiT).

В течение двадцати лет Норвежский центр работал очень плодотворно и его деятельность, направленная на развитие российско-норвежских отношений в области науки, культуры и образования, принесла прекрасные результаты. За эти годы было налажено сотрудничество во многих областях науки. Благодаря деятельности центра, сейчас ведутся исследования в рамках совместных российско-норвежских проектов по проблемам истории, культуры, языка, литературы, физики, математики, географии, геологии, юриспруденции, политологии, религиоведения, Арктики, океанологии, микробиологии, медицины и т. д.

За прошедшие двадцать лет наш центр стал поистине плацдармом современной науки: в конференциях, симпозиумах, семинарах, круглых столах, организованных и проведенных в нашем центре, приняло участие более шести тысяч ученых: к академической элите России и Норвегии присоединились ученые из Дании, Швеции, Финляндии, Германии, Италии, Франции, США, Болгарии, Латвии, Литвы, Эстонии, Украины, Белоруссии, Грузии, Армении, Казахстана и других государств. Таким образом наш маленький норвежский островок в северной столице превратился в популярное и востребованное место международных встреч для научных дискуссий исследователей из разных стран.

Но не только для ученых были распахнуты двери нашего центра. За двадцать лет работы здесь было организовано множество курсов разных уровней и направлений, на которых более двух тысяч норвежских студентов получили возможность не только слушать лекции блестящих русских преподавателей по русскому языку, культуре, литературе, истории, политологии, но и подружиться со студентами российских вузов, познакомиться с российской действительностью, укладом жизни, русским гостеприимством.

За двадцать лет усердной работы по развитию российско-норвежских научных связей география нашего сотрудничества далеко перешагнула границы столичных университетов и научно-исследовательских институтов: среди наших партнеров были представители не только Москвы и Санкт-Петербурга, но и Хабаровска, Владивостока, Якутска, Казани, Тюмени, Томска, Петрозаводска, Пскова, Мурманска, Архангельска и других городов необъятной России. Особенно активно в последние годы на базе Представительства развивалось российско-норвежское сотрудничество в области медицины, о чем свидетельствует как плодотворная работа медиков в совместных перспективных исследовательских проектах, так и совместные публикации результатов в престижных мировых научных журналах.

Однако свой юбилей Представительство отметило совсем не так, как было запланировано. Весной 2018 года норвежская сторона приняла решение о ликвидации Представительства, поскольку российские власти сделали невозможным дальнейшее его функционирование.

Но юбилей есть юбилей: к этому дню был не только завершен перевод книги выдающегося норвежского слависта, но и получено согласие издательства на ее публикацию. Трудно отрицать, что перевод осуществлялся в напряженных изматывающих условиях, которые вряд ли можно назвать благоприятными для работы. Однако, работая в такой обстановке, нас не покидало чувство, что мы делаем нужное дело, ведь книга Олафа Брока, написанная без малого сто лет назад, остается крайне актуальной, поскольку в ней описывается катастрофическое положение в молодой советской стране, и в этом описании абсурда и хаоса с фотографической точностью отражается действительность нашего сегодняшнего дня.

Одним из многочисленных примеров абсурда дня сегодняшнего является сам факт ликвидации Представительства, в течение долгих лет являвшего международному научному сообществу блестящие результаты в развитии российско-норвежского академического сотрудничества. Однако, при всей абсурдности случившегося, отрадно то, что даже после ликвидации Представительства не исчезнут его следы, оставленные в России за двадцать лет самоотверженной работы: надежные российско-норвежские научные связи, прочные контакты, налаженное сотрудничество в разных областях науки.

Несмотря на весь абсурд произошедшего, вселяет надежду и придает сил осознание того, что никому никогда не удастся ни под каким абсурдным предлогом отобрать у нас самую большую ценность, которую мы увозим с собой из России в Норвегию, – нашу непоколебимую веру в торжество справедливости и добрые человеческие отношения. Именно то, во что всегда верил и передал нам эту веру в наследство норвежский славист Олаф Брок.

Благодаря высокому профессионализму, стойкости, усердному труду и стараниям сотрудников Представительства Университета Осло в Санкт-Петербурге в этот чрезвычайно трудный юбилейный год перевод на русский язык книги Олафа Брока «Диктатура пролетариата» стал реальностью. Завершая нашу деятельность в России, мы с благодарностью оставляем русским читателям наш подарок в честь юбилея.

20 июня 2018

Профессор Т. П. Лённгрен

Директор Представительства Университета Осло в Санкт-Петербурге

«Возмутительный поступок профессора Брока»

О книге Олафа Брока «Диктатура пролетариата»

Первый норвежский профессор славянских языков Олаф Брок, известный в научном мире прежде всего как специалист в области диалектной фонетики славянских языков, занимался не только изучением русского языка и его говоров, но и постоянно проявлял большой интерес к жизни его носителей, истории и политическому устройству соседнего государства. О том, что норвежский славист мог талантливо и плодотворно сочетать сбор материала в диалектологических экспедициях с художественно-публицистическим описанием политической, экономической и культурной жизни России, могут свидетельствовать одиннадцать его путевых заметок «Fra Russland» (Из России), опубликованных в 1902 году в норвежской газете «Aftenposten».[2]

Постоянный живой интерес Брока к событиям в России прослеживается и в его многолетней переписке с другом и коллегой, известным русским академиком Алексеем Александровичем Шахматовым (1864–1920). После прекращения диалектологических экспедиций на территории распространения русских говоров и смерти А. А. Шахматова интерес норвежского слависта к России не угас, а сострадание к судьбе ее народа осталось искренним и безграничным навсегда. По этому поводу друг профессора Брока дипломат-невозвращенец К. Н. Гулькевич в одном из своих писем заметил: «Остается только умилиться Вашей неизменной любви к России. Вы только и живете мыслью помочь ей. Если бы таких друзей у нее было больше…»[3]. Но, как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным: искренние чувства норвежского профессора к судьбе русского народа, его гражданская позиция, неравнодушие и критическое отношение к происходящему в советской России были «по достоинству» оценены советскими правителями, а в качестве «благодарности» они не без удовольствия показательно «высекли» строптивого норвежца за его «книгу-пасквиль» «Proletariates dikratur. Set og tenkt fra forsommeren 1923» (Диктатура пролетариата. Увиденное и осмысленное в начале лета 1923). Материалом для этой книги послужили впечатления Олафа Брока от поездки в Москву и Петроград в 1923 году.

По окончании этой поездки, как и в 1902 году, норвежский профессор хотел опубликовать серию газетных статей о своем пребывании в обеих столицах советской России. Но по совету друга-дипломата, предупреждавшего о возможной опасности публикации газетных статей, он в рекордные сроки написал и опубликовал книгу «Диктатура пролетариата». В этой книге, следуя предостережению все того же опытного друга, Брок крайне редко упоминал имена своих русских коллег, знакомых и друзей, умалчивал о местах их работы, ограничиваясь расплывчатыми определениями вроде «один провинциальный университет» или «один ведущий юрист».

Через год, т. е. в 1924 году, эта книга была переиздана под тем же названием, но в сокращенном варианте, предназначенном для народных библиотек. Именно этот сокращенный вариант по инициативе самого автора был разослан по школьным библиотекам Норвегии. Впечатления Брока от советской России были настолько обличительными, что заставили заволноваться и принять срочные меры советского полпреда в Норвегии А. М. Коллонтай [Lonngren 2015: 44–45]. По этому поводу Коллонтай оставила в своем дневнике такую запись:

«Была, но будто удалилась неприятность местного характера из-за профессора здешнего университета по славянским языкам Брока. Он съездил в Ленинград, повидал там, очевидно, брюзжашую публику старых профессоров и, вернувшись, написал пасквильную книгу о Советской России. Этого мало: он разослал ее по ряду средних школ Норвегии, о чем я узнала через моих друзей из «Арбейдербладет». Чтобы заклеймить этот возмутительный поступок профессора Брока, «Арбейдербладет» (по уговору с моей приятельницей Рекель Грепп[4]) послал корреспондента к Эсмарку. […] Эсмарк ответил, что норвежское правительство тут ни при чем, что книга разослана по частной инициативе профессора Брока. Но что МИД выражает свое искреннее сожаление по поводу такого нетактичного поступка по отношению к дружественной стране. Правая печать, особенно «Афтонпостен», напустилась на Эсмарка, требовала чуть ли не его ухода за «покровительство» большевизму. […] Послали письмо Эсмарку, в котором выражаем свое сожаление за неприятности, причиненные книгой Брока.

Вышло лучше, тактичнее, что в министерство иностранных дел обратились с протестом не мы, а «Арбейдербладет». Книга будет изъята из школьных библиотек». [Коллонтай 2001: 209].

Действительно, «благодаря» бдительности и активной деятельности большевички-дипломата книга Брока из школьных библиотек Норвегии была изъята, но для автора книги неприятные последствия этим не ограничились, а наоборот, бумерангом отразились в обрушившемся потоке неожиданных проблем в связи с его планами посетить Россию. Дело в том, что ровно через год после норвежской интриги Коллонтай, успешно для нее закончившейся изъятием из обращения «книги-пасквиля», неугодный советам строптивый норвежский профессор был избран представителем от Академии Наук Норвегии на общегосударственный праздник 200-летнего юбилея РАН, отмечавшийся 5-14 сентября 1925 года. К этому юбилею большевики готовились основательно. В Санкт-Петербурге в филиале архива Российской Академии Наук, среди документов Комиссии по празднованию 200-летнего юбилея Академии Наук хранится письмо Олафа Брока непременному секретарю академии С. Ф. Ольденбургу, в котором норвежец сообщил о своих планах принять участие в юбилее РАН [СПФАРАН, ф. 12, оп. 1, д. 8, л. 27]. Узнав об этих планах Брока, Коллонтай немедленно начала организовывать новую кампанию против норвежского ученого. И в организации очередной травли она не была одинока: большую помощь и поддержку оказал советскому полпреду ее прямой начальник прагматичный М. М. Литвинов.

Но о том, что приезд Брока вызвал такое бурное негодование в Наркомате иностранных дел, ни Ольденбург, которому адресовал свое письмо Брок, ни другие члены юбилейной комиссии не знали и в плановом порядке готовили документы для приезда профессора Брока вместе с супругой. Из Кремля было получено согласие на приезд супругов Брок, о чем свидетельствует отметка на уже упомянутом выше письме Академии Наук Норвегии: «Согласие с женой. Канцелярия № 1802, 17.6.1925». Но несмотря на согласие Кремля, советские дипломаты сделали все возможное и невозможное, чтобы не допустить нового приезда норвежского ученого в СССР. Как следует из дневника жены С. Ф. Ольденбурга, ее муж был втянут в интригу, ничего об этом не зная и не подозревая: в «Вечерней газете» было сфабриковано его интервью с журналистом по поводу приезда Брока, в котором Ольденбург высказался против приезда этого белогвардейского профессора, потому что его приезд будет неприятен общественным сферам СССР.[5]

Узнав об этой сфабрикованной публикации, Брок сам публично отказался присутствовать на «политическом празднике». Как стало известно из недавно исследованных архивных документов, норвежский профессор стал единственной жертвой проверки НКИД, которому не простили критичных отзывов об СССР в его книге. «Дело Брока» стало испытанием большевистской методики «отказа», которая впоследствии постоянно находилась в арсенале советской власти. [Сорокина 2002: 135; Lonngren 2015: 46–47].

Как известно, в первые послереволюционные годы несколько видных западных писателей, историков, политических деятелей, ученых посетили советскую Россию и оставили свои воспоминания, но ни одно из них не было воспринято советской верхушкой так враждебно-настороженно, как «книга-пасквиль» норвежского слависта. Причина такого отношения к этой книге раскрывается самим автором уже в предисловии: «О советской России написано много. Я читал из этого лишь малую часть, и буду вынужден прибегнуть к прямой критике. Но не буду отрицать, что после лично увиденного мною в России, различные печатные высказывания наводят на мысль о том, что их авторы – сборище ослепленных фанатиков-коммунистов, посещающих Россию по партийным делам, легковерных путешественников, которых легко водить за нос, посторонних наблюдателей, не имеющих собственного представления о дореволюционной России и, следовательно, ориентиров для сопоставления, а также без знания языка и наличия того опыта личного соприкосновения со страной, который необходим, чтобы пробиться через скорлупу теории и броню броненосца «Потемкина» к самой сути гротескной, пустой, неприкрытой действительности».[6]

Поскольку сам Брок обладал всеми перечисленными качествами независимого наблюдателя, он считал своим долгом дать объективный анализ фактов, который был под силу только человеку, свободному и независимому в своих убеждениях. Брок считал, что приводимые им факты «представляют собой лишь крошечные осколки огромной и пестрой мозаики; но не требуется чересчур богатой фантазии, чтобы достроить картину. Гораздо сложнее подобрать краски, способные отразить хотя бы малую толику того сострадания и того праведного гнева, которые должны зародиться в простой человеческой душе при виде происходящих в России событий».

Главной темой книги Брок считал отражение отдельных сторон жизни интеллектуальных кругов России, главным образом Москвы и Петрограда. Однако уже из перечисления глав следует, что содержание книги значительно шире, глубже, a центр тяжести уверенно сместился на большевизм, коммунистическую партию, ее идеологию и идеологов, на трагичные результаты, к которым привел «коммунистический эксперимент» за шесть лет существования. На фоне этих трагических событий как бы отдельными штрихами, вскользь отмечены лица и судьбы отдельных ученых, юристов, врачей, студентов, крестьян, ремесленников, случайных и незнакомых людей.

Книга состоит из предисловия и тринадцати глав. В первых четырех главах представлен критический анализ идеологии и целей большевизма, коммунистической партии, классовой борьбы и идей создания бесклассового общества. Брок считал, что без понимания духовной сути большевизма невозможно понять происходящее в советской России.

Как известно из переписки Брока с Шахматовым, задолго до поездки в Россию весной 1923 года норвежский славист интересовался работами С. А. Котляревского[7], который считал, что социализм является одной из форм религии человечества, которая сейчас рождается. Эти слова Котляревского были одним из исходных пунктов анализа происходящего в советской России, предпринятого Броком. Большевиков Брок сравнивает с «повивальными бабками», участвующими при рождении новой религии. Он отказывается признать партию большевиков с позиций Запада. В западноевропейском понимании «русская коммунистическая партия» не является партией. «Коммунистическая партия – это секта, организованная как идеологическая армия борцов за коммунистическое евангелие, только вооружены они вовсе не проповеднической силой свободного убеждения, а орудиями совсем иного толка. Их источник следует искать в средневековом религиозном фанатизме, который вылился в безумную бойню, истребляющую и доводы здравого смысла, и элементарные нормы морали. Армия секты является тем столпом, на котором зиждется власть Кремля».

Общепринятое в начале прошлого века понимание роли большевиков в ходе истории Брок рассматривает как иллюзию, которая достаточно долго живет и еще не полностью искоренена из сознания наивно верующих, но она пока все еще развевается над воздушным замком русского большевизма подобно потрепанному и выцветшему обрывку флага. Брок понимает, что большевики в роли «повивальных бабок» новой веры не собираются ни отпускать, ни ослаблять свою мертвую хватку, поэтому несчастной России-матушке, несомненно, придется настроиться на перспективу принужденного смирения с родовыми болями на поколения, прежде чем пригодный на что-либо пролетарский зародыш увидит свет. И слова «диктатура пролетариата» остаются стоять как афиша для этой тиранической пытки.

Следующие три главы посвящены анализу системы судов и судопроизводства. Одним из тяжелейших последствий попыток создания нового бесклассового общества, нового человека Брок считает полное падение морали у правящей верхушки. Он пишет, что как бы ты ни был непритязателен в своих ожиданиях, непременно вздрагиваешь перед той жестокостью, бескомпромиссным тоном, самонадеянностью и отсутствием воспитанности и внешнего «благородства» по отношению к ближнему, которые так часто характеризуют русский коммунизм. Брок-гуманист неоднократно подчеркивает, что жестокость, деспотизм, чванливость, человеконенавистничество, жажда искоренения всего старого, проявление всех самых низменных человеческих инстинктов недоступны для понимания, если человек искренне любит Россию. Он пишет, что рассказы о революции «вызывают ассоциацию с диким экстазом, состоянием «вне себя», когда нормальные ценности, такие как чужая или даже собственная жизнь, уходят на второй план или просто стираются и когда люди – по аналогии с душевнобольным – в беспамятстве крушат предметы или, ослепленные страданием или наслаждением, истребляют все на своем пути. Большевики с марксистской ловкостью обернули в свою пользу это экстатическое состояние – не психоз, а скорее невроз, как сказал в беседе знаменитый Иван Павлов[8]: «Самые низменные человеческие инстинкты – вот какую черту душевной и эмоциональной жизни они взлелеяли и поставили во главу угла».

Очень редко, но все-таки проступает параллельно с этим перевернутым миром и другая сторона русского человека: при более близком личном знакомстве заградительный щит может получить трещину, и тогда проступает действительная русская натура, обходительная, готовая к услугам, особенно для иностранцев, натура дружественная, полная любви и самопожертвования. О таких людях неоднократно говорилось «коммунист, но человек хороший», или чаще: «нет, не коммунист».

Науке, высший школе, воспитанию и образованию молодого поколения посвящены следующие четыре главы Описывая систему образования, Брок искренне восхищался мужеством русских профессоров дореволюционного поколения, которые были вынуждены работать в тяжелых условиях советских университетов, и ужасался сложившейся обстановкой. Многие из дореволюционных светил науки погибли или бежали, и только единицам удалось выстоять. Крылатой среди русских коллег Брока стала фраза о том, что жизнь уподобилась пребыванию в сумасшедшем доме, когда не знаешь, что произойдет через неделю. «Изменений в мире вузов столько, что всё это производит впечатление настоящей свистопляски». Постоянно хаотически и бессмысленно менялась система высшего образования, заслуженные профессора, ученые, преподаватели бесцеремонно увольнялись новоиспеченным руководством, а их место занимали угодные системе необразованные бездари. Броку не раз приходилось слышать такие фразы: «На следующей неделе мы не знаем, где, собственно говоря, будем учиться».

Для советской власти армия уволенных преподавателей в своей беспроглядной нищете представляла опасные остатки империалистической и контрреволюционной ереси. Невостребованная новой властью интеллектуальная элита дореволюционной России должна была умереть духовно и, по возможности, физически. Образованные умы необходимо было во что бы то ни стало задушить в большевистских тюрьмах. А если они и оставались по другою сторону решетки, то были заведомо обречены на голодную смерть: без пенсии и возможности получить другую работу, им было запрещено покинуть «райскую жизнь» в стране советов.

Не ускользнула от пристального внимания Брока и система приема в высшие школы, в основе которой была узаконенная система с привилегированным классом пролетарского сословия: «Решение о приёме в вуз принимает своевольная партия, и лицемерное доктринёрство настолько культивируется, что нам, простым смертным, оно представляется чем-то непостижимым – в частности, если посмотреть на это с точки зрения собственно коммунистического учения. Здесь речь идёт в первую очередь не о способностях. Самое главное – борьба за абсолютную верховную власть «класса», обеспечение привилегированного положения пролетариата, то есть коммунистической секты, работа во имя нового мировоззрения с упором на представление о том, что она может быть осуществлена только теми, кто принадлежит к истокам, истинному, неиспорченному пролетариату. Все остальные заражены опасными буржуазными взглядами, и у них, в лучшем случае, может случиться рецидив. Всем остальным, следовательно, должен быть самым тщательным образом закрыт доступ к высшему образованию, а если возможно – то и к образованию вообще. И здесь нет места ни стыду, ни сентиментальным предрассудкам. Система совершенно ясна».

Брок отмечает, что вся система приема и обучения в высших и даже средних школах функционирует как прекрасно отлаженная система, в которой есть что-то абсолютно сатанинское, что-то дьявольское, как охарактеризовал эту систему один из видных психологов и писателей России в беседе с Броком. Что же касается бесклассового общества и возможного риска, что, получив высшее образование, человек, хотя он и вышел из рядов пролетариата, сможет со временем выделиться и перейти в другой класс, слой новой интеллигенции, Брок пишет: «Если кто-то сомневается, то я попрошу раскрыть брошюру Бухарина, стенограмму его доклада от февраля 1923 года «Пролетарская революция и культура». Бухарин видит, что пролетарское происхождение не может быть полной гарантией от возможности перехода в другой класс, и этому крайне необходимо препятствовать всеми средствами. Поэтому предлагается проводить приемы в высшие школы только исключительно из пролетарских кругов, и таким образом закрыть путь к высшему образованию детям и внукам тех, кто высшее образование уже имеет.

Последняя глава – это своего рода подведение итогов, которое Брок начинает словами: «Соприкасаясь с жизнью, российский эксперимент не выдерживает этого соприкосновения. Большевики по-прежнему восседают на троне, опираясь на своё «мировоззрение», однако последнее покоится на руинах выдуманного марксистского замка. Эти обломки приводят нас к мысли: быть может, основная ошибка крылась в самом фундаменте замка, который хотели построить Ленин и его товарищи?» В этой главе Брок обращается к самым различным сферам жизни русского общества: экономике, системе банков, налогообложению, культуре и т. д. Именно в этой главе он вкратце касается и вопросов частной собственности, аграрных вопросов, отношения крестьян к существующему строю и праву владения землей. Так, подняв вопросы коллективного и частного права землевладения, Брок, цитируя своего русского друга, приходит к выводу: «Частная земельная собственность по-прежнему считается частной земельной собственностью. Думаете, коммунисты посмеют ее затронуть? Наш крестьянин защищает землю, которую считает законно приобретенной, с вилами и кулаком, своей жизнью». Было очевидно, что крестьянство в целом, не проявляя ни энтузиазма, ни интереса к большевистским идеям, отклонило вмешательство коммунистов. И автор с горечью заключает, что все эти новые активные и интенсивно размножающиеся организации, несмотря на якобы талантливых лидеров, под более пристальным взглядом приходится списать до нулевого уровня.

Уже в предисловии Брок обращает внимание читателей на то, что он свою книгу не адресует лидерам советского государства, поскольку они глухи к открытому и чистосердечному призыву опомниться и одуматься, они не способны услышать голос человека, всем сердцем полюбившего их страну и народ еще в молодости. Автор осознает это и говорит открыто: «Мой голос не прозвучит как громкий клич – он не имеет влияния в тех кругах. Я пишу для других. И, верю, не напрасно».

Как было сказано выше, книга норвежского профессора «Диктатура пролетариата», запечатлевшая его потрясения увиденным в Советской России в начале лета 1923 года, была опубликована осенью того же года. Очень скоро она была переведена на шведский, французский и английский языки. В шведском переводе книга вышла в 1924 году, французский перевод, основанный на издании для народных библиотек, вышел в 1925 году, a вот ее английский перевод так и остался неизданным. Машинописная рукопись этого перевода, датированная 9 мая 1924 года, хранится в Норвежской Национальной Библиотеке в Осло в архиве Олафа Брока.

Как следует из титульного листа, этот перевод был выполнен в американском университете Йова норвежцем Хеннингом Ларсеном[9].

Несмотря на то, что Олаф Брок был профессором славянских языков с мировым именем, ни на один славянский язык перевод его сенсационной книги сделан не был. «Книга-пасквиль» строптивого норвежца, с которой так яростно сражалась советская посланница Коллонтай, появилась в то время, когда сумерки все плотнее сгущались над советской Россией и уже неумолимо начал опускаться железный занавес, чтобы на долгие десятилетия задавить ростки свободы оргиями диких плясок тоталитарного режима в самой большой славянской стране. Понятно, что в сложившихся политических условиях не могло быть и речи о переводе на любой славянский язык книги, в которой убедительно и аргументировано развенчивался советский режим, то есть тот режим, который эффективно уничтожал хуже любой войны свою страну и свой народ.

Отсутствие перевода хотя бы на один из славянских или на английский язык сделало эту книгу недоступной как для широкого круга читателей, которым она была адресована автором, так и для специалистов, лишенных возможности изучать многогранное творческое наследие норвежского слависта. Особенно остро ощутился недостаток перевода в последнее время, после выхода ряда работ, основанных на ранее не изученных материалах из архива Олафа Брока [Lonngren 2015, 2016; Elstad 2016; Гулькевич 2017, Myklebost 2017]. Поскольку в этих работах наглядно представлена многогранная деятельность норвежского слависта, его талант непревзойденного до сих пор исследователя диалектной фонетики, блестящего переводчика, автора учебников и открывателя языка пиджина «русенорск» виртуозно сочетался с высоким мастерством трибуна, общественного деятеля и дипломата по призванию, у исследователей, не владеющих скандинавскими языками, появился живой интерес к изучению наследия легендарного норвежского слависта. Таким образом, стало очевидным, что назрела необходимость перевода его работ, написанных по-норвежски, и в первую очередь «Диктатуры пролетариата». В 2017 году была предпринята попытка перевода этой книги на русский язык, но успехом она не увенчалась.[10]

Но сейчас перевод на русский язык сделан и опубликован, благодаря чему голос славянского дипломата из Норвегии будет услышан теми, к кому обращены его слова, идущие из глубины души «постоянного в доброте человека».[11]

Источники:

NB, Olaf Broch, Brevs. 337.

СПФАРАН, ф. 12, оп. 1, д. 8, л. 27.

Литература:

Broch, O. 25.05.1902. “Fra Rusland I” Aftenposten

Broch O. 29.05.1902. “Fra Rusland II” Aftenposten

Broch O. 30.05.1902. “Fra Rusland III” Aftenposten

Broch O. 11.06.1902. “Fra Rusland IV” Aftenposten

Broch O. 17.06.1902. “Fra Rusland V” Aftenposten

Broch, O. 19.07.1902. “Fra Rusland VI” Aftenposten

Broch O. 22.07.1902. “Fra Rusland VII” Aftenposten

Broch O. 23.07.1902. “Fra Rusland VIII” Aftenposten

Broch O. 26.07.1902. “Fra Rusland X” Aftenposten

Broch O. 27.07.1902. “Fra Rusland XI Del 1” Aftenposten

Broch O. 29.07.1902. “Fra Rusland XI Del 2” Aftenposten

Broch O. Proletariatets diktatur. Set og tenkt fra forsommeren 1923. Kristiania, 1923. 195 S.

Broch O. Proletariatets diktatur. Till svenska av Stig Olason. Stockholm, 1924. 233 S.

Broch O. La dictature du proletariat. Traduction de P.-G. Chesnais. I–III. Le Correspondant, Paris, 1925. T. 298, pp. 801–888, T. 299, pp. 99-117, pp. 340–359.

Blegen T. C. Norwegian Migration to America: The American Transition. New York 1969. 582 P.

Коллонтай А. М. Дипломатические дневники. 1922–1940. Том 1. Москва, 2001. 527 С.

Гулькевич К. Н. Письма к Олафу Броку 1916–1923, ред. Карелин, В.А., А.А. Комаров, Й.П. Нильсен, К.А. Миклебуст. Новое литературное обозрение, Москва, 2017. 284 С.

Elstad I. S. Russlandbilder En analyse av Fridtjof Nansens og Olaf Brochs ideer om Russland 1902–1929. Masteroppgave i historie. Universitetet i Troms0 Norges arktiske universitet, 2016.

Лённгрен Т. П. «Друг и помощник человечества»: переписка норвежского слависта Олафа Брока. Вестник «Альянс-Архео». Вып. 12. М., СПб.

2015. С. 83–97.

Lonngren T. «… прошу не забыть, что есть у Вас друг»: Олаф Брок и Алексей Александрович Шахматов. Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures. 2015. No. 56. Р. 37–57.

Lonngren T. Архив профессора Олафа Брока в Норвежской Национальной Библиотеке. Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures. 2016. No. 57. Р. 35–47.

Lonngren T. «… полезные указания из далекой Европы»: вклад норвежского слависта 0лафa Брога в подготовку Программы для собирания русских народных говоров 1896. Scando-Slavica. 2016. T. 62:1. Р. 7–31.

Lonngren T. «Прошу […] не гневаться моим вопросам»: норвежский профессор Олаф Брок как переводчик (из истории российско-норвежских научных связей). Poljarnyj vestnik. Norwegian Journal of Slavic Studies.

2016. Vol. 19. P. 51–67.

Myklebost, K. A., Мечта о либеральной России. Ottar 1/2017 No. 314. Troms0 Museum, UiT Norges arktiske universitet, Troms0, 2017.

Сорокина, М. Ю. Архивы дипломатических ведомств как источник по социальной истории науки. Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе. Доклады и сообщения на 4-й Всероссийской конференции 24–25 апреля 2002 г. Москва, 2002. С. 129–135.

Т. П. Лённгрен

Университет Тромсё (UiT) – Арктический Университет Норвегии

Олаф Брок и его книга «Диктатура пролетариата»

История написания и резонанс[12]

6 июня 1923 года норвежский профессор-славист Олаф Брок (18671961) получил разрешение посетить недавно созданный и уже скандально известный Институт красной профессуры в Москве. В Москву Брок приехал, чтобы познакомиться с реальной ситуацией в Советской России, где после многих лет потрясений – революции и гражданской войны – постепенно устанавливалась определенная стабильность. Маршрут его поездки ограничивался Петроградом и Москвой; Брока особенно волновали условия жизни интеллигенции при новом режиме. Он с явным интересом ждал встречи с «красной профессурой» – учеными «нового типа», чьей задачей было распространение большевистской идеологии и превращение теории коммунизма в основу экономической и духовной жизни молодой Советской республики. Сразу после визита в Институт Брок записал свои впечатления: «Весьма интересно. Институт – центр коммунистической духовной пропаганды, где будущих преподавателей обучают различным дисциплинам научного «марксизма». В то же время его глубоко встревожило восприятие мира через идеологическую призму, красной нитью проходившее через все утверждения «красных профессоров»: «Все, о чем мы говорили, в том числе все мои ответы на их вопросы о внутренней ситуации в Норвегии, моментально […] сводилось к проявлениям «классовой борьбы», «экономических условий» и так далее. Мне приходилось отвергать подобные толкования, порой даже довольно жестко, хотя и с юмором. Здесь самым очевидным образом царят фанатическая вера и предвзятые убеждения. Тем не менее я пообещал быть к их услугам в деле обмена литературой».[13]

Краткие заметки Олафа Брока о посещении Института весьма характерны для подхода норвежского профессора к политическим реалиям новой, советской России: он весьма критически относился к усилению идеологического контроля над общественной жизнью при большевистском режиме и сужению пространства для свободных интеллектуальных дискуссий. Тем не менее он – не без усилий – старался выглядеть заинтересованным и готовым к контактам, невзирая на идеологические барьеры, разделившие Советскую Россию и Европу после Октябрьской революции. Архивные материалы о поездке Брока в 1923 году свидетельствуют, что он систематически и добросовестно собирал сведения о новых порядках в Советской России, особенно в сфере высшего образования. Так, в Институте красной профессуры Брок подробно записал информацию о критериях приема и организации учебного процесса, а также возможностях установления контактов с научными кругами Запада за счет командирования студентов для учебы за рубеж и обмена литературой.

Вернувшись на родину в июле 1923 года, Брок поделился некоторыми ощущениями от путешествия в письме своему бывшему преподавателю в Венском университете Ватрославу Ягичу: «Поездка была мучительной, раздражающей, я постоянно становился свидетелем психологического террора, которому подвергается интеллигенция. Правовая система, высшее и среднее образование, цензура – все аспекты «интеллектуальной жизни» производят гнетущее, пугающее впечатление. Никто не мог вообразить, что «идея», даже с учетом печально известной склонности русских к логике радикализма, превратит людей в рабов. Этот «марксизм» – одно из самых страшных среди всех ужасающих последствий войны и послевоенных лет».[14] Брок признался, что испытал чувство облегчения, вернувшись домой, но все же он доволен поездкой: во время пребывания в России ему разрешали без помех встречаться с людьми и наблюдать за ситуацией – в результате он сумел повидаться со старыми друзьями и коллегами.

Точная цель визита Брока в Советскую Россию весной 1923 года нам неизвестна. В предисловии к своей книге «Диктатура пролетариата. Увиденное и осмысленное в начале лета 1923 года», Брок дает понять, что его задачи не ограничивались наблюдением за условиями жизни россиян, и отмечает, что его интересовала в первую очередь ситуация в интеллектуальной сфере. Есть основания предполагать, что поездка была связана с работой Брока в начале 1920-х годов по оказанию помощи российской интеллигенции и высшим учебным заведениям, страдавшим при новом советском режиме как от материальных лишений, так и от политических репрессий. Кроме того, она стала следствием твердой убежденности Брока в том, что он обязан написать книгу, которая служила бы противовесом целому «букету» путевых заметок социалистов о России, опубликованных в Западной Европе после Октябрьской революции. По мнению Брока, в этих публикациях Советская Россия идеализировалась, и им следовало противопоставить точное и последовательное описание реального положения дел в стране.

Мечта о либеральной России

Критические отзывы Брока о «красной профессуре», да и само его желание побывать в СССР становятся понятнее в свете его биографии, давних личных и научных связей с Россией. В 1900 году Олаф Брок стал первым профессором-славистом в Университете Кристиании (так тогда назывался Осло), и к 1923 году его считали одним из ведущих норвежских специалистов по России. Помимо нескольких новаторских работ по фонетике славянских диалектов, Брок опубликовал в норвежской прессе большое количество статей о российской культуре, литературе и политических событиях. Большинство из них печатались в ведущей консервативной газете Aftenposten, издававшейся в Кристиании. В этих заметках Брок рассказывал об актуальных политических проблемах тогдашней России, основываясь на информации, получаемой из российской прессы и переписки с русскими друзьями и коллегами. Репутация Брока как эксперта по российским делам во многом была связана с его широкими связями с этой страной: среди знакомых профессора были не только представители научной интеллигенции, но и видные деятели культуры, политики и дипломаты.[15]

Политическая направленность статей Брока о России отразилась еще в путевых заметках, опубликованных в 1902 году. По убеждениям Брок был либеральным консерватором, он глубоко сочувствовал российскому народу, страдавшему, как он считал, под гнетом царского абсолютизма. Эти взгляды вполне соответствовали общему мнению, превалировавшему тогда в Норвегии и Западной Европе в целом: царская Россия считалась отсталой страной, оплотом деспотизма. В газетных статьях Брок с нескрываемым энтузиазмом оценивал процессы либерализации в России после революции 1905 года. По его мнению, ведущей политической силой в стране стала Конституционно-демократическая партия («кадеты») во главе с Павлом Милюковым – благодаря ее усилиям гигантская империя начала постепенно продвигаться по пути к современному государству западноевропейского типа. Это, как Брок считал, откроет для русского народа эпоху процветания и сблизит Россию с остальными странами Европы. Когда через несколько месяцев царь распустил Первую Думу за «незаконные действия», Брок был возмущен и предрек России народные бунты невиданного доселе масштаба.[16]

Прогнозы Брока оправдались только через десять лет. После отречения царя в феврале 1917 г. кадеты пришли во власть в составе Временного правительства и начали воплощать свою программу, провозгласив конституционную парламентскую республику и наделив всех российских подданных равными гражданскими правами. Броку показалось: долгожданная эпоха либерализма в России вот-вот станет явью. Но уже летом-осенью 1917 года оптимизм в отношении Временного правительства рассеялся на фоне ширящихся в обществе требований о выходе из войны. В самом правительстве мнения по вопросу о военных целях страны разделились. Тем временем популярность большевиков росла, поскольку они были единственной партией, заявившей о готовности немедленно и без всяких условий заключить мир с Германией. Когда же в октябре большевики захватили власть, Россия стала объектом надежд и идеалом для людей, резко отличавшихся от Брока по политическим убеждениям – представителей международного революционного рабочего движения.

Либеральные надежды под угрозой

Для Олафа Брока Октябрьская революция стала сильнейшим ударом по его мечте о либеральной России. Он называл Ленина «великой темной силой нашего времени», а популярность большевиков считал результатом пропаганды и безответственного подстрекательства народа к беспорядкам. Как и многие другие западноевропейские наблюдатели, не разделявшие революционных идей, Брок был уверен, что большевики – явление временное, и скоро они исчезнут с мировой политической арены так же внезапно, как появились.[17] Пока же он всеми силами старался противостоять большевистскому влиянию и поддерживать российских либералов – как в Европе, так и в самой Советской России.

В последующие годы, когда гражданская война вынуждала людей покидать страну, Норвегия приняла несколько волн русских беженцев. Брок собирал для них деньги, помогал российским эмигрантам в Норвегии найти жилье и обустроиться, и одновременно организовывал публикацию статей русских эмигрантов, разоблачающих программные заявления большевиков.[18] В 1919 году Брок обратился к другому норвежцу – Фритьофу Нансену, незадолго до этого согласившемуся занять пост Верховного комиссара Лиги Наций по репатриации военнопленных (вскоре он станет Верховным комиссаром по делам беженцев). Брок предложил Нансену сотрудничество по гуманитарной помощи Петрограду, и тот с готовностью согласился.[19]

Как отмечается в книге Брока в 1923 году, его особенно волновало положение российской интеллигенции. Коллеги Брока в Петрограде и других крупных городах были лишены не только материальных благ, но и возможности вести научную работу в атмосфере свободы слова и дискуссий, без опасения стать жертвой политических репрессий. Через так называемый Финляндский комитет помощи русским ученым во главе с профессором-славистом из Хельсинкского университета Иосифом Юлиусом Микколой Брок сотрудничал с общеевропейским объединением ученых и высших учебных заведений, оказывавшим гуманитарную помощь и моральную поддержку российским интеллектуалам, снабжавшим их научной литературой. Помощь направлялась прежде всего Петроградскому дому ученых, находившемуся под патронажем Максима Горького.[20] Кроме того, Брок призывал Нансена, наряду с помощью военнопленным, беженцам, а с 1921 года – и голодающим в Поволжье, принять участие в работе по облегчению положения российской интеллигенции.[21] Нансен вновь ответил согласием, и интеллигенция Москвы и Петрограда стала получать гуманитарную помощь. Зимой 1922–1923 года Нансен и Брок старались организовать помощь интеллигентам в российской провинции.

Обратившись к научному сообществу Норвегии, Брок и Нансен убедили его взять под «опеку» Воронежский университет. За зиму Нансену и Броку удалось собрать в Кристиании, Бергене и Тронхейме необходимые средства, на которые по линии Нансеновского комитета и Международного Красного Креста из Норвегии в Воронежский университет были отправлены продовольственные посылки, книги и техническое оборудование, в частности микроскопы.[22] Эта гуманитарная деятельность вызывала неоднозначное отношение в политических кругах, и Нансену – главному организатору европейской помощи России – пришлось столкнуться с резкой критикой как со стороны Запада, так и со стороны советского правительства.[23] Брок несколько раз публично выражал поддержку Нансену, кроме того, они выступали в прессе с совместными обращениями к норвежским властям, призывая: ради облегчения страданий народа России следует отложить в сторону взаимное недоверие и оскорбления, которыми обменивались западные столицы и Москва.[24]

Противовес «пролетарской литературе»

Поскольку Брок был либеральным консерватором по убеждениям и не раз критиковал большевиков публично, ему вполне могли отказать в визе для поездки в СССР в 1923 году и разрешении посещать различные учреждения. Те не менее визу он получил. Отчасти это, возможно, было связано с рекомендательным письмом, которым Брока перед поездкой снабдил Нансен.[25] Следует отметить, что еще до Брока в Советской России по приглашению большевистских властей побывало несколько делегаций и отдельных представителей Норвежской рабочей партии.[26] Норвежские революционеры отправлялись в Россию с четкой политической целью: воздать хвалу новому большевистскому порядку и поучаствовать в организации международного революционного движения. Подобные визиты были, бесспорно, выгодны большевистским властям. Каким же будет результат поездки Брока, никто предсказать не мог.

В конечном итоге Брок написал книгу, призванную служить противовесом целому потоку, как он считал, идеализированных и ложных описаний советских реалий, вышедших из-под пера представителей рабочего движения. Еще в 1919 году, сразу после выхода в свет, Брок отрецензировал первые два отчета членов Норвежской рабочей партии о поездках в Советскую Россию. В сентябре 1919 года он резко раскритиковал брошюры Эмиля Станга Sovjet-Rusland («Советская Россия») и Микаэля Пунтервольда I Lenins land («В стране Ленина») на страницах Aftenposten.[27] Брок характеризовал эти работы как «пустопорожние попытки защитить […] русский большевизм», не способные произвести никакого впечатления на политически зрелого читателя. Их авторы, отмечал он, – представители возникшего в Норвегии экстремистского социализма, а сами брошюры следует рассматривать не как объективное описание ситуации в Советской России, а как элемент норвежских внутриполитических споров: «Мы слишком долго терпели, позволяя норвежским «большевикам» распространять свои доводы в защиту нынешних русских властей. Эти доводы основаны на слухах и спорных утверждениях […] Сейчас всем уже должно быть ясно, что русские большевики рядятся в тогу социалистических теорий и одновременно проводят политику, на деле абсолютно противоречащую этим теориям; в Советской России – самый несвободный, неравноправный и жестокий авторитарный режим из всех, с которыми сталкивался мир в последнее время».[28]

Четыре года спустя Брок мог констатировать: в литературе о Советской России по-прежнему преобладали сочинения норвежских социалистов, сочувствовавших большевикам. Созданный ими образ необходимо скорректировать.

Реакция на «Диктатуру пролетариата»

Первым на книгу Брока о Советской России отреагировал его близкий друг и политический союзник Константин Гулькевич. В сентябре 1923 года он написал Броку, что прочел рукопись и обсудил ее с их общим знакомым – экономистом А. А. Чупровым. В этом письме и последующей переписке Гулькевич отзывается о труде Брока с большим энтузиазмом: «Не знаю книги, которая давала бы такую потрясающую картину того, что происходит в России. Хотя всюду чувствуется, что Вы писали кровью Вашего сердца, все же ни минуты спокойный, желающий быть всегда справедливым тон не покидает Вас». И пусть даже рассказ Брока вселяет уныние – столько в нем свидетельств лжи, коррупции и злоупотреблений власти – Гулькевич находит утешение в том, что автор подметил признаки ослабления существующего режима: «Только Вы Вашею любовью [к России] могли разобраться в этом!»[29] Кроме того, Гулькевич и Чупров настоятельно рекомендовали Броку не раскрывать имена тех, с кем он беседовал в Москве и Петрограде: это могло бы подвергнуть их большой опасности.

Сразу после публикации книги Брока она превратилась в «яблоко раздора» между норвежской буржуазной и рабочей прессой. Первые рецензии на книгу появились в консервативной прессе в середине ноября 1923 года: их авторы обильно цитировали «Диктатуру пролетариата» и высоко оценивали глубокие знания автора о российском обществе и культуре, его объективный, научный подход к теме. Aftenposten перепечатала целые параграфы из книги с пояснительными комментариями самого Брока. Газета Nationen сделала акцент на выводе Брока о том, что власть большевиков все еще непрочна, а значит «битва за Россию» пока не проиграна. Более того, подчеркивала Nationen, эта книга принесет особую пользу в Норвегии, где восхваление Рабочей партией большевизма встречает широкую поддержку в обществе. Норвежские читатели – как социалисты, так и все остальные – заслуживают правдивой информации о «чудесах, которые нам предлагают [большевики]», иронически резюмировала газета.[30] Главный орган Рабочей партии – газета Arbeiderbladet – напечатала короткую и резко критическую рецензию на книгу, написанную коллегой Брока, профессором истории, социалистом Эдвардом Буллем. Книга показывает, полагал Булль, что у автора сложилось крайне искаженное представление о современной ситуации в России, а его понимание российских реалий очевидно не выходит за пределы славянской филологии. Утверждения Брока – сплошное морализаторство и инсинуации, отмечал рецензент, и в них не содержится ничего, кроме его собственной убежденности, что советский строй никуда не годится и достоин всяческого порицания. В декабре за рецензией Булля последовали дальнейшие нападки на книгу и ее автора в рабочей прессе.[31]

Хотя книга Брока была посвящена Советской России, «битва рецензий» вскоре переросла в спор о внутриполитических проблемах Норвегии: консерваторы и либералы критиковали социалистов за поддержку большевиков – «этих мошенников под коммунистическим государственным флагом».[32] Bergens Tidende в двух номерах напечатала статью, где утверждалась, что при новой власти «русская угроза» Норвегии сохраняется, пусть и в новом обличье. Газета предостерегала читателей: наивное восприятие большевистской пропаганды заманит Норвегию в ловушку, и страна окажется в сфере влияния гигантского восточного соседа.[33] В рецензиях рабочей прессы отразился и раскол в Норвежской рабочей партии, произошедший в начале 1920-х. Так, газета Den nye Social-Demokraten – орган правых социал-демократов, отколовшихся от Рабочей партии в 1921 году, утверждала: большевики исказили марксизм настолько, что по сути «распяли Маркса на кресте вниз головой». Автор статьи соглашался с мнением Брока о том, что рано или поздно власть большевиков закончится: в истории России они представляют собой лишь интерлюдию.[34]

В конечном итоге «Диктатура пролетариата» стала самым известным для широкой публики из всех трудов Брока.[35] Это было обусловлено несколькими причинами: свою, роль, вероятно, сыграл интригующий заголовок, полемический тон книги и умение автора излагать сложные вопросы четко и сжато. Несомненно, имела значение и репутация Брока в качестве признанного «знатока» России. Более того, издательство Aschehoug воспользовалось разгоревшейся полемикой в прессе и сформулировало для рекламы книги краткое, но убедительное обращение: «Из всех книг этого года, которые мы от всей души готовы рекомендовать каждому читателю, эта занимает первое место. Ее экземпляр должна иметь каждая публичная библиотека, каждый читательский кружок – чтобы книга дошла до максимально широкой аудитории».[36]

Большое внимание к книге было связано и с моментом ее публикации. В 1923 году в советско-норвежских отношениях имелось несколько нерешенных трудных вопросов. Кристиания еще не признала большевистское правительство де-юре, но с 1922 года в Москве действовало норвежское торговое представительство и две страны вели переговоры о торговом соглашении. В феврале 1924 года было объявлено о признании советского правительства; СССР в свою очередь признал суверенитет Норвегии над Шпицбергеном – тем самым был решен еще один спорный вопрос двусторонних отношений. Решающую роль в переговорах о признании сыграла Александра Коллонтай – глава торгпредства СССР в Кристиании.[37] В 1922 году в норвежской прессе разгорелись острые дебаты о правомерности торговли с большевистскими властями, а в 1923-м предметом споров стал еще и вопрос об официальном признании советского правительства. По вопросу о признании мнения в норвежском обществе разделились, но к концу года даже часть консервативной прессы пришла к выводу, что Норвегия не может поддерживать статус-кво: торговать с Советской Россией и отказываться признавать ее де-юре. В начале октября 1923 года Видкун Квислинг – бывший военный атташе норвежской миссии в России и помощник Нансена в организации помощи голодающим Поволжья – опубликовал в Tidens Tegn статью, где утверждал, что для Норвегии пришло время протянуть руку Советской России, признав ее официально. Цитаты из статьи тут же разошлись по другим изданиям: в комментариях подчеркивалось, что Квислинг знает ситуацию в СССР не понаслышке. Газета Dagbladet заявила: в конечном итоге отказываться пожать руку торговому партнеру просто невежливо. Более того, официальное признание советского правительства несомненно обернется позитивными последствиями в двусторонних отношениях, – как экономических, так и политических – а включение России в европейскую сферу принесет непредвиденные блага русскому народу.[38]

«Диктатура пролетариата» Брока быстро превратилась в неотъемлемый компонент общей дискуссии по «русскому вопросу», а переговоры о признании де-юре подогревали читательский интерес к книге. В феврале 1924 года, всего за неделю до подписания двустороннего соглашения между Норвегией и СССР, в Bergens Tidende была напечатана статья с анализом книги Брока. В ней также утверждалось, что содействие «благополучному развитию России» отвечает собственным интересам Норвегии как ее малого соседа: ведь коллапс российской экономики создаст для Норвегии угрозу.[39]

Интерес к книге подогревали и действия самого Брока. В конце мая и июне 1924 года спор в прессе вокруг «Диктатуры пролетариата» вспыхнул с новой силой. Причиной послужило решение Брока разослать сокращенное «народное» издание книги в норвежские школьные библиотеки. В рабочей прессе разразилась буря негодования: она расценила эту инициативу как акт политической агитации, направленной не только против большевистской России, но и против Норвежской рабочей партии и ее многолетних усилий по улучшению положения учителей и учеников из рабочих семей в норвежских школах. Самого Олафа Брока обвинили в стремлении нажиться на книге, а Arbeiderbladet в угрожающем тоне отметила, что его действия легко могут создать прецедент. Автор статьи задавал риторический вопрос: «Может быть нам стоит раздать школьным учителям […] наиболее выдающиеся труды Ленина и Троцкого?».[40] Рабочая пресса возложила ответственность за рассылку книги на коалиционное либерально-консервативное правительство страны, а также опубликовала интервью-«допросы» с министром по делам церкви Карлом Санне и заместителем министра иностранных дел Августом Эсмарком. Поскольку Эсмарк заявил, что норвежский МИД считает нетактичной в дипломатическом плане «агитацию в школах против дружественного государства», он подвергся резкой критике еще и со стороны консервативной прессы.[41]

Через неделю газета Tidens Tegn потребовала немедленной отставки Эсмарка.[42] Arbeiderbladet, в свою очередь, указала: Эсмарк сделал свое заявление от имени Министерства иностранных дел, а значит если кому-то и уходить в отставку, то самому министру. Тем не менее, продолжала газета, после официального признания Норвегией большевистского правительства Советская Россия вошла в круг государств, к которым следует относиться столь же тактично, как и к любой великой европейской державе, и чем скорее консервативная пресса к этому привыкнет, тем лучше.[43] За критикой книги Брока в рабочей прессе стояла Александра Коллонтай, назначенная после признания СССР советским полпредом в Норвегии. После того как Эсмарк публично денонсировал собственные заявления, споры вокруг «Диктатуры пролетариата» утихли. В конечном итоге книга была без лишнего шума изъята из школьных библиотек.[44]

«Россия и мир» – взгляд Нансена на Советскую Россию

В истории восприятия норвежской общественностью «Диктатуры пролетариата» есть еще один эпизод – недолгий, но острый спор из-за образа Советской России, представленного в книге Брока и книге Фритьофа Нансена «Россия и мир», также вышедшей в 1923 году. На первый взгляд в двух книгах содержатся диаметрально противоположные оценки Советской России: если Брок рисует пессимистическую картину коррупции, произвола и бесчеловечности, то Нансен говорит о гигантских возможностях, которые дает Европе Россия с ее сырьевыми ресурсами и огромной территорией. В своей книге Нансен сосредоточивает внимание на экономической ситуации в Советской России и подчеркивает позитивные результаты либерализации народного хозяйства в рамках Новой экономической политики (НЭП), уже проявившиеся к весне 1923 года. По его мнению, переход к прагматической политике НЭП дает надежду на стабилизацию советской экономики, а значит и нормализацию отношений между Советской Россией и остальной Европой. В предисловии к книге Нансен говорит о великом духовном потенциале России и не без пафоса заявляет: «Будущее Европы и ее культуры может вызывать сомнения, но нет никаких сомнений в том, что русский народ имеет большую будущность, и в жизни Европы ему предстоит выполнить великую задачу».[45] В целом «Россия и мир» содержит однозначно оптимистичную оценку перспектив великой страны и ее нового большевистского строя, но без доктринальной апологетики социализма, характерной для «пролетарской» литературы.

В отличие от «Диктатуры пролетариата» книга Нансена была благожелательно встречена левыми политическими силами Норвегии. В нескольких рецензиях в рабочей прессе «Россия и мир» противопоставлялась книге Брока. Авторы утверждали: позиция Нансена в отношении Советской России более объективна, а его изначальный подход к теме был более искренним. Если Брок был заранее настроен все осуждать, заявляла Arbeiderbladet, то Нансен пытался объяснить и понять.[46] Рецензию на книгу Нансена опубликовал и Эдвард Булль: он отмечал, что Нансен – не коммунист и глубокого понимания сути коммунизма от него ожидать нельзя. Поэтому нансеновскую критику в адрес большевистских властей не стоит воспринимать всерьез.[47] Таким образом, критические замечания Нансена о большевистской политике до НЭПа сходу отметались и исключались из обсуждения.

По мнению рабочей прессы, взгляды Нансена и Брока на будущее России при существующем режиме диаметрально различались. Да и сам Брок в весьма критическом тоне отозвался о работе Нансена после ее первой публикации в Tidens Tegn. Больше всего его возмутило утверждение Нансена, что при новом режиме русскому народу живется лучше, поскольку при царе он подвергался большему угнетению. Брок писал: при всем восхищении, с которым он относится к своему соотечественнику, так много сделавшему для помощи русскому народу, он вынужден указать на ужасную ошибку Нансена. В следующие несколько месяцев пресса не раз цитировала критические замечания Брока о книге Нансена.[48] Одна из причин столь острой реакции Брока вероятно была связана с тем, что аргументы Нансена вполне можно было воспринять в русле оценок большевистского режима Эдвардом Буллем в его двухтонном труде о русской революции (Den russiske arbeiderog bonderevolution, 1922). Там Булль, в частности, утверждал, что изъяны существующего в России режима – например, коррупция – являются пережитками прошлого, унаследованными от царизма.[49] Брок резко отверг эти доводы, указывая на собственный опыт жизни в России, когда он учился там в конце 1880-х. В 1923–1924 годах Брок продолжал критиковать большевиков на страницах норвежской прессы, напоминая о «красном терроре» в период «военного коммунизма», – он словно старался вновь и вновь обосновать свои аргументы о бесчеловечности советского режима.[50]

Вышеописанные критические замечания – единственное, что нам известно о реакции Брока на оценку Нансеном положения в Советской России. Из архивных материалов видно, что в свое время он помогал Нансену с переводом документов, на которые тот ссылался в своей книге.[51] Однако в их переписке нет никаких упоминаний о том, что они обсуждали нансеновскую рукопись.

В целом норвежская общественность расценила готовность Нансена сотрудничать с большевистскими властями как проявление наивности. Архивные источники говорят о том, что это мнение было отчасти справедливым: советские власти действительно имели стратегические «виды» на Нансена и использовали его в политических целях, когда им это было выгодно. Но сам Нансен, вероятно, отнюдь не считал себя «марионеткой». Когда советская цензура потребовала изъять некоторые фрагменты из русского издания книги, он категорически отказался – и настоял на своем.[52]

Внимательное изучение книги Нансена и отчетов о его речи в марте 1923 года, где он впервые представил свои соображения, показывают, что его позиция в отношении Советской России была куда сложнее и многограннее, чем ее преподносила норвежская рабочая пресса и большевистские власти. Незадолго до выхода серии статей, Нансен на встрече с членами Студенческой ассоциации Кристиании произнес речь, основанную на рукописи книги. В ней он подверг критике как политических лидеров Европы, так и большевистский режим. Западных политиков он обвинил в эгоизме: они озабочены только проблемами своих стран и не желают брать на себя ответственность за восстановление всей Европы за счет включения России в сообщество европейских государств. «Европу может спасти только последовательное мирное сотрудничество, – писал Нансен. – Все страны зависят друг от друга. Чтобы восстановить Европу, ее надо превратить в единый экономический организм». Затем он раскритиковал большевиков за то, что политика, которую они проводили с октября 1917-го, привела к разрушению российской экономики. Более того, они упорно отказывались сменить курс до 1921 года, когда страна оказалась на грани гибели. Коммунистические теории, которые пытались воплотить в жизнь большевики, представляли собой «гигантский эксперимент», и он, по мнению Нансена, «полностью провалился».[53]

Если сравнивать эти две книги, то «Россия и мир» была более неожиданной для норвежской аудитории: ее оказалось труднее вписать в русло дискуссии о Советской России. Книгу Брока сразу же признали проявлением антибольшевизма. В то же время, как мы отмечали, норвежская рабочая пресса предпочла проигнорировать критику Нансена в адрес большевиков и сделать акцент на его позитивной оценке перспектив развития российской экономики. Консервативная пресса в основном отмалчивалась: она не комментировала ни критические замечания Нансена о западных политиках, ни его осуждение коммунизма. Похоже, из-за «обоюдоострой» направленности критики Нансена, его позицию неверно поняли по обе стороны идеологического водораздела.

Казалось бы, противоположные оценки Советской России в книгах Брока и Нансена можно расценить как проявления разных стратегий для достижения одной и той же цели: преодоления пропасти между Россией и Европой, возникшей после прихода к власти большевиков. И Нансен, и Брок утверждали, что Россия принадлежит к европейской культуре, а большевистский режим чужд ее народу. По мнению Брока, из этого следовало, что надежда на возрождение России может появиться лишь после отстранения большевиков от власти. Эту позицию следует воспринимать в контексте его последовательных усилий по поддержке либеральных сил в России. Даже в 1924 году Брок все еще надеялся, что большевизм – лишь временное явление в ее истории.

Что же касается Нансена, то его романтические представления о России и ее потенциальной роли в будущем Европы сложились задолго до Русской революции.[54] Судя по всему, когда позитивные результаты НЭПа стали очевидны, эти идеи окончательно окрепли и сформировались в его сознании. Для Нансена экономический рост был убедительным свидетельством того, что Советская Россия движется в новом направлении, отказываясь от ошибочных коммунистических методов. Более того, Нансен твердо верил в необходимость международного сотрудничества во благо всего человечества и презирал узколобый национальный эгоизм, который довел Европу до военного конфликта. После окончания Первой мировой войны он не раз призывал включить Советскую Россию в состав международных институтов, а в своей гуманитарной деятельности руководствовался принципом прагматического сотрудничества с советскими властями ради помощи русскому народу. Способность Нансена преодолеть рамки идеологического противостояния и находить нетрадиционные политические решения многими воспринималась как наивность. Так, близкий друг Брока Константин Гулькевич полагал, что Нансен стал жертвой собственного упрямого оптимизма в отношении России.[55] Однако при всем этом упорном оптимизме Нансен в крайне идеологизированной атмосфере межвоенного периода ставил перед собой более высокие цели и добился большего, чем многие другие акторы на международной арене.[56]

Эпилог

Разногласия из-за книг, вышедших в 1923 году, не обернулись долгосрочными последствиями для отношений между Нансеном и Броком. Они продолжали переписываться вплоть до кончины Нансена в 1930 году. В конце жизни Нансен стал резче критиковать коммунизм. Брок в свою очередь продолжал осуждать большевиков в газетных статьях и частных письмах. После Второй мировой войны он также сохранил однозначно критическое отношение к кремлевским властям. В личном фонде Олафа Брока энтузиазм в отношении СССР, охвативший норвежский народ после освобождения Финмарка Красной Армией осенью 1944 года, не оставил никакого отпечатка.[57] В 1948 году он в серии газетных статей весьма резко отозвался о неприкрытом использовании советскими властями науки для пропаганды государственной идеологии. Годом позже это обернулось исключением Брока из состава Академии Наук СССР, где членом-корреспондентом он был более 40 лет, еще с дореволюционных времен.[58] Броку в тот момент было уже 82 года, и до конца своих дней он не «примирился» с советским режимом. Даже в старости торжество либерализма в России, с которым он связывал столько надежд и которому активно способствовал в первые десятилетия ХХ века, оставалось для него далекой мечтой.

Кари Ага Миклебуст

Университет Тромсе – Арктический Университет Норвегии

Олаф Брок

Диктатура пролетариата

Предисловие

Те немногие случаи моего личного соприкосновения с более или менее влиятельными русскими коммунистами не дают оснований жаловаться. Напротив, я обнаружил даже некоторое доброжелательство. Никто не был враждебно настроен по отношению к моим попыткам наладить связи с российскими учеными кругами. Мне даже предоставили возможность беспрепятственно и по собственному усмотрению заниматься наблюдениями.

Но такое отношение не должно меня ни к чему обязывать. Неправильно было бы скрывать свое честное мнение, оправдывая ложь данью благодарности. После всего увиденного чувство долга обязывает меня поступить иначе. Если бы имелась хоть малейшая вероятность, что мой скромный голос будет услышан, я бы представил мои наблюдения в виде пламенного воззвания к российским вождям, открытого и искреннего зова сердца, сострадающего стране и народу, к которым я с юных лет питаю нежную любовь.

«Возьмите бразды в свои руки те из вас, кого еще не оставило чувство реальности и здоровая человечность; сметите с пути негодяев, пропагандирующих низменные инстинкты, и посмотрите в глаза той истине, для осознания которой вам не требуется помощь иностранца; проявите мужество, необходимое для полного и открытого признания собственных ошибок, воспряньте, благородные и здравомыслящие люди, обопритесь на мощный хребет русского общества, освободите народ из душной тюрьмы идеологического террора и морального упадка – скоро лишь это останется от большевистского общественного эксперимента; я уверен, что вы пребываете в неведении обо всех тех бесчеловечных преступлениях, которые за вашей спиной творятся правительством».

Но мой голос не прозвучит как громкий клич – он не имеет влияния в тех кругах. Я пишу для других. И, верю, не напрасно. Квазикоммунистической России не достаточно самой себе[59]. Мы видим, как она тем или иным способом вмешивается в норвежские политические прения, в жизнь нашей страны; видим, как «русский миф» гипнотически действует на умы в разных уголках земного шара. Поэтому там может возникнуть необходимость в объективных фактах, сообщаемых людьми с независимой позиции.

О советской России написано много. Я читал из этого лишь малую часть, и буду вынужден прибегнуть к прямой критике. Но не буду отрицать, что после лично увиденного мною в России различные печатные высказывания наводят на мысль о том, что их авторы – сборище ослепленных фанатиков-коммунистов, посещающих Россию по партийным делам, доверчивых путешественников, которых нетрудно водить за нос, посторонних наблюдателей, не имеющих собственного представления о дореволюционной России и, следовательно, ориентиров для сопоставления, а также без знания языка и наличия того опыта личного соприкосновения со страной, который необходим, чтобы пробиться через скорлупу теории и броню броненосца «Потемкина» к самой сути гротескной, бессмысленной, неприкрытой действительности.

Я пробыл в России недолго, всего два месяца, посетив обе столицы. В цели путешествия не входило проведение полноценного исследования – на это понадобились бы годы. У меня были иные важные задачи, не связанные с описанием условий жизни в стране. В этой книге собраны впечатления стороннего наблюдателя и заметки рядового гражданина, отражающие странную и причудливую картину преследовавших меня повсюду явлений и загадок. Судить о событиях как знаток я берусь только в некоторых скромных вопросах. Не думаю я и о том, чтобы привнести много конкретной новой информации; большинство обозначенных мною черт, наоборот, давно известны. Я стремился выразить обобщающие взгляды; в моей книге намечены цепочки мыслей, которые я попытался проследить, чтобы выработать для самого себя более-менее ясное и четкое суждение.

Приводимые мною факты представляют собой лишь крошечные осколки огромной и пестрой мозаики; но не требуется чересчур богатой фантазии, чтобы достроить картину. Гораздо сложнее подобрать краски, способные отразить хотя бы малую толику того сострадания и того праведного гнева, которые должны зародиться в простой человеческой душе при виде происходящих в России событий.

Мое путешествие было посвящено духовной стороне России. Поэтому можно увидеть, что некоторые аспекты духовной жизни страны стали ключевой темой данной работы. Что касается материальной сферы, о ней экспертных сведений представлено гораздо больше, чем я могу дать; так что этот аспект я буду затрагивать лишь в тех случаях, когда он сможет пролить свет на духовную жизнь страны.

I. За границей

Когда видишь Россию сейчас, при диктатуре пролетариата, то моментально возникает следующее стойкое ощущение. Это ощущение того, что все те печальные и мрачные стороны старой России, с которыми победно боролись свободномыслящие круги, сорняки, пристыженно прятавшиеся в незаметных уголках в страхе перед обретавшим все большую твердость и силу общественным мнением, – все они снова расцвели пышным цветом, как только пришла пора пожинать урожай революции; при этом большинство добрых плодов либо загублены, либо, поблекнувшие и увядшие, борются за существование. Земля революционной России, по которой большевики прошлись своим марксистским плугом, стала плодить чертополох. И эти волчцы являются мгновенным индикатором того, чем в действительности стал русский коммунизм и каковы действительные результаты марксистского учения.

Насилие и произвол, цензура, низменное наушничанье, доносительство и личная травля – вот методы новой системы, к которым прибегают без стыда и совести. Временами особенно бросается в глаза малодушие. Иногда оно проявляется как набор безобидных нелепиц, комических плодов компромчертополохисса между заоблачными теориями и требованиями земной повседневности, однако слишком часто малодушие обнаруживает признаки опасной нравственной болезни. В целом, с первой секунды в самом резком свете предстают весь гротеск и абсурд, которые явила миру идеализируемая нашими коммунистами большевистская власть – стоит только посмотреть правде в глаза и отбросить фразерство.

Приведу в качестве примеров несколько эпизодов, свидетелем которых в России может стать любой.

Иностранец пересекает границу. В этой пролетарско-демократической стране классовое деление должно быть упразднено и на железной дороге. Тем не менее существует жесткий вагон и мягкий вагон, причем мягкий вагон стоит в два раза дороже; кроме того, можно по различной цене приобрести сидячее или лежачее место. Не буду распространяться об особых условиях для привилегированных аристократов от Интернационала – я не узнавал подробностей. Перейдем к сфере правопорядка и заглянем в свод уголовных законов. Такому виду наказания, как тюремное заключение, теперь не место в гуманистическом пролетарском кодексе; также упразднена смертная казнь, даже за преднамеренное убийство. Теперь существует только «строгая изоляция» и «высшая мера наказания», причем под последней подразумевается расстрел, следующий, в частности, за некоторые нарушения законов о государственной собственности и идеологии, которые в других странах уже давно не караются смертью.

Многие слышали о так называемой черной бирже, на которой незаконопослушные элементы тайком проворачивают запрещенные валютные махинации, становясь частым объектом полицейских облав с конфискацией имущества и последующим судебным наказанием. Сейчас, при налаженной банковской системе, черная биржа сбавила обороты. Однако пока я был в России, она все еще работала, только теперь ее незаконная деятельность превратилась в источник государственного дохода. За определенную мзду разрешалось мирно нарушать закон. Когда я был в Москве, это стоило приблизительно 2,40 крон в день.

О государственных доходах стоит поговорить отдельно. Коммунистическое общество протестует против неэффективных капиталистических спекуляций и нещадно наживающейся на народе буржуазной торговле; и уж здесь угнетатели и кровопийцы не должны были бы богатеть за счет плодов пролетарского труда. Поэтому большевистское государство продает зерно по «скромной» цене 40 долларов за тонну, платя крестьянам за это самое зерно целых 6, а то и 8 долларов.

Известно, что Норвегия существенно снизила цену на сельдь, удерживая ее на максимально низкой отметке из сочувствия к обедневшему российскому покупателю. Норвежским рыбакам едва хватает на жизнь, и тем не менее наше государство предоставило русским кредит на закупку рыбы. Но с этой сельди, подешевевшей с 22,50 до 18,75 крон за бочку, советское правительство взимает такие таможенные и всякие другие пошлины, что на бирже в России за бочку приходится платить около 100 крон. Наконец, после уплаты новых колоссальных сборов, эта самая сельдь доходит до несчастного покупателя уже по цене 200 крон за бочку. Следует признать, что русские коммунисты проявили себя как необычайно одаренные предприниматели капиталистического склада. Во всяком случае, как правильно использовать норвежцев, они знают.

Бюрократическая махина была одним из тех элементов царского режима, которые большевики хотели устранить. И они яро взялись за дело, сметая и плохое, и хорошее, например, прославившуюся своей успешностью налоговую палату, которая со времен Витте состояла по большей части из чиновников с университетским образованием. Кто же пришел им на смену? Еще большее число бюрократов, только теперь это в основном необразованные и невежественные самодуры, которые доставляют огромные трудности самим властям. Кроме того, была учреждена совершенно новая единовластная бюрократическая система, эксплуатирующая экономику; а о новых чиновниках и их причудливом, в основном израильском составе и удивительном даре тянуть кота за хвост и ставить палки в колеса, я предоставлю рассказать моим сведущим в делопроизводстве соотечественникам.

Взяточничество и подкуп со старых времен прочно укоренились в русской жизни. Обычный человек, пожалуй, сталкивался с этим явлением не так часто, да и из крупных государственных сфер, таких как судопроизводство, оно исчезло полностью, но мы знаем, что в других областях жизни взяточничество продолжалось – и если в повседневной жизни это можно было сносить как некий необходимый «обычай», то в правительственных кругах лихоимство разрослось до масштабов злостного паразитического сорняка. Но ведь теперь, наверное, этой напасти удалось положить конец? Увы – развитие страны и в этом случае пошло по кривой дорожке. Взяточничество, конечно, и сейчас является преступлением и строго наказывается – там, где это возможно. При этом существует так много обстоятельств, когда наказание невозможно, и тогда власти демонстрируют редкостную способность закрывать глаза на злоупотребления.

Например, в большевистской Москве никого не удивит следующая ситуация: при национализации жилья так называемый комендант, следящий за осуществлением закона и порядка в разграбленном коммунистами частном (теперь уже государственном) доме, находит повод выбросить несчастную семью владельцев на улицу, чтобы затем передать квартиру другим кандидатам – на условии (совершенно противозаконном), что они заплатят служителю закона на руки полную сумму аренды, а также внесут плату за въезд, которая порой взвинчивается с таким цинизмом, что, узнай о размере цивилизованный арендодатель, с ним случился бы удар.

Национализированные, финансируемые государством предприятия, производящие, например, продукты питания и деликатесы, должны (информация получена из первых рук) платить государственным чиновникам на государственных складах значительные суммы только за то, чтобы товары были выставлены государством на продажу. Коррупция проникла даже в органы правопорядка. Здесь недостаточно будет просто заявить о пассивном малодушии властей перед лицом чудища или нежелании признавать его существование – в правительстве утвердили законные способы защиты коррупции. В государственных учреждениях, конечно, нельзя употреблять такие выражения, как «дача взятки» или «подкуп», но ведь в языке существуют и другие слова. От посвященных русских коллег я слышал, что при занесении такой статьи расходов в счета используют ставший общепризнанным термин «контакт».

* * *

Несомненно, в любом обществе можно, при внимательном наблюдении, обнаружить нелепые противоречия и нравственные изъяны. Но мы в западных странах привыкли относиться к таким явлениям как к исключениям. В послереволюционной России складывается такое впечатление, что все перевернуто с ног на голову. Чем больше наблюдаешь, тем резче бросается в глаза, насколько сильно на общественную картину России при диктатуре пролетариата наложили отпечаток все те явления, от которых нормальный человек, будь он хоть тысячу раз коммунист, будет молить судьбу его уберечь.

Сами русские реагируют на эти особенности не так остро, как сторонний наблюдатель. Конечно, некоторые печальные черты уже были знакомы мне с дореволюционных времен, и даже несмотря на колоссальные масштабы чудища диктатуры, острота восприятия поневоле притупляется, когда каждый день своими глазами видишь неоспоримые факты действительности, под которые люди пытаются хоть как-то подстроить свой быт. Но стоит провести всего несколько дней в обществе образованных представителей страны, чтобы понять, насколько абсурд и безнравственность коммунизма угнетают и терзают здравые умы и души. От горькой иронии до осмеяния и оскорблений – по такой шкале измеряется ненависть к правительству, все еще шествующему под знаменем высоких идеалов будущего, но при всем своем деспотизме и насилии не имеющему мощи, воли и рассудка, чтобы утвердить самые насущные нормы жизненной морали.

Какая бы из сторон ни одержала политическую победу, потребуется несколько десятилетий серьезной нравственной работы, чтобы перепахать и расчистить почву общественной морали, хотя бы до того состояния, в котором она пребывала до революционного перелома. Неужели долго еще ждать того момента, когда порыв осмеяния прибьет к земле живучие сорняки абсурда и глупости, остановит хотя бы их рост, освободив место для здоровых семян?

– Неужели не найдется нового Гоголя или Щедрина? Думаю, в современной России наберется материала на десятку, нет, дюжину еще более сатирических «Ревизоров»… – спросил я как-то известного писателя-врача Вересаева.

– Есть-то есть, но им не разрешают издаваться. Одним из ужасов здешней жизни является запрет на свободу мысли; цензура душит каждое вольное высказывание. Для литературы и отдельных областей науки сегодняшняя цензура полностью губительна.

Его ответ совпал с тем, что в открытую говорили самые разные люди, включая тех, чьи взгляды очень близки коммунистическим.

* * *

Настолько оглушительно первое впечатление от всех пороков, пустивших корни при диктатуре пролетариата, – жестокости, глупости, ненависти, – что возникает желание бросить попытки отыскать положительные перемены, принесенные волной революции. Большинство из перечисляемых патриотами страны или партии подвижек при близком рассмотрении оказываются лишь размытыми лозунгами или фантастическими посулами.

Однако, на мой взгляд, одно крупное достижение новой эпохи бесспорно бросается в глаза. Я напишу о нем здесь, поскольку сквозь призму этого явления очень четко прослеживается современное состояние России.

Невольно поражаешься тому, насколько свободнее и смелее стали держаться простые горожане и крестьяне, во всяком случае, те, кого я встречал вблизи крупных городов, – без боязливого подобострастного пресмыкательства, которое еще поколение, даже десятилетие назад, оставалось неизжитым наследием крепостного строя. Вересаев, известный своим талантом запечатлевать малейшие движения человеческой души, поведал также о тех переменах, которые можно заметить в общении с крестьянином или рабочим по сравнению с тем, что было всего пять лет назад, и эти изменения позволяют писателю с оптимизмом смотреть в будущее. В начале революции всеми своими высказываниями и манерой поведения пролетарий как бы показывал сжатые в ненависти кулаки: мол, мы теперь главные, не будем больше плясать под господскую дудку. Сейчас в словах и интонации угадывается нечто иное, осознание равенства и собственного достоинства: рабочий и крестьянин ставят себя не выше и не ниже остальных.

Вне всякого сомнения, вышесказанное свидетельствует о том, что разлом в обществе скоро выровняется. Ветер революции смел остатки феодальной России. Из сознания народа исчезли как холопская привычка унижаться перед вышестоящими, так и безудержное плебейское стремление глумиться над ненавистными поверженными господами. Следовательно, народ достиг такого духовного уровня, который позволит перейти к состоянию покоя, достиг такого душевного настроя, который смог бы естественным образом вывести русских из пучины их революционного возмущения и побудить к мирному труду на благо индивида и общества.

В продвинутых кругах эти настроения наиболее ощутимы и уже давно стали главенствующими. Когда на праздничном литературном вечере памяти Белинского комиссар народного просвещения Луначарский стал в напыщенных выражениях превозносить «истинную маратовскую беспощадность» революционной литературы, я смог заметить, что его слова не возымели никакого действия на присутствующих. В тех кругах революционный пафос давно испарился, воинственные речи больше не вызывают теплого отклика, скорее наоборот.

Среди собственно пролетариев, рабочих масс, оставшихся в крупных городах, ненависть еще не перегорела до конца. Для себя я особенно отметил высказывание врача Софьи Ковалевской – названной в честь матери, известного математика; это замечание было репликой на вышеприведенное наблюдение Вересаева. Ежедневно практикуя среди московских рабочих, она сделала вывод, что в сознании большинства пролетариев крепко засели неуправляемые ненависть и гнев, только теперь народ не знает, на кого их обрушить, – кто «господа», которых нужно покарать. Это наблюдение, по-видимому, справедливо. Слишком много людей на земле не могут существовать без ненависти, слишком много плебейских душонок из всех слоев общества никогда не смогут преодолеть жажды мести, даже не зная, кому мстить и за что. Кроме того, воспоминания о прошлой несправедливости еще слишком болезненны, чтобы ныне живущие простые люди смогли от них полностью избавиться. Душевные раны затянутся только с приходом следующих поколений.

Но, очевидно, и это не смогло бы долее препятствовать воцарению в стране духовного мира, если бы коммунисты не продолжали руководить государством и не нуждались в сохранении межклассового разлома, не провоцировали разрыв на пустом месте, постоянно разжигая в наименее развитых слоях населения гнев. Только этот разлом держит коммунизм на плаву. Только он помогает большевикам удерживать власть. И власть они не отдадут, как из-за ее упоительной сладости, так и из-за веры убежденных коммунистов в то, что их миссия, несмотря на все поражения, не окончена.

Россия дошла до той точки, когда огромные народные массы, с духовной точки зрения, получили достаточно, в то время как крошечная партия, группа вождей, хочет двигаться дальше, прокладывая дорогу огнем и мечом. Поэтому все те положительные духовные изменения, принесенные революционной волной, являются на самом деле лишь помехой интересам большевиков. Разлом, уже выровнявшийся в обычной жизни, должен быть любой ценой сохранен в сознании пролетарской массовки. Ненависть рабов не должна стихнуть, пока не отыграет большевистский спектакль – или не оборвется с неожиданным падением занавеса.

* * *

Какими же способами большевики поддерживают народное возмущение?

За рубежом, за границей Советского Союза, можно найти предостаточно антиреволюционных капиталистических объектов, на которые можно обрушить свой гнев. Обмен дипломатическими нотами с Англией этой весной и одновременно с этим произошедшее убийство Воровского стали тем запалом, который разжег целый фейерверк пропаганды в прессе и пламенных прокламациях, продемонстрировавших богатейшую палитру гнева и брани. В небе над Петроградом кружили два военных аэроплана как достойный эскорт длинной колонны протестующих, в которых опытный глаз не разглядел должного воодушевления (согласно сообщениям участников, на шествие их отправляли по приказу начальства, часто оказывая моральное давление). Конечно, огонь агитации можно направить вовне, на окружающих Россию контрреволюционеров, капиталистов, империалистов, милитаристов, шовинистов – разве это не отличная мишень для борьбы? Но эта цель кажется слишком далекой, слишком абстрактной. На родной земле можно найти более конкретные объекты для ведения пропаганды. Как же обстоят дела с ними?

Искусственно распаляемая борьба с высшим классом, с врагами пролетариата, повсеместно отыскивает несчастных жертв, на которых она может обрушить свой революционный гнев. Особенно яро большевики преследуют служителей церкви, христианская миссия которых априори противопоставлена режиму. Тем не менее начавшая утихать революционная буря потребовала от идеологических борцов умерить жестокость даже по отношению к священству. Например, мои русские друзья бились об заклад, что патриарх Тихон, находящийся в заточении, будет расстрелян; но они ошиблись: власти посчитали более разумным (по всей вероятности, заботясь о международной репутации) найти другой выход – или пойти в обход – уничтожив не патриарха, а всю церковь.

Кроме того, сейчас в стране опасно носить старую аристократическую фамилию. Члены семей, при царе принадлежавших к высшим кругам, какими бы великими и благими делами они ни прославились, в каких унижениях и нищете они бы сейчас ни жили, до сих пор находятся под неусыпным контролем властей; также при необходимости на них организовывает травлю ГПУ. Этот всемогущий полицейский орган новой России, пришедший на смену печально известному ЧК, вобрал в себя все худшие черты полицейского произвола. В одной из дальнейших глав будет изложен рассказанный мне в личной беседе эпизод из жизни аристократической семьи, подвергнувшейся гонениям со стороны ГПУ.

Порой, благодаря перехвату частной переписки, действиям агентов-провокаторов и расстановке полицейских ловушек, удается обнаружить и обнародовать данные о целом небольшом антиреволюционном или капиталистическом заговоре – причем никогда нельзя быть уверенным в том, что факты не сфабрикованы. Зато из такого прецедента выжимают все возможное. Но в крупных городах не покидает ощущение, что в скором времени едва ли что-то будет угрожать так называемой революции, то есть безграничной власти коммунистической олигархии. На данный момент эти угрозы, с которыми все еще ведется борьба, являются ничем иным, как полицейскими трюками или фантомами, рожденными навязчивой фобией самих коммунистов. Оставшиеся «враги пролетариата», бывшие помещики и угнетатели-капиталисты, вышли в тираж: обобранные до нитки и запуганные, они забились в жалкие, как можно менее заметные дыры, или же едва сводят концы с концами на службе у государства, причем часто само правительство призывает их прийти на помощь интеллектуально обедневшему обществу, положив на его алтарь технические знания, образованность и опыт.

Сейчас главенствующее настроение по отношению к коммунистическому эксперименту не является открыто протестным, это чувствуешь сразу. Все те, кто еще не утратил здравого рассудка, и стар и млад, молят Господа уберечь их от дальнейшей революции, какая бы из сторон ее ни возглавила. Многие противники режима готовы ради этого встать на защиту нынешней власти и принесенного ею относительного мира, за который население, пережившее ужаснейший хаос анархии, все-таки благодарно большевикам. Поэтому народ пока более или менее терпеливо и безвольно сносит нищету и физические и идеологические гонения, масштаб и трагизм которых все-таки не сопоставимы с недавним голодом и кровавым террором.

В то же время обширные группы не-коммунистов и антикоммунистов чувствуют, отчасти интуитивно, отчасти осознанно, что такой фактор, как сама жизнь, в конечном счете окажется на их стороне и сыграет против квазикоммунизма. Подавляющее большинство, в том числе остатки влиятельных лиц царской России, следуют, таким образом, безусловному естественному инстинкту выживания, стремясь просто прожить еще один день, не терзая себя мыслями о высоких идеалах и материальных благах. Они предоставляют повседневной жизни медленно, но верно изжить большевистскую чуму, извести ее без применения рискованных и агрессивных контрреволюционных методов; без саботажа, а лишь с помощью кратких партизанских вылазок осуществить извержение коммунизма. Необходимость соответствовать требованиям реальной жизни уже давно и открыто признали вожди большевизма: решающим шагом, ознаменовавшим поворот вспять, стало введение «новой экономической политики», которая по сути является слегка завуалированной капиталистической системой частной собственности, правда, беспорядочной и коррумпированной, не урегулированной четкими правовыми нормами.

Иными словами, народное большинство предоставляет, как говорится, «самой жизни» пустить свои разнонаправленные токи внутри социально-экономического эксперимента большевиков, поглотив его или запустив его постепенный распад.

* * *

Уличная жизнь российских столиц является яркой иллюстрацией такого хода событий.

Города кажутся очень разными. Если не знать историю, то можно предположить, что Петроград одновременно перенес вражескую осаду, землетрясение, пожар, наводнение, голод и чуму, правда, с крайне неодинаковыми последствиями для разных районов, кварталов, улиц и домов. Масштаб упадка все еще непреодолим, местами он производит впечатление безнадежности. Излишне амбициозные, восторженно звучащие планы по восстановлению и уборке города принесли пока крайне скромные результаты. Нетрудно понять, в чем заключается основная проблема, правда, если ссылаться на трезвые высказывания инженеров, в данный момент общее число действительно достигнутых улучшений превысило проявления так и не прекратившейся разрухи. Плотность населения, несмотря на его постепенное увеличение, все еще несопоставима с размерами города. Вследствие этого улицы гораздо менее оживленные, чем раньше, даже Невский проспект часто выглядит пустынным. Торговля идет слабо.

Облик Москвы более стойко выдержал испытания. Средневековый булыжник мостовых не сгнил, в отличие от деревянной брусчатки Петрограда; из-за чудовищной нехватки жилья ни одно помещение не пустует, и это вызывает необходимость поддерживать здания хоть в мало-мальски пригодном состоянии. Торговля большинством товаров первой необходимости идет полным ходом, как на улицах, так и в лавках. Уличное движение во всем городе, а в особенности в отдельных районах, очень оживленное.

И эта жизнь улиц, особенно московских, точно отражает вектор развития общественного быта при большевизме.

Радостно наблюдать, как к населению возвращаются бодрость и оптимизм – разумеется, на улицах много несчастных инвалидов и попрошаек, но, как и в старые дни, там весело играют дети. Насколько можно судить, населению удалось быстро преодолеть последствия войны и лишений благодаря простой живучести – и за счет принесения слабых и старых на алтарь естественного отбора. Дореволюционные блеск и роскошь испарились. Уровень жизни всех слоев населения нивелировался. «Аристократы», будь то знать или купечество, исчезли вместе с помпезными каретами, великолепными орловскими рысаками, солидными кучерами, шикарными авто. Теперь можно встретить лишь аристократов в лице Троцкого или другого вождя, пролетающего мимо на правительственной машине, чаще в сопровождении военного кортежа. Элегантность костюма и чисто внешняя опрятность, как правило, выдают иностранца. Даже представительницы прекрасного пола одеты в высшей степени скромно, если не бедно; редко-редко глаз цепляет наряд, преодолевший рамки нищеты.

Общее впечатление однообразия усиливается тем, что привычные яркие оттенки вышли из обихода. Знаменитая кумачовая рубаха прекратила существование; остатки пестрой крестьянской одежды полностью вытеснены из городской картины. Теперь редко увидишь просторное облачение белого духовенства, которое летом бывало самых радужных тонов, – очевидно, требуется мужество, чтобы носить его без крайней надобности. Исчезло и живое разнообразие униформ – военных, гражданских, служебных, студенческих, гимназических; разве что то тут, то там на глаза может попасться чиновничий картуз. Костюм западноевропейского образца с его убогим однообразием выдворил все остальное. Хоть как-то разбавляют общую картину красноармейцы, одетые в грубые серо-коричневые шинели, доходящие почти до пят, и странного вида суконный головной убор, напоминающий по форме стальной шлем средневековых княжеских дружинников[60].

Но чем дольше наблюдаешь и слушаешь, тем ярче среди однообразия проступают дореволюционные городские типажи, сменившие лишь внешний облик. Как и прежде, по московским закоулкам раздается скрипучий голос старьевщика, волжского татарина, предлагающий купить подержанные вещи. Улицы старого царского города как никогда кишат нищетой – как профессиональными попрошайками, так и истинно нуждающимися, – причем ни тех, ни других нельзя упрекнуть за излишнюю навязчивость. Снова появились мороженщики с ведерками буржуазного лакомства на головах, сулящего усладу в жаркий летний день. Как и раньше, на улицах и в подворотнях разместились прилавки продавцов старой книги и других мелких торговцев. Повсюду снуют разносчики с коробами фруктов, зелени и разнообразнейшей выпечки – дети торгуют наряду со взрослыми – и никакие коммунистические органы защиты прав ребенка более не собираются что-то с этим делать. Что касается товаров, привычные продукты питания продаются, как раньше. Изысканные деликатесы можно купить в первоклассных государственных магазинах, где они содержатся в чистоте и порядке, в то время как повседневные продукты, такие как хлеб и мясо, открыто лежат на уличных прилавках все в такой же несусветной антисанитарии, как и прежде. По-видимому, новая власть благополучно оставила планы на ужесточение гигиенических стандартов, не справившись с требованиями серой повседневности. Народ так и продолжает ездить на извозчиках, и, как и в былые времена, в извозчики приходится идти чистеньким паренькам, которых в менее коммунистических странах направили бы прямиком на школьную скамью, а не на козлы. Автомобили, как только дорога позволяет, разгоняются с поистине русским размахом, подвергая себя самой реальной опасности, – и ни один коммунистический страж порядка особенно не возражает против такого лихачества, угрожающего жизни окружающих.

В повседневной жизни снова заметны старые добрые черты русской культуры (или бескультурья), набирающие силу после недавней бури. Старые формы культуры пустили свои пульсирующие токи по венам новой жизни, отметая в сторону все доктрины и реформы.

* * *

Несмотря на это, большевизм еще не прекратил свою активность, не перешел на оборонительную позицию. Русский коммунизм все еще агрессивен, он все еще борется за безраздельную власть над обществом. Просто теперь основные атаки проводятся по другим фронтам, они направлены на другие сферы жизни, чем раньше.

В следующих главах я постараюсь как можно полнее осветить именно эту вторую фазу большевистского общественного эксперимента: ее идеологическую базу, внешние проявления, а также ее субъективное и объективное восприятие как русскими, так и сторонним наблюдателем.

II. Метаморфоза. Политическая секта

Как же все-таки лучше охарактеризовать положение большевиков в российском обществе? Или, чтобы избежать несправедливо узкой постановки вопроса, какова идейная основа большевистского общественного эксперимента и чего достигли большевики, пытаясь претворить свою идею в жизнь?

Быть может, многие посчитают – после того ужаса, насилия и разрушения, свидетелем которых стал весь мир, – что российские большевики не заслуживают такой чести. Я считаю иначе. Совершенно невозможно сформировать какое бы то ни было ясное понимание событий в России без анализа идеологической основы большевизма.

Идеологическую базу большевизма, как каждому известно, нужно искать в социализме. Но этим она не ограничивается. Заранее прошу прощения за дилетантски топорные обобщения в выделении тех принципов социализма, которые, насколько я могу судить, являются основой деятельности большевиков с момента их появления в революционном движении и по сей день.

Социализм как идейное и общественное учение несет черты тех течений, которые определяли духовную жизнь девятнадцатого века в целом. У него был романтический этап, когда социализм все еще пытался связать свою доктрину с древним религиозным мироощущением. С середины века он нес отпечаток направлений, сменивших романтизм, – позитивизма и критического реализма. Связь между человеком и Богом была разорвана окончательно: человек сам, полагаясь на собственные духовные и моральные силы, должен был построить Царствие Божие на земле. Этот тезис сделал социализм самостоятельной религией. «Социализм, бесспорно, является одной из форм той «религии человечества», которая рождается сейчас» (Котляревский). Несмотря на внутренние разногласия, касающиеся способов перехода к социалистическому обществу и его устройства, разнообразные социалистические партии образуют единое мощное историческое движение. Главная культурная заслуга социализма состоит в том, что он первым из всех общественных течений девятнадцатого века осознанно заговорил о социальной несправедливости, укоренившейся в мировой цивилизации.

С отходом от романтического идеализма социализм равным образом отбросил веру в мирные реформы. Его девизом стало «учение об эволюции». Как и в любой форме жизни, явленной нам природой, для общественного развития также необходима борьба, борьба за существование, естественный отбор. «Классовая борьба» была возведена в статус основополагающего принципа истории: ее перестали считать созданной человеком абстракцией, а приняли как результат научных исследований, как священный закон природы. В новом мире нет места ни религиозному моралисту, ни мечтателю-философу – расчеты должны строиться на физической силе и мощи. Временно, до победного утверждения нового общественного устройства. Здесь снова всплывает элемент религии в социализме, а именно «вера»: когда новый общественный порядок будет достигнут, человек станет другим, лучшим.

Но пока победа не одержана, все силы должны быть сосредоточены на борьбе. Нельзя прекращать истребление старого порядка, нельзя останавливаться даже перед духовными ценностями.

Чем слабее связь человека с Богом, тем крепче нравственные связи между людьми. Ради блага «коллектива», будь то государство или общность людей, нужно жертвовать интересами отдельной личности. Новые принципы воспитания сделают жертвование собственными интересами моральной потребностью; но пока этого не произойдет, жертвы нужно требовать. Ради укрепления моральных связей между людьми социалистическое движение готово «временно» пожертвовать свободой личности, «временно» заглушить даже братские чувства, разжигая классовую борьбу и призывая к ней, – пока наконец, не будет достигнуто такое равенство между людьми, при котором их нравственные чувства не будут ущемляться.

Этого равенства, как считают социалисты, можно достичь земными путями – путем применения силы, и, если необходимо, применением жестокости и насилия. И снова здесь примешивается компонент «веры» – веры в человека как венец природы и Вселенной, веры в то, что он, как только будут удовлетворены требования социальной справедливости, переплавит вражду, месть, зависть, ненависть, физическое насилие в самое гуманное, самое великодушное отношение к ближнему. Здесь вера в человека, постулат о его способности изменять природу переплелись со странной, также почти религиозной, верой в форму: в человеке произойдет великая перемена, как только форма и устройство общества станут такими, что общество более не будет нести ответственности за физические страдания или духовное притеснение его членов.

Чтобы рассматривать российскую коммунистическую доктрину под правильным углом, помимо этих простых и легко выделяемых общих черт социалистических идей, несущих отпечаток позитивистского реалистического мировосприятия, следует акцентировать внимание на нескольких основных пунктах учения Карла Маркса. Ведь российский коммунизм, насколько я понимаю, в целом всегда стремился строить свою концепцию как можно ближе к ранним взглядам Маркса. С этим связан и старый, в наше время даже устаревший, принцип официального научного «мировоззрения» российского коммунизма, к которому мы обратимся в другом контексте. Следует вспомнить среди утверждений Маркса, что освобождение рабочего класса должно быть завоевано исключительно «руками самих рабочих» – двигателем революции должна стать волна рабочих масс, а революционная борьба должна протекать таким образом, что пролетариат сам захватит власть и установит «диктатуру пролетариата». Выдвинув эти требования, Маркс отделил свое учение от множества других социалистических доктрин своего времени.

* * *

Вне всяких сомнений, среди вождей большевиков, в то время, когда эта маленькая партия получила в России власть, было много, даже, пожалуй, большинство, преданных и пламенных приверженцев вышеописанных социалистических идеалов и марксистских догм. Исходя из этих принципов, мы можем понять, как убежденный большевик видел себя и свою миссию, которая вела его к претворению социалистической программы в жизнь. Я хочу выразить особую благодарность Вересаеву, который, находясь в тесном контакте с большевиками в силу родственных и идейных связей, предоставил мне ряд ценных разъяснений.

Как известно, не большевики начали русскую революцию: в соответствии со своей доктриной, они проложили себе путь, следуя за движением масс. Мы помним, как всплеск отчаяния и гнева, вызванный безволием старого правительства, уничтожил царский режим весной 1917 года, как революционное освобождение отозвалось волной ликования во всех свободномыслящих кругах России и Европы; но мы также помним, что ни один из предводителей «буржуазной» революции не обладал проницательностью, влиянием и силой воли, чтобы остановить все продолжающееся разложение общества, а также установить политический курс на объединение и возрождение страны. Погрязнувших в безвольной истерической болтовне, постоянно сменяющих друг друга «правителей» несло в хаотическом потоке, а куда – никто не знал. Даже этой весной я заметил, что русские в России, вне зависимости от точки зрения на происходящее, единодушно разочарованы и возмущены безынициативностью Керенского и Чернова, играющих в анархизм. Слухи об их возможном возвращении были восприняты злобными насмешками: народ заявил, что с ними покончено и им не поздоровится, если они только осмелятся показаться в стране.

На этом фоне попытки предводителей большевиков вмешаться в непрекращающееся брожение масс – сперва неудачные, но осенью 1917 года увенчавшиеся успехом, – начали восприниматься как более реалистичная и действенная альтернатива. В разъединенной стране наконец появилась группа людей с по-настоящему положительными призывами к действию и хотя бы частично ясными идеями о том, как устранить хаос и попытаться построить страну заново, в то же самое время эти люди обладали достаточной волей для достижения целей – во что бы то ни стало, без колебаний и угрызений совести.

Большевики вовсе не были группой заговорщиков, желавших захватить власть в личных целях. Их стремлением было перестроить общественную жизнь; при этом не разноклассовые политические силы, а именно сам пролетариат, движимый своим «инстинктом», должен подарить нам этот новый лучший мир. Переустройство общества сможет произойти при «диктатуре пролетариата».

Идейные вожди большевизма, захватившие власть с верой в свои общественные взгляды, видели себя скорее «повивальными бабками» при рождении пролетариата, которые должны всеми возможными способами и без оглядки на моральные принципы помочь ему и таким образом всему новому общественному порядку появиться на свет.

В связи с вышесказанным, Вересаев, очевидно, полагал, что роль большевиков в русской революции была гораздо менее активной, чем принято считать на западе. Они скорее «следовали течению», чем пролагали дорогу. «Возьмем, например, армию, – говорит он. – Не было отдано приказа уничтожать офицеров, но пролетариат воспринял эти и другие разрушительные импульсы как призывы к действию и стал следовать им. Но затем опыт показал, что без армии начинается разруха, и тогда лидеры стали постепенно брать контроль в свои руки и, надо отметить, сделали из тех же самых солдат так называемую новую армию». Нетрудно проследить похожее развитие событий во многих общественных сферах. Адвокат Пунтервольд после визита к Ленину дал точную характеристику политической ситуации, сказав, что большевики «взяли правый курс».

Основополагающим идеологическим принципом оставался все-таки образ большевиков как «повивальных баб» и зачинателей дела пролетариата. Эта иллюзия жила достаточно долго, и даже сейчас какая-нибудь наивная душа верит в эту идею, все еще реющую, как истрепанный выцветший флаг, над воздушным замком большевизма.

В «Программе Российской коммунистической партии (большевиков)», изданной в марте 1919 года, мы видим следующие помпезные строки, касающиеся например, судебной системы: «Отменив законы свергнутых правительств, Советская власть поручила выбираемым Советами судьям осуществлять волю пролетариата, применяя его декреты…»

Действительность уже давно перевернула все это с ног на голову. Широкие слои населения России действительно составляет пролетариат, но каждый, даже самый ревностный большевик-идеалист, знает, что они не являются тем пролетариатом, который бы обладал собственной волей и законами. И сейчас, и до революции они, за малым исключением, были политически аморфным элементом, едва ли задумывающимся об общественных процессах или способным их постигнуть. Эти люди – не что иное, как желатин для большевистской политической кухни, материал для упражнений в марксистских теориях и – марксистском обмане, проходящих под эгидой коммунистического государства. И судьи, «избранные Советами», как и вся советская система, руководствуются вовсе не волей и декретами пролетариата, а целями защитников неограниченной власти – большевистской верхушки и ее функционеров.

«Повивальные бабки» не ослабят хватку, несмотря на все негативные последствия. Бедная Русь-матушка может поколениями мучиться в родовых схватках, пока выходящий пролетариат не увидит свет. Тиранический институт пыток так и сохранит за собой название «диктатуры пролетариата», а за этой вывеской найдется пристанище для разнообразнейших элементов – теоретиков-доктринеров и безнравственных авантюристов, убежденных коммунистов с ясными и гуманными взглядами и хладнокровных педантов, жестоких властолюбцев и игроков от коммунизма, ищущих наживы; русских и иностранцев. Поэзия диктатуры обернулась прозой абсолютизма, к которому едва ли можно добавить эпитет «просвещенный», – с беспорядочной, неумелой, полуанархистской властью, которую на время, на фоне скудных социальных условий, может удержать циничная тирания.

То, что именуется «пролетариатом» (до тех пор, пока он служит для прикрытия большевистских теорий и экспериментов), превращается в «массы», как только появляется вероятность, что этот класс может подвергнуться влиянию чужих учений и принципов.

«Использование религиозных предрассудков масс с целью свержения рабоче-крестьянской власти или для возбуждения к сопротивлению ее законам и постановлениям…» наказуемо (Уголовный Кодекс, ст. 119).

* * *

Любой из наблюдавших «диктатуру пролетариата» в действии в скором времени убеждается, что ничто подобное невозможно в западных странах. Даже самый наивный коммунист должен осознать это.

Неизбежен вопрос: быть может, старый российский режим, к методам которого, по иронии судьбы, вынуждены прибегать даже большевики, – это единственная подходящая для России форма правления?

Многое в правительственной системе большевиков напоминает, можно сказать, фактически представляет собой царский режим самых темных времен, даже в его еще более отталкивающей и косной форме. Сюда относится и жесткое ограничение личностных прав и свобод, и власть чиновников принимать «административные» решения, то есть, без закона и суда, и полная зависимость людей от своеволия власть имущих. Отсюда вытекает коррумпированная и морально прогнившая полиция, а также раздутая до невероятных размеров невежественная бюрократическая система, причиняющая постоянное беспокойство главам правительства. Как и раньше, бюрократия кормит привилегированную группу населения. Следует добавить, что народное представительство, составляющее для проформы половину или три четверти системы, организовано, конечно, иначе, чем при старом режиме, но оплетено такой сетью декретов, постановлений, законных и незаконных привилегий, что является по факту еще бесполезнее Думы, так часто подвергавшейся насмешкам. Разве это только призрак царизма?

Несомненно, старые традиции сыграли свою роль в создании особой русской формы коммунизма, поскольку западноевропейские доктрины, написанные толпой теоретиков, в большинстве своем не имеющих никакого практического опыта, оказались несостоятельны в столкновении с русской жизнью. Это должно было бы так или иначе произойти в любой стране. Старые институты и общественные устои везде имеют более глубокие и живучие корни, чем может казаться наивно убежденному коммунисту. Трудно сказать, считать ли детской наивностью или безумным высокомерием ту мессианскую веру, с которой многие из них стремятся убедить мир в том, что после тысячелетних попыток человечества адаптировать социальное устройство к меняющимся запросам, коммунизм сможет одним махом все перевернуть, ознаменовав начало новой эры.

Тем не менее неверно будет описывать ту явленную всему миру разрушительную форму, которую приняла планируемая революция пролетариата, только голословным утверждением о возрождении или продолжении русского единовластия, теперь сосредоточенного в руках толпы жадных до власти олигархов. Если смотреть на ситуацию изнутри, в свете идейной основы, которой придерживаются убежденные коммунисты и которую мы поэтому не в праве игнорировать, картина меняется.

Социализм, как и коммунизм, – это не просто доктрина, но также вера – и в этом все должны отдавать себе отчет. А в ключевых моментах, которые я постарался определить ранее, – вера абсолютная, религиозная. Я бы сказал, что у убежденных коммунистов доктрина просто-напросто растворяется в этой вере. Русскому менталитету такое положение дел гораздо ближе: исконно русский человек, с его порой как бы искаженным чувством реальности, обладает исключительной особенностью возводить то, что удовлетворяет требованиям его рассудка и логики, в статус религиозной догмы, которую он с отчаянной решимостью стремится претворить в жизнь. Доводы рассудка, система мышления и «религиозная» вера таким образом, переплетаются и перетекают друг в друга.

Теперь же оказалось, что никогда и не было того пролетариата, который, согласно доктрине, большевики должны были освободить и за которым они могли бы последовать. Политически аморфные крестьянские массы, промышленно и экономически отсталые, не были в состоянии не то чтобы восстать, но даже пошевелиться в направлении, заданном горсткой специально отобранных «классово сознательных пролетариев». Мираж великой мировой революции растаял. Картины российской «жизни» становились все более далекими от рисуемых большевиками образов, и ситуацию не могли спасти даже стратегически отточенные планы и хитроумнейшие маневры, предпринятые великим учителем Лениным.

Хотя фундамент коммунистических принципов рассыпался и дальнейшее развитие так успешно начавшегося идеологического переворота казалось невозможным, вера убежденных коммунистов оставалась тверда, послужив основанием для новых попыток. И, снова почуяв власть, к группе пламенных большевиков примыкают авантюристы и карьеристы. Нет больше «повивальных бабок» пролетариата, полагавшихся на чистые естественные инстинкты, есть секта вождей, единолично заправляющих в столь кромешном аду, вид которого в любом пошатнет веру в добрую человеческую природу и здравый смысл, – секта, с фанатизмом стремящаяся обратить в свою веру, навязать свое мировоззрение, жаждущая искусственно создать великую революционную идеологию, которая, согласно принципам Маркса, должна витать в воздухе, но которой – почему-то – еще нигде не ощущается.

Это вовсе не риторические преувеличения, а картина действительности, встречающая нас в коммунистической России.

Ее вожди-олигархи – главные жрецы секты, со своими догмами и богословским аппаратом, со своими особенными «богословскими семинарами» и «академиями» (возьмем, например, «Институт красной профессуры»), собственными миссионерскими школами для осуществления как внутригосударственных, так и международных миссий (например, «Университет трудящихся Востока»), масштабнейшей пропагандой и мощной, до фанатизма вымуштрованной жреческой кастой («российская коммунистическая партия»). Эти жрецы – левиты Господа Маркса – пестрая толпа фанатиков и карьеристов, отвергающая все общепринятые нормы западноевропейской морали, шайка агитаторов, правительственных агентов, шпионов, осведомителей, провокаторов, облеченных неограниченной властью подавлять инакомыслящих, пресекать любые посягательства на диктатуру, а также наставлять «массы» – которые и есть тот иллюзорный «правящий пролетариат» – на истинный путь марксистского вероучения.

В этом хаосе жестокости и репрессий рука об руку действуют представители, казалось бы, полярно противоположных политических групп. Бывший бандит-черносотенец прекрасно прижился среди красных тиранов в качестве блюстителя законов – это люди одного сорта, противопоставляющие свободе мысли и силе мирного убеждения психологию насилия, – и это ключевое противопоставление обнаруживается также и в наших социальных течениях.

* * *

Попытки русского коммунизма вылепить нужный пролетариат, чувствующий и мыслящий согласно канонам марксизма, являют собой одну из тяжелейших страниц и без того наполненной варварской жестокостью истории большевизма.

Из марксистского мировоззрения явно следует, что изначальной целью русских коммунистов было экономическое переустройство общества. «Интерес» определяет «идею»: когда частная собственность, а следовательно, капитализм и общество потребления уйдут в небытие, тогда «классовые предрассудки», «классовые воззрения», «классовая наука» и прочие буржуазные классовые безумства в духовной сфере отпадут сами собой.

Но теперь попытки переустройства форм экономического взаимодействия в России потерпели ряд поражений в столкновении с более или менее значительными факторами серой действительности. За этим последовал отход к пресловутой «новой экономической политике» (НЭП в принятой большевиками аббревиатуре), которой больше подошло бы название «старая экономическая политика», поскольку она является результатом тщательно закамуфлированного компромисса – хотя компромисса половинчатого и нечестного – с капитализмом и частной собственностью, с тем, что большевики стремились изжить.

Поражение в экономической сфере тем не менее не отразилось на тяге к преобразованиям в области духовной. Скорее наоборот, теперь на эту сферу брошено вдвое больше сил и умов. Именно путем духовного воздействия нужно подготовить общество к переустройству, необходимо проповедовать и навязывать мировоззрение властвующей секты: все «работники умственного труда», все школьники и студенты должны впитать его и изучить его катехизис – единственно верный катехизис новой доктрины; нельзя останавливаться ни перед чем в борьбе с хоть как-то отличающимися мнениями.

Пережив гражданскую войну за материальные ценности, Россия вступает в чисто религиозную войну, в которой одна из сторон держит в руках всю мировую власть, а другая может противопоставить ей лишь орудия старого образца в виде духовной свободы и морали. О том, как эта схватка протекает в действительности, подробно расскажут следующие главы, посвященные высшим и средним школам, прессе и цензуре.

III. Коммунистическая партия

Российская коммунистическая партия не является партией в западноевропейском понимании, о чем свидетельствует уже ее численность. Что если бы в Норвегии шесть, а то и восемь тысяч человек (цифра взята относительно численности населения) образовали единовластную политическую партию, которая лишь на бумаге выступала бы представителем народных масс, в реальности подвергая любых политических оппонентов и вообще всех инакомыслящих гонениям?

Даже если мы прибегнем к обстоятельным иллюстрациям, невозможно в полной мере охватить феномен российской коммунистической партии: он мог возникнуть исключительно в России и только в результате прихода к власти секты большевиков. Коммунистическая партия – это секта, организованная как идеологическая армия борцов за коммунистическое евангелие, только вооружены они вовсе не проповеднической силой свободного убеждения, а орудиями совсем иного толка. Их источник следует искать в средневековом религиозном фанатизме, который вылился в безумную бойню, истребляющую и доводы здравого смысла, и элементарные нормы морали.

Армия секты является тем столпом, на котором зиждется власть Кремля. С одной стороны, избирая партийных представителей, большевистская верхушка попадает от них в своеобразную зависимость, с другой стороны – в лице партийцев вожди получают послушное и мощное оружие для удержания власти в России, за что члены партии получают вознаграждение. Не знаю, включает ли оно денежные премии (государственная казна сильно оскудела), но оно точно выражается во множестве привилегий. Российская коммунистическая партия и большевистское правительство неразделимы: они нежизнеспособны друг без друга. Кроме того, советское правительство, Российская коммунистическая партия и Третий Интернационал подчиняются одной правящей группе. Следует открыто признать, что если лидеры норвежской коммунистической партии получают директивы от Третьего Интернационала и его исполнительного комитета, а также отчитываются перед ним, то это означает, что обо всех их действиях докладывается российскому правительству. После лицезрения плодов деятельности этой власти в России невольно хочется спросить: куда подевались моральные понятия и здравый смысл тех норвежцев, которые считают, что это правительство должно иметь хоть какие-нибудь связи с Норвегией?

В Российскую коммунистическую партию вступают с целью наработки «партийного стажа» – этим французским словом большевики называют опыт работы и положение в партии. Службу в партии можно начать с раннего возраста: например, в коммунистических молодежных объединениях – «комсомолах», особенно прославившихся своими хулиганскими срывами церковных богослужений, или в школьных «партийных ячейках». Дисциплина железная: ведется строгий учет деятельности членов организации, а недостаточная заинтересованность в партийной работе карается исключением. Само собой разумеется, что все кандидаты исповедуют коммунистические взгляды. Тем не менее долгом каждого партийца является постоянное духовное самосовершенствование, восхождение к правильному мировоззрению, которое должно совершаться на основе «элементарных политических знаний», образующих фундамент коммунистической идеологии. Об этих «элементарных знаниях» мы поговорим позже. В целом просветительская работа в данный исторический момент занимает главенствующее положение в Советском Союзе (речь идет, разумеется, о просвещении исключительно в духе марксизма и коммунизма), и идеологическое образование начинается в первую очередь с самих партийцев.

Заработав «партийный стаж» и получив тому документальное подтверждение от комитета по месту службы, коммунист обеспечивает себе исключительное право на продолжение образования в высших партийных институтах, сектантских «семинариях» и «духовных академиях». Таковыми являются, например: Университет имени Свердлова и Институт Красной Профессуры. Кроме того, партиец получает льготы при поступлении во все высшие государственные учебные заведения, наряду с привилегиями в виде стипендии и других форм материальной поддержки; он имеет право занимать должность государственного судьи, выступать как государственный представитель и инспектор в кооперативах и концессионных предприятиях, – короче говоря, члены партии во всех сферах имеют либо исключительные, либо привилегированные права, если только неисповедимые пути жизни не ставят такие задачи, для решения которых недостаточно узкой «коммунистической» специализации.

Исходя из вышесказанного, для многих, даже не определившихся в своих политических взглядах, членство в коммунистической секте кажется очень заманчивым. Оно сулит кусок хлеба в голодное время. Но даже формально вступив в партию, очень трудно остаться верным здравым убеждениям. Известно, что Ленину пришлось прибегнуть к тщательной чистке: для партии важнее преданность ее членов, чем их численность. Партия обладает властью в стране – но на других правах, чем политические организации в жалких западноевропейских государствах, с их прогнившим классовым конституционализмом.

Наиболее четко механизмы действия коммунистического войска, а особенно его неприглядные стороны, видны на примере функционирования так называемых «ячеек». Для государственного управления и жесткой централизации власти партийные вожди, – надо отметить, проявив себя как проницательные и чуткие к требованиям эпохи организаторы, – учредили четыре главных государственных органа: 1) административный аппарат; 2) Рабкрин, что расшифровывается как Рабоче-крестьянская инспекция; 3) ГПУ, Государственное политическое управление – полицейский орган; 4) система партийных ячеек. На государственном предприятии любого размера, и в первую очередь в образовательных учреждениях, все работающие там коммунисты объединяются в ячейку – орган для осуществления партийной деятельности в отдельной организации.

В чем же заключается партийная работа? Если бы ее суть была лишь в свободном убеждении, поддержании энтузиазма, дисциплины и веры среди единомышленников, тогда нечему было бы возмущаться. Но ситуация в России такова, что система приобрела совсем иной облик. Ячейки – главные органы сложного аппарата, который, как и коммунистическая партия в целом, занимается агитацией, шпионажем и осуществлением полицейского надзора. Ячейка появляется в организации, как только требуется доложить о настроениях коллектива, внедриться в его быт. Ячейка распоряжается правительственными дотациями, направляя средства исключительно на нужды истинных коммунистов; она тщательно ведет учет всех изъянов в работе коллектива, несогласий, личных слабостей, которые могли бы быть использованы инакомыслящими для перехвата инициативы и вербовки оппозиционных сил; члены ячейки доносят на сотрудников и начальство, товарищей и преподавателей – и в этом заключается их «партийный долг».

В этих ячейках заводится и размножается целый класс отвратительных, коварных и кровожадных «насекомых»: партийных семинаристов, шпионов, доносчиков и жандармов, которые получают за партийную работу, т. е. государственную службу, вознаграждение, о котором я писал ранее. Каждый поймет, как губительно ячейки воздействуют на коллективную мораль. Они запугивают слабых, приманивают жадных, желающих продвинуться заставляют заискивать и пресмыкаться. Все это являет собой какой-то сатанинский террор, творящийся не где-то там, в далеких сферах высокой политики, а здесь и сейчас, в мирной жизни простых людей. Подобно клубку ядовитых, смертельно ядовитых паразитических корней, система коммунистических ячеек накрепко присосалась к обществу. Но среди тружеников интеллектуального труда, в случаях, свидетелем которых я был лично, яд едва ли возымел свое действие; и именно духовная сфера и вклад ее работников смогут стать основным фактором краха коммунистической власти. Никто иной не обладает такой возможностью открыть широким слоям населения глаза на происходящее и заставить их подняться против унизительного и возмутительного притеснения. Ропот и гнев на работу ячеек, подогреваемые тем фактом, что в их составе часто очень мало русских, являются основой для зарождения здоровых реакционных сил, которые открыто потребовали бы для России свободы мнений и совести, соблюдения политических правил и честного поведения правительства.

* * *

Большевистская олигархия, действующая руками «российской коммунистической партии», опирается на совсем другие принципы, чем политическая партия в западноевропейском понимании. Это не мешает большевикам прибегать к вполне европейским по своей сути инструментам «политики» для удержания власти. В расчет принимаются интересы и настроения различных общественных групп. Достаточно вспомнить великое начало коммунистических деяний: сколько бы ни критиковали Брест-Литовский мир, этот резкий выход из состояния войны был, без сомнения, целенаправленным политическим решением, принятым с опорой на общие настроения масс. То же касается и других более или менее значительных эпизодов, когда большевики отходили от собственной теоретической программы. Например, знаменитая уступка крестьянам: переход от коммунистической конфискации урожая к «буржуазному» праву владения и торговли сельскохозяйственной продукцией с уплатой налогов властям – мера против краха, вызванного молчаливым сопротивлением крестьян, не желавших быть рабами государства и возделывать родную землю для других. В этой связи интересно упомянуть, что зарубежные поклонники русского коммунизма, услышав об этих реакционных мерах, вовсе не поджали хвост, признав стратегическое поражение, а восхитились «гениальной тактикой» большевиков. Комментарии излишни.

Благодаря политически просчитанным шагам, правительство сохраняет уравновешенный настрой среди крестьян, несмотря на ухудшающиеся условия жизни. Еще одной важной силой, которую, благодаря политической хватке, правительству удалось сделать своим верным союзником, стал еврейский элемент. Кроме того, следует принять во внимание ослабевший и аморфный патриотизм русских. В § 83 Уголовного кодекса прописано наказание за любую агитацию и пропаганду, разжигающие национальную неприязнь и вражду; но оно, вероятнее всего, направлено против старорежимного шовинизма. Так или иначе, то, что не дозволено быку, может быть вполне по праву власть предержащему Юпитеру. Острое чутье уловило ловкую игру вождей на национальных чувствах, в частности, во время обмена резкими правительственными нотами с Англией этой весной. Было, однако, маловероятно, что получится ожесточить народ против Англии – в интеллектуальных кругах можно было заметить, скорее, надежду на то, что Керзону удастся нанести советской олигархии позорное, сокрушительное поражение. Но коммунистические вожди знают, что среди молодежи, даже не разделяющей коммунистические воззрения, зреет еще не до конца оформившееся осознание того, что Русь все-таки должна сохранить суверенное право на самоопределение и владение своими территориями, не утратив собственного достоинства. Большевики также знают об исторически сложившейся у интеллигенции неприязни к Польше и полякам. Вот струны, на которых можно играть, пуская нужные слухи: участившиеся военные учения на границе должны возбудить мысль о готовящемся военном нападении со стороны Польши и капиталистической Европы, скажем, с целью завладеть нефтяными месторождениями. Когда я был в Москве, меня самого настойчиво расспрашивали самые образованные и здравомыслящие люди, верю ли я в возможность новой военной интервенции, сулящей новые беды и испытания…

Некоторые представители интеллигенции утверждают ценность такой политики: они призывают признать приход большевиков к власти естественным этапом исторического пути России, историческим провидением, которое, без постороннего вмешательства, должно привести страну к лучшему исходу, к совершенно новой ступени развития. В скобках заметим, что эта теория является действенным болеутоляющим, притупляющим чувство гражданского долга и мучительные угрызения совести. Если рассматривать события под таким углом, то аргументом в поддержку большевиков будет то, что они закончили войну. Именно большевики, движимые природными и национальными инстинктами, хотя бы частично сплотили Россию, которую в революционном хаосе уже начали разрывать между собой анархисты. Большевики прекратили разгул бандитизма. Большевики оказались достаточно мудры, чтобы выйти за строгие рамки экономической доктрины, создав тем самым хоть сколько-нибудь пригодные для жизни условия и вырвав города из пучины голода. Большевики осмелились дать отпор дерзким посягательствам Европы на независимость России, и именно большевики сейчас, насколько это вообще возможно, поддерживают престиж страны за рубежом. И пусть страну пока встречают по жалкой и изорванной одежке, она все равно прикрывает наготу, а дыры можно постепенно заштопать и подлатать…

Вместе с тем, если мои наблюдения верны, то эти рассуждения являются лишь попыткой выразить – или, наоборот, скрыть – некую эмоцию. Именно эти духовные импульсы и эмоции большевики с выгодой для себя используют в своей политической игре.

Как было изложено ранее, большевистский переворот 1917 года увенчался успехом прежде всего потому, что в распавшейся, истерзанной анархическим безумием стране наконец появилась группа людей, предлагающая конкретные меры и обладающая сильной, непоколебимой волей. Сила воли ценится всегда, но особенно она важна для такого народа, как русский, национальным недостатком которого можно назвать отсутствие железной воли, необходимой для решения больших задач. Между прочим, слабость воли проявилась и у самих российских коммунистов, когда их эксперимент начал разваливаться. Иначе было в период их революционного подъема: тогда воля была сильна, и до сих пор она ощущается в виде строгой дисциплины, поддерживаемой в рядах коммунистической секты – партии. И противники, и сторонники коммунизма отдают должное коммунистической «силе воли» – кто-то с уважением, кто-то с восхищением. Некоторые приходят в восторг даже от самых диких, самых жестоких проявлений этой «силы воли»: смотрите все – вот истинная мощь русского характера. Такие люди, во всяком случае во время разговора с иностранцем, испытывают чувство национальной гордости: исключительно этой силе воли Россия обязана спасением своего общества – и, когда пробьет час, это общество явит миру всю мощь и все величие русского народа… Поклоняясь этой воле, этому спасительному и живительному национальному духу, даже слабые люди, потерпевшие крушение идей и ощущающие свое бессилие перед жизненным потоком, могут лелеять мечты о великих деяниях, которые совершим «мы», народ, претерпев временные испытания, мечты о русском народе как о проводнике над бездной, в которой гниет западная культура.

Таким образом, в большевиках воплощено истинное величие русского народа, за которым мы, вопреки разнице в идеологии и морали, можем и должны следовать.

Подобный душевный настрой созвучен некоторым идейным течениям старой России, по сути являясь их продолжением. Возьмем, например, взгляды славянофилов, их романтическую веру в то, что славянам, и, в частности, русским, уготована особая роль в развитии мировой цивилизации. Эта вера, однажды уже превозносившая абсолютизм царской власти и русскую православную церковь, может теперь также идеализировать большевистское единовластие и религиозные реформы коммунистической секты, увидев в них зарю грядущего величия. Нельзя отрицать, что у обоих течений есть характерные русские черты. Именно этот жертвенный, пассивный, мечтательный романтизм подпитывает коммунизм, так же, как раньше он служил основой царскому абсолютизму.

Среди представителей старой российской интеллигенции многие отдают должное большевистской силе воли и их решительным мерам, воспрепятствовавшим анархическому распаду государства и установлению гегемонии бандитизма. Но эти же интеллигенты признают, что сильные стороны большевиков не могут служить оправданием их ужасным политическим безумствам, преступлениям против морали; они не могут перечеркнуть и насильственные способы осуществления воли коммунистов, используемые теми для целенаправленного уничтожения народной нравственности и силы духа. Заслуженный биолог, профессор юридических наук, практикующий врач – все эти достойнейшие деятели интеллектуального труда приблизительно в одинаковых выражениях излагают общую мысль: больше всего в поступках большевиков ужасает то, что они всегда взывают к самым низменным человеческим инстинктам.

Этот аргумент может показаться по-буржуазному узким социалисту-теоретику, снисходительным взором окидывающему нас, простых смертных, с высоты своей идеальной доктрины. Тому, кто помнит лишь большевистское воззвание к солидарности и лучшим чувствам среди рабочих и членов коммунистической партии, аргумент покажется преувеличенным. Что касается моей интерпретации самого революционного процесса, то вполне ожидаемой реакцией, которую я не раз слышал от «понимающих» иностранцев, «сочувствующих» злоключениям России, является вопрос: Разве не то же самое происходит во время любой революции? Даже если бы русская революция действительно ничем не отличалась от других мировых переворотов, это слабое оправдание происходящему в стране должно было бы заставить всех здравомыслящих людей задуматься о том, возможно ли говорить о революции как о закономерном этапе развития общества. Как бы там ни было, горькая правда заключается в том, что все это время русская коммунистическая партия цинично двигалась к достижению своих ближайших целей, взывая к самым низменным инстинктам.

«Но если сравнивать с революцией в Германии, – возразил один рассудительный экономист, – разве там народ последовал за коммунистическими призывами к низвержению и уничтожению? В Германии хватило культурных ресурсов для того, чтобы сохранить дисциплину и спасти общественные ценности».

«Грабь награбленное» – таков дикий лозунг переворота, в результате которого большевики захватили власть. Революционные ораторы, находящиеся сейчас у власти и особо почитаемые как вожди партии, провозгласили убийство не преступлением, а благородным выплеском революционного экстаза. После крушения старорежимного капитализма, большевики, оставшись один на один со старым общественным порядком, начали опасаться конкуренции со стороны интеллигенции. Поэтому в 1918 году снова зазвучали призывы к истреблению, на сей раз направленные против интеллигенции. За этим последовали, как мы помним, безнаказанные убийства Шингарева и Кокошкина, смерть которых останется на совести революционных демагогов, черной от крови.

Можно справедливо возмущаться жестокостью «белых», и многие жуткие эпизоды гражданской войны мы вправе списать на необходимость ответить насилием на насилие, тем не менее нельзя искажать факты, объясняя действия белой армии только защитой низменных личных или классовых интересов. Несправедливо игнорировать те духовные ценности, за которые боролись и после войны продолжают бороться все политические партии, которые, объединенные общностью взглядов или наличием общего врага, составляют белое движение. Большевистские лозунги и методы борьбы вынудили белых идти до конца, биться не на жизнь, а на смерть.

Большевизм сам навлек на себя проклятие, пробудив в народе худшие инстинкты, и большевикам уже никогда не смыть его в глазах интеллигенции. Социализм, коммунизм – названия этих учений для них звучат как насмешка: не получив ни того, ни другого, народ довольствуется доктриной подлости и воровства, и плоды ее заведомо известны.

Таким образом, хотя коммунисты под предводительством кремлевских олигархов все еще прибегают к политическим методам для укрепления своего положения, основой их власти служит исключительно насилие. Выше я перечислил основные государственные структуры большевиков, которые, разумеется, опираются на мощь военных сил – до тех пор, пока те согласны исполнять команды правительства. В их рядах особую роль защитников правительства и палачей от пролетариата играет преданное войско ГПУ Этот политический орган является отголоском старой России, наследником царской жандармерии, призванным держать население в страхе. Эта кровожадная полицейская машина со своими «административными постановлениями» до сих пор вызывает в памяти народа страшные картины кровавого террора; а коммунистическая партия сохраняет единоличное право распоряжаться государственными запасами, необыкновенно скудными, но остающимися единственным средством к выживанию. Коммунистическая партия держит в руках власть – и она ею пользуется! Огромное число простых русских людей не выдерживают давления коммунистического пресса и сдаются, укрываясь до лучших времен за щитом состояния вялого бездействия, которое я попытался обрисовать в первой части. Эта пассивность, по моему мнению, является важным психологическим фактором, который пока еще держит большевистское судно на плаву в городах… Но оставим теоретические домыслы.

* * *

В чем же заключается, по мнению коммунистической партии, идеальное пролетарское общество?

Будучи в Москве, я говорил с одной дамой. Еще раньше я встречал ее в Христиании, я помню ее как молодую красивую девушку, она происходит из семьи, известной в ученой и политической среде старой России. Теперь она вынуждена зарабатывать на пропитание себе и матери, трудясь в маленькой конторе на самой низкой должности. Мы говорили о ее тете, на которую ГПУ устроило травлю: только за месяц моего пребывания в городе у нее было два обыска; я узнал о судьбе двух тетиных дочерей, после длительного тюремного заключения сосланных на каторжные работы к Северному Ледовитому океану – без суда и следствия, и даже их близкие не знают, по какой статье. Попытки самых влиятельных норвежцев добиться более человечного рассмотрения дела пошли только во вред, ужесточив гонения, так что несчастная мать заклинала меня не ходатайствовать и не просить за нее – только бы не было хуже.

– Дело в том, – рассказывала дама, – что мои двоюродные сестры слишком открыто отзывались о советской власти. Привыкнув к заграничным обычаям, они опрометчиво делились всеми своими жалобами. Если бы только они были порассудительней! Когда сюда приехала так называемая делегация из Голландии, и мы все советовали им быть крайне осторожными, но они все-таки пошли к «голландцам» и стали жаловаться на все и вся. А делегация оказалась ловушкой, подстроенной ЧК. Именно за тот эпизод с сестрами так обошлись. Посмотрите теперь на нас: одного моего брата убили, многие наши родственники и друзья были в рядах Деникинской и Врангелевской армий, но мы сидели тихо, держались в тени, так что мне даже разрешили спокойно работать здесь…

– И Вы все еще верите, что жизнь не так плоха? – спросил я.

Она резко отвела взгляд.

– О, если бы Вы только знали, как это ужасно – быть свидетелем упадка, разложения, видеть, как молодежь, словно шайка мелких лавочников, торгует моральными ценностями, убеждениями – всем, что должно быть свято; везде сталкиваться с коррупцией и злопыхательством, лицезреть обогащение нового «высшего класса», кровожаднее которого еще не видел свет, как безнравственно, бессовестно он наживается на чужих жизнях и благополучии простых людей… Вряд ли посторонний способен понять, какие это страдания. И бесполезно что-то заявлять, кому-то жаловаться – молчание может хотя бы, как видите, обеспечить мирное серое существование и кусок хлеба для семьи.

Не знаю, что кто-то другой почувствовал бы на моем месте. Меня охватили тоска и глубочайший гнев. Так вот каков идеал обитателя коммунистического «рая» – не человек, а послушный пес, смиренно принимающий и корку хлеба, и побои, он лежит в своей конуре, довольствуясь необременительной службой, но попробуй только ощериться, подать голос – и твоя судьба решена. Нужно сидеть тихо и незаметно…

В нашей стране мы слышим те же философские проповеди от некоторых коммунистов и общественных реформаторов. Будьте кроткими смиренными овечками, дайте снять с себя заживо кожу или умрите от голода, но не препятствуйте ходу социалистического эксперимента – и события не пойдут по пути жестокости и предательства, ружья не будут пущены в ход, а революция будет протекать мирно. Тогда истинные пролетарии, физические и духовные труженики, беспрепятственно утвердят блаженное бесклассовое царство на земле… Посмотрите на Россию!

Я разговаривал с еще одной молодой приятной дамой из среднего класса. Она излучала жизненную энергию и, казалось, была обласкана судьбой: в свое время она состояла в женском батальоне, но, к счастью, никто об этом не узнал… Теперь она занимала очень неплохую, учитывая обстоятельства, должность, имела собственное уютное жилье и могла чувствовать себя более-менее защищенной.

– Вы, должно быть, довольны, имея все это?

– Ах, профессор, едва ли Вы можете себе представить это буквально физическое ощущение болезни, стыда, это желание свести счеты с жизнью, которое каждое мгновение гложет нормального человека, обреченного влачить здесь жалкое существование.

Вся думающая Россия, не разделяющая социалистическую веру и не воспевающая большевистскую мораль, заточена в тюрьме, хозяином и стражем которой является коммунистическая партия.

«Все это, профессор, напоминает мне сумасшедший дом», – так один норвежский инженер подытожил свои впечатления о российской действительности. Значительную часть своей жизни он прожил в России.

Очень много русских, очевидно, разделяют это мнение. «Мы живем в сумасшедшем доме», – эти слова мне приходилось слышать постоянно, и в них не было ни капли шутки. Но народный юмор спаял из этого выражения аббревиатуру, образованную по аналогии с расхожими большевистскими сокращениями: сумасшедший дом, учиненный коммунистической властью, именуется «сум-дом».

IV. Богословие

Экономическая революция провалилась. Ее развитие с самого начала шло в ложном направлении. Но неудачи не остановили большевиков. Теперь они нацелились на воспитание правильного пролетариата с правильным мировоззрением, которое пока еще не утвердилось. Почву для формирования нового общества, по мысли большевиков, следует подготавливать, воздействуя на умы населения. Для этого до воцарения диктатуры пролетариата нужно верно распорядиться ресурсами времени и власти, чтобы воспитать и в членах партии, и во всем народе систему взглядов, «коммунистическую по духу и истине». После неудавшегося экономического эксперимента правительство обратилось к широкомасштабному общественно-педагогическому проекту. В других странах пропаганда, ведущаяся социалистами и коммунистами на заседаниях, в партийной печати, на курсах, семинарах, сосуществует с агитационной деятельностью других идеологических направлений, обладая с ней равными правами. Российские коммунисты наделили социалистическую пропаганду статусом государственной идеологии, возведя на ее фундаменте все обязательное образование с принудительной сдачей экзаменов по этой дисциплине не только в партийных школах, но и во всех образовательных учреждениях. Она занимает главенствующее положение во всех программах, и курсы по идеологии носят официальное название «политграмота», что расшифровывается как «краткий курс первоначальных политических знаний». В университетских кругах предмет в шутку называют «большевистским богословием».

На самом деле, это больше, чем просто шутка: название характеризует истинное положение дел, и оно созвучно нашей трактовке статуса большевиков и коммунистической партии в России. Коммунистическое вероучение должно почитаться как отдельная религия, и всякий имеющий право на образование должен наставляться именно в свете этой доктрины. Партийные школы стали официальными религиозными школами разного уровня, в которых религиозные наставники: аспиранты, кандидаты и доктора наук, миссионеры – все доверенные партийные лица получают углубленное богословское образование. Даже заслуженные педагоги, преподававшие еще при старом режиме, должны прослушать специально организованный для них курс и пройти обряд коммунистической конфирмации. Государство поддерживает массовое издание учебников и справочников, написанных для различных образовательных целей и уровней и призванных удовлетворить запросы любой аудитории: это и краткий карманный «катехизис» на тридцать страниц для бойцов красной армии и флота, и стостраничные учебники более крупного формата для средней ступени образования, и толстые ученые тома для студентов и преподавателей. Помимо этого, выпускаются популяризаторские издания всех сортов, которые могут служить ценным источником для коммунистического просвещения и самообразования. То, что мы имеем дело именно с государственной религией, подчеркивается фактом запрета и преследования любых форм пропаганды иных взглядов и мировоззренческих учений, не только религии в обычном понимании этого слова. Также запрещены любые печатные органы, кроме коммунистических. Как мы увидим в дальнейшем, органы цензуры и полиции следят за всей издательской деятельностью с бдительностью всевидящего – но не отличающегося остротой ума – Аргуса.

Хотя порой трудно понять, во что верит отдельный русский коммунист, несложно выяснить, какой веры от него и всего народа в целом хочет добиться официальная Россия; какое евангелие должна исповедовать страна, на каком мировоззрении она должна строить свои убеждения, какие знания и догмы должны лежать в основе ее идеологии.

«Евангелие», призванное озарять своим светом верующего и указывать ему путь, строится, как известно, на экономической и исторической философии Карла Маркса. Но вопрос заключается в том, насколько пророчества Маркса, изначально имевшие вид лишь абстрактных и расплывчатых построений, теперь, в преломлении реальной жизни и полученного опыта, обрели более ясные очертания и возможно ли, отталкиваясь от критики существующего порядка, представить конкретную картину того, что должна принести в мир диктатура пролетариата?

Давайте рассмотрим общеобразовательный учебник по политграмоте (автор А. Воробьев, издан коммунистической партией в Харькове, 1923). Из его нескольких сотен страниц солидная часть отведена заключительной части, озаглавленной «Коммунистическое общество». Вот где изложено то самое большевистское евангелие. Прочитаем текст как можно ближе к оригиналу.

«Капиталистический порядок в полной мере продемонстрировал ту анархию в сфере производства, которая породила промышленные кризисы, показав нам всю несправедливость системы частной собственности, в результате которой: общество разделилось на классы; класс собственников вытеснил класс пролетариев, что привело к возникновению безнадежных внутренних противоречий капитализма и, как следствие, к ужасным массовым убийствам.

Коммунистический строй полностью противоположен капиталистическому.

Каким образом мы можем, еще не видев коммунистического общества, представить себе, что такое коммунизм? Это возможно, потому что капитализм, следуя экономическим законам, прошел определенный путь трансформаций, и так как нам известно направление этого пути, мы можем в общих чертах представить, к чему он должен привести.

Сначала он приведет к тому, что все инструменты производства (так стоит в оригинале) перейдут в руки всего общества и частная собственность будет упразднена. Вследствие этого естественным образом исчезнет неравенство, классовое деление и само государство как чисто классовая система.

В сфере методов производства мы до сих пор могли наблюдать непрерывное развитие, несмотря на многие препятствия. При коллективизации методы производства достигнут необычайного уровня, что найдет выражение в плодотворном распоряжении неиссякаемыми природными ресурсами. А сами машины будут работать без участия человека.

Высокий технический уровень потребует высокосознательного отношения к производству, и это приведет, с одной стороны, к упразднению границ между организационным и исполнительным трудом, с другой стороны, к исчезновению границ между отдельными отраслями производства, так что рабочий не будет привязан к одному месту, а сможет свободно переходить от одной производственной сферы к другой. Кроме того, не будет анархии производства и распределения товаров. Уже последняя стадия капитализма имела своей целью формирование таких центров, которые бы осуществляли контроль как за производством, так и за распределением. При коллективизации происходит централизация производства и распределения. И когда производительность труда увеличится, на деле осуществится принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Соперничество с природой и постижение ее тайн будет интересовать грядущее поколение так глубоко, что при его высоких навыках борьба с природой станет импульсом, движущим коммунистическое общество на пути безграничного совершенствования».

Не знаю, как другие отреагируют на содержание этих строк, но мне описанные в них картины кажутся лишь бледными бесплотными тенями, не более конкретными, чем воздушные замки большевизма, о которых уже было упомянуто в этой работе.

* * *

Теперь обратимся к мировоззрению и жизненной философии. В дальнейших главах мы вернемся к сути тех научных и практических знаний, которые лежат в основе мировоззрения. Они заслуживают более тщательного рассмотрения. Содержание дисциплин, входящих в коммунистическое «богословие» (речь идет о более-менее продвинутом этапе обучения) можно условно разделить на три основных блока, которые невольно хочется сравнить с тремя главными ветвями знакомого нам всем со школы курса по основам религии. Первый блок посвящен космогонии и рассказывает об эволюционном учении и месте человека во Вселенной согласно этому учению – здесь можно вспомнить первую часть курса по библейской истории. Второй блок содержит сведения по социологии и экономике для исторического подхода к анализу и объяснению социалистических (коммунистических) экономических и общественных понятий – здесь можно увидеть связь с богословскими толкованиями. Третий тематический блок излагает историю социализма до настоящего момента, которая охватывает Интернационалы, русскую революцию, большевистский переворот, диктатуру пролетариата и конституцию советского государства – можно провести несколько натянутую, но логичную параллель с заключительным разделом библейской истории и курсом по истории церкви.

Многие составляющие коммунистической просветительской программы могли бы вписаться в любую другую общеобразовательную систему. Они принесли бы пользу при правильном подходе к преподаванию. Но при той насильственной, не допускающей критики, скудно аргументированной и однобокой форме фанатической пропаганды, которую система приобрела при диктатуре пролетариата, над учебными курсами смеются как иностранцы, так и сами русские.

Базовые курсы, дающие минимум необходимых знаний, сводятся к заучиванию пустых лозунгов, бесцельной зубрежке пустых и, во всяком случае для постороннего, абсурдных догм. Наглядным примером является уже упоминавшийся краткий справочник для бойцов красной армии и флота, написанный, подобно катехизису, в вопросно-ответной форме. Нам всем хорошо известно, в какой священный трепет повергает коммуниста одно имя Маркса. В справочнике под номером 62 значится: «Карл Маркс – величайший наставник и предводитель рабочего класса». Процитируем статью дословно:

«Все коммунисты страны признают своим учителем и основоположником социалистической борьбы рабочего класса великого ученого Карла Маркса.

Карл Маркс родился в 1818, умер в 1883.

В написанном Карлом Марксом воззвании к трудящимся всего мира, «Коммунистическом манифесте», он впервые в 1848 году высказал лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и заявил, что «освобождение пролетариата должно быть делом рук самого пролетариата».

Вот этим до неприличия сжатым определением, предназначенным для зазубривания, и исчерпывается информация о Марксе. О божественном ореоле вокруг имени Маркса свидетельствует выделение особым шрифтом некоторых фрагментов текста. Честно говоря, мы привыкли считать его заслуги более великими, чем о них отзывается справочник!

Примером категорических суждений этого учебника о мировой истории является следующее утверждение (72):

«Духовенство и церковь всегда были основой господства класса собственников и инструментом подавления народных масс». Пожалуй, это заявление вполне в духе этого учебника, в список литературы которого, помимо источников «для углубления и закрепления достигнутых знаний по основам политики», включен, например, роман Джека Лондона «Железная пята».

Не нужно лишний раз говорить, что для более высоких ступеней обучения разработаны программы и лекционные курсы совсем другого уровня. Есть искушение представить и их в виде подборки тезисов как дополнение к вариациям на одну и ту же, на самом деле очень примитивную тему коммунистической пропаганды, но такой необходимости нет, ведь и на родине такого добра хватает.

* * *

Характерной особенностью, тесно связанной с агрессивной пропагандой и активным общественным воспитанием, особенностью, которую необходимо учитывать для понимания атмосферы современной России, является то, что я бы назвал диалектикой. Невозможно подвести это явление под единую формулу. Оно имеет различные функции: разъяснение, защита, нападение; различные формы: дидактика, агитация или апология. Это явление представляет важное звено в ежедневной духовной борьбе, образуя подобие живого моста между научным марксизмом, т. е. догмами коммунистического вероучения, и событиями реальной жизни, пытаясь представить последние в правильной интерпретации. Легче всего прочувствовать и уловить диалектику в судебной сфере, но и в других областях жизни мы находим яркие ее проявления. Лучше всего проиллюстрировать этот феномен примерами из личного опыта. Возьмем, например, мой визит в Институт красной профессуры в Москве, во время которого я завел знакомство с несколькими преподавателями. Я всегда с крайней приязнью буду вспоминать милейшего молодого профессора философии, прекрасно образованного, на редкость эрудированного – и до мозга костей преданного коммунистической идее. Но также я всегда буду помнить особый тон нашей беседы. Профессор с интересом расспрашивал о Норвегии, положении дел и настроениях в стране до и после войны. Я постарался дать как можно более подробный ответ, и каждое новое сведение молодой человек сопровождал моральным выводом, адресованным восхищенным коллегам и частично мне: «эта ситуация ярко отражает господство экономических интересов»; «здесь можно без сомнения говорить о влиянии меркантилизма»; «вот несомненное свидетельство гегемонии денежных отношений»… Рассказывая о философских течениях, я выразил мнение, что в вряд ли можно говорить о господстве чистого материализма в Норвегии, а наоборот, среди молодежи наблюдается склонность к идеализму и духовным исканиям. На это незамедлительно последовал снисходительный ответ, что «именно такие настроения и свидетельствуют о распаде буржуазного общества»…

Особенно активный мой протест непроизвольно вызвало «материалистическое» толкование симпатий норвежцев к другим европейским странам, будь то Англия, Германия или Франция. Мне пришлось задать собеседнику прямой вопрос, каким образом он бы привязал мои личные симпатии к Франции к соображениям чистого расчета. При этом я не преминул извиниться за буржуазную отсталость большинства норвежцев, для которых еще имели значение такие понятия, как свобода и чувство собственного достоинства, и которые, не ища для себя ни малейшей выгоды, могли строить свои предпочтения на чисто духовной основе. Ответ был расплывчатым, но было ясно, что молодой профессор почувствовал глубокое сострадание к невежественному иностранцу, не осененному светом марксизма.

Приведенный мною эпизод является типичным для современной российской действительности, где коммунизм, как идефикс, захватил души и умы, и эта одержимость ищет выход, внешнее выражение. Беседы с такими людьми, как мой пламенный юный друг из Института красной профессуры, невольно наталкивают на религиозные параллели. Ревностного коммуниста можно сравнить с миссионером: пребывая в духовной экзальтации, он принимает любое бытовое событие за свидетельство истинности и святости его божества и использует этот знак свыше для наставления, просвещения и обращения неверных и для укрепления и воодушевления братьев по вере.

Диалектика проявляется также в форме кричащих циничных лозунгов, направленных против нежелательной критики. Постороннему остается лишь недоумевать и негодовать, выслушивая лживые заявления о «классовой справедливости» – да, так это называется, – хотя, как известно, закон и суд являются пешками в руках правительства. Sic volo, stat pro ratione voluntas.[61]

Итак, для поддержания диалектики не нужно ни провокаций, ни свободного мыслеизъявления – диалектической является самая суть советской действительности. Частично «лозунговая диалектика» объясняется отсутствием независимой прессы. Но устную традицию диалектики можно также объяснить одержимостью теорией и догмами коммунизма: солдаты идеологического фронта постоянно держат наготове оружие пламенной аргументации, чтобы мгновенно отразить любую явную или, чаще, тайную атаку врага…

Совершенно ясно, что эта диалектика, эти неустанные, донимающие всех и вся идейные нападки коммунистов, произвели свой эффект даже за пределами большевистской секты. Если в более независимых и цельных натурах боевые маневры коммунистов только разжигают дух протеста, то в умах менее сильных и стойких они могут посеять сомнение, подавив доводы рассудка и волю к сопротивлению. К этому следует добавить фактор духовной изоляции: народ не имеет полной картины положения дел в Европе, лишь искаженные партийной цензурой факты, на которых ему и приходится строить свои суждения о происходящем за рубежом. Мы, например, можем сколько угодно в разговоре указывать на ужасающие преступления большевистской системы судопроизводства, совершаемые под эгидой классовой борьбы. Не стоит при этом удивляться бесстрастным, как будто затверженным ответным репликам не только коммунистов, но и людей старшего поколения, от которых можно было бы ожидать более резкий ответ, чем: «А где лучше? Разве не то же происходит в Ирландии, где недавно англичане приговорили шестьдесят пять ирландцев к расстрелу?» Или: «Такое было и будет твориться во всем мире, пока существует классовый суд…» Мало наглядных фактов – требуются тщательнейшим образом выстроенные аргументы, чтобы вывести обсуждение на более высокий уровень и заставить собеседника признать несостоятельность коммунистической диалектики и разницу, например, между событиями в Ирландии, какими бы пугающими они ни были, и массовыми человеческими жертвами, положенными большевиками на алтарь классовой борьбы.

Для создания полной картины не следует ограничиваться только большевизмом. Критика и скепсис, взращенные еще на почве старого правительства, и жестокость охватившей всю Европу кровавой войны не могли не перевернуть взгляды на справедливость и закон даже интеллигентнейшего россиянина, сделав его особенно восприимчивым к таким «диалектическим» выражениям. Также нельзя забывать, что социалистические догмы еще до войны и революции были распространены в образованных русских кругах, возможно, даже шире, чем в какой-либо другой стране. Все это подготовило основу для дальнейших событий. Ясно то, что эпидемия диалектики с ее трафаретными лозунгами (эпизоды из моего личного опыта являются наглядными тому примерами), вышла далеко за пределы коммунистических кругов. Эта диалектика, выступая наряду с образовательной системой как ценный миссионерский инструмент коммунистов, является характерной чертой облика России при диктатуре пролетариата.

V. Закон и произвол

Как мы помним, одной из черт прошлой России являлось то, что писаные законы и правила слишком часто отступали перед личным произволом. Дело не только в полицейских административных предписаниях, служивших основой для разгула своеволия, вредящего общественному развитию, не только в том, что власти в крупных регионах страны находились в чрезмерной зависимости от воззрений, нравов и прихотей какого-нибудь сатрапа-чиновника, и поэтому были вынуждены балансировать, словно маятник, между крайне различными политическими системами. В юридической сфере российского государства личный произвол отдельного должностного лица мог также проявиться самым возмутительным для западноевропейских устоев образом. Наряду с упрямым формализмом и поклонением букве закона часто один и тот же чиновник, в зависимости от обстоятельств, мог демонстрировать уступчивый конформизм. Если на пути вставал закон, то необходимо было подключить влиятельные связи, и тогда дело подлаживали под закон или наоборот, или же находили окольные пути. Русская народная поговорка «дан закон, чтобы его обходить» показывает, насколько ясно сам народ сознавал эту черту своего общества, чьи законы изначально выражали не постановления выбранных народом органов, а волеизъявление отдельного лица или группы власть предержащих.

В том, что эта особенность являлась неприглядной стороной российской жизни, у европейца не может быть и тени сомнения. Разумеется, законы и юридические постановления – явления очень тонкие, и любое сознательное общество оставляет за властью оправданное право отклониться от них в тех случаях, где формализм был бы неприемлем. Но в России во многих сферах жизни исключения имеют чересчур хамелеонский вид. Неуважение к закону быстро вылилось в недостаточное чувство долга. Хорошим связям нашли дурное применение: наименее нравственных стражей порядка можно было разным образом купить. Даже если не принимать во внимание суровые злоупотребления, родственные и дружеские связи вкупе с непочитанием ценности закона вели к фаворитизму и нечестности с одной стороны и, как следствие, несправедливости и ожесточению с другой.

Тем не менее никто из наблюдавших за русской жизнью в течение последних десятилетий перед революцией не имел сомнений в том, что ситуация быстро улучшалась, приближаясь к уровню средней цивилизованной страны. В крупных сферах административной власти и жизни общества произвол был побежден. Буржуазная Россия в скорейшем времени должна была достигнуть вышеупомянутого уровня, осознав, что благо страны и отдельного ее жителя неразделимы.

Как же обстоят дела в современной России?

Никогда за свою печальную историю, даже в самые темные времена средневекового абсолютизма, русский народ еще не был так беззащитен перед беззаконием, так зависим от личных желаний, прихотей и произвола любого чиновника, облеченного хоть самой малой властью. Большевики не просто вернулись к полицейскому государству, чьи «административные постановления» дадут фору царскому режиму и чья эффективность возросла благодаря работе коммунистических шпионов и осведомителей, но и сам народ теперь категорически зависит от личного одобрения и рекомендаций членов коммунистической секты в ряде важнейших каждодневных вопросов, таких, как поступление в образовательные учреждения.

Плохо отлаженная работа административного механизма, спровоцированная еще более серьезным, чем раньше, отсутствием образования, знаний и опыта у занимающих руководящие посты сотрудников, а также крайне слабая связь между центральным управлением и местными конторами, делают власть местных бюрократов и большевистских сатрапов безграничной. Внимание сразу привлекает тот факт, что законные постановления и принципы управления, принятые в областных центрах, вовсе не обязательно действуют по всему государству. Все зависит от того, в практике ли местных властей следовать законам и предписаниям. Но в общей смуте, в хаосе безоглядного составления все новых проектов, в отчаянном стремлении к экспериментированию, множащем неразбериху реформистских идей, в центральных районах решение повседневных вопросов, как больших так и малых, все меньше зависит от законов и правил, которые, возможно, еще не кодифицированы и даже не подготовлены, и больше опирается на личный произвол – иногда маленькой партийной ячейки, иногда и самого влиятельного партийного олигарха.

Этот близкий к диктатуре режим, столь мало отвечающий нашим общественным понятиям, и, конечно, со временем явящий свою невозможность, в данных условиях не кажется абсолютным злом. Знающий техническую сторону дела или просто деятельный и волевой человек может, оказавшись на правильном месте, использовать свое независимое положение для общего блага, чтобы время от времени быстро и качественно наводить порядок среди этой косной распущенности, пока она не прекратится. Мы также видим проявления добрых черт в отношениях между людьми. Не принимая во внимание некоторых отдельных лиц, русские коммунисты, как и большинство населения, обладают здоровой, естественной человечностью, и поэтому могут отступить от теории, столкнувшись не с абстрактным классом, а с конкретным человеком. Они, как и, наверное, большинство русских, являются тем самым противоположностью известной героине Достоевского госпоже Хохлаковой[62], которая страдает от истеричной любви к человечеству, но эта любовь сильна только на расстоянии – к отдельно взятым людям Хохлакова испытывает отвращение. В повседневной жизни многие коммунисты отступают от своего немилосердного учения, фантазерских доктрин и жестокой классовой ненависти, когда на кону благополучие отдельного человека. Среди коммунистов есть и такие, кто особенно любим и почитаем окружающими за доброту и благородство по отношению к инакомыслящим. Это выражается в заявлении народа, что, мол, «он / она коммунист, но человек хороший», или чаще, что «нет, он / она не коммунист». Большинство главных большевиков, таких как Ленин и Луначарский, принадлежат к тем интеллектуальным кругам, которые составили новый высший класс; личное знакомство и расположение власть предержащих спасло многих интеллигентов, чьи опасные «буржуазные инстинкты» подверглись бы при другом стечении обстоятельств гонениям и истреблению. Я встретил многих старых знакомых, живущих среди всеобщей нищеты в очень достойных условиях только потому, что один из «великих» удостоил их своей милости.

Где нет места добрым побуждениям, там могут подействовать боязнь осуждения других государств или чисто практические соображения, смягчив жестокое следование доктрине личным вмешательством. Если партийные вожди нуждаются в таланте и опыте определенного эмигрировавшего специалиста, его могут пригласить на родину, дав ему личную гарантию безопасности, и, несмотря на всю его «контрреволюционную» деятельность, предложить самый ответственный пост, разумеется, не предавая дело огласке. Среди находящихся под особой протекцией властей упоминается некий министр из бывшего оппозиционного правительства, теперь понадобившийся большевикам как грамотный экономист – говорят, ему были даны гарантии неприкосновенности всеми членами правительства и самим ГПУ. Нередко происходит и так: один правительственный отдел приговаривает обвиняемого к высшей мере, к смерти, но пока тот ждет казни – а в таких ситуациях дело доводят до крайней точки, как с Достоевским, уже стоявшим на эшафоте (возможно, это нужно для полного психологического подчинения жертвы, неясно лишь, с какой целью), – приговоренному в один прекрасный день сообщает уже другой правительственный отдел, что такое-то влиятельное лицо им интересуется, такому-то департаменту требуется его опыт, и поэтому его дело исчезает из судебных анналов. Я лично знаю прошедших через это людей. Другим не так везет: их расстреливают, или же ради спасения жизни им приходится согласиться на службу в качестве полицейских осведомителей.

Но личное расположение – это лишь одна сторона режима. Другая именуется своеволием в самом дурном смысле слова. Разница между этими двумя понятиями у правящей секты пугающе мала. Нередко один и тот же человек непостижимым образом совмещает в себе эти две противоположности, особенно часто это проявляется у руководителей высшего звена, несущих наибольшую ответственность. Можно увидеть в этом отражение нрава Ивана Грозного и Петра Великого.

В России я встретил одного выходца из Скандинавии, который мог бы поведать миру много невероятного и странного о происходящем в охваченной революцией и диктатурой стране. Он жил в России все это время, движимый, скорее всего, жаждой приключений, занимался разными профессиями. Он сидел в тюрьме, его водили на расстрел, но всегда находились спасители и доброжелатели среди властей. Должно быть, он выполнял для них особые поручения, в частности, для одного олигарха с известным всему миру именем. Тот, в знак особого расположения предоставил скандинаву в полное владение прекрасный загородный особняк в районе, где все остальные дома национализированы – или муниципализированы – и отданы под детские дачи и санатории. Но именно этот человек, облагодетельствованный советской властью, дал мне особенно остро осознать «цинизм», по его выражению, проступающий в поступках олигархов – таких как Зиновьев, Бухарин и другие. «Представьте, будто у Вас друг сидит в тюрьме, и Вы, зная о надвигающейся опасности, пытаетесь спасти его, лично замолвив за него слово. И ведь может случиться так, что тот, с которым Вы разговариваете, тут же выпустит Вашего друга – и так же легко он может, наоборот, приказать немедленно его расстрелять».

Эта же черта подтвердилась в моем личном опыте соприкосновения с господствующей олигархией.

При виде этого у простого человека невольно вырывается вопрос: и где же проходит черта между психической нормальностью и безумием?

* * *

С одной стороны, мы видим декреты, регулирования, законы, принятые без опоры на зрелый опыт, должную аргументацию и жизненные реалии, а потому часто непоследовательные, меняющиеся в зависимости от прихоти законников. С другой стороны, в сфере практического применения законов местами наблюдается доктринерский бюрократический формализм, местами – чистый произвол, причем оба далеки от здравого смысла. Все это складывается в анархическую картину. Приведу небольшой пример из повседневности. Представители закона, по-видимому, мудрые, издали декрет о том, что, в качестве исключения из общего правила, нельзя выселять профессоров из их жилья, кроме крайних случаев, когда властям требуется именно это помещение. Но как раз в день опубликования декрета власти одного провинциального городка, где работает мой друг-профессор, постановили, что он должен передать свой дом государству, включая роскошную библиотеку, на которую он потратил все свои сбережения. Мой коллега никогда не хотел связываться с политикой, отказался стать членом муниципального правления, как при «белых», так и при «красных», которые поочередно захватывали власть в тех местах. Он всегда жил и продолжает жить только наукой. Поэтому произошедшее не может быть политическим наказанием, скорее, наоборот, актом мести, как считает сам друг.

Выселению предшествовал десятидневный арест с особо жёсткими допросами на грани пытки, иногда всю ночь напролет, как это часто бывает при диктатуре пролетариата. Целью было найти доказательства вины по политической статье. Все-таки пришлось признать его невиновным по всем пунктам – но кто-то, должно быть, затаил на профессора злобу и отдал приказ на изъятие дома, как рассказывает мой друг. Только что утвержденный декрет не помог именно этому профессору. Затем мой отчаявшийся друг попытался хотя бы вернуть доступ в библиотеку для работы. Он пошел к одному из руководителей, и тот с пониманием отнесся к просьбе заслуженного ученого, члена Академии Наук: пообещал ему новое приличное жилье, а также то, что библиотеку перевезут по частям в течение семи дней, пока будут улаживаться дела с переездом. Однако красочные обещания остались висеть в воздухе – вмешался личный произвол другого руководителя. Дом, полученный профессором, оказался в буквальном смысле не пригодным для жилья, а библиотечные книги погрузили в багажник и за пару часов перетаскали и вывалили грудой в университетский вестибюль, где они беспомощно лежали в грязи месяцами. При этом принадлежавшую другу мебель – стулья, даже письменный стол – не вернули, попридержав вещи для «еврейского детского приюта», который непременно нужно было учредить именно в доме профессора… В этих условиях, лишившись дома, в убожестве и нищете, отрезанный от привычных рабочих инструментов, мой друг все равно смог заниматься исследованиями, найти утешение в науке, написать прекрасный ученый труд. Обычные слова похвалы здесь будут неуместны.

Вот другая иллюстрация, из биографии ученого-византиниста. Он был профессором областного университета, переведенного в один волжский город. В годы анархии университет окончательно распался, но моему знакомому посчастливилось получить место эксперта при переписи конфискованной церковной утвари. Достаточно долгое время все шло хорошо; но однажды мой знакомый совершил необдуманный поступок: он послал прошение против переплавки одного древнего артефакта, который, по его мнению, представлял необычайную художественную ценность. Его тут же повели на допрос с целью выпытать причину такого антиправительственного выпада. Коллега утверждал, что он лишь хотел сохранить ценный предмет искусства для потомков. «Но здесь не было Луначарского или Троцкого, которые могли бы заступиться за меня». В том городе другие вершили людские судьбы. Он просидел под арестом шесть месяцев, после чего был приговорен к дополнительному тюремному сроку за свое «вопиющее» преступление. Чтобы занять время и прогнать скорбные мысли, в тюрьме он начал писать автобиографию. Когда об этом узнали, написанное немедленно изъяли вместе с теми самыми письменными принадлежностями, которые он использовал для этого преступного дела. Знакомый не получил рукопись обратно даже после выхода на свободу, когда, потеряв должность, он лишился всякой возможности найти средства к самому скромному существованию. Теперь в Москве он пытается собрать денег на поездку в Петроград, чтобы искать там возможность, как член-корреспондент Академии Наук, издать рукописи трудов, созданных им за годы его одиночества и преданного служения науке. Я бы хотел заострить внимание на фразе «здесь не было Луначарского»: ходатайства и защиты привыкли искать не в законах и уставах, а у конкретного покровителя. Беспокойство и страх, сопровождающие жизнь народа в таких условиях, с удвоенной силой отзываются в душах нас, европейцев, веками воспитываемых в твердой вере: государство строится на законе. Мы не способны понять, как народ вообще может выносить подобный произвол.

Следует еще раз упомянуть, что столетия зависимости от своеволия власть имущих выработали в русском народе твердую к нему привычку. За революционные годы люди еще больше укоренились в этом мировоззрении, как будто окаменели в нем. Это проявляется, в частности, в обесценивании человеческой жизни и страданий ближнего – даже в интеллигентных кругах, в легкости, с которой большинство забывает о смерти и несчастье, во всяком случае, примиряется с ними, даже когда они затрагивают его родных. С пассивной покорностью, с некой фаталистической верой в то, что всегда можно найти выход и жить дальше, люди приспосабливаются даже к таким условиям, которые нас потрясают до глубины души, возбуждая в нас чувство справедливости и потребность в утверждении собственной ценности. Эта черта русского характера играет на руку большевикам.

Однажды вечером меня навестил мой молодой друг – блестяще образованный, скромный, трудолюбивый ученый-бактериолог. Всю войну он занимал ответственный пост на фронте, затем получил должность в одной из крупнейших столичных больниц. Окружающие любили и уважали его за честный труд и благородный характер. Теперь даже этот всегда спокойный жизнерадостный человек, стойко сносивший революционные потрясения и лишения, был встревожен. В конце концов это произошло: на моего друга тоже упала тень подозрения. Теперь он ждал, что его сместят с должности, то есть, что он окажется на улице. В чем же причина? Приведу наш разговор:

– Как Вам известно, некоторые рабочие недели отводятся у нас под различные сборы на благотворительные цели. Только что прошла «детская неделя». Процедура сдачи средств государственными работниками очень проста: у нас просто вычитают из зарплаты некую сумму неустановленного размера. А Вы знаете, что зарплата небольшая, поэтому мало кого радуют такие сборы, кроме того, мы не уверены, куда на самом деле идут эти средства. На недавнем собрании по поводу «детской недели» я и задал вопрос о том, кто стоит во главе сбора средств. Этого мне делать не следовало. Мне дали резкий ответ, что меня это не касается, но что я могу быть уверенным в том, что деньги пойдут куда надо. Сам тон сказанного дал понять, что я уже могу начать прощаться с должностью.

– Не может быть, чтобы они так поступили с Вами, это же не преступление… Разве никто из начальства не может вступиться за Вас? Или у Вас есть неприятели среди руководства?

– Нет, профессор, мой директор тут не поможет, хотя он и является одним из лучших людей, которых я только знал, и отношения между нами в высшей степени дружеские и доверительные. Здесь вмешались другие обстоятельства, тот самый произвол, который окружает нас повсюду. Есть и еще одна причина. Серьезные сокращения в бюджете оставили многих врачей без работы. Они пытаются выбить себе должность, подключая связи и плетя интриги против тех, чье место они хотят занять. И моей ситуацией тотчас же воспользуются: они просто ждали повода, я сразу это почувствовал.

– Получается, даже среди врачей нельзя говорить о профессиональном братстве?

– Увы, и во врачебных кругах встречается много нелицеприятного. Вы знаете меня много лет, профессор, знаете, что я не ненавистник евреев, но в такой ситуации будет честным признать, что в евреях сильнее, чем в ком-либо другом, проявляется отсутствие чувства чести и предательский дух.

Мой тихий кроткий друг, как и профессор-историк, как и ученый-византинист, не из тех, кто восстает против власти. Им свойственна уже описанная мною душевная черта: они покорно, не геройствуя, склоняются под ударами судьбы, как и большинство людей – до поры до времени. Нельзя забывать о том, что даже у обессиленного революционной бурей и нищетой человека терпение может иссякнуть. И, возможно, этот момент в интеллектуальных кругах скоро наступит. Неопределенность современной жизни, невзирая на немного улучшившееся материальное положение, скорее даже вследствие его, является невероятным испытанием для душевных сил, соизмеримым с волнениями революции и войны.

Сейчас, в мирные дни без сильных потрясений, когда улегся экстаз революционной бури, стало окончательно ясно, что ответственность за произвол лежит полностью на кровожадном правительстве, сеющем более чем когда-либо анархию и моральное разложение. Даже самый покорный житель страны должен осознать, что большевики бездумно упустили свой исторический шанс. Теперь можно смело вынести это заключение. Большевики не просто остановили движение к утверждению законного общественного порядка, оберегающего от произвола, – а к этой цели, созвучной естественному человеческому инстинкту, долгое время шли все разумные силы страны, большевики цинично растоптали все достигнутое и повернули развитие вспять. Играя классовыми теориями, классовыми инстинктами, классовой ненавистью на рынке социалистических утопий и бирже политических доктрин, спекулянты в открытую продали ключевые ценности, необходимые для получения главного капитала – цивилизованного общества – каким бы «пролетарским» это общество ни хотело быть.

* * *

Наблюдая за действиями русских олигархов и их пособников, невольно задаешься вопросом: где проходит граница между нормальным психическим состоянием и безумием? Если обратить взор назад, на бурный революционный период, и послушать рассказы очевидцев о неописуемой жестокости тех лет, то этот вопрос встает еще более остро. Сами русские часто его обсуждают.

Мне представляется, что могло бы получиться масштабное и перспективное исследование, если бы ученые собрали обширный и надежный материал для освещения психологии революции, пока еще живо поколение людей, так или иначе участвовавших в тех событиях. Пока нам мало известно о волнообразных процессах, которым подчиняется движение масс, периодах затишья и разрушительной активности в народе, но именно эти знания могли бы проложить путь к выделению такой отрасли науки, как «социально-духовная гигиена», заслуживающей особого внимания общества.

Меня (хотя я не специалист) поразило сходство между экстатическим состоянием, наблюдающимся в моменты безумия, и общим настроением, на долгие революционные годы охватившим большие группы населения в России. Рассказы о тех годах вызывают ассоциацию с диким экстазом, состоянием «вне себя», когда нормальные ценности, такие как чужая или даже собственная жизнь, уходят на второй план или просто стираются и когда люди – по аналогии с душевнобольным – в беспамятстве крушат предметы или, ослепленные страданием или наслаждением, истребляют все на своем пути. Большевики с марксистской ловкостью обернули в свою пользу это экстатическое состояние – не психоз, а скорее невроз, как сказал знаменитый Иван Павлов в беседе: «Самые низменные человеческие инстинкты – вот какую черту душевной и эмоциональной жизни они взлелеяли и поставили во главу угла».

О том, как далеко такое безумное состояние могло завести нормального человека, свидетельствуют некоторые впечатляющие эпизоды. Мои знакомые вспоминают свой ужас, когда тот или другой благовоспитанный, безобидный коллега посреди повседневной беседы вдруг упоминал, что он участвовал в нескольких страшных эпизодах революционного произвола и лично привел в исполнение сотни смертных приговоров. Кто-то с содроганием думает о прошлом, а кто-то не видит в этом преступления и повторяет лозунги вождей: ведь это было «целесообразно», это было «необходимо». Такие люди не испытывают раскаяния, хотя сейчас сами признают, к каким жутким последствиям привело служение идеалам, ради которых они взяли на себя неизмеримое бремя вины.

Тем не менее не стоит забывать, что, согласно неоднократным заявлениям целого ряда моих знакомых – от обычных людей, ставших свидетелями террора, до врачей и медицинских экспертов высшего уровня, – многие жестокие революционеры, прежде всего, члены ЧК, были либо частично ненормальными, либо имели подтвержденный психиатрический диагноз и проходили лечение от галлюцинаций и других расстройств. У одних симптомы душевной болезни проявились давно, у других – после начала их революционной деятельности.

Все это неудивительно. Но вожди революции, сыгравшие на безумном порыве народа, его светлых и темных импульсах, очевидно, стараются пресекать подобные разговоры. Когда партийцу требовалось пройти врачебное освидетельствование, большевики, из мер предосторожности, порой принимали решение предоставить коллективное медицинское заключение, я бы его назвал коммунистическим – с подписями всего врачебного состава учреждения. Московские коллеги пересказали мне следующий эпизод. Один человек из-за длительной работы палачом потерял рассудок, что в общем-то случается нередко. Профессор медицины, лечивший пациента, нашел случай интересным. На лекции он сообщил о выявленных им у больного психических процессах, назвав имя и род занятий пациента. После этого профессора, вместе с ассистентом, незамедлительно сослали в Томск.

VI. Падение норм

Даже имея самые скромные ожидания, невольно вздрагиваешь от грубости, самодовольства и отсутствия внешнего благородства по отношению к окружающим, характерных для русского коммуниста.

Например, мы сидим втроем или вчетвером в кабинете начальника отделения Государственного банка. Услышав, что прибыл норвежец с аккредитивом, он пожелал узнать подробнее о проблемах, затронувших банки Христиании. Во время беседы в контору врывается человек с какой-то бумагой – коммунист, в красноармейской форме. Он без лишних церемоний идет к банковскому начальнику, прервав разговор, – нас для него просто не существует. При нормальных обстоятельствах было бы естественно попросить его дождаться своей очереди, но так разговаривать с левитами большевизма не отважится никто, и на его хамство отвечают услужливой покорностью.

Еще один случай: я разговариваю с секретарем в Университете им. Свердлова – мне понадобилась информация по вопросам чисто технического характера. Требовалась буквально еще пара минут. Вдруг в кабинет врывается мужчина, не здороваясь, прерывает обсуждение, словно вокруг нет ни души, и самым наглым образом переходит к изложению своего дела – двадцатиминутный бессодержательный разговор о том, что необходимо срочно поместить объявление о каком-то собрании, которое состоится через две недели, – затем так же бесцеремонно, не удостоив нас и взглядом, уходит, предоставив мне заново излагать суть вопроса.

Эти эпизоды, демонстрирующие повседневную действительность, еще более бросаются в глаза на фоне возвеличивания большевиками «эффективного» подхода: кому, как не им, следует видеть, что внешние нормы поведения часто являются основой для здоровых и эффективных взаимоотношений между людьми.

Даже если мы примем во внимание недостаток «культуры» в коммунистических рядах, общую невежественность, свойственную эпохе в целом, вызванную жестокостью войны и так называемой «свободой от предрассудков»; если мы вспомним, что подобная недисциплинированность встречалась и в прошлом, – все равно останется черта, присущая исключительно коммунистическим верхам, – это отсутствие всяческих норм приличия в повседневной жизни. Как правило, если спокойно отнестись к первому впечатлению и более близко познакомиться с человеком, то панцирь спадет, открыв свойственную русским доброжелательную, отзывчивую, гостеприимную натуру – это справедливо как для коммуниста, так и для остального населения, состоящего на государственной службе и легко перенимающего общий тон начальства. Однако нередко возникает такое неприятие к этим вульгарным, нечутким, спесивым людям, беззастенчиво проталкивающимся вперед со своими вопросами, своими делами, своими невежливыми замечаниями, что хочется иметь как можно меньше общего как с государственными конторами, так и с их работниками.

Описанные мною явления в высшей степени остро ощущаются русскими из образованных кругов, а также людьми, воспитанными в культуре дореволюционной России. Одно из слышанных мною объяснений – сильное влияние еврейского стиля поведения: привыкшие к притеснениям евреи, теперь бесспорно играющие ведущую роль в коммунистической партии, почувствовав свое превосходство, особенно склонны к проявлению таких нелицеприятных черт. Полагаю, данное объяснение имеет гораздо более глубокие корни.

Большевистские вожди, по-видимому, не меньше возмущены ничем не сдерживаемым произволом грубой распущенности и бестактности. В «Красной газете» от 16 мая мне случайно попалась статья Троцкого «За новый порядок». Статья на самом деле призывала к борьбе на несколько ином фронте – против использования всем известного русского мата, более оскорбительного и грубого, чем у других народов. Все ругательства, как пришедшие из холопских низов, так и из крепостнических кругов, рассматриваются Троцким как наследие прошлых времен, которое сейчас должно отпасть. Он не щадит и коллег по партии: даже для искренне преданного коммуниста женщина легко превращается в «бабу», и даже у отмеченного за заслуги перед страной партийца могут неожиданно вырваться такие ругательства, что с ним будет совестно находиться в одном помещении. По мнению Троцкого, это вызвано тем, что различные области человеческого сознания и мироощущения меняются и переформировываются не одновременно. Душа живет по консервативным законам, в то время как социально-политическое развитие русских за последние десятилетия двигалось вперед с неслыханной скоростью, рывками и скачками. Именно поэтому с продвинутыми, искренними и высокодуховными убеждениями («чему-то мы можем научить Европу и Америку») сосуществуют привычки и манеры темного Средневековья. «Выправление идейного фронта, т. е. обработка всех областей сознания методами марксизма, – вот общая формула воспитания и самовоспитания, в первую очередь, для нашей партии, начиная с ее вождей», – пишет Троцкий, используя чисто большевистский жаргон.

Как подтверждение моего взгляда, я рассматриваю тот факт, что Троцкий в своем во много верном описании ситуации ни в коем случае не освобождает коммунистов от обвинений. Я обратил внимание на обращение коммунистов друг с другом, также необычайно небрежное и грубое – словно даже между товарищами по партии «модно» демонстрировать неуважение и полную противоположность дружелюбию. Если бы Троцкий взглянул на дело с чуть большей тщательностью и бесстрастностью, не ограничившись лишь проблемой бранных слов, то он бы пришел к выводу, что его коммунисты грешат не только ругательствами, и это вызвано не только крепостническим прошлым. Их кровожадная политика и жестокие взгляды на жизнь, постоянные призывы вождей к марксистскому санкюлотизму, к идеалам классовой борьбы – вот достаточное объяснение тому, что и рядовые члены секты, и ее руководители, господство которых лишено твердой моральной основы, не уважают окружающих – и самих себя. И ничего не изменится, пока большевики будут удерживать власть, считая рабами всех инакомыслящих и инакочувствующих.

Такие нелицеприятные внешние манеры являются на самом деле отражением внутренних черт российской диктатуры, и мне, с моей перспективы обзора, эта особенность видится как резкое падение прежних норм.

Всем известно, насколько повседневные действия и поступки живущего в социуме индивида определяются полуосознанными или неосознанными нормами, базирующимися на чувствах и понятиях, его окружающих. Основа и форма выражения этих норм варьируются в разных народах, чуть меньше – в разных общественных группах; они меняются и в зависимости от временного периода. Человека направляют нормы: чувство чести, восхищения, стыда, суеверия. В сознании эти ориентиры отпечатываются как религиозная мораль, как фамильная или родовая честь, как верность родине, как общественное мнение, как древний предрассудок. Они могут приобрести силу вдохновляющих идеалов и грозных идолов – или пасть до уровня пустых церемоний и докучающих формальностей. Они могут стать яркой национальной эмблемой, например, point d’honneur, «дело чести», у французов или fair play, «честная игра», у англичан – или утвердиться как вечный общечеловеческий закон, например, четвертая Моисеева заповедь. Писаные законы – лишь слабое отражение многообразия общественных норм. Но неписаные законы – нормы морали, высеченные на скрижалях векового опыта человеческого рода, руководят нашими понятиями о честности и нечестности, справедливости и несправедливости, чести и бесчестии, и предстают перед нашим взором всякий раз, когда приходится сделать выбор.

Тот, кто попытается искать подобные нормы в современной России, столкнется с гнетущим ощущением некоего надлома, упадка. Прежде всего надлом виден в рядах коммунистической партии и ее борьбе со всеми «иными». Но не в меньшей степени он ощущается и далеко за пределами коммунистических кругов.

Бесспорно, историческое развитие России не дало такую же мощную основу для национального роста моральных норм, как это произошло в большинстве западных государств. В этом отношении религия, во всяком случае, для «правоверных», имела лишь малое соприкосновение с общественной жизнью. Здесь важно привести слова одного русского гения о том, что у православной России нет религии, только церковь, и со времен Петра Великого эта церковь находилась в обездвиженном состоянии. Русские мыслители отмечают в своем народе, несмотря на живучесть народных суеверий, недостаток «богоосознанности», а пришедшие с запада духовные течения последних десятилетий еще больше потеснили понятие Бога. Российский абсолютизм никогда не являлся стабильной и твердой базой для формирования истинного патриотизма, сопряженного со здоровым воспитанием гражданского духа и ясным осознанием прав и обязанностей гражданина.

Напротив, такое положение дел разожгло у интеллектуальных деятелей страны неприязнь к реакционной трясине, ненависть к «государству», и, как следствие, на свет был выпущен демон разрушения, чью страшную игру мы увидели во всем ее ужасе. Либеральные начинания последних лет, пустившие здоровые побеги позитивного патриотизма, пришли слишком поздно, когда ничего нельзя было исправить. Образ царя также не проник в глубины сознания населения, хотя некоторые русские и западные поверхностные наблюдатели фантастическим образом раздули почитание царя до некоего мистического культа. При более пристальном рассмотрении можно было понять, что в сознании масс не укоренился яркий образ царя: царепочитание было искренним только в исчезающих высших кругах, хотя даже среди офицеров оно чаще всего приобретало характер чего-то наносного, перенятого из-за рубежа. Однако самым главным является то, что полная или частичная несвобода подавляла уважение прав личности, чувство ответственности, долга и даже собственного достоинства. А государственная система, с ее произволом и обманом, так и не истребленным к началу революции, никак не была приспособлена к внедрению норм честного поведения и простой, здоровой морали в повседневную жизнь населения.

И все же, хотя нормы, не имея достаточной национальной почвы, и не приобрели исконно русских форм выражения и, вероятно, не были стойкими (во всяком случае, они развивались неравномерно), – эти нормы существовали. Это видит любой, кто читал русских писателей, это знает всякий, кто жил в дореволюционной России. Русским, как и всем людям, было свойственно восхищаться добротой и благородством, и часто это восхищение было очень искренним и очень сильным. Тем более реакция на нездоровый режим приобрела форму нравственной критики, побудив думающих граждан занять ясную и осознанную позицию и разграничить справедливость и несправедливость, заставив общественность высказать свое мнение о принципах морали и приличия, которое с годами, вопреки всем препонам, зазвучало все более твердо, уверенно и громко. Пусть высказываемые общественностью принципы имели слабое соприкосновение с основами древней русской культуры, пусть они не имели яркой национальной окраски, зато они были тесно и благотворно связаны с современными мировыми течениями, были лишены предрассудков, глубже проникали в суть проблем морали и отражали общечеловеческие идеалы и стремления. Такое впечатление, вероятно, сложилось у каждого при чтении великой русской литературы. В этом, наверное, и заключается ее высочайшая и вечная ценность. Высвобождая круговорот мыслей, рождаемых масштабными нравственными вопросами: что есть права человека? что есть долг? что есть мои права? что есть мой долг? – мастера литературы запечатлевают свои идеи, размышления и искания в образах персонажей, сломленных, раздавленных, карабкающихся в страхе над бездной, и изливают на бумаге отчаянные поиски верной тропы, тропы человечности и спасения.

А сейчас?

Картина, предстающая перед нами, а вернее, ощущаемая нами, несет только ужас.

Я не говорю о том, что критика и общественное мнение находятся под более строгим запретом и преследуются более чем когда-либо, ни об истреблении так называемого идеалистического мышления, при котором цензура пресекает все, что может «пробудить религиозные мысли». Об этом – позднее. Деспотия и безумие, эти тягловые лошади в упряжке современной России, утянут ее в бездну.

Я говорю о практических сторонах повседневной жизни. Именно они беспрестанно напоминают о том, что высокие нормы поведения стерлись, испарились. Кажется, что большевики, захватившие монополию на общественное мнение, не проявляют ни капли внимания или осознанного уважения к другим, к чужому «я». Они не задумываются о нормах приличия, а уж тем более потеряли к ним пиетет. Благородство теперь не просто более редкое явление – оно претерпевает упадок.

Разумеется, вокруг видишь не только плохое. Наоборот, многочисленные проявления дружеских и семейных чувств, искренней человеческой доброты, любви и жертвенности, возможно, так же обычны в повседневной жизни России при диктатуре, как и повсюду на Божьей земле.

Можно встретить прекрасные образцы «пиетета» и других поступков, определяемых старыми нормами: например, коммунист из почтения к умершему известному ученому и педагогу бросает все силы на поддержку его семьи, хотя родственники ученого – ярые противники коммунизма и не состоят с благодетелем в дружеских связях.

Но подобные примеры не смягчают общего впечатления сильного упадка благородного стремления к прекрасным и честным поступкам, приведшего к тому, что граница между справедливостью и несправедливостью, святым и святотатственным часто неясна даже самому человеку. И чтобы объяснить это, недостаточно будет сослаться на ужасающую заповедь коммунизма, знакомую и нам: все дозволено, все средства оправданы и святы в вооруженной классовой борьбе, проповедуемой с истерией и легкомыслием и активно приманивающей к себе полных ненависти натур, жаждущих крови и зрелищ. Конечно, агитации в России без больших усилий удалось подрубить опоры – старые общественные нормы в других культурах сделаны из более твердой древесины, чем молодые российские побеги, многие из которых только недавно были высажены на государственную почву. Однако это не полностью объясняет наблюдаемую картину. Нужно посмотреть глубже и дальше в историю.

В русских полуобразованных кругах, образовавших костяк и авангард борцов за коммунизм, разрушительный демон большевистской моральной доктрины, очевидно, родился из нигилистического духовного направления. О его формировании среди интеллигенции мы помним из русской литературы; его идейная основа и лозунги указывают на более древний чистый позитивизм и «трезвый реализм», о которых я писал ранее в другом контексте. Достоевский гениально ухватил суть распространения и формирования этого направления семидесятых годов и предчувствие его опасностей в «Братьях Карамазовых», в обвинительной речи государственного прокурора Ипполита Кирилловича против Дмитрия Карамазова; однако веяния, идеи и лозунги нигилизма следует искать в литературе гораздо более ранней эпохи.

Так или иначе, нигилистические и материалистические рассуждения о морали, выступавшие в литературе как фигура речи, как отражение течения мысли, после войны развернулись с дикой агрессивностью под знаменами большевизма и укоренились в российской повседневности. Религия, патриотизм, родственные чувства, честь и справедливость – теперь это пустые слова, утраченные предрассудки, орудия тьмы, используемые коварными предателями-реакционерами в борьбе со здравым смыслом и истинным прогрессом. Человек, настоящий свободный человек, не связан никакими путами. Они – фикция, ничто, nihil. Путь человека диктуется исключительно его собственным разумом и волей. Прочие нормы – будь то богословские догмы, эстетические понятия или опыт предков – это просто формальности, пустословие, nihil.

Так коммунизм, западный социальный конструкт, оделся в готовое русское платье, сотканное на идеологической основе русского нигилизма, в атмосфере запустения и растерянности.

Но без руководства в виде социальных стандартов люди не смогут существовать и сосуществовать. Какие же стандарты ввел большевизм вместо утраченных норм? Как он определяет грань между добром и злом?

Эту сторону жизни образцового коммуниста не очень трудно проанализировать. Весь мир разделен для этих скудно эрудированных, малоодаренных, легко ведущихся на яркие лозунги рядовых партийцев на два лагеря – угнетателей и угнетенных. Неважно, по какому принципу – экономическому или национальному, – но все капиталистическое, буржуазное общество делится исключительно на эти две группы. Угнетенных нужно, согласно коммунистическому учению, любить и ради них жертвовать собой, угнетателей нужно ненавидеть, преследовать и всеми способами истреблять.

Но на любовь пока времени нет: великий альтруизм, глубокое сострадание к ближнему, из которых проистекает весь социализм, а следовательно, и русский коммунизм, должны до поры оставаться заоблачным идеалом. В данный момент от коммуниста требуется не любить, а ненавидеть и разжигать ненависть, где только можно, и в самой России необходимы ненависть и подавление. Подавление нужно применять везде, где только страх, недоверие, обостренное чутье потаенных уголков нечистой совести сигнализируют большевику об угрозе для религии Бога Маркса, евангелия его проповедников, власти коммунистических левитов, и для подготовки, такой необозримо долгой подготовки к воцарению блаженного бесклассового общества, освобожденного от угнетателей.

Можно было бы предположить, что истребление и травля капиталистов и собственников, победы над всевозможными внешними и внутренними врагами, о которых громогласно кричат высокопарные лозунги, должны были дать русским коммунистам наконец почувствовать себя победителями, уверовать в свое дело, в убедительную нравственную силу своего альтруистического евангелия и приподняться до уровня великодушия истинных триумфаторов. Насколько по этому пути продвинулось кремлевское руководство, я не знаю. Жизнь в крупнейших городах полна мрака и боли. Отталкиваясь от философии братской любви как теоретического истока и первоначальной цели, Россия при диктатуре пришла лишь к сатанинскому евангелию братской ненависти. Оно благословляет ужаснейшие деяния, лишь бы только они совершались под знаменами классовой борьбы. Параллель с материальной жизнью очевидна: русский коммунизм преуспел в отрицательном, в разрушении, тогда как на положительное созидание он не способен. Как в материальной сфере положительная деятельность, следуя не задушенным большевизмом жизненным инстинктам, возвращается к знакомым, пока доступным формам, то же самое естественным образом произойдет с созидательными инстинктами в нравственной сфере. Они будут искать поддержку в прошлом, устремившись к национальным корням и стабильной народной почве.

Но накрывшая старые нормы морали разрушительная волна, сопутствующая идеологическим убеждениям секты коммунистов и их последователей, оставила после себя водоворот, который должен утянуть в пучину свойственные остальному населению представления о приличии. Годы войны и лишений стали тяжким испытанием. Голод вызывает в человеке волчий инстинкт. Тяжелая борьба за корку хлеба, за выживание не способствует моральному возвышению обычного человека. России потребовались бы годы, возможно, десятилетия, чтобы восстановить утраченное. Но все же это ничто в сравнении с той борьбой за жизнь и будущее, которую после войны и страшной нищеты вынуждены вести лишенные партийных привилегий слои населения в современной России.

При политической системе, отрицающей все нравственные нормы, признающей справедливым то, что в данный момент является для нее удобным, обходящей на практике те максимы, которые на словах ею же превозносятся, и потому превращающей жизнь страны в наглый фарс, – как можно ожидать, что человек, вынужденный выживать при таком режиме, например, бессердечный спекулянт или бесчувственный солдафон, вспомнит о старой морали, если этого не требует само государство? Большевизм в своем диком безумстве, наоборот, только высвобождает низменные физиологические инстинкты. И большевики, с их жестоким эгоизмом, воспринимают все ценности как равновеликие ставки на игральном столе жизни. Они сами обманывают и лицемерят, жульничают и угрожают, ставя на кон чужую жизнь и благополучие, как будто это их собственные деньги или имущество. Они ведут в игре. Они не останавливаются ни перед чем. Они уже образовали первый в истории диктатуры пролетариата высший экономический класс, свободный от груза неудобных старомодных норм.

Толпе рядовых коммунистов уже не помогут воспитательные наставления Троцкого. Заставить таких личностей пересмотреть манеры поведения сможет только грамотная нравственная политика и безупречная мораль общественных властей. Одним из проклятий большевистского насильственного переворота является то, что его методы – не социалистическая идейная основа, а именно кровожадные методы – не могут не вызвать соответствующее противодействие, и это запускает индукционный поток жестокости в обществе, оказавшемся в когтях революционеров. Ситуация в России – ужасное тому свидетельство.

* * *

Созерцание этого упадка не может не вогнать в жесточайшее уныние.

– Но разве Запад не придет к нам на помощь? – спросил меня однажды вечером пожилой господин, светило мировой науки.

– Мне кажется, – отвечал я, – что здесь Европа ничем помочь не сможет, Россия должна сама довести до конца борьбу с собой и ради себя.

– Но разве Запад не видит, что тогда русский народ ждет неминуемая гибель, что люди, захватившие власть, взбудоражив самые низменные инстинкты, и несмотря на громкие фразы удерживающие ее исключительно путем жестокости и насилия, что они хладнокровно толкают народ к обрыву и что здешняя нравственная зараза непременно приведет к крушению Западной Европы?

Этот отклик на мою реплику прозвучал как крик отчаяния. В нем отразились растерянность и уныние, поразившие большинство представителей старой интеллигенции. Вера, с гордостью хранимая ими в годы страданий и крайних лишений, теперь, когда пик материального кризиса пройден, тонет в пессимизме рутинной жизни.

У меня иной взгляд. Все плохое, что я видел и слышал, не сможет поколебать мою веру в то, что русский народ найдет силы взрастить здоровую нравственную реакцию, которая возвратит его к благим основам старых устоев, заглушит сорняки и, в противовес материализму и нигилизму, вдохнет новую жизнь в разумные, вечные ценности. В революционной буре и при большевистской разрушительной деятельности народ заплатил неизмеримую, невозможную цену за сравнительно малые достижения. В этом пример России должен убедить даже самых ярых проповедников революции в нашей стране, особенно если они удосужатся исследовать нравы, восприятие справедливости и сферу человеческих отношений. Здесь, во всяком случае на мой взгляд, едва ли можно говорить о каких-либо заслугах большевизма.

Тем не менее в этой сфере ощущается зарождение ростков чего-то нового.

Я обрисовал мое восприятие того, как демон большевизма рука об руку с жестоким эгоизмом подрывают нравы в России. Но обе эти составляющие лишь крупицы в многообразии русского народа и общества. Помимо них есть широкие слои населения, для которых Моисеевы заповеди и Нагорная проповедь не пустой звук и которые еще руководствуются, осознанно или неосознанно, принципами умеренного эгоизма, здорового альтруизма и нормальной человечности. Они борются с плевелами, пытаясь хоть как-то поддержать нормы на плаву. В другой главе у меня есть несколько заметок об учащейся молодежи – ее путь нелегок. Именно среди этих широких несознательных или полусознательных народных масс нужно нащупывать почву. Виденное и слышанное мною часто указывает на снизившийся уровень воспитания, но общее впечатление не оставляет сомнений: среди этих масс большевизм не даст сильных всходов. Наоборот, здесь встречаешь, пускай временами робкое и слабое, но все же ярко проявляющееся, в виде насмешек или негодования, неприятие коммунистической жестокости и аморальности. Только идеологический террор и цензура пока еще удерживают народ от открытого ропота.

Но вместе с тем можно отметить некоторое духовное измождение, почти оцепенение, поразившее остатки образованных кругов. Здесь работает, как я уже замечал, «закон относительности». Всякий раз, когда я заводил разговор о тех горестях и унижениях, свидетелем которых я был, или спрашивал, почему недовольные еще не объединились против давно прогнившего деревянного идола коммунизма, я наталкивался на следующее возражение: так-то так, но если бы Вы только видели, что творилось два-три года назад… Тем самым мысль обращалась к годам ужасной нищеты и первой волны террора, с их трагической и гротескной реальностью, когда всемирно известный физиолог был вынужден чистить на кухне замерзшую картошку, лишь бы дать детям возможность спокойно работать, когда мой добрый друг, сухонький, больной ученый-лингвист, будучи инвалидом, из последних сил тащил на себе дрова для семьи и погиб от голода и физического изнеможения… В свете тех страданий все то, что претерпевает народ сейчас, блекнет и кажется, безусловно, менее тяжелым и относительно сносным. Только когда воспоминания прошлого утратят яркость, можно ожидать, что сегодняшние испытания выйдут на первый план со всей резкостью и всколыхнут в людях потребность в восстании. И если оно будет запаздывать, следует помнить, что война и коммунистический режим забрали жизнь и свободу у сильнейших личностей, опаснейших противников режима. Произошел «обратный» естественный отбор, и нужно дождаться возмужания новых сил.

Но для прорыва также требуются новые объединяющие, созидательные движения и идеи. Их пока не наблюдается. Как никогда Россия, находящаяся под игом коммунистического материалистического идола, ждет провозвестников новых идеалов, новых нравственных норм, жаждет лозунгов, которые, сохранив здравое зерно социалистического гуманизма, предостерегли бы народ от пути Каина, завистника и братоубийцы, и заставили бы людей понять, что человеческое достоинство и счастье определяются чем-то большим, чем экономическое устройство общества.

Быть может, однако, есть нечто хорошее в том, что стране так долго приходится ждать пробуждения новых сил. Возможно, таким образом она сможет избежать впадения в другую крайность – реакционизм, не менее жестокий, чем сегодняшняя тирания. Большевизм позаботился о свержении анархического «бандитизма», пустив в ход кулаки, самое быстрое оружие. Чтобы свергнуть большевистский бандитизм, придется прибегнуть к духовному оружию, и здесь для достижения победы потребуется больше времени, неспешная и тщательная расчистка пути. Долгие годы страданий тяжелы, но, несмотря на боль и ожесточение, они дают, особенно сейчас, когда жизнь постепенно одерживает верх над доктринами, ясность и душевное спокойствие, большую терпимость и взвешенность взглядов тех идейных сил, которые придут на смену диктатуре пролетариата.

VII. Классовый суд

Великие реформы шестидесятых годов прошлого столетия подарили России во многом современный судебный аппарат, отвечающий либеральным общественным взглядам как того периода, так и последующего. Одновременно с этим ураганный порыв «буржуазного» свободомыслия и стремления к справедливости в ведущих университетских кругах уничтожил коррупцию в судебной сфере. Суд присяжных существовал в России задолго до нас. И этот суд выносил по политическим делам такие приговоры, которые привлекали внимание всего либерального мира, вызывая самые теплые отклики, – достаточно вспомнить имя Веры Засулич.

Судебные реформы были проведены не до конца. Как это случалось во многих областях русской жизни, процесс преобразований был приостановлен, а в восьмидесятые годы даже повернут вспять, пережив период реакции. Разумеется, во многих областях судопроизводства можно было с уверенностью рассчитывать на гуманное обращение, как в других странах, но были и нелицеприятные, в сравнении с европейской действительностью, эпизоды. Так, в судах сохранились пережитки сословного неравенства: человека из знатного рода не могли судить представители низших сословий. Вместо внедрения единообразной судебной системы с одинаковыми законами для гражданского суда и повседневной жизни, власти в восьмидесятые года пошли обратным путем. Принцип ориентации на местные устои был направлен исключительно на крестьянское сословие: для крестьян, в отличие от других слоев, были учреждены особые суды низших инстанций, административная власть местами слилась с судебной, немыслимое телесное наказание было сохранено, причем его применение частично зависело от субъективного решения судей высшего сословия, и т. д.

Чтобы держать судей в узде ввиду растущих политических беспорядков, правительство установило за собой право вмешательства в принцип несменяемости судей (конституция была бы простым выходом из ситуации). Но, самое главное, наряду с законным судопроизводством правительство сохранило политику «административных предписаний». Не регулируемая законами полицейская власть и отсутствие уголовного кодекса, словно сеть, сковали политическую и социальную жизнь России.

Каково сегодняшнее положение дел?

* * *

Основы новой системы судопроизводства изложены в «Программе российской коммунистической партии (большевиков)», принятой 18–23 марта 1919 года. Она гласит, что советская власть «учредила единый народный суд вместо бесконечного ряда прежних судов различного устройства со множеством инстанций…»

Судебная система по состоянию на 1923 год имеет следующую структуру:

Народный суд. Он является нижней инстанцией и делится на два отдела: а) гражданский и б) уголовный. Оба отдела состоят из одного судьи и двух заседателей. Последние должны были являться работниками физического труда; их не избирали, а назначали. Данная инстанция занимается гражданскими и уголовными делами низшего порядка.

Губернский суд, снова состоящий из отделов а) по гражданским делам и б) по уголовным делам, но к ним добавляется в) рабочий отдел, занимающийся нарушениями рабочего законодательства. Минимальное число судей (в той форме, какую мне удалось наблюдать лично) – 3; но для рассмотрения более важных дел их должно быть больше. От членов судейской коллегии не требуется наличие юридического образования, только преданность партии. Данный суд занимается 1) пересмотром решений народного суда, 2) вынесением решений по делам более крупного порядка, чем рассматриваемые в народном суде.

Верховный Суд, по функциям во многом напоминающий бывший Сенат. Он занимается а) пересмотром решений губернского суда, б) вынесением решений по делам особой важности. Члены судейской коллегии также не должны иметь юридического образования, но обязаны быть коммунистами.

Помимо вышеперечисленных инстанций, существует ряд различных судов особого назначения, например, комиссии при торговых палатах в крупных городах и при отделах Верховного Совета по народной экономике, военный трибунал, так называемая конфликтная комиссия по жилищному вопросу и т. п. Функции этих комиссий, согласно мнению профессиональных юристов, крайне размыты. Как и во многих областях жизни, здесь еще не сформировалась ясная и четкая система. Однако все видят, как мало осталось от программы о едином суде. То, что удалось распрощаться с пережитками феодального сословного деления, похвально, но это не заслуга коммунистической программы.

Апелляционный пересмотр дела в программе не признается. Вместо него существует кассационное судопроизводство. Тем не менее, исходя из моих собственных наблюдений, при умелом профессиональном ведении дела стороной защиты, граница между кассацией и апелляцией на практике легко стирается.

В результате образуется как горизонтальное, так и вертикальное разделение судебного аппарата – еще одно свидетельство отхода от доктрины ради соответствия требованиям реальной жизни, повсеместно наблюдаемого при большевистском эксперименте.

Термин «адвокат» как наименование профессии не употребляется, как и прежде. При этом сама должность существует, и вместо ее старого названия используется, по-видимому, переводная калька с немецкого – «судебный помощник» или «судебный защитник». Эти судебные помощники образуют «коллегию под надзором губернского суда». Желающие практиковать в суде должны сперва пройти экзамен в коллегиальной комиссии, прежде всего, по «элементарным основам политики» (основные черты и главенствующую роль этой коммунистической теологии мы рассмотрели в другой главе), далее по основам нового законодательства, которое профессионалы характеризуют как крайне запутанный предмет. В отношении юристов старшего поколения, в которых система, разумеется, очень нуждается, главной задачей комиссии является вынести заключение о политической благонадежности кандидата. Основными условиями ее признания и подтверждения являются, с одной стороны, наличие у кандидата безупречного политического прошлого, с другой стороны, рекомендации, предоставленные как минимум двумя проверенными коммунистами.

При всей придирчивости большевиков к названиям, старое наименование сохранилось, как ни странно, за прокуратурой, государственным обвинительным органом. Существуют губернские прокуроры и их помощники, от которых, как и везде, требуется только членство в партии.

* * *

При посещении судов, которые открыты для всех, процесс рассмотрения повседневных текущих дел оставляет самое удовлетворительное впечатление (принимая во внимание специфические черты российской действительности).

Речи сторон в гражданской палате народного суда порой, как и в других странах, могут повеселить слушателя, а в задачи суда чаще входит примирение конфликтующих, например, при тяжбах между квартиросъемщиками. Случаи самогоноварения рассматриваются в уголовной палате в рутинном и мирном порядке судьей и заседателями. Так получилось, что я всегда попадал на заседания, где в роли обвиняемых выступали женщины. Часто приговор ограничивался добродушным наставлением судьи впредь не грешить. В помещении суда нередко бывает душно и грязно, а шумная, тесно набившаяся публика не располагает к душевному общению, но ведь это неудивительно в тех условиях. Залы заседания высших инстанций более элегантны, соответственно их статусу, а процедура более формализована. Здесь практикуют «обращенные» старорежимные юристы с высшим образованием, как и в других странах.

Но все это лишь внешние черты. Каковы же истинные облик и дух современного судебного аппарата?

Я уже упоминал, что заседатели в народном суде должны быть истинными пролетариями и что члены судейской коллегии, как в губернском, так и Верховном судах, а также представитель обвинения обязаны быть коммунистами. Это прописано в мартовской программе 1919 года: «…вместо формулы буржуазной демократии «выборность судей народом» пролетарская демократия выдвинула классовый лозунг «выборность судей из трудящихся только трудящимися» и провела его во всей организации суда…».

Только стоит учесть, что не «трудящиеся», а партия, вернее, посвященные члены секты, учреждают суды, прикрывая их деятельность открытым и бесхитростным названием «классовый суд». Как следует из непосредственной коммунистической теории и практики, закрепленной законодательно, в России в принципе не может быть никакого суда, кроме классового, то есть, одобренного партией.

Но истинную суть функционирования этой системы при диктатуре можно понять, лишь вжившись в духовную атмосферу страны, в повседневную диалектику коммунизма, характеристику которой я попытался дать ранее. Исходя из этой идейной основы, ведущие принципы коммунистической судебной практики можно кратко и емко выразить в следующих трех тезисах:

Общественная жизнь – это классовая борьба.

Закон и суд – это всего лишь инструменты в руках власть предержащих.

Справедливости не существует: справедливо то, что в данный момент удобно власти.

Думаю, эти тезисы в некоторой степени могут дать представление о духе судебной системы при диктатуре пролетариата.

Нам не стоит останавливаться на гротескной бессмыслице, заполонившей современные уголовные законы: в них к самым прогрессивным, самым гуманным взглядам на закон примешиваются самые жестокие постановления революционного и военного времени, которые до сих пор воспринимаются как эффективные, несмотря на победу диктатуры пролетариата. Я уже упоминал, что, например, смертная казнь полностью упразднена – за убийство приговаривают максимум к десяти годам каторжных работ, – но в то же самое время закон предусматривает так называемую «высшую меру наказания», то есть расстрел, и к ней приговаривают за преступления, за которые ни один цивилизованный уголовный кодекс мирного времени не станет карать смертью. Также больше не существует такой меры, как тюремное заключение, но есть «строгая изоляция». Такая комическая изворотливость судебной теории кажется забавной. Но не до смеха, когда изложенные мною тезисы начинают реализовываться на практике, отравляя атмосферу судопроизводства.

Я имел возможность лично присутствовать на частном собрании юристов – профессоров, практикующих адвокатов, государственных служащих, на котором обсуждалась данная тема. Полнота освещенной с различных сторон картины ужаснула мой бедный, буржуазный, юридически не подкованный ум.

Все единогласно подтвердили всплеск взяточничества в судебной сфере. Разумеется, это происходит вопреки желаниям партийных вождей, но коррупция является одной из основных черт упадка, и в этом, наряду с войной и революцией, виновно общее падение морального сознания и норм при большевизме. И даже если бы мы решили не отягощать обвинением во взяточничестве и без того пространный список большевистских грехов, мы не можем снять с них ответственность за непосредственные плоды их доктрины.

Общественная жизнь – классовая борьба.

В § 48 уже цитированной мною ранее программы 1919 года стоит следующее: «Советская власть открыто признает неизбежность классового характера всякого государства, пока совершенно не исчезло деление общества на классы и вместе с ним всякая государственная власть». Где-то за горизонтом маячит фантастический бесклассовый мир; но реальное положение вещей таково, что классовая борьба становится единственным возможным укладом, великим законом жизни. «Пролетарская демократия взяла в свои руки всю власть и без остатка упразднила органы буржуазного господства – суды прежней организации» (§ 70–71). Классовая борьба – единственная путеводная звезда. Необходимо разжигать и неустанно поддерживать бушующее пламя ненависти к тем, кто совершенно условно был заклеймён как враг рабочего класса, – эта пропаганда коснулась и нашего норвежского общества. Можно подумать, что как раз сейчас классовые гонения должны бы уняться. Жалкие остатки когда-то материально обеспеченного высшего класса и пришедшего ему на смену духовно обеспеченного класса интеллигенции теперь выживают в нищете и притеснении. Но нет, маниакальная злоба коммунистических господ до сих пор неприятнейшим образом проявляется в судах. Там заседают, как мы уже знаем, судья и его помощники. Последние, непременно истинные пролетарии и коммунисты, как правило, перепоручают ход дела судье, и, если он гуманный человек, то большинство рутинных заседаний протекают гладко, не вызывая нареканий даже у профессионального юриста. Однако мир царит лишь до того момента, как на скамье подсудимых появляется так называемый «буржуй», представитель прежней буржуазии, прилично одетый, возможно, владеющий собственностью. Тогда в судейской коллегии резко просыпается зов ненависти и страсть к травле. Об этом мне рассказывали лучшие из сегодняшних практикующих адвокатов. Вот так просто предубежденность решает исход дела до суда, и ничего уже нельзя изменить – тому есть печальные свидетельства. В то же время, к нашей радости, можно услышать, что такие эпизоды постепенно встречаются все реже.

Закон и суд – это всего лишь инструменты в руках власть предержащих.

В норвежской коммунистической прессе это высказывание приобретает форму пассивной жалобы: «классовый суд» – суд, направленный против их однопартийцев. В России высказывание отражает активный принцип, реализующийся на практике с самым бессовестным цинизмом: закон и суд должны быть инструментами для пролетариата, для законников, для нас. На что только не идут власти, чтобы удержать контроль над решениями суда. Не знаю, является ли это официальным предписанием, но в Москве ситуация такова, что сдавших экзамен заседателей заносят в три списка. В первом значатся те, кого можно допускать к текущим рутинным делам, не представляющим для партии особого интереса; ко второму списку следует прибегать, чтобы быть уверенным в «удобном» исходе дела; третья категория – «передовые войска», по меткому выражению одного адвоката, это люди, на которых можно положиться при необходимости обеспечить правильный «политический» приговор, особенно если речь идет о назначении высшей меры наказания. Вот в чем заключается слаженность коммунистического судебного аппарата. Вожди партии, исходя из вышеозвученного принципа, просто спускают директивы насчет требуемого исхода дела, и тогда закон уже не действует, тогда «закон сообразуется с судейским усмотрением», тогда судья судит, как гласит крылатое выражение, «руководствуясь своей революционной совестью». Предлагаю сравнить эти тезисы с параграфами 72–73 неоднократно цитированной здесь программы 1919 года, в которых на утвержденных Советами судей накладывалось обязательство при недостатке декретов руководствоваться своим «социалистическим правосознанием». Я лично слышал от опытнейшего «судебного помощника» высшего ранга, адвоката старой школы, что во время заседаний и при ознакомлении с протоколами можно констатировать, что очень часто приговор выносится до слушанья. Допрос свидетелей и обвиняемого может быть без весомой причины остановлен на заранее оговоренном этапе: всем известно, как долго разбирательство должно длиться. Заранее выносится даже приговор о расстреле – это, как говорит мой знакомый адвокат, тоже подтверждается протоколами, только доступ к ним закрыт. Далее, общеизвестен тот факт (его достоверность лично подтвердил один из пострадавших от режима), что снова практикуются ужасные инквизиторские методы допроса, запрещенные в царское время. «В целом, если сравнивать сегодняшнее положение дел с отрицательными сторонами прежнего режима, то я, старый адвокат, не могу не заявить, что при царе было немыслимым, даже в самых приблизительных чертах, то, что творится сейчас». Это же подтвердили и многие другие мои собеседники.

Но ведь справедливости в принципе не существует. Это лишь буржуазный предрассудок. Справедливо то, что удобно, практично. Этими словами пресекается любая критика. Бухарин доводит эту максиму до крайности в памфлете «Пролетарская революция и культура»: «Каждый марксистский член пролетариата осознает, что ему необходимо и насколько, поэтому он никогда не будет рассуждать таким же образом, как это делает представитель буржуазного мировоззрения, например, в этической сфере… Напуганные буржуазные шавки постоянно задаются вопросом, дозволено ли убить человека, застрелить полицейского или начальника. Мы же, напротив, говорим, что все должно быть подчинено практическим рассуждениям о том, насколько дело служит целям революции и осуществлению той или иной задачи».

В таком случае, уже не вызывают удивления следующие судебные решения. Заслуженный пожилой инженер одной из железных дорог получил предложение от некоего ремонтного предприятия проконтролировать расход строительных материалов за приличное вознаграждение. Сотрудничество сулило обоюдную выгоду. Инженер переслал предложение начальству – и все. Ничего другого он не предпринимал, никаких других доказательств суд не нашел, но на этом основании инженера обвинили во взяточничестве и приговорили к трем с половиной годам каторжных работ. По-видимому, было «удобно» убрать его с дороги – невольно думаешь о закулисных интригах кандидатов на хорошее место, уж слишком часты такие печальные эпизоды в России при диктатуре.

Само правосознание, разумеется, погребено под этими циничными догмами судопроизводства, которые транслируются через агитационные воззвания, лекции, литературу. Вот простой пример из жизни. Один юрист занимал высокую должность советника в государственном учреждении. Это учреждение судилось с частной фирмой по поводу одного предприятия. Советника попросили проанализировать перспективы дела. Он вынес вердикт, что его учреждение допустило погрешность, которая, вероятнее всего, склонит суд на сторону противника. Начальник-коммунист вызвал юриста к себе:

– Вы у нас служите! Вы здесь жалованье получаете! Как же Вы смеете выступать с заявлением против Вашего работодателя?

Седовласый правовед попытался объяснить, что служба и жалованье никак не могут быть связаны с его вердиктом – ведь он выполнял поручение и представил профессиональное заключение на основании действующего закона. Но начальнику такая логика была недоступна. Государственный служащий должен был ответить за выступление против своего работодателя. Почтенного пожилого специалиста, который не мог отказаться от своих убеждений, арестовали. Его все-таки (я хотел было написать «почему-то») признали невиновным, но к тому моменту он уже пробыл в тюрьме пять месяцев.

Неудивительно, что засилье жестокости и анархии во времена войны и террора сильно исказили понятия народа о справедливости, породив жажду линчевать и вершить самосуд. Это подкрепляется показательными примерами, в частности, из сельской жизни. Однако чего уж точно нельзя ожидать, так это того, что практикуемый вождями «классовый суд» сможет обновить правосознание народа.

* * *

Очень хотелось бы, чтобы вздыхающие по большевизму соотечественники осознали, во что бы вылился уголовный кодекс 1923 года, если бы другие политические партии решили следовать его модели.

В статье 57 написано: «Контрреволюционными признаются… действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению…» Высшей мерой наказания по данной статье является расстрел.

В переложении для буржуазного законодательства эта статья звучала бы следующим образом: «Как особо тяжкие преступления следует рассматривать действия в направлении помощи той части международных коммунистов, которая не признает равноправия капиталистической системы частной собственности и стремится к ее свержению…» Пожалуй, немало коммунистов сидело бы «в строгой изоляции», было бы отправлено на каторжные работы или даже было бы расстреляно, если бы мы переняли такую модель законодательства.

Статья 61 постановляет: «Участие в организации или содействие организации, действующей в направлении помощи международной буржуазии…» карается смертью. Что было бы, если в буржуазный кодекс ввести аналогичную статью «об участии в организации или содействии организации, действующей в направлении помощи международным коммунистам»?

В статье 70 прописано: «Пропаганда и агитация в направлении помощи международной буржуазии… карается изгнанием из пределов РСФСР или лишением свободы на срок не ниже трех лет». Почему наша страна, где подавляющее число жителей придерживаются других социальных взглядов, не применяет такие же меры против коммунистических агентов и агитаторов? Неужели даже перед лицом вражеских нападок буржуазное общество сохраняет гуманность, признавая право других мировоззрений на существование, в отличие от этих проповедников грядущего насильственно-принудительного рая?

Русские вожди считают себя в праве использовать как арену для пропаганды весь прочий некоммунистический мир, для которого счастье народа почему-то не связано с большевизмом. Почему тогда прочему миру не перенять тактику хваленой коммунистической системы и не превратить в арену для пропаганды коммунистическую Россию, не видящую счастья ни в чем кроме диктатуры пролетариата, кроме ее современного общественного устройства? Это было бы естественной контрмерой, тем более что Россия во всеуслышание объявила себя политическим убежищем для всех гонимых коммунистов других стран. Или все же буржуазное понятие справедливости более гуманно?

Для завершения картины «правопорядка», установившегося в раздираемом жестокостью и понукаемом кнутом доктрин обществе, приведем статью 67: «Активные действия и активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных должностях при царском строе…» караются мерами пресечения вплоть до смертной казни.

До этого я думал о том, что теперь власти всеми силами должны были бы постараться вернуть на родину специалистов, которых так остро не хватает в обескровленной стране. Но, имея перед глазами статью закона, я задаюсь вопросом: кто осмелится взять на себя ответственность и отправить беженцев обратно, лишив безопасного пристанища здесь, в Европе? Я особенно заостряю внимание на этом и других выше цитировавшихся законах в свете того, что некоторые европейцы настойчиво предлагают признать легитимность советского строя. Возможность такого поворота меня не слишком беспокоила, пока я не увидел большевистский режим в действии, особенно ключевые положения его судебной системы. Эти постановления должны заставить всякого встревожиться. Кроме того, нашим человеческим долгом является задуматься о том будущем, которое ожидает многочисленный русский эмигрантский мир, если он попадет в жернова судебной системы, основанной на практической бухаринской этике.

* * *

Но вернемся на мгновенье к российскому классовому суду. Я не являюсь философом-правоведом и не имею даже базового юридического образования. Но то, что наблюдается в России, заставляет задуматься даже рядового гражданина. В нашей стране можно также нередко услышать марксистские рассуждения о человеческих правах и судебной системе и фразы в духе коммунистической диалектики, пропитавшей современную Россию. Причем подобные высказывания встречаются не только в коммунистической пропаганде, которая, как кажется, хочет добиться того, чтобы судейский состав избирался исключительно из членов партии. Даже в среде юристов, не принимающих активного участия в политической жизни, можно услышать, как попавшийся на социалистическую удочку правовед не только говорит о классовом суде как о неизбежности в определенных случаях, когда решение суда диктуется классовыми соображениями, но и возводит его в статус всеобщего термина, безапелляционно и необоснованно заявляя, что всякий факт вынесения судебного приговора в нашем обществе обязательно становится классовым судом. И в нашем либеральном обществе такой салонный марксизм, вероятно, приносит скорее пользу чем вред. Ведь в теории это так прекрасно – предоставить всем мировоззрениям право голоса и право на жизнь, поощрять свежие идеи и порывы, чтобы не погрязнуть в косности…

Но тот, кто видел плоды таких рассуждений в России, не может не воззвать к нашему обществу, к ошущению полной юридической защищенности, к нашему правосознанию: не искушайте судьбу! будьте осторожны! Считаю, я имею право сказать тому, кто увлечен классовой теорией: отправляйтесь в Россию и проведите пару дней в здании суда. И вы увидите, насколько мал процент дел, действительно связанных с «классовыми интересами» и «классовыми взглядами» – если только не притягивать понятия за уши, к чему обязывает куцый, купирующий самостоятельное критическое мышление коммунистический жаргон.

И если это так, тогда общество должно не искусственным образом вживлять классовую теорию в судопроизводство, а наоборот, единодушно и сознательно оберегать закон от вмешательства классового мировоззрения. Мы же, позиционирующие себя как противники классовой борьбы, должны быть готовы использовать для защиты от нигилизма наши взгляды и чувства. Не важно, каковы его истоки и каким образом он растет и распространяется – мы должны осознавать, что нормальное человеческое чувство справедливости не обусловлено исключительно экономическими соображениями и классовой принадлежностью. Недаром богиня правосудия с древних времен изображается с весами в руках. Недаром всегда и везде в нормальной судебной практике приговор выносился незаинтересованной третьей стороной, а справедливость ставилась превыше власти и силы. Недаром даже государственные органы при возникновении судебного конфликта с гражданами должны передать рассмотрение дела и решение по нему в руки как можно более объективных нейтральных лиц.

Если в нашей стране какая-нибудь партия или некий класс попытаются во время процедуры выборов сделать из суда отдельный орган власти, тогда нам необходимо будет совместными усилиями внедрить новые формы судов, не допускающие таких преобразований.

VIII. Мировоззрение и наука

Политика большевистского режима в отношении научных учреждений, школ и прочих составляющих духовной жизни характеризуется, безусловно, исключительной неясностью и беспорядочным прожектерством. Из-за жалких экономических условий и вмешательства отдельных личностей картина становится ещё менее ясной. Однако найти основной мотив ряда бесцеремонных вмешательств и личных гонений в упомянутых сферах, в чисто большевистском духе, не так сложно. То, что можно назвать программой русских коммунистов в отношении науки, подводит нас прямо к мировоззрению их духовных вождей, показывает нам его догмы и отправную точку.

Особого внимания в некотором смысле заслуживают три особенности образовательных программ. Всюду можно встретить в более или менее оформленном виде три следующих требования:

Всё преподавание истории должно основываться на «историческом материализме».

В преподавании естественной истории единственной ведущей линией должна быть теория эволюции.

От всей «идеалистической философии» необходимо избавиться. Философия, теперь официально переименованная в мировоззрение, должна опираться на чистый материализм. Вместе с идеализмом, соответственно, предано анафеме и всё, что имеет отношение к метафизике, мистике, религии – религии в том смысле, который этому понятию придают коммунисты. Бревна в своём собственном глазу они, разумеется, не видят.

Всё это содержит явную отсылку к тому духовному течению, которое победоносно ворвалось в интеллектуальные круги Севера, сформировавшись до этого в крупных культурных странах Европы, особенно в третьей четверти XIX века. Приведу его главные черты по Котляревскому, замечательному русскому литературоведу, – однако мы, пожилые, можем с лёгкостью проследить развитие этого движения исходя из наших собственных впечатлений.

С конца 40-х годов по 80-е годы минувшего столетия наука отмечала большие достижения в области точных, особенно естественных, наук. В искусстве и литературе это время стало периодом расцвета реализма и натурализма, то есть того же рода «точных» жизненных наблюдений, но облачённых в художественную форму. Расцвет точных наук оказал мощное влияние на взгляды, пришедшие на смену предшествующей романтической эпохе. Все основополагающие жизненные вопросы, прежде всего религия и мораль, получили новое толкование.

Под впечатлением великих научных открытий поначалу казалось, что вопросы религии и морали наконец-то можно полностью разрешить благодаря науке. К религии как к реально существующей связи между «небом» и «землёй» относились крайне враждебно, все старые формы религиозного мышления и религиозного чувства отвергались или, по крайней мере, игнорировались. Последнее заменяли почтением к природе, существующей по неизменным законам – естественным законам, которые человек обнаруживает и точно определяет. Вопрос о том, почему и для чего существует этот созданный мир, оставили открытым. Его посчитали либо бесполезным, либо чем-то выходящим за рамки нашей компетенции, а потому неразрешимым, что ни думай и как ни фантазируй. Но затем следовал вопрос «как» и «в силу каких законов» существует видимый мир – на этот вопрос научное, особенно естественно-научное мировоззрение как раз могло дать исчерпывающий ответ. Такие законы, управляющие нашей земной жизнью, порой математически точные и полностью контролируемые, в ту эпоху беспрестанно открывали, один за другим, во всех точных сферах. Человек вполне мог преисполниться гордой веры в самого себя.

Вопрос о связи человека с Богом все эти открытия законов природы, однако, не могли вычеркнуть из мира. Они лишь подрывали веру и некоторые традиционные формы понимания и преклонения перед понятием «Бог». Эти открытия не затрагивали тайны существования Бога, оставив погружение в эту загадку на долю грядущих поколений. Но, без сомнения, увлечение точными исследованиями, особенно естествознанием, надолго отвлекло внимание многих людей от религиозных вопросов, а ощущение связи человека с Богом, и так уже значительно ослабленное ранее, за период с середины века и вплоть до его конца мало-помалу сильно отошло в тень.

Тем чётче проявилось чувство автономности человека как части большого космоса, где человек, насколько нам известно, единственное существо, в полной мере одарённое сознанием и мыслительной способностью.

И с тем большим пылом люди приступили к переоценке вопросов морали, основываясь на всё том же точном знании.

И хотя основание ещё было слабым, это не мешало делать общие выводы. Люди в те времена понимали мораль в том первоначальном значении, что и предшествующие им поколения, а именно: как всё более масштабный и набирающий силу «альтруизм». Однако она была введена в систему точных наук и основанных на ней научных обобщений – в так называемую позитивную философию, пришедшую на смену прежним, чисто спекулятивным философским системам.

В понимании морали, свойственном новому мировоззрению, исчезли всяческие отсылки к абстрактным жизненным принципам, к религиозному чувству и мышлению старого типа. Всё основывается на законах природы, определяющих и развитие души человека: инстинкты облагораживаются при непрестанном развитии человеческой души и социализации. Эгоизм и альтруизм не вступают в противоречие друг с другом, любовь к ближнему – это более высокая форма любви к самому себе. Всё туманное, мистическое, абстрактно-философское и поэтичное в заповеди любви сменилось жёсткой логикой выгоды и мыслью о той совершенно понятной эволюции естественных, согласно законам природы растущих чувств человеческой души, которая состоит в тесном родстве с душой животных.

Наличие тесного родства между людьми и животными доказывало теорию Дарвина о происхождении человека, о естественном отборе и о борьбе за существование как основе жизненного развития – теорию поистине сенсационную в те времена. То колоссальное развитие, которое, согласно учению Дарвина, выражалось в физическом совершенствовании человеческого организма, приписали, найдя достаточно оснований, и человеческой душе. Даже душа самого грубого животного могла со временем беспрепятственно преобразоваться в совершеннейший с духовной точки зрения организм. Наисуровейшая эгоистичная борьба за существование может таить альтруистическое сотрудничество, полное любви и самопожертвования.

Это «трезвое» мировоззрение, таким образом, отодвинуло пока в сторону Бога и волю Божью; всё то, что мы видим, «природное» и происходит в силу законов природы. Законы природы немилосердно, не отличая хорошее от плохого, управляют человеческой жизнью, и ни чудо, ни какое-либо божественное предопределение сюда не вмешиваются. Всё, что лежит за пределами этой жизни, является навеки непостижимой тайной, и вместе с прекращением дыхания для человека останавливается всё, абсолютно всё сущее. Не надо мучать себя неразрешимыми вопросами о возникновении космоса и конечной цели его существования. Нужно думать, чувствовать и жить в пределах осязаемого, тогда всё сущее будет не загадкой, в которую вмешиваются неизвестные нам силы, а простым природным процессом, прогрессом, когда весь мир с человеком во главе движется на пути от менее совершенного состояния к более совершенному – как материально, так и духовно. В вопросах морали всё сверхъестественное вызывает подозрения и должно быть отвергнуто. В альтруизме нет ничего тайного, религиозного и философско-мистического, это просто «разумный эгоизм». Альтруизм – не чудо, он проистекает из самой человеческой природы. Каждая победа человеческого разума является также победой человеческой любви.

* * *

Об отражении этого идейного течения в общественном сознании коммунизма, о его перерождении в «нигилизм» в сфере морали и правовых норм уже говорилось ранее. Ещё больше, если такое возможно, бросается в глаза такое же происхождение научной и школьной программы ведущих большевистских сил.

И кто из нас, которые слышали и чувствовали рокот мощного идейного течения в период его подъёма, должен бояться, что достижения этого течения в области науки и мышления перекочуют в жизнь, подобно общественному достоянию? Напротив, результаты должны подвергаться осмотру при ярком свете дня и – фильтрованию.

Но своеобразие большевиков, и особенно русских большевиков, исходя из ранее охарактеризованных мною душевных черт, заключается в возведении достижений упомянутого идейного течения – не конкретных научных достижений, а научных теорий, в ранг официального научного вероучения, единственной научной «истины», которую можно проповедовать, монополизированной в качестве действительной основы мировоззрения и символа веры в области науки у коммунистов и во всей России. «Они исходят из того, что обладают «истиной». Вот она, смотрите – пожалуйста, на ней и стройте всё! Как будто «истина» – это не то, к чему стремятся…», – таковы были ироничные слова одного моего коллеги, уважаемого историка.

Другие взгляды, пусть основанные на чисто научных размышлениях и исследованиях, в диктаторской России в ряде областей строго запрещены и подвергаются гонениям. И снова мы встречаем одну из тех черт, которые не раз характеризовали предреволюционную Россию, но едва ли они когда-либо пребывали в таком великолепно ослепительном цветении, как сейчас! О том, как непоколебимую основу научной истины и тем самым правильное мировоззрение стремятся внедрить на практике в интеллектуальный мир коммунистического государства, мы послушаем несколько позже, когда речь пойдёт о цензуре и учебных заведениях. Это может дать некоторую пищу для размышлений многим из тех, кто является сторонниками или по крайней мере тем, кто ещё сентиментально снисходителен по отношению к российскому эксперименту и думает, что несмотря ни на что, окажется, что, возможно, именно за ним будущее человечества… Во всяком случае, в России настоящих учёных с таким мнением очень мало.

* * *

Перейдём теперь к тому, что составляет основу единственно верного «мировоззрения» и программы образования в упомянутых сферах. Эта основа, претворяемая в жизнь с обычным для большевиков радикализмом, должна раз и навсегда расправиться с остатками прежних классовых «предрассудков» и суеверий, метафизическими спекуляциями, воображаемыми и потому опасными, и «угнетающим класс» идеализмом. Лучше, чтобы всё подобное утонуло в океане забвения. Со всем этим старым хламом хотят свести счёты, хотят отделить себя от него. С только что сказанным гармонирует тот факт, что в этом прожектёрском муравейнике преподавание истории хотят ограничить самым последним периодом – тем, что интересен с точки зрения социализма.

Однако всё выглядит так, словно одновременно планируется оградить себя и от научных «неприятностей» периода, наступившего после чистого, скажу даже, наивно восторженного, ещё не критического материалистично-реалистичного мировоззрения. И тем самым российская коммунистическая наука, или, если угодно, «научный коммунизм» в России нечаянно остался в мире устаревших научных теорий, как раз в том, что касается трёх его основополагающих пунктов.

Правда, не всегда можно чётко увидеть, где имеешь дело с общеутверждёнными принципами, а где – с местными выдумками. Возможно, что решение, о котором пойдёт речь ниже, исходит не от центральных сил диктатуры, руководящих интеллектуальной жизнью; как бы то ни было, привожу в качестве примера прямое предписание преподавателям естественнонаучных предметов одного региона – я получил его как раз от одного из таких преподавателей, – о том, что они должны преподавать, основываясь на дарвинизме – заметьте, на «чистом дарвинизме», избегая появившихся позднее «добавлений» и «улучшений». То есть, коротко говоря, придерживаться уже устаревшей научной точки зрения – явно потому, что старая форма, по мнению диктатора, больше соответствует единственно верному взгляду; более поздняя критика – это всего лишь ересь, противоречащая истине, которую искать больше не нужно.

А «чистый материализм», утверждённый центральными властями в качестве самодержца в области философского мышления, – наверное, я ошибаюсь, полагая, что и эта точка зрения теряет позиции в нашу эпоху? Исходить из того, что идеалистические, метафизические, мистические направления мысли – вообще, некоторое «религиозное волнение» – снова ищут себе место, по крайней мере в виде признания того, что до сих пор есть и, очевидно, всегда будут существовать в этом мире такие явления, чья природа и чьё вмешательство в нашу жизнь для нашего «евклидова разума» останутся непостижимыми? Но такая критика, такая современная ересь должна оставаться в стороне от правильной науки российского коммунизма.

Наконец, чисто «марксистская», таким же образом насаждаемая центральной властью, материалистическая историческая теория, с рьяным пылом взращиваемая коммунистами, с самим Бухариным в роли главного идеолога и сопровождающаяся массовым производством учебников, – эта теория, чьи принципы необходимо зубрить в школе и в вузе и по которой, можно сказать, каждый уличный мальчишка должен сдавать экзамен, предварительно изучив её катехизис, – может быть, я ошибаюсь, полагая, что у историков, наименее ослеплённых политическим фанатизмом и потому лучше мыслящих, эта теория во многих пунктах уже давно расшаталась и её ограниченные взгляды постоянно подвергаются критике наиболее выдающимися из таких людей? И хотя я сужу, основываясь скорее на чувствах, нежели на исследованиях, в вышесказанном я не сомневаюсь. В России позиции чистого марксизма сильно пошатнулись в научной исторической теории, насколько я понимаю, уже на рубеже веков. И у последователей этих идей хватка ослабевает всё больше и больше, не в последнюю очередь под впечатлением мировой войны и. российской революции.

Думаю, будет правильно привести конкретный пример. Его можно найти в брошюре профессора Р. Виппера «Кризис исторической науки». Говорили, что её запретила цензура, но, несмотря на это, я нашёл её в маленьком книжном магазине в Москве. Конечно, Виппера описывают как «темпераментного» господина, с лёгкостью меняющего свою точку зрения. Но, с другой стороны, исходя из полученных мною сведений, он пользовался большой популярностью среди социалистически настроенной молодёжи – вставлю здесь, что в России социалистические взгляды среди университетской молодёжи перед революцией были распространены более, чем в какой-либо другой стране, – и упомянутая брошюра является, во всяком случае, результатом размышлений, а не результатом сиюминутных впечатлений. Подробно передавать содержание работы здесь будет неуместно. Достаточно сказать о том, что в ней высказаны возражения против всех опорных пунктов, на которых зиждется марксистско-материалистическая историческая теория.

Ничтожная значимость личности по сравнению с деятельностью масс, вторичная ценность идей и теорий по сравнению с «интересами» – кто, спрашивает Виппер, будет это поддерживать, если посмотреть на роль личности в великой войне, а также на то, как маленькая группа людей взяла власть в огромном государстве, основываясь именно на своей идейной системе, своих абстрактных представлениях, своей теории и утопии о рае на земле.

Вера в «прогресс», как он понимается в марксизме, вступает в противоречие, по словам Виппера, с обильным материалом, появившимся в последнее время в сфере исследования как древних областей, так и современной общественной экономики. Классовая теория Карла Маркса, возникшая под впечатлением всё возраставших столкновений между группами людей и возведённая в главный закон истории, «естественно, в подобной форме представляет собой ложное и однобокое преувеличение» – характеристика, выражающая безутешный пессимизм, являющийся реакцией на беспощадное воинственное соперничество новейшего времени. Но если до мировой войны «классовая борьба» представляла собой лишь отдалённую возможность, едва не образное выражение, то теперь она развернулась, подобно худшей из всех войн, и, кроме того, в теснейшей связи с внешней войной. Так что, как пишет Виппер, подобно иронии злой судьбы то, как слепые проповедники классовой борьбы одновременно объявляют себя пламенными пацифистами, приверженцами наступления всеобщего и немедленного мира – посредством наиболее зверской и беспощадной из всех войн. И затем новая внутренняя, до дикости жестокая борьба между классами и партиями, после чего одержавшие победу социалисты, достигнув власти, возвращаются к бюрократическим методам самовластия. Может ли что-либо подобное поддерживать веру в марксистский «прогресс»?

Но здесь никакой Виппер не поможет. В России исторические доктрины подлинного коммунизма не просто должны быть обнародованы, как другие исторические теории и точки зрения, – их надо навязывать как единственные. Остальное – лишь ересь, противоречащая правоверности.

* * *

Не нужно обладать большой способностью предсказывать будущее, чтобы предвидеть, что наука и «мировоззрение», регулируемые насильственным путём, осуждены на гибель – такие растения увядают ещё во время роста. Наука и мышление, как точные, так и спекулятивные, неразрывно связаны с критикой, с вечным поиском новой истины. Для них не годится высказывание «Будь, солнце, безмолвно над Гаваоном». Если русская большевистская олигархия в скорейшее время не осознает беспомощности, «непрактичности», бессмысленности, глупости и вреда от гонений на свободную науку, свободу слова во всех областях мышления и искусства, если они не решат сменить тактику, то это будет свидетельствовать о поразительном отсутствии образованности, ощущения действительности и элементарной способности к здравомыслию. Но это, пожалуй, старое «кого Бог хочет погубить…». Несомненно то, что эту сторону коммунистической деятельности воспринимают с недовольством и горьким разочарованием также и молодые представители академических кругов, которые до революции в большом числе поддерживали идеалы социализма – быть может, в России, повторюсь, более, чем в какой-либо другой стране.

Для нас удивительно то, как недовольство даже в этой сфере по-прежнему не выходит за рамки пустых слов. На западе в условиях такой всеобщей и сильной неприязни, каковая очевидно имеется уже сейчас, любой строй с подобной системой духовного принуждения потерпел бы поражение.

Однако у нас, в Норвегии, в академической среде, есть граждане, последователи свободы духа – причём не только невинные зелёные юнцы, – радостно приветствующие строй и систему в туманах самовластия там, на востоке!

IX. Мир высшего образования

Как и следовало ожидать, состояние экономики высших учебных заведений России представляет собой печальную картину. Положение, впрочем, различается от вуза к вузу; при довольно запутанной обстановке в целом, состояние экономики зависит во многом и от того, какая именно ветвь административной власти финансирует конкретное учебное заведение. Похоже, что в особенно плачевном положении оказываются учреждения, находящиеся в ведении Народного комиссариата просвещения. В университетах, во всяком случае, ситуация практически безнадёжная – настолько хаотично и нелепо составляется бюджет. Приведу конкретные цифры по Петроградскому университету за май.

Представим университет, где обучается около 10 000 студентов, где общая площадь корпусов составляет примерно 40 000 квадратных метров, а канализационная система имеет протяжённость более восьми километров, и где на все производственные расходы, кроме топливных, на апрель 1923 года была выделена сумма в размере 5 085 миллионов рублей, что соответствует паре сотен норвежских крон или 30–40 долларам. В тот же месяц на одно только освещение ушло 52 000 миллиона, то есть в десять раз больше, чем было выделено на производственные нужды. Я спросил у властей, как люди справляются с этими сложностями.

– Понятное дело, студенты так бедны, что не могут платить за свет; в конечном счёте придётся просить деньги из Москвы. Но тем временем электростанция грозится отключить в университете электричество; и подобная история происходит вот уже третий раз за год.

На «текущий ремонт» с ноября по март включительно было получено приблизительно 12 000 миллионов, на апрель – ничего. Все знают, каково содержать в исправности здания, в то время как университет ещё и присоединил к себе ряд институтов, ранее к нему не относившихся. На «образовательные расходы»: обустройство лабораторий, кабинетов, покупку учебного материала – в апреле было получено около 7 000 миллионов, или полсотни долларов. Каким образом решать вопрос с учебными программами и вообще с текущей печатью – очевидно для каждого. А то, насколько жалкие средства выделяются на научную деятельность в целом, иллюстрируют следующие сведения. В мае всем 29 вузам Петрограда на закупку иностранных книг была выделена общая сумма 17 200 рублей золотом. До войны одна лишь фундаментальная библиотека университета получала 22 000 – 25 000; если к этому прибавить средства, выделенные на семинарские библиотеки, на закупки отдельным профессорам и т. д., в целом на один лишь университет уходило, очевидно, около 50 000. Теперь же ещё в середине мая была счастливая надежда на то, что из тех 17 000 университет, возможно, получит пять – вместо этого, согласно последним услышанным мною сведениям, он едва ли получил больше 1200; а поскольку вуз и так задолжал денег за книги, то возникал большой вопрос, сможет ли он вообще что-либо приобрести в последующие месяцы.

С преподавательской зарплатой дела, естественно, тоже обстоят не слишком хорошо. Она рассчитывается по особой схеме. Ежемесячно университету выделяется выплата, рассчитанная на «824 платёжных объекта» – под «платёжным объектом» подразумевается один человек. Поскольку фактически в университете работает 865 сотрудников, получается в некоторой степени жульничество, и зарплаты приходится понижать. Зарплата сотрудников теперь ранжирована по классам. Должность завхоза относится, например, к первому классу, а профессора – к 16-му или 17-му. При выделении средств учитываются не фактические должности, а суммарно установленный «платёжный объект» в соответствии с зарплатой по среднему классу. Университет сам высчитывает, кто сколько может получить, исходя из поступивших средств. Месячная зарплата профессора за положенные шесть лекций в неделю составляла в апреле около 820 миллионов, то есть около тридцати крон, или 6–7 долларов. Хлеб, конечно, был дешёвым (килограмм ржаного хлеба стоил около 10 эре), и жильё вследствие «национализации» упало в цене; однако прочее стоило довольно дорого. Учёный физически не мог выжить на упомянутую зарплату; впрочем, никто и не заблуждался на этот счёт. Физический труд оценивался значительно лучше: трубочист, например, получал около 1400, кондуктор трамвая – около 1200 миллионов в месяц, помимо этого – различные премии и послабления, чем вовсе не может свободно пользоваться профессор с зарплатой по высшему классу. Что и говорить о коммерческих должностях – зарплата на приличной средней должности в Государственном банке составляла 5 000 в месяц.

В Москве должность профессора университета оплачивалась примерно так же, как и в Петрограде. В некоторых институтах зарплата значительно увеличивалась благодаря надбавкам за семинарскую деятельность и т. п. Но в целом научная работа и вообще умственный труд во время диктатуры пролетариата оплачивается скверно – я мог бы привести примеры, в которые с трудом верится. Официальная зарплата профессора по месту его работы, как правило, не может покрыть и крупицы всех расходов, необходимых для того, чтобы просто-напросто не голодать.

Найти выход из невыносимых ситуаций обычно помогает сама практическая жизнь. Так же и с зарплатой профессоров. С учёными как таковыми в Советской России не обращаются плохо в принципе, скорее наоборот; если человек на хорошем счету или известен в Европе, то, несмотря на бедственное экономическое положение, ему даже могут выделить особые средства на оплату поездки за границу. На родине же зарплату можно улучшить доморощенными способами. У профессора, к примеру, есть возможность работать сразу в нескольких учреждениях. Он читает лекции в трёх или четырёх учебных заведениях, бегает туда-сюда, своего рода почасовик. Если предмет очень востребованный, то, поскольку ситуация на рынке, несмотря на весь коммунизм, в определённой мере обусловливается спросом, домашний уклад жизни профессора может приобрести почти что буржуазный оттенок, и тогда помимо чашки чая, которой учёные с такой радостью и радушием угощают гостей, профессор может умудриться предложить даже изысканную выпечку и леденцы. Также преподаватели пользуются искусством астрономического подсчёта: три сорокаминутные лекции проводятся за два астрономических часа. В результате рабочий день расходуется экономнее, а зарплата получается значительно выше. Само собой разумеется, что в результате активного чтения лекций сразу в нескольких местах у профессоров остаётся мало времени и сил на научную деятельность.

Другие преподаватели находят дополнительный доход в сфере издательской деятельности. Одни работают в большом Государственном издательстве, другие получают средства благодаря изданию учебников и серий лекций, что государство охотно оплачивает, особенно когда речь идёт о прикладных областях науки и техники. Такие гонорары, как 25 рублей золотом за лист, что в мае соответствовало примерно 1000 миллионам ходячих монет, в данных условиях считаются очень выгодными. То же самое касается оплаты 15 рублей золотом за переводы. Поэтому, разумеется, есть профессора, которые живут в первую очередь своим литературным трудом.

Внимание властей сосредоточено на зарплате преподавателей вузов в той же степени, что и на зарплате других работников, за тем исключением, что они её изменяют отчасти согласно индексу цен, а отчасти – в соответствии с существующим в государстве фиксированным соответствием между ходячими миллионами и золотым рублём, который всё больше возвращает свои позиции в качестве денежной единицы. Так, в мае мои коллеги ожидали повышения зарплаты на 30 %, на лето предсказывали прибавку 50 % – о том, что было после моего отъезда, у меня сведений нет.

Несмотря на сильную нехватку времени заниматься серьезными научными исследованиями и отрыв советских учёных от внешнего мира, профессора различных вузов, во всяком случае в столицах, этой весной более или менее имели возможность продвинуться в этой области. Работа утомительная, а доход есть и остаётся скудным; особенно сложно обстоят дела с покупкой одежды и обуви, часто оказывающейся не по средствам. Но не перевелись ещё диогены. Наши коллеги держат голову высоко, а русский идеализм, бескорыстие и готовность к самопожертвованию не изменяют себе в оставшихся представителях этих кругов, которые всегда были честью и гордостью русского народа.

Повторюсь, нельзя сказать, что большевики в России плохо обращаются с «профессорами» как таковыми. Они скорее пользуются неким особым уважением. На протяжении революции и Гражданской войны эта должность и занятие служили скорее защитой – как в материальном, так и в духовном плане. Мужественный человек на профессорской должности, не выступавший в роли активного политического противника, не раз имел возможность проявить себя, воспрепятствовать полному безумию и спасти себя и свои убеждения, во всяком случае в период крушения вплоть до того кризиса, который теперь обрушился на интеллектуальный мир.

* * *

Всем вузам и научным институтам, разумеется, причинён ущерб, часть их пребывает в полном упадке в результате бурного периода революции и Гражданской войны, сильного голода и различного рода вмешательств большевиков. Многие научные светила страны погибли или бежали, и до того момента, когда жизнь в таких учреждениях хотя бы более или менее наладилась, ещё крайне далеко. Некоторые учёные страдали меньше или быстрее вставали на ноги; как правило, это объясняется более сильной или более гибкой натурой человека. В качестве примера можно привести Институт Берга в Петрограде; обладающий крепким здоровьем и крепкими нервами директор института, оценив свои шансы, убедил власти в необходимости обеспечить техническую мощь учреждения, увеличил благодаря помощи Народного комиссариата и профсоюзов скудные средства, выделенные Народным комиссариатом просвещения, всячески поддерживал единодушие в среде персонала, тем самым удерживая разрушительное при каждом внутреннем разладе влияние коммунизма в безопасных пределах. Известный секретарь Академии наук, индолог Ольденбург, благодаря своей гибкости сумел не допустить в академию комиссаров и, ссылаясь на традиции и престиж старейшего заведения, в какой-то мере спасти его от угрозы большевистского вмешательства и экспериментов. Задача таких людей непроста и не всегда вызывает в ответ благодарность. Необходимые, или во всяком случае истолковываемые как необходимые, уступки в отношении руководства во время проведения чистки с лёгкостью закладывают в отчаянной, а потому непременно напряжённой, политической обстановке основу для личных нападок на ответственных лиц, обвинений как в немощности, так и в чём-нибудь похуже.

Вузам с более или менее техническим уклоном и институтам прикладных наук восстанавливаться проще. Продолжение их деятельности является необходимым звеном и в большевистском обществе. Посторонний, впрочем, невольно обращает внимание на порой поразительное различие между учебными заведениями одного и того же типа. В какой степени это может объясняться личностью руководителя, я судить не могу. В качестве примера названного различия упомяну два медицинских вуза Петрограда. В то время как бывший Женский медицинский институт, теперь Петроградский медицинский институт – и для женщин, и для мужчин, – твёрдо придерживается своей взлелеянной традиции, Медицинская академия, по крайней мере её канцелярия, произвела на меня впечатление чего-то закоснелого, грязного и едва ли имеющего отношение к медицине. Я бы не уделил этому столько внимания, если бы подобное различие во внешнем положении вещей не отражало часто и явную разницу во внутреннем. Несомненно, существует связь между всё большим влиянием большевистской системы на учреждение и его внешним и внутренним упадком, растущей небрежностью в управлении, а также понижением уровня знаний и культурного уровня обучающихся. Это признаёт и сама молодёжь. Мои юные знакомые из упомянутого медицинского института гордились тем, в какой чистоте содержится учреждение, какие их окружают культурные и воспитанные студенты, большинство из которых по происхождению явно принадлежит к остаткам образованных слоёв. Когда я намекнул им о своих мимолётных впечатлениях от упомянутой Медицинской академии, они выразили опасение, что подобный упадок может настать и в их любимом вузе, поскольку теперь на место старых кадров туда вторгаются слабо подготовленные и часто заурядные личности с так называемых рабочих факультетов, занятых партийными коммунистами. Значительно сложнее обстоят дела в высших учебных заведениях более общей, нежели исключительно технической или прикладной, направленности, прежде всего в университетах. В первую очередь именно здесь, а также в средних общеобразовательных школах, духовная жизнь России в настоящее время переживает тяжёлый кризис – кризис, при котором убогая экономика и сектантский духовный террор действуют рука об руку с уничтожением остатков «вредоносных» мировоззрений и расчищают дорогу новому типу работников умственного труда, привитых надёжной дозой единственно правильной веры и учения, русско-марксистского коммунизма, и защищённых от всякого другого, опасного лжеучения.

Запущенность экономики не стоит ставить в упрёк большевикам, это по большей части не их вина, за исключением разве что их некомпетентности, а также недостатка практических знаний и серьёзности, приведших к гротескному жульничеству в составлении бюджета, который я ранее проиллюстрировал несколькими примерами. Однако в сторону большевиков летят, и должны лететь от всего просвещённого мира, упрёки за омерзительную систему преследования людей и мнений, применяемую сейчас вовсю к учителям, за возмутительное гонение, за прямое моральное разложение, которым коммунистический режим подвергает молодёжь страны посредством своей вузовской политики, а также, как мы вскоре увидим, и политики в отношении начальной школы. После потрясших страну революционных событий в сфере высшего образования, разумеется, было необходимо провести великие реформы, вне зависимости от того, кто стоит у власти. Однако в настоящий момент «классовая борьба» коммунистической секты и её способы зверски влезают во все сферы: в организацию учебных дисциплин и учебные программы, в вопросы найма и увольнения преподавателей, во внутреннее управление учреждением, в процесс приёма в учебное заведение.

* * *

Изменений в мире вузов столько, что всё это производит впечатление настоящей свистопляски. Как только что говорилось, необходимость реформ очевидна. Но та неимоверная гонка, тот хаос, свидетелем которого я был, говорят об отсутствии не только какого-то определённого плана на будущее, но даже конкретных мер на данный момент. Не раз мне приходилось слышать такие фразы, как «на следующей неделе мы не знаем, где, собственно говоря, будем учиться». Институты сливаются или распадаются на части, заменяются один другим, переезжают и прочее, что напоминает ситуацию на сортировочной станции. Само число вузов поэтому может быть очень непостоянным. 20 июня в Комиссариате народного просвещения я получил забавные сведения, где было сказано, что «на сегодняшний день» в Советской России, Украина и т. д. не в счёт, насчитывается 98 высших учебных заведений.

То же беспокойство, те же перестановки и изменения вследствие случайных проектов и отсутствия чётких мыслей характерны и для ситуации, царящей внутри вузов. Те сведения, которые я рад был получить, например, в Петроградском университете, были даны с совершенно определенной оговоркой, что я должен смотреть на это не иначе, как отчасти на рекоменацию, отчасти на временный распорядок. Аналогичное указание я получил от коллег, объяснявших мне ситуацию в Первом Московском государственном университете, представляющем собой теперь часть прежнего Московского университета.

В общих чертах ситуация в Петроградском университете этой весной выглядела следующим образом. Помимо так называемого рабочего факультета, своего рода подготовительной гимназии, о которой речь пойдёт далее, университет имел всего лишь два факультета: «факультет общественных наук» и «физико-математический». В первый из них входили три бывших факультета: юридический, исторический и факультет восточных языков. Факультеты состояли из отделений. На факультете общественных наук их шесть: общественно-педагогическое, этнологолингвистическое, литературно-художественное, археологическое (ранее являвшееся отдельным институтом), правовое, экономическое. Второй факультет тоже состоял из шести отделений: математики и астрономии, физики, химии, биологии, геологии и минералогии, географии. Так что нашим заседаниям факультетов больше всего соответствуют, согласно этому порядку, заседания отделений. В таких заседаниях принимают участие и студенческие представители, численность которых равна половине от числа преподавателей и которых как бы «избрали», это красивое название на самом деле является назначением от «коммунистической ячейки», а потому они всегда являются коммунистами и, согласно кое-каким частным сведениям, лишь в редких случаях истинными русскими. Наряду с отделениями были также образованы «предметные комиссии», чья роль в системе мне, однако, не ясна.

Харьковский университет ликвидировали. Бывший юридический факультет был объединён с Коммерческим институтом, в результате чего был образован Институт народного хозяйства; историко-философский факультет объединили с факультетом математики и естествознания, что привело к появлению Института народного образования, состоявшего из двух отделений, в соответствии с двумя прежними факультетами, к которым также прибавилось третье – отделение «общественного воспитания»; медицинский факультет выделился в отдельный институт. В двух московских университетах, образованных из одного, медицинский факультет, наоборот, сохранился. Думаю, примеров уже достаточно. Как мы видим, обнаружить какой-либо единый план во всех этих перестановках отнюдь не просто.

Таким образом, во внутреннюю организацию и управление вузом коммунизм вмешивается посредством участия студентов в заседаниях и в руководстве. Часто это вмешательство неприятно. Особенно сейчас, поначалу избранные члены, подобно новым мётлам, действуют со слишком большим размахом, выступая с запросами направо и налево и с длинными программными речами. Как часто бывает в политике, главная роль редко достаётся людям убеждённым, чаще – куда более опасным карьеристам. Вузовские преподаватели, впрочем, смотрят на эти недостатки спокойно. Известно ведь, что общие интересы постепенно приводят к довольно-таки сносному сотрудничеству. К тому же, по различным сведениям, время бешеной коммунистической молодёжи, похоже, миновало. Есть вузы, где практически не заметно вмешательства коммунистической молодёжи и все мысли направлены на профессиональный труд.

* * *

Насколько сильнее дают себя знать требования коммунистов и их учение, когда речь заходит об образовательных и экзаменационных программах. Сказанное относится как к университетам, так и ко всем остальным вузам: и к циклам гуманитарных предметов, и ко всем прочим. Повсюду коммунизм требует экзаменов по своим предметам, по той «теологии», на которой основано его мировоззрение и которая была рассмотрена выше.

Повторяю уже сказанное: не надо жаловаться на нравственную составляющую этой системы; насаждаемые предметы для многих, несомненно, имеют свою ценность. Что касается недостатков практической составляющей, то, возможно, коммунисты и сами рано или поздно их обнаружат. Всё это вдалбливание информации, состоящей отчасти из догм в масштабах катехизиса, отчасти из значительного объёма материала, вызывает насмешки.

Дозировки различаются. В одном медицинском институте требовался лишь один экзамен, по «политической экономии»; в качестве примера царившего хаоса добавлю, что один и тот же экзамен надо было сдавать два раза – при поступлении в институт и перед выпуском… Насколько мощными могут быть дозы «теологии» в других местах, лучше всего проиллюстрировать конкретным примером. На этнолого-лингвистическом отделении факультета общественных наук в Петрограде требовалось (т. е. от будущих преподавателей языков) сдать пять экзаменов, первый – на первом курсе, остальные – тогда, когда будет удобно студенту:

Государственное устройство Советской республики.

Исторический материализм.

Происхождение и развитие общественных форм.

История социализма.

Политическая экономия.

Программа последнего из названных экзаменов в мае ещё была не разработана. Что касается остальных предметов, не буду утомлять читателя описанием требований и учебников. В среде норвежских студентов они бы неминуемо привели к забастовке, а у выделяющих денежные средства норвежских властей вызвали бы решительный отпор. К услугам наших марксистских профессоров – конспект по «истории социализма» (программа профессора Святловского). Сомневаюсь, что им самим понравилось бы сдавать экзамены по всему тому материалу, который вошёл в эти 27 лекций.

А ведь всё это непосредственно затрагивает студентов, которые по новой системе могут поступать в вузы в 16 лет и уже через три года должны оканчивать обучение… Разумеется, часто студенты не готовятся как следует к экзаменам по этим предметам; мы ведь знаем молодёжь. Они умудряются сдавать экзамены относительно легко; однако могут и провалиться на совершенно поразительных вещах. Уже полно анекдотов на эту тему. Одного студента спросили, где живёт Ленин. В результате наивного ответа «в Кремле» студент завалил экзамен; на самом деле он должен был сказать: «В сердцах русского народа».

Повторю еще раз сказанное прежде: даже те люди, которые в профессии уже давным-давно, особенно преподаватели, проходят теперь «переподготовку» на специальных курсах и, возможно, сдают экзамены, чтобы получить одобрение для работы в условиях новой системы. Находчивость пригодится и здесь, чтобы суметь ответить на довольно-таки казуистические вопросы. Приведу следующий анекдот: «Что Вы сделаете, если произойдёт переворот против действующего строя?» Ответ «Я даже представить себе этого не могу» был встречен отлично; экзаменуемый был признан полностью компетентным.

* * *

Но если вам хочется увидеть средневековый мрак и отсутствие интеллектуальной свободы, преследование людей и мнений в полном расцвете, то необходимо посмотреть, как большевики наводят порядок в рамках учебных дисциплин и персонала вузов.

И вновь надо провести границу между техническими, естественнонаучными и граничащими с ними предметами, с одной стороны, и гуманитарными предметами, такими как юриспруденция, философия и история – с другой. Что касается предметов первой группы, здесь понятия из «максим» новой веры не могут глубоко укорениться; здесь новое мировоззрение, напротив, вынуждено искать поддержки. Например, несмотря на нужду, прилагаются большие усилия, чтобы обеспечить выдающихся деятелей науки средствами на поездки и тем самым показать миру тот янусов лик, который защищает культуру. Вторая группа предметов, напротив, представляет собой благодатную почву для насаждения правильной веры. Юриспруденция и так по природе своей имеет догматическую структуру, а отныне её основная задача – стать средством принуждения в руках правящего класса. Но по сути то же самое происходит и с философией и историей; здесь тоже речь идёт о том, чтобы привести всё в соответствие с вероучением и интересами власть имущих; я ссылаюсь на раздел, посвящённый мировоззрению и науке.

«Представляет важность изгнание философско-идеалистического подхода к вопросам как из области психологии, так и из истории философии».

«Всё отделение (историческое) должно быть ориентировано на решение единственной задачи: подготовки марксистских преподавателей и историков».

Это цитаты из образовательной программы одного провинциального университета. Можно сравнить их со следующими высказываниями, взятыми мною на заметку с конференции в партийной школе «Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова» в Москве: «Для нас вопрос заключается, собственно, в том, чтобы представить различные дисциплины в свете исторического материализма,… показать, как надо использовать дарвинизм в изучении естественной истории, в биологии и т. д.».

Каковы же методы осуществления этой программы? Не будем останавливаться на том, что повсеместно второсортные специалисты, так называемые «маргариновые профессора», вытесняют более хороших учёных по той причине, что первые – люди правильной веры, а также по той, что вузам навязывают «красных профессоров», отчасти чтобы было кому преподавать коммунистическую теологию – иногда это «странствующие» преподаватели из Института красной профессуры в Москве, отчасти для того, чтобы внедрить в профессорскую среду компонент пропаганды. Но травля тех профессоров, чей предмет или убеждения не «угодны» системе, приходятся «не по нраву» тому или иному представителю большевистской власти, – просто варварская, ещё более варварская оттого, что представляет собой бесстыдное продолжение и развитие того же самого, что ставили в укор царской власти. В терновый венец мучеников свободы науки и свободы мысли вплетаются: соображения выгоды (на то или иное нет «средств»), догматическое притеснение учебных дисциплин, низкое преследование людей, подлая политическая и личная месть.

Если посмотреть список профессоров, которых изгнали из страны прошлой зимой, то их сфера деятельности и имена скажут о многом.

В середине мая был закрыт факультет общественных наук в Воронеже, специализировавшийся на юриспруденции. Согласно полученным мною сведениям, местные профессора преподавали в духе, не соответствующем русскому коммунизму, у них были контрреволюционные взгляды – иными словами, они были не угодны, нужен был коммунистический аппарат. Около 350 студентов были безжалостно выброшены со своего поприща, доступ к высшему образованию для них с тех пор закрыт. В другие вузы они попасть не могут, потому что у них нет средств на переезд или потому что их туда не берут, отчасти по причине переполненности вузов, отчасти потому, что места предоставляются лишь тем, кого «направляют» из коммунистических кругов. Часть преподавателей оказалась без средств к существованию, даже без пенсии; для остальной части большевик-сатрап нашёл другое занятие.

Прямо перед моим отъездом из России ряд профессоров юриспруденции и истории Петроградского университета, включая тех, чьи имена послужили бы украшением любого центра науки и образования, был «отстранён от преподавания».

Таковы всего-навсего обыденные примеры из жизни страны.

Что же происходит дальше с уволенными преподавателями? Можно ли предположить, что если над ними смилостивились и не выслали из страны, то теперь им можно беспрепятственно уехать в какую-нибудь страну, где они смогут свободно продолжать свою деятельность, преподавать, работать среди той молодёжи, которая под влиянием событий была вынуждена уехать за рубеж? Нет, среди них есть подозреваемые, которые, будучи совершенно нищими, представляют собой тем не менее опасные остатки империалистической и контрреволюционной ереси, они должны умереть духовно и, по возможности, физически, их должен удушить тюремный воздух большевистского государства, у них не будет даже самой маленькой пенсии, им запрещено преподавать, по возможности им также закрывают доступ ко всякой другой оплачиваемой умственной работе, уехать из страны им мешают, – речь идёт, во всяком случае, о тех людях, которые не настолько известны, чтобы подобное положение вещей не произвело «неудачного впечатления» на снобистские буржуазные страны Запада.

По сравнению со всем этим покажется сущим пустяком то, как в июне проводили «чистку» в архивном ведомстве Петрограда, в результате чего заставили уйти в отставку замечательных историков, таких блестящих специалистов, как Платонов и Пресняков. На ведущие должности потребовались новые люди, например некий господин З., которому было не более 23 лет. Что касается квалификации, то у него всего лишь был сдан экзамен, за ним не числилось ни одной научной работы, однако в двадцатилетнем возрасте он в течение года проработал в университете в качестве коммунистического «комиссара»…

Не дремлют и предназначенные для более узконаправленного научного образования исследовательские институты – само их название говорит о подражании американской исследовательской системе – и вообще слово «Америка» часто на устах у русских коммунистов, пока скорее как ориентир на будущее. Эти институты в настоящих условиях тоже могут использоваться с целью духовно задавить неугодных вузовских преподавателей. Переход преподавателей в такие учреждения означает, что эти люди уже не смогут доносить свои знания и образ мыслей до учеников; и поскольку книжный рынок слаб, а цензура и полицейский контроль ужесточаются, роль этих преподавателей оказывается сыгранной.

Очевидно, что учёные для коммунистического общества – это люди, которых можно заменить одних другими примерно с таким же успехом, как когда партии во время новых выборов меняют правление коммуны. Основываясь на большой любви к ближнему, система торжественно открывает эпоху неустанного преследования тех ближних, которые заняты умственным трудом.

* * *

И всё же эта горькая картина посягательств на свободу в области интеллектуальной деятельности и насмешек над оной – ещё не самая мрачная сторона политики большевиков в отношении аппарата образования, унаследованного от буржуазного общественного строя. Хуже всего – поведение в отношении к молодёжи, стремящейся поступить в вуз или уже там обучающейся.

Вошло в моду или стало проявлением своего рода жаргона оправдывать все безобразия, которые творятся в России диктаторского режима, тем, что раньше, мол, было не лучше. Чаще всего это лишь жалкие лоскутья, прикрывающие притупившиеся чувства и утрату сочувствия к тем страданиям, которым необразованные и часто бессердечные фанатики подвергают образованных людей. Так просто отделаться от беспокойных размышлений и голоса совести, если посчитать, что это просто расплата.

Во всяком случае, это очень слабое и несерьёзное оправдание. Разве может разумный человек измерять пользу чего-либо столь ужасного, как насильственные действия со стороны российского коммунистического режима, сопровождаемого низвержением материальных и моральных ценностей, при помощи утверждения о том, что хуже-то не стало?

Но ещё ужаснее то, что использовать эту фразу по отношению к прежней России стало модно и люди не принимают во внимание факты и не пытаются проверить, соответствует ли действительности то, что они слышат, или же это информация или лозунг для агитации в пользу определённого политического лагеря.

Питая глубокое восхищение и преданность моему великому соотечественнику Фритьофу Нансену, я могу лишь сожалеть о том, что и он пал жертвой этой тенденции. Тот образ старой России, который он обрисовал во вступлении к своей статье «Государственное образование», опубликованной в газете «Знамение времени» от 24 апреля упомянутого года, меня ошеломил; неужели речь шла о той России, где я сам прожил годы? Даже от мрачнейшей эпохи реакции 80-х годов у меня остались совершенно иные впечатления! Я взял статью с собой, показал её видным русским людям, пострадавшим за свои убеждения в те времена, – и им тоже представленный образ России показался крайне искажённым, как и мне; такие люди, как Иван Павлов, Кареев и другие были возмущены тем, что один из величайших людей эпохи, чьи гуманные взгляды и влияние заставили даже фанатиков и циников из Кремля прислушаться и «зарифить парус», оказался способным написать подобные строки.

Для анализа и опровержения утверждений Нансена о «крайне искусственной» интеллектуальной жизни, перенявшей «чужую культуру», да ещё и «крайне поверхностно» и т. д., потребовалась бы целая книга. Я буду довольствоваться тем, что посоветую читателям, желающим более подробно ознакомиться с этим вопросом, обратиться к вступительной части сочинения Эдуарда Эррио «La Russie nouvelle»[63], в котором французский политик обрисовывает – возможно, немного поверхностно, однако искусно, – неразрывную внутреннюю, душевную связь между всем российским революционным движением и русским коммунизмом и той самой ненастоящей и поверхностной, по мнению Нансена, русской культурой царских времён.

В прежней России было достаточно тёмных моментов – это известно всем. Но их карикатурное подчёркивание вместе с полным игнорированием светлых сторон означает, что человек встаёт на защиту «новой системы». И особенно ярко вышесказанное проявляется, когда речь заходит о народном просвещении. Вполне естественно обратить внимание на прежний недостаток силы и решительности со стороны государства в вопросе общеобязательных народных школ – проявление слабости, послужившее одной из причин гибели старого режима. Но, с другой стороны, не стоит упускать из виду и то, чего удалось достичь либеральным силам, несмотря на препятствия со стороны власти и технические сложности. Нельзя не признавать, что, например, город-миллионер Москва задолго до войны организовал прекрасную народную школу для детей, бесплатную, и с бесплатным обедом для бедных; или что целые губернии, например Ярославская, население которых во много раз превышает население Норвегии, создали, несмотря на сложности с неравномерной плотностью жителей, безупречную сеть народных школ, а затем, когда стало возможно, ввели обязательное школьное обучение. Во время революции, Гражданской войны и голода всё это в значительной мере пришло в упадок. Не в меньшей степени оно было разрушено и новым режимом. Конечно, было сразу введено обязательное для всех образование и «ликвидация безграмотности» – на бумаге; но к чему в действительности привело всё это напыщенное шарлатанство большевистской олигархии в плане реформ и наведения порядка, я предоставлю возможность критически настроенному читателю самому составить себе некоторое представление, с отсылкой к упомянутой статье Нансена.

Вузов Нансен касается в следующем пункте: «Пока университет снисходительно закрывал глаза на леность молодых аристократов, оказывавших ему честь своим посещением, у сыновей рабочих и крестьян не было возможности получить образование, даже при наличии особых способностей». Я слышал, что это высказывание истолковали так, словно дети рабочих и крестьян вообще не могли поступать в вузы; и хотя Нансен, как я знаю, имел в виду совершенно другое, эти неосторожные слова сделали своё дело. Их не следовало говорить, поскольку, например, в университетском каталоге 1909 года, первом случайно попавшем в мои руки, указано, что в том году среди студентов Петроградского университета между 30 и 35 % составляли дети рабочих, мелких ремесленников, малоземельных крестьян, беднейших духовных лиц, то есть тех, кого можно охарактеризовать словом «пролетариат». Да и почему бы, по крайней мере, не посмотреть на учёных страны и не дать себе отчёта в том, каково происхождение немалой части наиболее великих из них?

В предреволюционной России зачисление в вузы страны никоим образом не было связано с сословной, классовой или кастовой принадлежностью. Не будем принимать во внимание тот или иной пажеский или юнкерский корпус – я не знаком с ситуацией в таких учреждениях, и в рассматриваемом контексте они интереса не представляют. Во всех технических вузах при поступлении решающими оказывались результаты вступительных испытаний. В университетах единой формы таких испытаний не было. Единственным принципиальным ограничением здесь была процентная норма евреев. Определённым уязвимым местом правил приёма был тот факт, что решение о приёме в учреждение осуществлялось не на основании результатов официального экзамена, а по решению профессоров. Поэтому фактор личной благосклонности мог приобрести слишком большое значение.

Однако каждому, кто хорошо знаком с дореволюционной Россией, известно, что подобная благосклонность не носила «классового отпечатка». Напротив, важной особенностью было то, что процент евреев в результате обычно получался значительно выше установленного (максимум 3 % в Петрограде) – в 1909 году в Петрограде насчитывалось 10, 8 %, что превышало все допустимые нормы.

А что теперь? Теперь «классового» покровительства вдоволь, оно утверждено. Теперь несчастному потомку старой аристократии, несмотря на крайнюю нищету, приходится идти на обман и хитрость, чтобы постараться скрыть свою принадлежность к дворянскому сословию, если он хочет обрести надежду на поступление на рабочий факультет и тем самым получить доступ к высшему образованию. Теперь пролетарское сословие открыто объявлено привилегированным классом. Решение о приёме в вуз принимает своевольная партия, и лицемерное доктринёрство настолько культивируется, что нам, простым смертным, оно представляется чем-то непостижимым – в том числе, если посмотреть на это с точки зрения собственно коммунистического учения. Здесь речь идёт в первую очередь не о способностях. Самое главное – борьба за абсолютную верховную власть «класса», обеспечение единовластного положения пролетариата, то есть коммунистической секты, работа во имя нового мировоззрения с опорой на представление о том, что она может быть осуществлена только теми, кто принадлежит к истокам истинного, неиспорченного пролетариата. Все остальные заражены опасными буржуазными взглядами, и у них может случиться рецидив. Всем остальным, следовательно, должен быть самым тщательным образом закрыт доступ к высшему образованию, а если возможно – то и к образованию вообще. И здесь нет места ни стыду, ни сентиментальным предрассудкам. Система совершенно ясна.

Из доброго побуждения облегчить доступ к высшему образованию для малоимущей пролетарской молодёжи, тянущейся к знаниям, были созданы трёхгодичные рабочие факультеты, отчасти как подготовительные курсы при вузах, отчасти как самостоятельные, так сказать, гимназии. Я изучил мнение специалистов об этих рабфаках. Те рабфаки, что привязаны к вузам и где работают преподаватели из этих самых вузов, демонстрируют в целом интенсивную работу. Особенно хорошую почву в этом отношении нашли прикладные науки. Разумеется, часто заметна сильная нехватка в плане «общей культуры», крайне слабая подготовка по таким дисциплинам, как современные языки; один известный ректор университета поделился своим мнением, что эти курсы могут быть хорошей основой для среднего технического образования и соответствующих средних учебных заведений, но для обучения в университете их ни в коем случае не достаточно; «результат получается неопределённый, ученики не знают языков, и не стоит забывать, что они обычно не имеют того уровня культуры, который получают в просвещённых семьях». От самих преподавателей таких учеников я почерпнул примеры, говорящие о поразительном отсутствии способностей к рассуждению и изложению мыслей. Но не стоит этому сильно удивляться или отчаиваться; России и раньше приходилось набирать студентов не только из общих гимназий, и едва ли ей пришлось в этом раскаиваться. Система рабочих факультетов может улучшиться, когда станут разумнее те, кто находится у власти; например, когда они отойдут от той несбыточной идеи, что благодаря трёхгодичному курсу на рабочем факультете и трём годам обучения в вузе можно получить работников умственного труда удовлетворительного для нынешнего общества уровня.

Но поступление на эти рабочие факультеты и, соответственно, получение доступа к самим вузам полностью зависело от решения коммунистической секты и тех, кто этим заведовал. В неспокойный и смутный переходный период, отчасти благодаря уловкам, остатки прежнего «господствующего класса» – в соответствии с терминологией большевиков, – ещё могли как-то туда пробиться. Постепенно и этот путь становился всё уже, теперь же он практически перекрыт, новые кадры на рабочих факультетах должны быть чисто «пролетарскими».

Равным образом решается вопрос и с теми местами в вузах, которые остаются незанятыми после того, как ученики с рабочих факультетов занимают места, на которые имеют преимущественное право без всякой конкуренции, будучи «пролетарскими детьми». В отношении этих оставшихся мест действует та же варварская система, связанная с классовой принадлежностью, что и при зачислении на рабочие факультеты. Если кто-то сомневается, пусть посмотрит официальные документы, – «Постановление о приёмных комиссиях высших учебных заведений на 1923 год» и «Постановление о приёме в высшие учебные заведения РСФСР в 1923–1924 учебном году», в них правила более жёсткие, чем раньше. Как хочется процитировать изложенные в этих документах основные заповеди, инквизиторские анкеты с вопросами о настоящем и прошлом бедных абитуриентов и их родителей, скрупулёзно составленные и могущие повлечь за собой строгую уголовную ответственность как для самого абитуриента, так и для свидетелей.

Было бы также интересно привести особую иерархическую таблицу для определения, так сказать, «пролетарской квалификации» различных абитуриентов: представляющие определённую опасность дети профессоров и преподавателей занимают, например, десятое место, в то время как дети «рабочих», не являющихся членами коммунистической партии (иначе это был бы первый номер), занимают третью позицию; дети служебного персонала вузов оказались, видимо по ошибке, после детей профессоров, то есть на одиннадцатом месте – можно было ожидать, что они будут идти девятым номером; в самом низу значатся те, у кого нет никакой квалификации, кроме рекомендации народных комиссариатов и относящихся к ним местных организаций… Однако я должен предоставить возможность предъявить все эти удивительные программные арабески будущим историкам, чтобы они осветили извивающиеся дорожки мысли современного коммунизма вообще и российского в особенности. Основной принцип достаточно ясен, и информация в постановлениях не двусмысленная. Результаты тоже вполне конкретные – очевидный упадок во многих отношениях. Он выражается, в частности, в том, что большое количество молодёжи вынуждено прибегать к нечестности, чтобы подобраться к образованию; или в том, что им безжалостно отказывают в доступе к тому свету и той дороге в будущее, к которым они стремятся.

Странная непоследовательность в системе, сути которой я так пока и не уловил: определённый процент из оставшихся незанятыми мест переходит в категорию платных, конкурсная основа на которые, насколько я понял, более свободная. Но сколько человек сумеет воспользоваться этой возможностью? Один мой бедный коллега бьётся над тем, чтобы дать образование детям, оставшимся после брата, купца и владельца мелкого хозяйства, умершего во время волнений в стране. Теперь один сын уже должен был поступать на факультет, связанный с точными и естественными науками. Однажды, когда я был у друга, к нему по случайности зашёл декан и завязался разговор о шансах на поступление молодого человека, которого не «направляла» ни коммунистическая партийная организация, ни кто-либо ещё. «Вы ведь знаете, что из общего числа мест только десять процентов приходится на платные, так что конкурс наверняка в этом году будет большим, даже несмотря на то, что стоимость обучения очень высокая». Сумму декан назвал. Мой коллега был вынужден признать со вздохом, что надежды для его племянника, по-видимому, не оставалось; он был недостаточно пролетарием, да и недостаточно богатым, чтобы оплатить обучение, даже если бы поступил… Таким образом, чтобы построить и обезопасить коммунистическое общество, его сторонники сознательно создают общественный слой, который может стать не чем иным, как непримиримой оппозицией коммунизму, оппозицией в священной войне против порождённого самим же коммунизмом антикоммунизма.

И не надо думать, что упомянутые тщательно составленные предписания, ханжеские и формалистские, преграждают путь настоящему личному произволу; нет, Россия есть и остаётся в этом отношении Россией, как я уже ранее отметил. Однажды в трамвае я разговорился с одним молодым человеком. Он любезно составил мне компанию, чтобы показать дорогу. Юноша оказался электриком, и, как истинный русский, готовый излить душу на тему своей частной жизни, принялся рассказывать о своих затруднениях. Он приложил столько усилий, чтобы его приняли в вуз: проработал установленное законом время, что подтверждают документы, доказывая его квалифицированность, однако ему было отказано в поступлении на том основании, что «по его внешности не похоже, что он принадлежит к рабочему классу». Дело в том, что это был молодой человек приятной внешности, из культурной семьи среднего класса, а работе в мастерской он обучался отчасти за границей, в Берлине.

Не надо думать, что этот случай – нечто исключительное. Произвол нашёл благодатную почву. Похожая история произошла с сыном меховщика, желавшим поступить в консерваторию. Юноша, способности и подготовка которого получили превосходные отзывы, не был допущен в учебное заведение; он не добился нужного «направления» от коммунистов, и, кроме того, был сыном «буржуя». Отец, ныне мелкий ремесленник, рассказывал ему, что в своё время руководил фабрикой. Таким образом, даже в сфере искусства потомков буржуа притесняют, преграждают им путь к развитию, если того пожелают господа…

Что касается коммунистических школ, рассчитанных более или менее на то, чтобы дать образование будущим пропагандистам, там правила приёма, разумеется, ещё более жёсткие. В Университете Свердлова в Москве, например, требуется три года практической работы на партию и «рекомендация» от комитета по месту работы; из школьных знаний необходимо умение «читать, писать и хорошо выражать мысли, делать вычисления, в том числе с дробями» – то есть довольно скромные, по нашим понятиям, знания; но далее значится, что доступ к обучению имеют только рабочие и крестьяне, в отличие от «интеллигентов» или детей таковых. За выполнением последнего пункта следит отдельная контрольная комиссия. Нашей коммунистически настроенной молодёжи из «интеллигентных» семей стоит взять на заметку следующее: как бы фанатично они ни поддерживали пролетариат, они не смогут стать его частью, у них никогда не проявятся его священные инстинкты во всей полноте, так что небеса для них навеки недостижимы. Но, конечно же, они могут смотреть из окон и кричать «ура».

* * *

В столкновении с реальной жизнью, со здравым смыслом и природной человечностью эта доктринёрская система, разумеется, часто даёт сбой. Но даже если абитуриента после экзаменов зачислят в учебное заведение, несмотря на то, что он не достаточно пролетарий по происхождению, образу жизни в прошлом, мышлению и вере в настоящем, – не надо думать, что тем самым он оказался вне опасности со стороны господствующей тирании.

Коммунистический режим в виде «ячеек» проникает во все вузы. Уже упоминалась решающая роль таких ячеек в отношении студенческих комитетов, которые должны принимать участие во внутреннем руководстве университетом и осуществлять контроль. Однако эти ячейки становятся источником шпионажа и доносительства в отношении студентов и профессоров. Только не ясно, на кого эта система оказывает более разрушительное влияние в моральном плане: на тех, за кем следят, или на самих шпионов. На таком прекрасном поприще фанатики и карьеристы сотрудничают с агентами государственной полиции, все – на службе коммунистической секты. Охота за антиреволюционными, буржуазными высказываниями и симпатиями часто ведётся с исключительным рвением, нормы приличия всячески нарушаются. Угроза отчисления или увольнения по причине неправильных убеждений висит над головой человека, как дамоклов меч, на протяжении всего времени, пока этот человек числится в вузе.

Я, разумеется, вовсе не хочу обвинить всех молодых студентов с коммунистическими взглядами в такого рода мерзостях. Многие, даже могу с уверенностью сказать большинство, считают, что это ниже их достоинства. Многие, согласно надёжным сведениям, перестают работать на партию, испытывая неприязнь к таким гнусностям, и отмечается активная оппозиция против той системы, которую практикует коммунизм. Но пока оппозиции ещё не удалось со всем этим разобраться. В качестве примера того, чему могут подвергнуться русские студенты, приведу один случай, о котором стало известно, пока я был в Петрограде. Семнадцать студентов университета находились под арестом – такое может произойти по целому ряду различных причин. ГПУ предложило арестованным освобождение при условии, что они станут в вузе шпионами и агентами от этой благородной организации. Молодёжь отказалась и потребовала, чтобы это постыдное предложение было занесено в «протокол». Но на это ГПУ не согласилось, предложение должно было рассматривать не иначе, как носящее «частный характер». Тогда студенты сами составили и подписали протокол дела, который затем был повешен в университете. И хотя протокол немедленно сняли, сведения о деле успели распространиться, став настоящей сенсацией. Те семнадцать студентов, естественно, были сосланы в Сибирь.

X. Средняя общеобразовательная школа. Откровение св. Бухарина

Позвольте мне в дополнение к впечатлению от вузов привести также некоторые наблюдения относительно более ранней ступени обучения. Средние общеобразовательные школы в столицах, как почти вся жизнь в диктаторской России, в целом представляют собой явление какого-то необычайного упадка и хаоса. Сведения о них часто противоречивы – необходимо каждое учреждение оценивать по отдельности и соблюдать осторожность с обобщениями.

Нет сомнения, эта сфера не страдает от нехватки законов и предписаний. Прожектёрство и сиюминутная мода расцветают здесь пышным цветом, ведь дети и педагогика играют крайне важную роль в создании коммунистического общества, в связи с чем социальное обеспечение и воспитание детей в определённой мере становятся чем-то вроде авансцены. Тем не менее отдельные личности, организаторы, педагоги, несмотря на эту неразбериху, а отчасти и благодаря ей, обладают на самом деле значительной свободой, пока у них достаточно личной энергии, гибкости и заинтересованности.

Можно поистине испугаться. Толстовские методы, рассчитанные на группы из пяти-шести учеников, применяются в огромных классах, где подобные идеи обречены на провал; экзамены и наказание за плохое поведение отменены, но в то же время дети есть дети, так что три четверти обучения уходят в никуда, а о дисциплине и вовсе говорить не приходится; во главу ставятся не только интересы ребёнка, но и его мнение, в результате получается, как будто скорее ребёнок направляет учителя, а не наоборот. Вот на что следует обратить внимание и что можно услышать от родителей, которые теперь имеют право посещать уроки и поражаться тому, что слышат и видят. Многие русские особенно беспокоятся из-за ухудшения ситуации в школе. Я слышал, как университетские профессора подчеркивают, что неразбериха и разнообразие проектов по преобразованию университетов – это, конечно, скверно, но надежда на лучшее всё же есть; а вот со средней школой, где учатся будущие студенты университетов, дела обстоят хуже.

Однако я не уверен в правильности такой оценки ситуации. Наряду с ухудшением качества труда и дисциплины, представляющими собой следствие поклонения новым лозунгам и модным тенденциям, принципиальной борьбы со всевозможными традициями прошлого, хорошими или плохими, наряду с порой полнейшим разложением, которое приводит к тому, что превосходные преподаватели уходят из школ, а родители забирают детей, рискуя оставить их без обучения в школе, где, как они убедились воочию, царит полный упадок, наряду со всем этим есть школы с по-настоящему полезными нововведениями. Но следует сразу подчеркнуть: это не заслуга большевизма, такое явление объясняется только личностью учителей, преподающих со старых времён. Их героический самоотверженный труд в период краха останется памятником идеализму, их жажду деятельности не могут подавить даже жалкие зарплаты и отвратительные рабочие условия эпохи большевиков. Здесь, как и в случае с большей частью положительных моментов вообще, стоит добавить – не благодаря большевизму, а вопреки ему.

Много грустных картин я повидал, но посещение прежней Медведниковской гимназии, ныне 9-й школы МОНО (народное просвещение Москвы), я вспоминаю с радостью. Её умный, энергичный руководитель не только в соответствии с требованиями сделал общую для такого типа школ минимальную программу «как можно ближе к жизни», но и придал всему образованию в этой школе коммерческую направленность.

В кабинете физики все приборы были изготовлены учениками самостоятельно. Они были предельно просты, но превосходно подходили для объяснения основных разделов физики. Такой результат ручного труда в моих глазах имеет бсльшую ценность, нежели дорогостоящее покупное оборудование. Для изучения зоологии использовались настоящие мелкие животные, собранные самими учениками во время экскурсий, теперь за этими животными ухаживали и делали с них зарисовки, указывая название животного и информацию о нём; на уроках ботаники таким же образом использовались маленькие коллекции растений. Вместо стандартной, общей для всех схемы здесь наблюдалась очень ценная направленность на индивидуальность ученика. И хотя похоже, что школы такого типа должны превратиться в учреждения, готовящие к учёбе в университете, девиз «как можно ближе к жизни» здесь воплощается в реальность интересным и прямо-таки забавным образом. Трудные годы в нужде многим преподали урок. В школьной химической лаборатории, помимо изучения теории, занимались практическим применением технологий. Ученики варили мыло, целыми маленькими партиями, изготавливали зубной порошок из мрамора, занимались очисткой сырой нефти, делали чернила. Последнее составляло особенность именно этой школы, которая даже продавала свои товары другим школам. Можно представить, какой интерес всё это вызывает у учеников.

Довольно занятным, но имеющим более сомнительную ценность представляется использование на занятиях по всевозможным предметам графических изображений, поделок, раскрашивания и т. д. Например, при изучении истории революций во Франции и в России использовались символы в виде цветных линий для обозначения различных течений и народных классов, а также изображения личностей и конкретных эпизодов, указания дат важнейших событий. При изучении истории культуры изготавливались целые сооружения: например, миниатюрная пирамида из картона и дерева, выполненная в тончайших подробностях, с гробницей и обмотанной льном мумией, как на исторических рисунках. Всё это умные ученики различных возрастов воспринимают с живым интересом; учёба на базе иллюстраций превращается в игру, но русские дети относятся к ней со всей серьёзностью.

Примерно те же самые принципы можно обнаружить, например, в опытно-показательных школах. Повторяю, здесь есть движение, развитие, но заметьте – только до тех пор, пока разумные люди держат всё в разумных границах. В целом же очевидна склонность к злоупотреблению чем-либо, излишествам, так часто проявляющаяся, когда русский человек охвачен какой-то идеей. А если власти проявляют к чему-либо особый интерес, то дело оказывается испорченным, тогда работа con amore[64] превращается в погоню за эффектным шоу, ещё до того как проект полностью разработан. Вера в пользу графических изображений и ручной труд уже стала чуть ли не суеверием; а поскольку подобная индивидуальная работа занимает очень много времени, то, если упомянутым способом злоупотребляют, ребёнок в результате получает слишком мало знаний. Кое-где этот «метод» вылился в статистическую схематизацию, представляющуюся в свете нашего обыденного представления о действительности скорее комичной. Не говоря уже о том, что власти могут внезапно вмешиваться со своими затеями. Как этой весной, когда в Москве планировали устроить сельскохозяйственную выставку. Школы получили приказ отбросить всё в сторону и привязать «исследовательский метод» и прочее обучение (кстати, на целые месяцы) к теме выставки.

Удручает также мысль о том, что положительные стороны представляют собой скорее отдельные новые побеги, часто лишь ростки, от корня, прежний куст которого выжжен или завял. Что стало с хорошо развитой системой народных школ в Москве, существовавшей до войны? И неужели найдётся коммунист, который, положа руку на сердце, не подвергнет сомнению в отношении системы школьного образования знаменитое определение цели революции, сформулированное Троцким: detruire pour construire de nouveau[65]? Во всяком случае, такой обходной путь долог и требует напрасной траты сил.

Но, хотя подобные меры и новые методы представляют собой скорее лишь возможности, всё-таки они невольно вызывают радость. И во всей нынешней ситуации есть, несомненно, одна светлая сторона – по-прежнему горячий интерес к преподаванию, особенно, пожалуй, в Москве. Интерес к преподаванию появился задолго до установления господства коммунизма, но в этой сфере и во взглядах большевиков с твёрдыми коммунистическими убеждениями имеется симпатия к такой работе. Двум энергичным университетским профессорам удалось воссоздать «разлетевшееся в щепки» Педагогическое общество в Москве. Вопросы педагогики обсуждаются со жгучим рвением. Опираясь на подобные разговоры и практический опыт, один из моих коллег охарактеризовал педагогическую жизнь следующим образом, обобщая тем самым и многие из моих собственных впечатлений: «Разумеется, многое погибло, и многое из того, что пытаются сделать сейчас, исчезнет, так и не воплотившись в жизнь. Однако есть вероятность, что любовь учителей к своей работе и те идеи, которые зачастую возникают у кого-то по чистой случайности и которым люди стремятся найти применение, нередко только чтобы дать выход забаррикадированной жажде деятельности, кое-где могут дать начало удачным нововведениям в этой области».

Такие тенденции имеют крепкую основу для дальнейшей разработки – не столько в интересах представителей власти, сколько для народа в целом. Можно усмотреть залог более светлого будущего – не в многообещающих и безрезультатных жульнических программах и принудительной организации, а в сильной тяге к знаниям у молодого поколения, встреченной горячим, самоотверженным стремлением поднять на ноги свою страну, которое часто даёт учителям и учительницам, как новым, так и работающим давно, чувство, что они почти миссионеры в своей области.

* * *

Но это лишь одна сторона школьной жизни. Вторая демонстрирует то же давление со стороны губительных в моральном плане принципов классовой борьбы русского коммунизма, которое мы видели в вузах. Наблюдается та же насильственная система при приёме в учреждение. Можно было ожидать, что теперь, когда прежний господствующий класс выведен из игры, у всех детей будут равные права на духовные блага нового общества и они вырастут в прекрасном «бесклассовом» мире. Но нет, ведь для тех групп населения, которых диктатура пролетариата предаёт анафеме, закрыты двери даже в школу. Большевики, например, сами утвердили новую экономическую политику, когда коммерческая жизнь регулируется в большей мере в соответствии с нормами частной собственности, – но ни один ребёнок, относящийся к «классу», занятому в этой самой коммерческой сфере, по закону не имеет права на поступление в 9-ю школу МОНО, характеризующуюся… коммерческой направленностью.

Ещё хуже то, что даже начальная школа наводняется «ячейками», коммунистическими центрами шпионажа и доносительства; в детях систематически развивают самую гнусную аморальность, которой только можно научить детскую душу. Ребёнок, будучи начинающим работником партии, должен следить за 10–12 учениками и представлять отчёты; если кто-нибудь согласно такому отчёту окажется слишком «буржуем» по мысли и взглядам, то этого человека исключают из школы. Учителя и учительницы также находятся под надзирающим взглядом таких учеников.

И хотя результаты не столь очевидны, самого плана, самой мысли уже достаточно. Только представьте себе, что значит взрастить подобную систему в среде детей и подростков. «В этом, безусловно, есть что-то сатанинское, что-то дьявольское», – такое мнение выразил один из лучших психологов и писателей страны. И, как я прямо заявил кое-кому из лидеров нашей норвежской коммунистической партии, когда мы виделись в Москве, что если бы у нас дома появился лишь намёк на то, что сделал русский коммунизм, мы бы поднялись все как один, во главе с вами, коммунистами, чтобы подавить это явление.

Мои соотечественники, очевидно, не имели представления о творящемся позоре.

* * *

Но, может быть, это бессердечное насилие над человеческими судьбами и моральными ценностями в области высшего и среднего образования страны является лишь случайной прихотью со стороны отдельных лиц и его нельзя вменять в вину партии, секте? Нет, напротив, здесь имеется чёткая система с конкретными целями. Если кто-то сомневается, предложу ему посмотреть брошюру Бухарина «Пролетарская революция и культура».

Норвежским сторонникам русского коммунизма, возможно, стоило бы сделать перевод этой брошюры, являющейся стенограммой лекции, прочитанной 5 февраля этого года в Петрограде. Она бы для многих пролила чуть больше света на доктрины и диалектику человека, играющего довольно интересную роль в политике норвежской рабочей партии.

Брошюра перенасыщена словами, это настоящее половодье слов. Но оно не столь глубоко, чтобы нельзя было достать до дна и, миновав все узкие толкования, добраться до печально обнаженной действительности, продраться сквозь диалектическую бомбардировку, направленную на неприятную критику, проявляющуюся даже в осторожных высказываниях против порой гнетущих гегелианских рассуждений божества Карла Маркса. Приведём основные положения.

Революции пришлось сбавить темп. Только в России «пролетариат» держит власть над государством в своих руках, и даже здесь пришлось пойти на попятную, обратившись к новой экономической политике, к капитализму. Не надо слушать противников, говорящих, что коммунизм потерпел банкротство, – необходимо думать только о колоссальной ценности самого факта, что Советская республика существует, в то время как в Европе наблюдаются некоторые признаки экономического хаоса и новые самоубийственные военные настроения. И потом, пролетарская революция – нечто совершенно иное, нежели эти буржуазные революции, с которыми её так и норовят перепутать.

Но, как бы то ни было, судьба революции зависит от решения культурной проблемы. Нельзя отрицать, что даже в наиболее революционных партиях, таких, как коммунистическая, присутствует группа лидеров, состоящая в значительной степени из людей, изначально не принадлежащих к рабочему классу.

Теперь культура пролетариата по своим принципам находится выше буржуазной культуры. Она включает в себя стремление победить анархию капиталистического производства; и она понимает, в отличие от буржуазной культуры (!), практическую ценность всего сущего, от прикладной механики до абстрактной теории познания, и тем самым проливает новый свет на науку, искусство и т. д… Таким образом, культурные принципы пролетариата, иначе русского коммунизма, выше. Но в вопросах разработки и распространения этих более высоких принципов большевики, по сравнению с буржуа, – как дети малые. В результате рабочий класс живёт фактически под влиянием буржуазных предрассудков, буржуазной идеологии. А разработка высоких принципов культуры пролетариата имеет место только в одной-единственной области – в социологии; и даже здесь Маркс и Энгельс с учениками обозначили лишь контуры того нового, что вносит с собой пролетариат. В других сферах нет ничего. Не говоря уже о том, что рабочий класс в своём рабском положении не сумел взрастить ни своих техников, ни инженеров, ни изобретателей и т. д.

Вот откуда большие и многочисленные ошибки революции в России. И в других странах рабочая революция была бы аналогичной, открыто признаёт Бухарин.

И отсюда же проистекают величайшие опасности, могущие повлечь за собой вырождение пролетарской революции, государства пролетариата, пролетарской партии во всех странах: ситуация, когда культурно отсталый рабочий класс обладает властью, но вынужден прибегать к помощи социально враждебных интеллектуальных сил, даёт возможность для «реставрации».

И поэтому, после захвата власти, культурный вопрос становится центральным вопросом всей революции. «От этого будет зависеть исход нашей (русской) революции». Речь, следовательно, идёт о том, чтобы не упускать то время, пока существует «диктатура пролетариата». Необходимо позаботиться о том, чтобы на смену «интеллектуальным машинам» буржуазии (профессорам, директорам заводов, учителям и т. д.) создать свой круг людей, в котором новые, правильные культурные принципы глубоко укоренились бы и стали плотью и кровью. Дело в том, что капиталистическая система обладала монополией не только на средства производства, но и на культуру. И вот эта последняя монополия тоже должна быть разрушена, что может произойти лишь при диктатуре пролетариата. Диктатура должна навести основательный порядок, и при помощи государства и насильственных мер создать «квалифицированные кадры» из представителей рабочего класса. Иначе великая задача пролетариата так и останется лишь далёкой мечтой.

Но и здесь угроза «вырождения» не преодолена. Остатки буржуазного образа мышления остаются всюду, словно опасное заражающее вещество. С одной стороны, те представители буржуазии, к помощи которых временно прибегает пролетариат, могут взять верх благодаря своим знаниям – это когда, например, культура и образ мышления побеждённых цивилизованных наций оказывают всепроникающее влияние на одержавших победу завоевателей. Тогда остатки враждебных пролетариату классов могут стать большой опасностью для желанного «бесклассового» общества, особенно в связи с влиянием капиталистического компонента новой экономической политики. Подобное необходимо предотвратить, обеспечив достаточный приток интеллектуалов пролетарского происхождения.

Но, с другой стороны, даже пролетарское происхождение и самые огрубелые рабочие руки не могут быть гарантией против перехода в другой класс, если часть рабочей массы после революции получит возможность выделиться в своего рода касту. Если «первые батальоны, отправленные рабочим классом в вузы, замкнутся в себе и впоследствии в вузах будут обучаться лишь их сыновья, внуки и правнуки, то появится закрытая корпорация, вышедшая, безусловно, из рабочего класса, но господствующая в качестве культурных монополистов». Подобному необходимо воспрепятствовать первым делом, и единственный способ этого достигнуть – обеспечить приток в рабочую интеллигенцию всё новых слоёв рабочего класса.

Здесь я могу прекратить цитирование брошюры. Как можно увидеть, в первой части содержатся чёткие теоретические сведения обо всех насильственных мерах «диктатуры пролетариата», направленных против образования в России: учебных дисциплин, учителей, молодёжи – мерах, осуществляемых с удвоенной энергией сейчас, когда попытка экономической реконструкции страны безнадёжно сорвана.

Но на самую последнюю часть выдержки я бы хотел обратить особое внимание. Здесь дальнейшие аспекты насильственной политики приобретают прямо-таки возвышенные черты. Подумайте о той опасности для программы и мечты коммунизма, которая уже вырисовывается на горизонте, словно угрожающее привидение, – подумайте, что будет, если дети и внуки «пролетариев», достигших более высокого интеллектуального уровня, прочно займут привилегированное положение и станут новой аристократией, новым господствующим классом… Нет, право, надо вовремя проявить осторожность. Позаботиться о том, чтобы у детей и внуков рабочих, поступивших на рабочий факультет или в вуз, уже не было доступа к вышеупомянутому…

Так выглядит простой вывод учения Бухарина – вывод, с насмешкой принятый оставшимися представителями учёного мира России. Апофеоз конструкции марксистского общества в форме русского коммунизма.

* * *

Разумеется, подобные картины будущего можно воспринимать спокойно. В реальной жизни большевикам достигать целей отнюдь не просто. В том числе, к сожалению, это касается пунктов, где их планы соответствуют тому, что находит разумным весь мир и для чего, собственно, уже должна была созреть Россия. Ни в одной области это не чувствуется так сильно, как в сфере воспитания и интересов детей, где русские коммунисты заняты тем, что хвалят своё дело и показывают доверчивым иностранцам свои потёмкинские деревни. Большевики наговорят с три короба, но выполняют свои обещания редко.

Где они только ни рекламировали себя при помощи своей образцовой программы социального обеспечения детей. Да, верно, в обеих столицах мы обнаруживаем результаты, заслуживающие одобрения. Несомненно, они достигнуты при помощи насильственных действий, не являющихся ни хорошими, ни необходимыми, ограблением жилья приличных людей, грабежа предприятий, связанных с производством мебели, полотняного белья и т. д. Но при фабриках и не только организовано, по крайней мере, немало детских домов – домов, где малышам хорошо под надзором «тётенек» и врачей. Но то множество детей, которые бегают и попрошайничают, и крадут, и учатся совершать преступления с раннего возраста, те малыши, которых любая другая страна постыдилась бы сразу не взять под крыло государственного социального обеспечения, – они помощи не получили. Я сам видел, как такие нищие дети, не встретив препятствий, даже облюбовали определённые районы и маршруты в Петрограде для постоянного сбора милостыни; а в Москве я однажды шёл вместе с полицейским, провожавшим бедного маленького воришку-татарина от тюрьмы до больницы, и слышал, как добросердечный воин жалуется на то, как много таких маленьких преступников и как безнадёжны попытки их исправить, ведь эти дети воспитаны в безнравственных условиях людьми из социальных низов. Так обстоит ситуация в больших городах, которые должны стать моделью новой системы общества.

А кто не помнит, например, громких фраз о «ликвидации безграмотности» и тот восторг, которым было отмечено начало крестового похода на образование, встреченного жаждущей знаний пролетарской массой.

Я мог бы привести свидетельства очевидцев о реальной жизни, проливающие яркий свет на жульничество, связанное с этой кампанией. Но не буду тратить слов понапрасну – жалкие результаты и так довольно хорошо известны. Культуру можно сравнить с розами, что под конец призшют и большевики. Дети могут привязать красивые розы на побеги шиповника и сказать при этом: смотрите, это же настоящий розовый куст! Но взрослые знают, что одного этого не достаточно. Культуру необходимо кропотливо взращивать от корня, и Россия в этом отношении – не исключение.

Небольшой пример немощности из другого места, касающийся хвалёного образования в Красной армии. Одному моему другу, известному университетскому профессору истории, предложили читать там лекции. Он хотел немного заработать и согласился. Ему достался предмет «Методика преподавания истории». Предполагая, что ученики – учителя народных школ, которые пришли за повышением квалификации, он начал лекцию. Однако ему сразу стало ясно, что они не понимают ни слова из того, что он говорит, и, прервав речь, он решил всё выяснить. Оказалось, что присутствующие – всего-навсего ученики двухгодичной народной школы и вообще никогда не изучали историю – а у них должен быть курс по «методике» этого предмета! Профессор, естественно, тут же постарался поменять стратегию. Он попросил самих учеников подумать и написать, что им бы хотелось услышать, – тогда он с удовольствием об этом и расскажет. Но когда профессор пришёл за результатами, дело было ничуть не лучше. Ученики заявили, что они «были не в состоянии собрать сведения о том, чего желает большинство»; а высказываться по отдельности они не хотели. И мой друг поспешно попросил разрешения уйти с порученной ему должности.

XI. Студенчество

Каждый понимает, что вся (но, пожалуй, в особенности учащаяся) российская молодёжь живёт в чрезвычайно сложной моральной обстановке. Традиционные нормы нравственности и элементарной порядочности – в упадке. То, что одним кажется хорошим и правильным, другие считают глупыми предрассудками. Средства и способы, которые одни рассматривают как возмутительные и пагубные, как грех против всех добродетелей человеческой души, другими объявлены полностью допустимыми и достойными похвалы, если это касается священной «классовой борьбы». Молодёжь сама должна судить и выбирать.

И здесь речь идёт не только об академических спорах, о несдержанных фразах пропагандистов, не чувствующих своей ответственности и не отвечающих за свои слова. Где только ни встретишь то, что в соответствии с нашими буржуазными взглядами называется разложением. Повсюду протежирование и гонения, основанные на так называемых классовых интересах и систематически организуемые даже в молодёжной среде при помощи «ячеек» коммунистической партии, обладающих властью распоряжаться теми средствами, которые могли бы помочь бедному студенту дотянуться до света знаний, властью, способной посредством шпионажа и доносительства вытолкнуть товарища во тьму, довести людей до тюрьмы, ссылки, нищеты. В связи с этим многие видят единственный способ проложить себе путь в вуз в лицемерии и лжи; горе тому, кто не сумел скрыть, что происходит из классовых слоев, видавших лучшие дни или смотревших на общество иначе, чем теперешние представители власти.

Добавьте к этому то, что студенты вынуждены постоянно прерывать учёбу и заниматься тяжёлым физическим трудом, чтобы заработать жалкие средства к существованию. Сильного человека подобное может закалить, но для человека заурядного это слишком тяжело, и он впустую тратит силы. Сколько таких изнурённых и голодных детей Отечества слоняется по улицам, в лохмотьях, еле держась на ногах от усталости, тогда как та же система располагает средствами, чтобы содержать других, например иностранцев из Университета трудящихся Востока, в приличных интернатах, чтобы подготовить миссионеров своей правильной веры, проповедников евангелия классовой борьбы на всей земле… Подобное вызывает отнюдь не веру и не восхищение, а, пожалуй, ожесточение. Стоит ли удивляться, что чувства и нравственность при виде всего этого угасают и поэтому студенты тоже без особых раздумий становятся «спекулянтами» (чему есть немало грустных примеров), начинают вести почти или всецело аморальную и незаконную, в том числе с точки зрения большевиков, деятельность. Это, однако, лишь ещё один шаг в сторону того же морального оппортунизма, той же ужасающей беспринципности, которую демонстрирует весь нигилизм окружающей жизни и которая является худшим и опаснейшим явлением что может породить период упадка.

И в противовес этому пока не появилось никаких позитивных моральных лозунгов. «Пока нет в России новых идей, которые могли бы вытащить страну из болота, не слышно никаких чётких лозунгов от оставшейся интеллигенции», – слова видного российского юриста. Вместо новых воодушевляющих лозунгов, вместо выработки общественного самосознания и достоинства гражданина или воспитания других высоких, благородных чувств – молодёжь вынуждена смотреть, как определённое уважение к личности и её правам, выработанное в том числе и в России, теперь, при так называемой диктатуре пролетариата, втаптывается в грязь. Единственное, что слышит молодёжь со стороны государства в качестве мнимого указания, а также оправдания всех тех притеснений, которые они видят и чувствуют в жизни, – это трафаретная «марксистская» диалектика, чьи избитые фразы вдалбливают в головы посредством экзаменов и без оных: подобно тягостной ноше, они истощают душевные ресурсы, и без того выжатые в данных условиях.

В этой обстановке, в этом хаосе, где нет духовной опоры и отсутствуют права, не надо строго судить человека, если он утратит веру в людей и уважение к самому себе.

Эта мрачная картина, в основе которой лежит обстановка в Москве, актуальна и для провинциальных университетов, что мне подтвердили в жестком определении: «Огромная изолированность от общеевропейской духовной культуры, к тому же своего рода гипнотическое действие беспрестанно повторяемых диалектических фраз – не говоря уже о несвободе, принуждении, полицейском контроле, цензуре. Чего ожидать от молодёжи, растущей в такой среде?»

Иностранцы заняты тем, что объявляют всех российских эмигрантов никчёмными отщепенцами. Под эту поверхностную оценку, выраженную дешевыми фразами, подпадает и российская молодёжь, добровольно или против воли покинувшая отечество и тысячами обучающаяся в вузах и школах гостеприимных зарубежных государств. Цель большинства из них, безусловно, – вернуться обратно. Их обучение осуществляется в значительной степени под надзором русских профессоров и основывается на учебных планах России прежних времён. Но и эта молодёжь представляет собой для поверхностных судей всего лишь бесполезный хлам. Эту точку зрения поддерживают и определённые русские круги – разумеется, коммунистические, но и не только. Тем интересней было слушать, как однажды ночью в Москве эту тему обсуждали видные интеллектуалы, в основном юристы. В этом обществе посчитали, что молодёжь, обучающаяся сейчас за границей, будет представлять для своего отечества большую ценность, чем студенты, обучающиеся у себя на родине. «А не будет ли их кругозор более узким? – предположили некоторые. – Возможно, они станут похожи на прошлых “эмигрантов”, тех, кто сейчас стоит у власти в России?» Но все сошлись на том, что та молодёжь вырастет в более правильной и здоровой политической обстановке, чем в России. Точка зрения, что у этих людей будет меньше понимания просыпающейся жажды деятельности и неподдельного интереса к стране, порождённых революцией, что они будут меньше разделять эти чувства, была решительно отвергнута. За рубежом молодёжи намного шире раскрывают глаза на новые идеалы, новые высокие лозунги, которых в России, как мы уже слышали, ещё пока не появилось. Предположение, что в заграничной молодёжи желание мести должно сохраниться прочнее и что это может представлять собой опасный момент для будущего сотрудничества, было резко отклонено. Желание мести ничуть не меньше в самой России, и зарубежная молодёжь показала, что настроена уже значительно более мирно, чем раньше. И эмигранты ничуть не более отрезаны от жизни в России; многие из них, наоборот, лучше и точнее осведомлены о происходящем, их критика потому свободна и намного более живая. Российские интеллектуалы у себя на родине, напротив, часто очень плохо осведомлены о происходящем в государстве. Они отделены не только от остального мира, но и в большой степени от товарищей в своей стране. В качестве примера последнего явления можно привести закрытую встречу, на которой обсуждались все упомянутые и многие другие вопросы. Её проведение было проявлением внимания к иностранцу, к моему желанию разобраться в происходящем, и её рассматривали как целое маленькое событие, как нечто новое за последние несколько лет.

* * *

Сильное снижение качества общего образования и уровня знаний вузовских студентов, теперь постепенно вступающих во взрослую жизнь, представляется очевидным. Ранее я обрисовал общие черты «пролетаризации» большевиками системы высшего образования, особенно регулирование вопросов поступления. Прошедшие годы были переходным периодом; в вузы ещё поступала в значительной степени молодёжь, имевшая подготовку со старых времён и отчасти уже успевшая какое-то время поучиться, пока этот процесс не прервала война. Теперь этот контингент учеников отчасти иссяк, отчасти, как мы уже видели, им закрывают дорогу в вузы посредством особых требований и административных мер. Становится всё больше «рабочих факультетов», и, соответственно, люди из профсоюзов, из пролетарских комитетов, но в первую очередь те, кого «направила» и одобрила коммунистическая партия, получают полное господство. Приведу уже упомянутый пример этого года: на факультете точных и естественных наук 1-го Московского государственного университета летом было 500 мест для поступающих. 90 % мест были бесплатными и отводились для тех, кого «направили». На конкурсной основе предоставлялось 50 мест, но в отношении зачисления на эти места действовало множество ограничений и плата за обучение была огромной. Это очень узкие, а для большинства и вовсе закрытые, врата в учёный рай.

На рабочих факультетах хотя и встречаются часто хороший контингент учеников, хорошие преподаватели и усердная, строго дисциплинированная работа, однако, как уже говорилось, образование там слишком несовершенно и длится слишком короткий срок, чтобы обеспечить достойную подготовку к вузу, а тем более к университету. И от этой базы, три года которой должны заменить всю начальную школу и гимназию прежней системы и которая содержит изрядную долю марксистской теологии, конструкторы коммунизма требуют, несмотря на протесты как со стороны старых специалистов, так и со стороны самой коммунистической молодёжи, обеспечения полной подготовки учеников. Беседуя с коммунистами, я заявил, что, по нашему опыту и практике, подобное невозможно физически. Они были полностью согласны с этой точкой зрения и в отношении России и не понимали движущих мотивов московских властей, работающих над подобной программой.

Впрочем, всё это – больше программа, нежели реальность. Большинство вузов с упомянутыми указаниями не считаются и устанавливают четырёх-пятилетний срок обучения. Но несмотря на это, пока едва ли возможно избежать (по крайней мере временного) падения уровня образования вузовской молодёжи, поскольку в игру сейчас вступают пролетаризированные кадры, получившие образование в основном у «маргариновых профессоров» всё той же системы пролетаризации. Противовес может появиться только вместе с новыми духовными и мировоззренческими течениями, приносящими новый взгляд, новые лозунги и связанные с этим новые требования: свободы труда, свободы знаний, свободы мышления, свободы мнений – среди самих студентов.

Ещё до того как новые группы обучающихся при коммунистической системе окончат вузы и выйдут в большом количестве во взрослую жизнь, можно сделать некие выводы о качестве результатов. Мне привели примерно следующую цитату торжествующего комиссара народного просвещения г-на Луначарского: «Мы стремились сотрудничать с вами, с интеллигенцией, но вы отвернулись от нас. Что ж, мы создали новую интеллигенцию, нашу, нашей партии, с нашим мировоззрением».

«И какова же, собственно, эта “новая интеллигенция”, которая играет в провинции особую роль? – заметил один человек с университетским образованием, юрист из провинции. – Полуобразованная или совершенно малообразованная прослойка, находящаяся во власти “максим” классовой борьбы, но не в состоянии хотя бы кое-как справляться с полагающимися в соответствии с их должностью задачами».

Не очень-то хорошее предзнаменование для того значительного числа студентов, которые по окончании вузов должны приступить к государственной службе.

* * *

Но вернёмся к моральной обстановке и, соответственно, к мировоззрению студентов. Какой у них настрой – за господствующую систему или против неё? Можно ли обнаружить какую-то реакцию на происходящее, ростки чего-то нового? Объективное мнение на этот счёт составить, разумеется, непросто.

О числе учащихся с коммунистическими воззрениями, выраженными в большей или меньшей степени, один рассудительный и трезво мыслящий коллега, держащийся в стороне от политики, высказал следующее суждение, касающееся главным образом 1-го Московского государственного университета (в целом продолжающего деятельность прежнего Московского университета). Число это довольно разнится в зависимости от факультета. Если среди малых групп студентов, изучающих филологию, языки и историю литературы, коммунистов крайне мало, то на факультете точных и естественных наук, где обучается примерно 5 000 студентов, их число достигает порядка 10 %, а среди медиков в Москве их может насчитываться, пожалуй, даже около 30 %. Названное различие связано с тем, насколько строго были соблюдены правила коммунистического режима при приёме абитуриентов, после того как свободный ранее доступ к высшему образованию для старых кадров был значительно усложнён.

Для значительной части этих «коммунистов», однако, политические интересы остаются где-то на заднем плане, даже при наличии убеждённой и искренней веры – или, возможно, как раз по этой причине. У них другие дела. И можно заметить, что зачастую эти студенты относятся не слишком благосклонно к проводимой сейчас коммунистами политике. Тем больше стараются их товарищи-карьеристы, образующие «ячейки» в университетах и других учебных заведениях: партийные жандармы, шпионы, доносчики, обладающие преимущественным правом и полномочиями на получение стипендий и другой экономической поддержки, различными привилегиями – сподручные отвратительной тирании; дети Израиля и другие иностранцы играют здесь главенствующую роль. Их назначают «кандидатами» от общества коммунистических студентов учебного заведения, но выбор должен быть подтверждён затем органами коммунистической партии.

Понятно, что из-за этой вредоносной системы и продолжающегося духовного террора противоположным течениям сложно выбраться на поверхность, пока они не наберут достаточной силы. Но я слышал из многих источников, что полностью или наполовину убеждённые представители коммунистической молодёжи всё больше приближаются к «консервативно» мыслящей части интеллигенции. Люди уже не столь сильно сбиты с толку доктринёрством, которому были сильно преданны такие лидеры, как Ленин, Троцкий и т. д. Да и в целом не так уж тщательно подходят к этому вопросу – вступают в злополучные объединения коммунистической молодёжи, если встаёт вопрос о сохранении места в учебном заведении, лавируют и изображают из себя коммунистов, если потребуется. Политическое имя используется как пропуск – это проявление всё той же беспринципности, которая присутствует и в других сферах жизни, той же нехватки норм приличия, оппортунизм, который для многих представляется самым опасным, что только есть в теперешней России.

Не удивлюсь, если подобные признаки бесхарактерности окажутся первыми следами реакции. Но даже в этом случае ещё далеко до новых позитивных идеалов, направленных против существующей системы, или по крайней мере против её излишеств, полного недостатка свободомыслия и терпимости к взглядам других, отсутствия свободы мнений.

Ещё более ясно мне намекнул об этом известный университетский профессор из Москвы, один из немногих оставшихся замечательных представителей прежнего периода расцвета. На мой вопрос он ответил ярко и остроумно: «Конечно, реакция имеет место, как Вы понимаете! Это бесконечное вдалбливание кстати и некстати при помощи тяжёлых, скучных и требующих излишней траты времени курсов и экзаменов, вечных «марксистских» трафаретов, этой псевдонаучной чепухи – ясно, что молодёжи это должно быть противно до тошноты. Они прокладывают себе дорогу сквозь окружающую бездуховность и насмешливо улыбаются каждый раз, когда речь заходит о “большевистской теологии”».

С последним явлением я и сам множество раз сталкивался, примеры чему я неоднократно приводил ранее. Но сейчас по-прежнему далеко до чёткого ощущения чего-то нового и позитивного, объединяющего – того, что могло бы перевернуть печальные страницы теперешней духовной жизни. По-прежнему имеют место главным образом абстрактные размышления: например, что «такая большая страна и народ не могут исчезнуть», или «будущее должно принести и принесёт нечто лучшее» – но где ощутимая конкретная основа для этого лучшего будущего и кто поднимет знамя и укажет путь? Здесь, где моральная основа теряется, где отсутствие прав разрушает людей, понятия, представление всего общества о том, что такое хорошо, где воспитание делает из молодёжи людей, готовых продать свои убеждения, – людей, которые учатся жить во лжи и держаться за счёт протекций, продавать все высочайшие жизненные ценности… Стоит ли удивляться мнению пессимистов, что на молодёжи, растущей в такой обстановке и «воспитываемой» теперь в высших учебных заведениях России, можно с таким же успехом сразу поставить крест?

Но оптимисты, к которым я себя причисляю, крест ставить не спешат. Я разделяю убеждение Вересаева в том, что чем жёстче насилие со стороны коммунизма, тем твёрже здоровая реакция. И хотя её проявления слабы и пассивны, насмешка и «тошнота» от коммунистического мировоззрения, его методов и мер, вызывает ощущения, в которых нельзя ошибиться.

И, кроме того, сильная жажда духовной пищи, знаний, что можно увидеть и почувствовать у российской молодёжи, тяга, приносящая в жертву всё остальное и доблестно пробивающаяся вперёд, несмотря на самые убогие условия, часто сочетающаяся с просто непостижимой способностью сохранять жизнерадостность, – это тяга к свету, к «идеалу», над которой даже самонадеянный материализм большевиков, выражающийся в диалектике и моральном учении, в мировоззрении и сегодняшнем жестоком и бесправном режиме, будет не в состоянии одержать победу. Не хлебом единым жив человек. Он совершенно не может жить без более высоких норм, идеалов поведения и устремлений; а ненависть к ближнему, которую российский большевизм перевёл из пропагандистских фраз в жестокие действия, образ жизни с восточным колоритом, в которую большевизм превратил западную философию, – это всё отнюдь не идеал для людей, мыслящих и чувствующих по-европейски. Оппозиция в виде чёткой и организованной силы пока ещё не дала себя знать среди остатков интеллектуального мира России. Но чувство стыда я замечал неоднократно, и оно просыпается в людях всё чаще и чаще.

Что касается той «истины», которую большевизм больше не ищет, но которой непоколебимо владеет и требует, чтобы исключительно на ней основывалась образовательная деятельность учебных учреждений страны, – скоро российская молодёжь, несмотря на всю цензуру, обнаружит, что эта «истина» отстаёт от нашего времени. Молодёжь, несмотря на принуждение и цензуру, войдёт в соприкосновение с теми, кто видит пустое доктринёрство российского марксизма, познакомится с новыми направлениями, утверждающими, что преобразование человеческого общества должно происходить в меньшей степени согласно логике, и в большей – по биологическим законам. И тем самым у российских студентов появится ясность в отношении всех невыносимых явлений в жизни страны, получивших сейчас развитие, и они найдут в себе силы избавиться от пассивности и унизительного оппортунизма. Большевизм – интеллектуальное явление, и нужны именно интеллектуальные силы, чтобы положить ему конец.

XII. Книги, пресса, цензура

Книжный рынок предстаёт в глазах иностранца оживлённой при нынешних обстоятельствах картиной. Можно обратить внимание на довольно существенные объёмы продукции в этой сфере, особенно в Москве. Прежде всего это настоящее изобилие всего, что касается или имеет ценность для нового «мировоззрения» и учения об обществе – только напишите что-нибудь о марксизме, рабочем движении и т. п., и вы вскоре обнаружите перевод вашей работы за рубежом. Но выходит и многое другое: большие и маленькие учебники для студентов, переводы, литература прежних лет… Так что сначала сложно поверить в то, что за всем этим стоит большая или опасная цензура. Тем не менее это так. Цензуры достаточно, и вдобавок ей оказывают содействие другие полицейские организации, работающие на поддержание единственно верной, коммунистической веры.

Для начала несколько слов о периодической печати. У нас в Норвегии есть проповедники переустройства прессы в соответствии с идеалами российского коммунизма. На этих господ следовало бы, пожалуй, возложить обязанность представить нашим властям реалистичное и правдивое описание обстановки в России и российского опыта. Населению Петрограда, составляющему, несмотря на упадок, несколько сотен тысяч человек, приходилось – во всяком случае, в 1923 году – довольствоваться печатью примерно такого же объёма, как в Тёнсберге: парой ежедневных газет скромного формата, а коммунистическое фразёрство и, кроме того, скудность содержания в этих газетах заставляет большинство людей смотреть на них с сочувствием или с неприязнью. Газеты подвергаются чрезвычайно сильной цензуре и сообщают именно о том, что полезно знать храброму и послушному подданному – в них не проникает неприятное критическое отношение к общественной жизни и там полностью отсутствует обсуждение проблем повседневной жизни обычных людей. Несчастные государственные служащие частично обязаны подписываться на эти издания, но большинство людей, будучи в стеснённых жизненных условиях, не расходует деньги на такие газеты и бережёт себя от болезненной досады, вызываемой подобным чтением. Следствием этого является необычайная изолированность друг от друга и от злободневных вопросов, даже в наиболее развитых в интеллектуальном отношении кругах, и часто поразительная неосведомлённость о происходящих в мире событиях. И тем благодатней становится почва для сплетен и невероятных слухов, склонность к которым всегда отличала город на Неве, а при теперешнем режиме и событиях превратилась в «явную истерию» (по определению петроградского врача немецкого происхождения).

В Москве в сфере периодической печати наблюдается значительно больший прогресс – как в количественном, так и в качественном отношении. Передовые статьи, написанные членами правительства, и в определённой мере обсуждение разрешённых тем привносят больше жизни. Здесь можно даже говорить о различных оттенках мнений, порой появляется довольно откровенная критика, а умелые стилисты могут время от времени балансировать на грани насмешки над существующим порядком вещей или упражняться в древнем искусстве «писать между строк». Но если бы я представил список всех органов печати и объём выпускаемой ими продукции, у нас бы вызвала улыбку его скромность в сравнении с населением столицы, не говоря уже обо всём государстве. Так что российская пресса, регулируемая российской цензурой, – это не та сила, с которой надо считаться, – она совершенно неопасна ни для большевиков, ни для всех остальных.

Журнальная литература, в прежней России обильная и процветающая, теперь находится в тяжёлом положении. В значительной мере это объясняется ущербностью экономики, в остальном – цензурными условиями. Если кто-то пожелает попробовать выпустить периодическое издание, потребуются самые обстоятельные сведения о редакторах, тенденциях и т. д., и если не принимать во внимание такие области, как искусство и техника, то средств теперь на периодическое издание, собственно, и не получить. Право на публикацию подобных изданий принадлежит самому государству. А в том, что касается преграждения пути всему «опасному», цензура особо не церемонится. В качестве примера того, как власти боятся и, соответственно, преследуют всё, что связано с «религией», можно привести историю о том, как одно философское общество начало издавать журнал «Мысль». После того как было издано три номера, журнал «убрали с рынка» и было объявлено, что его «посчитали более не существующим». Никакого официального объяснения не последовало, однако в ответ на запрос издателя в качестве причины назвали «отсутствие марксизма» у главного редактора. Сразу стало понятно, что особенное недовольство цензуры вызвала одна статья из второго номера.

У меня самого есть эта работа, она представляет собой чисто психологический анализ вопроса: «Судьба веры в Бога в борьбе с атеизмом», совершенно никакого разбора с религиозной точки зрения, к тому же бесстрастная и серьёзная манера изложения. На вопрос издателя о том, что, собственно, можно тогда писать, прозвучал следующий ответ: «Как же, статьи, в которых не поднимаются вопросы религии». Когда автора статьи пригласили читать лекции по той же теме, в том числе для рабочих, был получен приказ, в котором говорилось о нежелательности лекций, пробуждающих религиозные мысли. Поэтому всем заинтересованным пришлось отказаться от лекций пользовавшегося популярностью профессора. В то же самое время в Москве под особой протекцией властей выходит еженедельник «Безбожник», содержащий насмешливые и, с точки зрений христиан всех конфессий, кощунственные иллюстрации и слова. О вмешательстве в издание этого журнала я не слышал.

Ещё один пример из области журнальной деятельности. Одна фирма начала выпускать чисто библиографическое издание «Среди книг». Но, когда упомянутый неусыпный страж обнаружил в первом напечатанном номере не только заглавия книг, но и их краткое содержание, публикацию немедленно остановили. Уже готовый номер из любезности разрешили выпустить. У меня он есть, и мне следовало бы, наверное, привести часть тех опасных заметок о содержании книг – смех бы пронёсся, подобно очищающему ветру; но это заняло бы слишком много места. Основная суть безумия такова: замечания о книгах либо носят рецензирующий характер, либо, по крайней мере, легко могут приобрести таковой – но написание подобной критики нельзя доверять никому, кроме членов партии, проверенных марксистов… Такого рода журналы, следовательно, не могут быть разрешены…

* * *

Перейдём теперь к издательской деятельности в целом, представляющей собой интересную область для исследований, касающихся России диктаторского режима. Позвольте мне поделиться кое-какими сведениями, собранными по большей части в Москве. Согласно принципу, коммунистическое государство должно провозглашать ликвидацию частной издательской деятельности. Соответственно, весь капитал таких фирм был конфискован, в частности книги. Добавлю, что «право авторской собственности» тоже сначала было отменено, в том числе официально. «Однако это не касалось ныне живущих писателей, – объяснил мне профессор коммунизма Энгель, – и решение действовало только короткое время». Теперь право литературной собственности является также наследственным, оно переходит к вдове и детям.

Вопрос частной издательской деятельности, однако, всегда вызывал у большевистских лидеров особые сложности и сомнения. Ведь большинство из них – бывшие литераторы, они работали у издателей и вместе с ними, в самые трудные времена своей жизни существовали благодаря их помощи, знают им цену и питают «в своём сердце» некоторую симпатию к этим людям и этим учреждениям, без которых многим из них не раз пришлось бы тяжело. Не знаю, насколько большую роль всё это сыграло, но упомянутые предприятия не «национализировали», а «муниципализировали» – как сообщили в самом издательском мире, никто никогда не понимал и до сих пор не понимает, что, собственно, должно обозначать это понятие. Оно осталось стоять вопросительным знаком – как и многое другое в программах и решениях большевиков.

Вследствие обратного движения в экономической политике частные издательства в некотором отношении получили свободу – как говорилось, с сохранением муниципализации. Деньги и книги издательствам, правда, не вернули, только право издавать – с определёнными ограничениями. И в то же время продолжение издательской деятельности являлось обязанностью.

Крупные издательства, как, например, знаменитое издательство Сытина в Москве, оказались не в состоянии снова встать на ноги. Покупательная способность частных лиц была практически на нуле. Библиотеки и общественные собрания книг за пределами крупных городов, которые были взяты под государственный контроль и снабжены в большом количестве конфискованными у издательств книгами, при нынешних тяжёлых экономических условиях пришли в полный упадок, были ликвидированы, исчезли. Только крупные национальные собрания, принадлежавшие университетам, Академии наук, библиотеке Румянцева и т. д. по-прежнему оставались. Но их слишком мало для крупных продаж, и даже у них бюджет был жалкий.

Остались поэтому только небольшие издательства, в Москве их насчитывалось около полудюжины. И, чтобы иметь право существовать в качестве фирмы, они должны продолжать свою издательскую деятельность. Чем и занимаются, отчасти потому, что руководители не хотят лишать работы сотрудников – в высшей степени гуманные и либеральные люди, как вообще многие начальники, – отчасти потому, что последние думают о перспективах и знают, что не так-то просто основать предприятие с нуля.

Внутреннее противоречие в созданной таким образом новой системе, разумеется, должно было, как в более или менее всех «системах» российского большевизма, сразу обнаружиться. Один мой друг из издательской сферы напечатал книгу, указав на ней название своей фирмы. Сразу поднялся крик: он, мол, забыл, что предприятие ему не принадлежит, что оно «муниципализировано». Да, но что ему тогда следовало указывать на книге? – Ну как, там надо было обозначить нечто вроде: издано N., от имени, или на службе, такой-то организации… – На службе? Но я ведь не состою ни у кого «на службе», мне, ей-богу, не платят ни за какие услуги, и я сам должен нести ответственность за свои книги… Он наткнулся на людей, которым не был чужд здравый смысл. Были высказаны возражения, и частным фирмам разрешили издавать книги от собственного имени.

Однако рынок и материал для публикации столь же ограничен для этих учреждений, оставшихся от значительной издательской деятельности прежней России. В соответствии с российскими условиями, можно рассчитывать на исключительно небольшой тираж: одна, две, три тысячи экземпляров. Право на всех «классиков» государство оставило за собой. К слову, помнится, с каким восхищением в нашей коммунистической прессе говорили об огромных изданиях писателей-классиков, которых готовило и уже даже начало выпускать цветущее, развивающее культуру государство рабочих… Бедные наивные души, их так легко обвести вокруг пальца! На самом деле, выпустив произведения нескольких писателей: Кольцова, Некрасова, отчасти Пушкина и других – издание этих книг прекратили. Что касается великих авторов более позднего времени: Толстого, Достоевского и других – возникает, право, ощущение, что уж что-что, а спешка и стремление выпустить их книги явно отсутствуют; ведь их содержание частично противоречит господствующим в настоящее время догмам и доктринам. Также государство приобрело монополию на все учебники. А границы здесь, как известно, крайне нечёткие: очень просто, например, перевести в разряд учебников какую-нибудь научно-популярную книгу, один из лучших материалов для частных издательств.

Теперь государство к тому же организовало очень крупную и хорошо оснащённую издательскую деятельность, где, к счастью, многие голодные литераторы и учёные находят себе приличные должности, и которая, в частности, получает значительные субсидии. В прошлом году, как мне сообщили, эта сумма составила около двух миллионов золотых рублей, то есть миллион долларов – чтобы сделать книги дешевле, доступными для многих. Такое положение дел очень удачно для большого числа бедной молодёжи, которой просто необходима подобная помощь. Это постоянно подчёркивают с радостью мои друзья, занимающиеся частной издательской деятельностью, хотя подобное в высшей степени противоречит теориям классовой борьбы и материализма, не видящим в частном «капитализме» ничего, помимо животных инстинктов.

Острый момент в конкуренции между государственным предприятием «госиздат» и частными фирмами заключается в том, что государственная деятельность стремится к прибыли. Поэтому государство неохотно отдаёт книги, которые могут принести большой доход, – а, как уже говорилось, оно обладает властью сохранить за собой право на что угодно.

Разнообразие частных фирм, следовательно, становится весьма ограниченным. Им приходится искать то, что для власти и её органов представляется более или менее лишним, ненужным, во всяком случае неполноценным.

Но вдобавок материал должен быть безопасным, безвредным в глазах цензоров, часто невежественных и поразительно комичных в своей глупости. Кажется иронией судьбы, что вся литературная цензура быстро становится посмешищем. Сколько историй могла бы рассказать Россия о цензуре царских времён: смешных и прочих. Отнюдь не лестно, например, воспоминание о том, что первый том «Французской революции» Карлейля был запрещён и русские смогли прочитать книгу на родном языке лишь в 1907 году. Но то, что происходит сейчас в стране, являющейся образцом для наших коммунистов, затмевает всё прежнее. Совершенно очевидно, что цензура продолжает оставаться полем сражения.

«Постановлением от 28 декабря прошлого года Совет народных комиссаров освободил научные публикации от цензуры», – написал Фритьоф Нансен в своей статье о государственном образовании (в России) в газете «Знамение времени», в номере от 24 апреля упомянутого года. И больше ничего. Наверное, этот вопрос Нансена особенно не интересовал, хотя сведения о цензуре можно с лёгкостью обнаружить всюду, если, конечно, человек не хочет упорно закрывать на это глаза. Нансен приводит названные голые сведения в качестве примера улучшения условий в России, однако на самом деле эта информация практически ни о чём не говорит. Я лишь упомяну, что так называемые публицистические работы не освобождены от цензуры, и это открывает путь, как и во многих других случаях, произволу как со стороны системы, так и со стороны отдельных лиц. Но и в остальном слова «освободил от цензуры» следует истолковывать с изрядной долей скепсиса. Совершенно верно, предварительной цензуры нет, если автора не удостоят ею из любезности. Но зато когда книга напечатана или, по крайней мере, уже печатается, её отправляют цензору. Потому что продавать её без разрешения цензора нельзя. И на этой стадии процесс останавливается по различным соображениям – порой, например, не только из-за содержания, но и из-за литературы, написанной автором прежде. Это неимоверные препятствия на упомянутом пути, о чём бы речь ни шла: о большом или о малом.

Вышеупомянутую тему, разумеется, очень любят в повседневных разговорах. Я слышал много гротескных подробностей: что в словосочетании «Пётр Великий» второе слово должно писаться с маленькой буквы, что слово «святой» где только можно зачёркивают или изменяют, что даже в русской классической поэзии такое выражение, как «птичка Божия», было переделано на «птичка вольная», что в учебнике зоологии королевскую пчелу пришлось обозначить менее королевским словом, аналогичным образом изменили название «божья коровка», так как в нём содержится слово «Бог», и т. д. Одному издателю доставили большие неудобства. Он печатал работу – кажется, о Карлейле, не помню – во всяком случае, о мыслителе, много размышляющем о Боге и дьяволе, и в цитатах эти два слова приводились с заглавной буквы, в соответствии с авторским написанием. Цензор отослал работу обратно, заменив всюду заглавную букву в слове «Бог» на строчную, тогда как написание слова «дьявол» с заглавной было разрешено. Долгое время я был склонен считать, что эти истории представляют собой информацию, специально «обработанную» для создания большего комического эффекта, но потом со мной произошло следующее. Меня попросили написать небольшую статью о знаменитом покойном друге, содержащую сведения о малоизвестном периоде из его жизни. Статья была напечатана и откорректирована, но когда я приехал в Петроград, друзья с сожалением сообщили мне, что на окончательном этапе печать остановили из-за сложностей с цензурой. Я был в высшей степени изумлён, ведь я не затрагивал российской политики… Нет, дело было не в этом, а в моём упоминании о том, что мой друг в своём родном крае занимал должность земского начальника – а поскольку в 80-е годы эта должность была связана с реакционным направлением в юридической и административной сферах, даже само её название вызывало такую ненависть, что его не захотели включать в текст. Взамен предложили написать нечто вроде «общественной деятельности». На это я вполне мог согласиться, но как мы смеялись. Ведь бедной цензуре, тем не менее, никак было не изменить того, что мой друг действительно занимал эту должность и что должность эта являлась историческим фактом на протяжении десятилетий.

Но из-за цензуры пропадала и более ценная информация. От одной фирмы, издавшей ряд биографий видных людей, у меня есть сведения о судьбе биографии Потебни, одного из самых известных и оригинальных языковедов прежней России. Рассказывая о его школе и направлении, автор упоминал Канта, Гербарта, Штейнталя и других. Но этого цензура не потерпела. Философия опасна, идеалистическая философия подобна чуме – было вычеркнуто всё связанное с этими именами, с Шеллингом, даже с Огюстом Контом – последнее говорит многое о трактовке цензором своего собственного, коммунистического идейного направления.

Долгое время не хотели публиковать автобиографию историка и этнографа Костомарова, скончавшегося в 1885 году. Дело в том, что известный украинец был человеком религиозным, в связи с чем его воззрения были не по нраву власть имущим. Наконец согласие на печать – для приличия, если можно так сказать, – всё-таки дали, но только в 300 экземплярах, и, чтобы предотвратить мошенничество, экземпляры пронумеровали. В качестве относительного сравнения можно представить, как если бы в Норвегии издали какую-нибудь книгу, скажем, в четырёх-пяти, или, учитывая число нашей интеллигенции, в 20–25 экземплярах, каждый из которых для контроля снабжён собственным номером.

Что касается идейного содержания книг, бедные цензоры вынуждены сталкиваться с множеством щекотливых вопросов – многие из них проще и безопаснее всего решить, полностью запретив книгу. Именно это и случилось с работой «Корабль», содержавшей своеобразный материал, касающийся легенд о секте хлыстов времён императрицы Елизаветы, легенд о том, что первой «крёстной матерью» секты была именно дочь Петра Великого, и др. Конечно, материал был чисто исторический, но содержание было слишком «мистическим», и работу не издали. Один мой молодой друг написал научный труд об известном современном российском поэте Анне Ахматовой, о её стиле и др. Поскольку в творчестве поэта есть религиозные мотивы, то в содержании и характере цитат, естественно, было много «религиозного», в связи с чем цензор запретил работу. Однако цензора сменили, новый оказался более интеллигентным человеком, мой друг объяснил ему, что дело было всего лишь в цитатах из незапрещённых стихотворений, и работа прошла-таки сквозь чистилище.

Сложнее обстоит дело с вопросами, касающимися современного интеллектуального мышления. Мне известно, что теории Эйнштейна долго ставили коммунистическую цензуру в затруднительное положение – были ли эти теории опасны для истинного и правильного мировоззрения? Мой друг, философ из Института красной профессуры, наивно ответил мне, что сомнения на этот счёт действительно были, но с тем большей радостью он рассказывал о том, что теперь проблема решена, идеи Эйнштейна сочли безобидными и у них «даже появился специалист в этой области».

В высшей степени неприятной проблемой была работа Бергсона о длительности и одновременности. Долгое время её не хотели печатать, но в конце концов нашли компромисс – позволили работе выйти, но ограниченным тиражом, чтобы бацилла не попала в слишком большое число несведущих или слабых душ. Долгое время невозможно было напечатать Шпенглера. Но потом возникла мысль предложить предисловие, и это помогло. Опасного мыслителя напечатали – однако, насколько мне удалось выяснить, сильно ограниченным тиражом.

Этот приём с предисловием, где делают оговорки и выражают полное несогласие с содержанием книги, – все должны правильно понимать издателей и редакторов и не думать, что те разделяют опасные идеи или занимаются их пропагандой, – в целом нередко помогает. Передо мной лежит небольшая работа «Актуальная бесконечность» (Зенона Элейского и Георга Кантора). Подробное описание темы я уступлю математикам. Достаточно того, что цензура посчитала работу слишком опасной для научного здоровья Советской республики и книгу не выпустили. После переговоров профессор, занимавшийся редактурой, соблаговолил составить предисловие, содержащее следующие строки: «Трансфинитная арифметика явилась новой ветвью математики и, таким образом, расширила область, доступную человеческой мысли. Хотя сам писатель посчитал возможным пользоваться ею в силу неких принципов из рода метафизики и теологии, с точки зрения математики это было бы неправильно». Под таким соусом работу пропустили; как мне сказали, «еле-еле», – цензор счёл процитированную оговорку очень бледной.

Даже когда речь шла об издании Платона, выпускающей книгу фирме пришлось много торговаться с цензурой, чтобы добиться разрешения на публикацию, поскольку великий античный мыслитель проповедует теории об обществе, которые не могут быть почерпнуты из трудов Маркса. В итоге стороны сошлись на подобающем предисловии. По обыкновению предисловие, как известно, помещают в первом томе, однако, поскольку вопрос касался писателя с уважаемым именем, добродушный цензор согласился на дополнительную поблажку. Так как неприемлемые теории появлялись только в последнем томе, он пошёл на то, чтобы и предисловие к изданию помещалось там же. Relata refero[66].

В то же время страх советского государства получить плохую репутацию среди интеллектуалов презренного, буржуазного, капиталистического общества может изменять строгую линию поведения цензоров. Приведу пример, касающийся одного из моих знакомых, имеющих отношение к издательской сфере. Он раздобыл научно-популярное сочинение одного российского исследователя из Института Пастера, в котором, насколько я помню, говорится что-то о современных экспериментах, касающихся продления жизни. Для любой частной фирмы это лакомый кусочек, обещающий хоть какой-то успех в эти бедные времена. Работу перевели, напечатали, отдали цензору, и издатель уже решил, что всё пройдёт гладко. Однако прошли месяцы, после чего работу вернули, да в таком виде, что отпало всякое желание её публиковать. Издатель пошёл к главному цензору и заявил, что вынужден написать автору и сообщить, что он отказывается издавать сочинение «по причине цензуры». Однако это произвело бы малоприятное впечатление за границей (возразил цензор), издатель не должен писать такое. Тогда последний достал исправленный цензурой экземпляр и спросил главного цензора, взял бы он на себя ответственность издать работу другого человека в подобной форме. В результате цензура, чтобы избежать «неблагоприятного впечатления» за границей, пересмотрела собственную правку – однако на эту новую правку ушли дополнительные месяцы.

Но теперь, когда какая-нибудь работа уже прошла сквозь превентивные меры и недоверие цензуры и всюду были получены необходимые разрешения, возникает ещё одна трудность, заключающаяся в том, что книжные фирмы время от времени подвергаются «политическому контролю» со стороны Государственного политического управления (ГПУ). Вообще в России, как нынешнего времени, так и минувшего, можно увидеть так хорошо известную игру различных властей, которые действуют в одной и той же области, каждая исходя из своей компетенции, не имея над собой общего, главного начальства, и, что самое главное, без того ориентира в виде культуры, здравого смысла, внимания к всеобщему благосостоянию, свободы духа и простых приличий, которые, однако, в целом преобладают у нас на Западе – по крайней мере, пока поборники методов русского коммунизма разрозненны. Упомянутый «полицейский контроль» – это аппарат, относящийся не к литературе, а исключительно к полиции, и с лёгкостью останавливающий благодаря своему всемогуществу то, что цензурой было объявлено допустимым. Речь поэтому идёт о том, чтобы раздобыть для книги в буквальном смысле «паспорт» – билет с разрешением на продажу от «полицейского контроля».

Есть и другие препятствия, но на них мы останавливаться не будем. Различные сложности уже и так описаны в достаточной мере. Цензура и запреты сверху затрагивают детали, затрагивают содержание, но происходит это, я готов сказать «разумеется», также на чисто личной основе. Например, согласно сведениям, полученным мною в Москве, все выпуски русского издательства «Слово» в Берлине категорически запрещены. И неважно, пропустила ли произведения цензура. Главное то, что «Словом» руководят политические противники коммунистической олигархии. Хочу добавить то, что мне рассказывали об этом запрете; это звучит неправдоподобно, но при коммунистической диктатуре возможно многое. Официального сообщения об основании для запрета, как мне сказали, не было. На таможенной границе в провозе этих книг поэтому не отказывают – произведения пропускают, после чего они исчезают. Если адресат окольными путями узнает о происходящем, то не стоит думать, что он осмелится написать с просьбой прекратить дальнейшую отправку книг – это означало бы распространение неуважительных рассказов о России за границей, что влечёт за собой суровое наказание. Под государственным покровительством теперь организована своего рода целая компания по книжным делам между Россией и Германией. Но даже при таком раскладе необходимо остерегаться давать «Слову» информацию о происходящем, чтобы издательство, по крайней мере, могло оставить дальнейшие попытки по отправке произведений. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как пустить всё на самотёк, пока зарубежному издательству не посчастливится самому каким-то образом узнать о происходящем.

* * *

Я осведомлялся в паре больших национальных библиотек, насколько там ощущается цензурный гнёт. В известной и огромной Публичной библиотеке в Петрограде мне сообщили, что к ним поступило известие из ГПУ о том, что в течение двух-трёх дней необходимо снять все книги «философского и религиозного содержания» – их должны изъять из библиотеки. Пришлось ответить, что на подобное дело требовалось не два-три дня, а около десятка лет или больше. И дело, похоже, было отложено. Подобные требования предъявлялись и в других местах. Наряду с вышеупомянутой сложностью подчёркивалось, что книги, которые хотят конфисковать, необходимо оставить в библиотеках, так как они могут понадобиться для чисто научных исследований – в частности, дорогой и любимой русской революции и тех идейных течений, которые к ней относятся. После этих аргументов власти уступили – но служащие библиотеки, о которых идёт речь, были объявлены лично ответственными за то, чтобы негигиеничная литература находилась под замком и её не выдавали на дом.

Прекрасные плоды свойственного системе страха и цензуры дают о себе знать и в таких эпизодах, как, например, конфискация автобиографических заметок у тюремных заключенных, о чём уже рассказывалось ранее. Могу добавить похожий пример. Какому слависту не знакомо имя Алексея Соболевского. Чтобы посмотреть, как большевистская Россия заботится о заслуженных учёных – но в тех сферах, где не так опасна мировая критическая оценка, – надо посетить стареющего языковеда в развалинах его собственного дома с садом на окраине Москвы. С превосходным настроением рассказывал пожилой господин о том, как его посадили в тюрьму – там успел побывать каждый приличный человек, многие из них даже не раз. Соболевский сидел под арестом четыре месяца, вместе с иностранцами, в основном офицерами мировой войны. Жизнь была довольно чинной и приятной, все любезно заботились о пожилом господине, брали на себя его работу и ухаживали за ним. Будучи языковедом, он писал заметки, содержавшие, в частности, интересные сведения об особенностях польского произношения. Но это было опасно, и однажды вечером его внезапно вызвали на обыск. Заметки Соболевского, даже о польском языке, сочли подозрительными, объяснения не помогли, записи изъяли и так никогда и не вернули.

XIII. Экономический хаос

Соприкосновения с жизнью российский эксперимент не выдерживает. Большевики по-прежнему восседают на троне, опираясь на своё «мировоззрение», однако последнее покоится на руинах выдуманного марксистского замка. Эти обломки приводят нас к мысли: быть может, основная ошибка крылась в самом фундаменте замка, который хотели построить Ленин и его товарищи? Для реконструкции мира было бы в десять раз полезней честное признание коммунистами вышесказанного и тем самым более трезвое отношение к тем фактам из жизни в России, которые компрометируют коммунизм, нежели упрямые попытки – как в моральном, так и в материальном плане – поддерживать состояние хаоса в экономике, при котором активные и приносящие плоды нововведения, несмотря на представление о большой одаренности лидеров, при ближайшем рассмотрении в значительной степени обесцениваются.

Если сами «идеологи» коммунизма не хотят вынести упомянутый вопрос на обсуждение, то это, по крайней мере, придется сделать другим. Потому что здесь можно почерпнуть для себя что-то новое, как в целом, так и о русских в частности.

Ленинский строй мысли – назовём это так, – который русские большевистские лидеры с самого начала положили в основу своего общественного устройства, покоится в действительности на одной хорошо известной и очень простой логической линии. Все мы видим несовершенство распределения жизненных благ, проистекающее из конфликта между трудом и капиталом. Поэтому капитализм, капиталистический строй общества, необходимо свергнуть. Поскольку он основывается на частной собственности и праве собственности, то, следовательно, именно в частной собственности заключается корень зла. Она противоестественна, и её необходимо сменить более естественными общественными, коллективными собственностью и правом собственности. Тогда можно быстро достичь справедливости. Я помню, как коммунистические лидеры из числа моих соотечественников вернулись на родину после посещения России и восторженно объясняли мне эту простую и прекрасную программную линию, из которой исходил великий Ленин.

Однако кто угодно с лёгкостью заметит в этой простой системе мышления два очень слабых пункта, и нам следует в них разобраться, ради защиты не капитализма, а здравомыслия. Во-первых, с точки зрения логики ошибочно смешивать взаимоотношения труда и капитала с системой капиталистического общества в целом. Конфликт между трудом и капиталом сам по себе отнюдь не является следствием капиталистической системы как таковой. Ведь если ткацкий станок на фабрике плохо работает, то в этом виноват не производственный аппарат в целом – никто не пойдёт разрушать его, только потому, что что-то не так с ткацкими станками или регулятором. Точно так же капиталистическая система и построенное на ней буржуазное общество вовсе не обязательно такие чудовищно плохие, какими их постоянно и с какой-то гипнотической односторонностью рисует коммунистическая пропаганда, хотя на отношения между трудом и капиталом стоит обратить внимание.

А во-вторых, институт частной собственности, на котором основывается капиталистический строй общества и который служит стимулом к деятельности индивида, – по какому праву этот институт объявляют чем-то не свойственным человеческой природе, чем-то, что можно просто так убрать? Это вовсе не логическое заключение, а биологический постулат, одно из многих утверждений, которые слишком легко возводятся в ранг вероучения. Коммунисты могли бы критически посмотреть на свою теорию марксизма: если не до, то, по крайней мере, после поражений, в особенности тех, что обусловлены политической аморфностью русской крестьянской массы, инстинкты которой находятся в тесной взаимосвязи с природой. А что, если частная собственность – это нечто совершенно естественное, вытекающее из присущего человеческой природе качества, чувства собственности? Этот вопрос необходимо сначала выяснить. Наука должна установить, не имеется ли, к примеру, помимо человека, также и животных, которые бы обладали этим природным инстинктом – в конце концов, список животных не исчерпывается одними муравьями и пчёлами. В случае, если человеку действительно присуще чувство собственности, всей ленинской логике в мире будет так же сложно вытравить это чувство и, соответственно, частную собственность, как уничтожить, например, чувство голода и инстинкт размножения.

Упомянутый простой ход мыслей коммунистов с его радикальными логическими «заскоками», очевидно, закономерен для русского ума, русского менталитета. Такие заскоки являются особенностью, которая, возможно, бросается в глаза многим, например в рассуждении Толстого: во многих браках что-то не так или может быть не так – ну что же, тогда долой весь институт брака; что-то может происходить и, без сомнения, происходит не так в существующей государственной системе – ну что же, тогда долой институт «государства». Однако несколько удивляет, что подобные идеи ослепляют многие умы и на Западе, тогда как трезвомыслящий житель Запада, обладающий некоторой долей исторического чутья и чувством реальности, имеет обыкновение, как известно, приходить к несколько другому выводу.

О том, насколько далеко зашли большевистские лидеры в пересмотре своей марксисткой логики, мы, впрочем, знаем мало. Очевидно, многие из них теперь уже не столь радикальны в своих теориях, как в начале эксперимента. Пока Ленин еще «жил», он показал – во всяком случае, на практике – явные признаки осознания того, что ход его мыслей опровергнут российской действительностью. Его последователи, по крайней мере некоторые, похоже, оказались готовы пойти на уступки и в плане теории, и в плане практики, однако пока теория все же находится в руках фанатиков и лиц, спекулирующих на политическом фанатизме. Сложно разобраться, где по-прежнему вера, а где – расчёт.

* * *

Но вот что наверняка поразит любого иностранца, не ослеплённого целиком и полностью интернационалистскими коммунистическими доктринами, если он присмотрится поближе к положению вещей: нужно совершеннейшее отсутствие не только самокритики, но и каких-либо чувств к народу и стране, в которой живёшь, чтобы занимать по отношению к ним такую позицию, какую занимают большевистские лидеры в России, – и неважно, каким образом рассматривать этих лидеров: как настоящих или ненастоящих, как фанатиков или как мастеров расчета. А объяснение, по крайне мере частичное, похоже, надо искать в одном обстоятельстве, которое мне, в сущности, не очень хотелось бы затрагивать, поскольку у меня на этот счёт нет совершенно чёткого представления и потому что его легко использовать для подстрекательства опасных инстинктов, – но которое, тем не менее, сложно оставить незамеченным: речь идёт о поразительном, на наш взгляд, антинациональном составе правящих кругов. Что касается Ленина, он, похоже, ощущал, или, выражаясь точнее, постепенно пришел к ощущению своей ответственности за народ, ставший подопытным кроликом для тестирования марксистских теорий. Поэтому даже русские противники коммунизма искренне сожалеют о его неизлечимой болезни. Что касается продолжателей дела Ленина, похоже на то, что теперь усилилось господство иностранцев, в первую очередь евреев, так что даже самый спокойный и чуждый расовой ненависти русский либерал может выразиться, как один из моих молодых университетских друзей: «Если бы всё это угнетение исходило от невежественных русских, то со многим было бы проще смириться. Но теперь это давление ощущается как угнетение со стороны другого племени, оно словно приобрело другую душевную основу. Надо помнить, что современный капитализм (цитирую слова моего друга) для обыкновенных русских отдает чем-то еврейским. Мелкая торговля зависит от крупной, и всё это находится целиком в руках евреев. Именно евреи полностью доминируют во Внешторге (государственном аппарате внешней торговли) и других организациях, связанных со снабжением, контролирующих поставки сырья и большого количества товаров».

Так выглядит ситуация для здравомыслящих людей в России. И, как уже говорилось, большевистская политика, несомненно, крепко связала евреев, особенно тех из них, кто не отличается возвышенностью мыслей, со всей системой и сделала их ее надежной опорой. Но, с другой стороны, хочу добавить, что в тех кругах, с представителями которых я больше всего общался, недовольство против еврейского элемента как такового, безусловно, не так велико и нет такой готовности к массовой резне, в противоположность слухам. Может статься, что на юге России ситуация несколько более угрожающая. В других источниках, напротив, прямо заявляют, что люди не хотят, не смеют слишком сильно атаковать евреев, поскольку без их ума и способностей отсталой России не обойтись, не только при большевистской олигархии, но и при других режимах. К тому же все знают, что евреев можно обнаружить и в совсем других русских лагерях, а не только среди коммунистов, многие из них являются там лидерами и высокоуважаемыми людьми.

Впрочем, было бы ошибочно указывать на евреев как на единственный чужеземный в глазах истинного русского компонент коммунистической власти. Значительное число видных должностей занимают немало других иностранцев, как с территорий, ранее принадлежавших России, так и из совершенно других стран: кавказцы, поляки, латыши, венгры и другие народы, для которых Россия является «отечеством» в намного меньшей степени, чем для родившихся в России евреев. Потому представляется естественным, что подобные элементы, пожалуй, даже еще сильнее, чем хитрейший спекулянт-еврей, хотят сохранить международный характер коммунизма – по крайней мере, чисто внешне – а Россию оставить по-прежнему колониальной территорией для своей деятельности. Для них еще более очевидно, нежели для евреев, что вместе с разгромом российского коммунистического судна их роль безвозвратно сыграна, вне зависимости от того, идёт ли речь об идеалах или о власти.

И хотя эта маленькая правящая группа отделена от широких слоев народа, а их патриотические чувства слабы, все же мне кажется, что элемент чужеземности, присущий узурпаторам власти, сейчас не оказывает, или не будет оказывать в будущем, решающего влияния на их политическую позицию. Прежняя власть была тоже далека от народа и тоже иностранного происхождения. Намного важнее, на мой взгляд, то, что главные принципы «импортного» коммунизма прямо противоречат тому, что сейчас необходимо России в качестве рычага развития. Можно думать что угодно о социализме и коммунизме, но в том, что касается России, той ступени развития, на которой находятся сейчас страна и народ, важно не подавлять и держать на привязи индивида, исходя из коллективистских доктрин, а напротив, предоставить ему свободу, как в плане труда, так и в плане интересов, материально и духовно. Только посмотрите на российскую историю, на русскую жизнь и особенности России до мировой войны. На протяжении столетий русские жили при диктаторских попытках со стороны государственной власти воспитывать подданных в соответствии со своими доктринами и интересами. Можно вспомнить хотя бы дикую «большевистскую» диктатуру Петра Великого, которая на фоне идей тех времен в отношении экономики и духовной жизни находилась во многих аспектах в удивительной параллели с проводимом ныне экспериментом. И насколько далеко все это завело народ и страну?

Теперь надо попробовать противоположный путь. Только свобода личности и как можно более сильный стимул к самостоятельной деятельности могут стать движущей силой для людей – таких, какими они стали вследствие долгого периода самодержавия и бюрократической опеки. И апеллировать надо не к коллективизму, а, напротив, к индивидуализму, и этот призыв должен быть как можно сильнее, он должен быть явно эгоистическим. Внешняя форма общества играет здесь второстепенную роль, ведь свободные и деятельные индивиды сумеют найти для себя подходящую форму общества.

«Привозные» коммунистические принципы, впрочем, противоречат не только теоретическим требованиям российской действительности, они также идут вразрез с той линией исторического развития и теми жизненными требованиями, которые господствовали на практике у важнейших представителей народных масс, в крестьянском сословии. Путь развития и стремлений этого сословия на протяжении поколений видоизменялись у наиболее крепких его представителей, что выразилось в переходе от примитивного коллективизма, от общей земельной собственности к личной свободе, к полной индивидуальной свободе и праву. И, пожалуй, примитивный инстинкт не ошибался относительно того, что представляет интерес лично для крестьянина и, соответственно, для будущего общества в целом.

* * *

Именно острые противоречия по отношению к требованиям реальной жизни и действительности заставляли русских диктаторов оставлять попытки одну за другой и спускаться со своих марксистских небес все ближе и ближе к земле, к прежней России. На основании довольно многих сведений и фактов складывается даже мнение, что, хотя последствия войны и революции еще будут ощущаться на протяжении поколений, но от собственно коммунистического эксперимента уже в скором времени не останется и следа. Некоторые простые примеры из материальной жизни были бы в определенной мере нелишни, даже если большинство из них более или менее известны.

Что касается политики большевиков по отношению к крестьянству, мы помним, что первые – в частности, в связи с упразднением права собственности – провозгласили ликвидацию права личной собственности на землю. Потом же пришлось исхитряться, как только можно, восстанавливать в какой-то мере как институт собственности, так и систему наследования, и в городе, и в деревне, и на настоящий момент ситуация такова, что крестьянин снова «владеет» своей землей – примерно так же, как и раньше. Особенно это очевидно сейчас, когда крестьяне возвращаются к реформе, проводившейся в конце царской эпохи, связанной с именем Столыпина и предполагавшей замену сельских общин индивидуальным хозяйством. Если ознакомиться с этим вопросом поближе, то можно узнать, что крестьянская земля делилась на несколько видов, к каждому из которых, разумеется, необходим был свой подход. Существовала старая общинная земля, новая общинная земля, приобретенная коммуной в целом, была земля, купленная небольшой прослойкой крестьян, а также земля, купленная отдельными людьми. Последние две категории представляли собой частные владения, и отношение к ним было соответствующее. А теперь? Теперь, наверное, можно предположить, что коммунисты требуют, чтобы последние две упомянутые категории земли подверглись разделу, подобно деревенскому имуществу? По моему опыту, всё происходит наоборот. Частная земельная собственность по-прежнему считается частной земельной собственностью. «Думаете, коммунисты посмеют ее затронуть? Наш крестьянин защищает землю, которую считает законно приобретенной, с вилами в руках, своим животом».

Крестьянин в коммунистическом обществе не должен бы быть «эксплуататором». Наемный труд не должен применяться, трудиться на своей земле надо исключительно собственными силами и силами семьи. Однако был сделан шаг назад: в крестьянском хозяйстве разрешили использовать наемный труд, при этом «эксплуататор» не терял своего пролетарского права гражданина.

Теперь перейдем к вопросу налогообложения. Конфискация урожая коммунистами оказалась пагубной. Крестьяне вовсе не хотели отдавать свой труд и свои продукты на благо «коллектива», горожанам; они ограничили возделываемую землю так, чтобы хватало на семью; страна приходила в упадок. Однако вместе с возвратом к обычной системе налогообложения земледелие на значительной части территории страны более или менее встало на ноги, а в города стали поставлять продукты, чтобы спасти людей от голодной и холодной смерти. Налог с крестьян в среднем не кажется избыточным, однако распределение и взимание налогов, пожалуй, оставляют желать лучшего – нередко можно услышать, что налог составляет больше, чем урожай всего хозяйства, и прочий абсурд. Центральное правление четко понимает, что необходимо бороться за лучший порядок, основанный на нормах прежних времен, – таким образом, сейчас пытаются найти путь к еще большему возврату к былому устройству. Однако, согласно сведениям из административных источников, уже упомянутое уничтожение хорошего аппарата налогообложения делает работу властей неуверенной, а подсчеты – часто очень неудачными.

От людей из разных краев слышишь и разные сведения о ситуации с крестьянами – точно так же, как и в старые времена. Это показывает, что люди очень плохо проинформированы теми, кто полагает, что может утвердить некие общие формулы, применимые ко всей огромной и разнообразной с исторической и географической точки зрения России. Даже такие очевидно простые и исторически установленные факты, как, например, то, что русская армия во время мировой войны распалась под влиянием лозунга «Домой, владеть землей», при ближайшем рассмотрении должны быть значительно видоизменены.

Для решения аграрного вопроса с согласия правления большевиков был разработан свод законов. Сведущие специалисты называют его хорошей работой и полагают, что он станет прочной основой для земельного законодательства в России – где ни один здравомыслящий человек не считает возможным возврат к аграрным условиям, уничтоженным во время революции. Упомянутый свод законов, таким образом, представляет собой, очевидно, достижение, которое, с определенными изменениями, останется и тогда, когда эпохе большевиков придет конец. Но примечательно то, что работа написана не коммунистами, а опытными специалистами прежнего режима. Для нынешней ситуации характерно, что, к примеру, даже такое основополагающее правило из этого свода законов, согласно которому каждый гражданин страны, будь то мужчина или женщина, желающий работать на своей земле без использования наемного труда, имеет право на получение участка земли в своей общине, по-прежнему оказывается лишь теорией, будучи далекой от действительности. В этом отношении, как и во многом другом, необходимо было позволить крестьянам из соответствующей общины сохранить решающий голос за собой.

По моим сведениям, крестьянство, похоже, в общем и целом, обороняется от вмешательства коммунистов, и его жизнь остается более или менее не затронутой большевизмом и большевистскими теориями. Крестьянская масса, как и прежде, дает государству солдат и, как и прежде, является главным налогоплательщиком, оценивающим систему правления в основном по налоговому прессу. От своей, уже упомянутой, исторической линии – индивидуального землевладения, индивидуального хозяйства – эта подавляющая масса российского населения, очевидно, не намерена отказываться, вопреки всем коммунистическим теориям. Даже постановление, согласно которому землю нельзя продавать или покупать, в реальной жизни едва ли станет чем-то большим, нежели фикцией.

Такие культурные явления, как деятельность народных школ и медицина, являвшиеся в основном плодами либеральных реформ прежних органов местного самоуправления, земств, сильно пострадали, отчасти в силу экономического упадка, отчасти из-за политики большевистской системы. Врачам платить нечем или почти нечем, так что сейчас в России наблюдается избыток бедных врачей в городах, тогда как в бедных регионах страны врачей нет вовсе. Там, где крестьяне обладают какой-то инициативой, они стремятся вернуться к прежним основам жизни – во всяком случае, в отношении школьного образования. Что касается земледельческой техники, громкие слова и жесты коммунистов – например, их попытки перевести руководство большими поместьями в ведение государства – обладают малой ценностью. Для прогресса необходимы инициатива и пример конкретных людей, а потому, как правило, и личный экономический интерес индивида; коммунистические идеи и благосостояние коммунистического государства занимают простого русского крестьянина не более, чем прежний царский режим.

А вот на города и городских жителей, в связи с промышленностью и торговлей, коммунистический эксперимент оказал глубокое и продолжительное влияние. Речь идет, соответственно, о чрезвычайно маленькой части российского населения. В городах доктрины «бушевали» в полную силу; как известно, повсюду проводилась «национализация» и «муниципализация» имущества. Последствия этих явлений для промышленности по-прежнему бросаются в глаза. Даже то, что могло оказаться жизнеспособным, бездействует. Трубы заводов без дыма, безжизненные предприятия скажут о многом даже человеку несведущему. Множество рабочих переехали из больших городов в деревни – там у них родственники, там они могут заниматься ремеслом или трудиться на семейном участке. Производственная деятельность государства и государственных трестов редко окупается, они едва сводят концы с концами. Необходима денежная помощь государственной казны, пока это возможно, надо платить рабочим из налогов, взимаемых с крестьян. Но более сведущие в финансовом и промышленном отношении лидеры видят невозможность этого в перспективе и стремятся вернуть общество к прежнему образу жизни. Предприятия, которые «не окупаются», упраздняются без всяких правил – рабочие и служащие при диктатуре пролетариата никого особо не волнуют; у меня есть поразительные примеры этой суровой политики, но приводить их нет необходимости. Или кто-то пытается перейти на своего рода частное производство. Но в целом картина малоутешительная.

Конечно, мы периодически читаем в прессе громкие фразы о том, что сейчас наблюдается подъем, что настал конец упадку, просыпается промышленность новой России. У меня создалось впечатление, что такие новости – просто-напросто выдумка; что, напротив, упадок так и будет продолжаться, пока не закончатся контроль и вмешательство со стороны государства, справиться с которыми мешает недостаток понимания технической стороны вопроса и идеалистическая жажда подвига, и не наступит возврат к обычному промышленному предпринимательству – под разумным общественным контролем, в поисках которого, в соответствии с духом времени, сейчас находится весь мир, в том числе там, где коммунистическое вероучение не нашло распространения. Четким шагом в этом направлении стали, во всяком случае, концессии для иностранцев. У того, кто посмотрит внимательно на эти концессии и отделит зерна от плевел, не возникнет сомнений относительно того, что так называемая национализация принимает здесь форму новой системы налогообложения для предприятий, управляемых индивидуально или по капиталистической схеме. В этом случае Россия может, как парадоксально это ни звучит, чуть ли не радоваться наличию внешнего долга – если бы не желание сохранить, по крайне мере частично, капитал старых предприятий, то вряд ли столь многие солидные иностранные капиталисты решились бы на бесконечные переговоры с большевистской бюрократией и по-прежнему рискованные предприятия при диктатуре, когда не существует установленных правовых норм.

Думаю, что надежный косвенный признак того, что, несмотря на отдельные проблески, сейчас еще далеко до настоящего возрождения промышленности и торговли, содержится, в частности, в одном высказывании немецкого генерал-суперинтендента. От огромного и трудолюбивого немецкого населения в России осталась лишь крохотная часть. Я спросил у епископа, не наблюдается ли сейчас притока немецких промышленных, ремесленных и вообще производственных сил в связи с «новой экономической политикой», плохими условиями в Германии и в целом дружелюбного настроя большевиков по отношению к немцам. Ответ – в конце июня – гласил, что, напротив, можно заметить продолжение сокращения числа, продолжение эмиграции тех, кто еще оставался.

«Национализация» банковской системы по-прежнему рассматривается в качестве основного пункта кампании коммунизма против буржуазного государства. В России банковская система, после масштабного хищения ценностей и различных разрушений, быстро возвращается в прежнее русло. Наряду с Государственным банком разрешена также деятельность определенных частных банков, коммунальных и кооперативных денежных институтов. Последним нужно сейчас создавать себе собственный капитал. Дело в том, что сложно работать с государственными займами, когда дисконт, насколько я понял, может достигать 50 % в год. Понятно, какое давление из-за этого оказывается на экономику и даже на снова ставшую привилегированной кооперацию, в свое время разрушенную большевиками под влиянием неистового и глупого доктринерства и в силу политических партийных гонений. И можно увидеть, к какому высокому налогу с оборота приводит недостаток того капитала, который смело и удивительно непродуктивным образом был выведен вместе с «капитализмом». Криминальное безрассудство бросается в глаза еще больше, если вспомнить, что у сил, более свободных от доктринерства, имелись планы (а, например, с органами нашей страны уже велись предварительные переговоры) о том, чтобы использовать золотые фонды с целью раздобыть тот кредит, который теперь Россия так жалобно выпрашивает у капиталистических стран.

В сфере денежной системы возвращение к прежним правилам еще более очевидно. «Деньги» были одним из худших средств непродуктивной эксплуатации, и избавление от них было главной задачей коммунистов. В результате был достигнут ужасный беспорядок, но использование денег оказалось, несмотря ни на что, на практике неизбежным, даже при соответствии миллиона рублей примерно четырем норвежским эре, как было в среднем во время моего пребывания в России. Сложность с числами и названиями в быту не столь велика. Самая мелкая купюра, которую я держал в руке, составляла четверть миллиона; простой русский человек легко обходится без чужеземного названия «миллион», заменяя его более доступным пониманию словом «лимон». Рядовые люди, например извозчики, используют старые понятия на новый лад: называют стомиллионную купюру «целковым», то есть рублем, десятимиллионную купюру – старым народным названием десятикопеечной монеты, «гривенником», и все прочее – соответственно.

Но коммунистическое правление, будучи единовластной торговой компанией, тяжело трудится и дерет три шкуры с народа, устанавливая огромный процент, удерживаемый при займе денег у государства, занимаясь ростовщичеством в отношении зерна и других товаров – например, нашей норвежской сельди, – устанавливая налоги и сборы, порой совершенно губительные, на ремесленное производство, на занятия медициной, автомобили, садоводство, на пробивающуюся местами торговлю, на внутренний и внешний товарооборот и Бог знает на что, с целью выработать новую монетную систему с реальным валютным покрытием и тем самым – финансовую систему, как в обычном капиталистическом государстве. И против воли диктатуры никакие просьбы не помогут; надо отдать должное русским пролетарским лидерам: они не сентиментальны, они экономят и облагают налогами с беспощадной решительностью. Я приводил несколько говорящих примеров из университетской жизни. Монетная система срочно возвращается к тому, что было в прежней России, к тому, что учредили эти скверные буржуа вроде Витте. Золотая монета теперь называется «червонцем», но один червонец равен десяти золотым рублям. Новые серебряные монеты, соответствующие довоенному рублю, тоже начинают появляться, но во время моей поездки в Россию это было скорее редкостью. Но в повседневности все уже зашло намного дальше – все официальные платежи давно устанавливаются только в «золотых рублях», которые переводятся в ходячие монеты согласно официальному текущему курсу. Например, кто-то покупает книгу в государственном издательстве. На обороте написано «25 копеек», то есть четверть золотого рубля. Если текущий курс официально составляет 70 миллионов к золотому рублю, то служащий вычисляет на своей вычислительной доске, что надо заплатить семнадцать с половиной миллионов текущих бумажных рублей. Плата за номера в национализированных гостиницах, даже штрафы за преступления устанавливаются, согласно закону, в золотых рублях.

Таким образом, это полное предательство своих же собственных идей и экспериментов. Можно было бы привести множество примеров. Мир в целом и прежде всего измученные русские интеллектуалы, в том числе эмигрировавшие, ждут от коммунистов в основном честного признания собственных ошибок и отказа от «коммунизма». Это само собой привело бы к скорой «ликвидации» фразерства, жульничества и бессмысленной жестокости, к концу господства секты и духовной тирании, к появлению добрых намерений в строительстве нового общества, а также к поднятию моральных норм. Все уже так далеко зашло в материальном плане, что этот заключительный этап, на взгляд постороннего, не заставит себя долго ждать.

* * *

Но я пока, во всяком случае, не смог отследить явных признаков того, что даже в сфере экономики давно обанкротившаяся организация добровольно бы сдавалась. Возврат к прошлому продолжается неравномерными рывками, и это приводит сплошь и рядом к регрессу или к новым экспериментам, в результате чего индивид не чувствует себя защищенным. Предприимчивому человеку все еще мешают упрочить и улучшить свое положение посредством собственного трудолюбия. Плоды такой работы, как мы только что слышали, все еще отнимают, отдавая их в том числе паразитам, которые ни капли не трудолюбивей и не лучше, чем те паразиты и трутни общества, к борьбе с которыми тот же самый коммунизм призывает с такой силой. К личным успехам, организационным способностям, проницательности ума и здравой оценке шансов в сфере торговли все еще относятся отнюдь не с уважением, как к общественно полезному труду, – нет, все это бранят и что есть сил подвергают гонениям, как нечто преступное. И хотя при «новой экономической политике» вышеупомянутое в известной мере допускается, частной экономике придется все же смириться с тем, что благодаря задающим тон коммунистам ее считают ядовитой змеей, с которой временно вынуждены жить вместе в клетке, но которой предпочли бы свернуть шею; ей необходимо смириться с сокрушительными налогами, такими же неисчислимыми, как дань татарам в средневековье. Как следствие, в ответ применяются аморальность и различного рода обман со стороны тех, кого и так за порядочных людей не считают. Либо люди предпочитают работать на постоянной основе в области государственной или контролируемой государством экономики. Однако служба в государственном аппарате противоречит тому, что нужно большей части обыкновенных русских. А ведь эта натура известна из прошлого: прохладная, формалистская леность при службе на маленькой должности – широкие круги русских имеют слишком большую склонность к тому, чтобы этим довольствоваться и пребывать в стагнации, если необходимая каждодневная борьба за жизнь не укрепит их волю и не сделает более активными. И наряду с этим «прозябанием», с этой «созерцательностью», или как еще это обозначить, ощущается, как и в прошлом, слишком частое отсутствие чувства долга, злоупотребление служебной должностью ради обогащения, которое в том числе коммунизм со всем своим коллективным взглядом не одобряет, и для избавления от которого нужен совершенно другой опыт, нежели работа на русских служебных должностях.

Дискуссии с выдающимися экономистами и статистами убедительно указали мне, как действительно обстоят дела в бюрократической системе коммунистов. Однажды, в одном кругу, я спросил, как можно достигнуть того улучшения по части государственных доходов, которое станет краеугольным камнем поднятия, например, интеллектуальной жизни – ведь другого выхода, помимо увеличения налога с крестьян, не было? Почему же, есть вполне естественные способы, – прозвучал ответ, а именно: если бы правление упразднило большую часть своего ужасного бюрократического аппарата, прежде всего ликвидировало бы искусственный аппарат внешней торговли, «Внешторг», где наши занимающиеся торговлей соотечественники столько времени мучаются из-за нескончаемых переговоров, и взамен вернуло прежние формы внешней торговли. Государственная монополия в этой области, а еще больше – формалистский и мошеннический служебный аппарат привели к вялости, нечестности и контрабанде различного вида, что, по мнению специалистов, лишает российскую государственную казну нескольких сотен миллионов золотых рублей в год. Сначала мне не хотелось в это верить – точные цифры, разумеется, найти нелегко. Однако в связи с рядом обстоятельств из сферы торговли был обнаружен неоспоримый факт масштабной контрабанды, наносящей большой ущерб легальному импорту – здесь я вновь ссылаюсь на опыт наших соотечественников. Забавную зарисовку этой ситуации я увидел в одном институте, где была написана научная диссертация на экономическую тему: о контрабанде в Минской губернии, на границе с Западом.

Ввиду всех горьких впечатлений становится хорошо понятным высказывание, которым профессор экономики заключил один из наших разговоров: гонимый с такой силой капитализм, право собственности и прочее, что с ним связано, являются, однако, можно сказать, единственным путем научить народ порядочности; уважение к общественному достоянию немыслимо без длительной подготовки к уважению имущества других, своего имущества, того самого имущества, от которого и проистекает уважение к собственности других и к общему достоянию; русские еще этой школы не прошли.

* * *

Также и вне чисто экономической сферы в России возникает ощущение, что дело заключается в предоставлении индивидууму права на самоопределение, всецело на развитие под личной ответственностью, в противоположность коммунистическому «коллективизму».

Да и кто, собственно, может быть удовлетворен в духовном отношении в период господства коммунистических общественных доктрин? Я не учитываю небольшую правящую касту, хотя и там многие, как раз среди честно убежденных людей, чувствуют теперь разочарование и пессимизм – но мы не будем на этом останавливаться. Что же с остальным народом? Крестьянскую массу можно не брать в расчет, ведь она существует фактически вне большевизма; пока у нее нет желания более активно вмешиваться в вопросы, связанные с землей; впрочем, ее симпатии определяются, безусловно, в значительной мере налоговым прессом, как уже было сказано. Социал-коммунистические лозунги, которые еще задолго до революции были распространены среди крестьян – не с помощью прессы, а усилиями рабочих из крестьянской среды, – пролетарское «право на землю», непомерная прибыль эксплуататоров, лозунг «Возьми и поделись с другим» – все это крестьяне охотно слушали; но остальная теория имеет для них мало ценности, они хотят спокойствия и многое принимают не особенно близко к сердцу, вне зависимости от того, кто или что стоит во главе страны.

В городах вопрос в первую очередь касается работников физического труда. То небольшое их число, которое еще осталось, коммунистическая диктатура должна защищать особенно усердно, исходя как из своего учения, так и из чисто практических соображений. С экономической точки зрения этому слою, безусловно, живется не очень хорошо. Но, как метко выразился один из моих знакомых из Академии наук о штате работников этого института: в вопросах степени удовлетворенности необходимо учитывать человеческие инстинкты; если в материальном плане дела у этих людей обстоят не так хорошо, как раньше, – возможно, они едят меньше и более скудную пищу – то, однако, у них есть удовлетворенность в связи с тем, что мы, ученые, «господа», потеряли несравнимо больше. Для сравнения, работник физического труда в русском городе, несмотря ни на что, сильно повысил свой уровень. Если рабочий национализированного предприятия получает, к примеру, 70–75 % от своей довоенной зарплаты, считая в золоте, то у университетского преподавателя зарплата составляет 5 % от довоенной, и он вынужден бегать туда-сюда, как заведенный, чтобы раздобыть денег на самое скудное существование; прочие притесняемые интеллектуалы оказались в еще более жалких условиях, чем ученые; у меня есть сведения, показывающие совершенно возмутительную картину, и против голода несчастный «класс» может бороться, лишь продолжая продавать оставшуюся мебель, одежду и пр. Рабочий, пока его не лишили работы, принципиально больше защищен; кроме того, поддерживать в себе мужество ему помогает осознание того, что именно он, пролетарий, теперь является властителем общества.

Однако от тех соприкосновений с рабочими, которые у меня были, у меня не создалось впечатления, что они удовлетворены. Многочисленные безработные из пригородов Москвы оказывают довольно сильное моральное давление на работающих в столице, поэтому последние тоже жаловались на безработицу. Но особенно они жаловались на то, что на работу принимают много необученных людей, то есть на самом деле недовольство вызвано тем, что эти необученные люди получают такую же зарплату, как они сами. Таким образом, зависть, косой взгляд на ближнего, и отсюда – неудовлетворенность в коммунистическом обществе равных. Все это не слишком соответствует программе.

Но особое внимание я обратил на совершенно другие замечания, особенно отчетливо звучавшие в Петрограде. Однажды в моем номере делал ремонт каменщик, хорошо развитый доверчивый крестьянин из бедного края. О своей деревне этот человек мог рассказать совсем чуть-чуть – то немногое, что он видел в последний раз, было, по его словам, малоприятным, повсюду людская вражда. «Значит, в городе Вам сейчас больше нравится?» – спросил я. Но он возразил с горестной улыбкой. Постепенно он рассказал о низкой зарплате, при которой ему, вопреки желанию, сложно было помогать сестре и тете, оставшимся в деревне. Из его месячной зарплаты, составлявшей примерно четыре доллара, или 24 кроны, значительный процент забирал себе профсоюз – крестьянину приходилось работать два полных месяца, чтобы накопить на пару галош. Профсоюз же был совершенно неподходящий: будучи каменщиком, крестьянин должен был быть среди рабочих, но нет: поскольку он был мастером по ремонту в гостинице, его направили в совершенно другую область – к рабочим, занимающимся пополнением провианта, или как это называется, – а в этом крестьянин не разбирался, для него эта сфера была, очевидно, совершенно искусственной. «Но с этим еще можно примириться, – сказал он, – хуже то, что между людьми очень много злобы». – «Как же так?» – «Да вот как здесь. Нас тут два каменщика. Если я сейчас, к примеру, сделаю что-то по работе не совсем верно, то не думайте, что товарищ придет и укажет мне на ошибку, чтобы я смог ее исправить. Нет, он сразу пойдет с доносом к председателю, и за этим последуют комиссия с проверкой, наказание и прочие неприятности. Всюду хитрость по отношению друг к другу, сплетни и доносительство». Он был мирным человеком, из «неубежденных», он «не состоял в партии»; такие, очевидно, наиболее уязвимы.

Во всяком случае, даже в маленьком и привилегированном рабочем классе, получается, хватает взаимного страха, недоверия, конкуренции за продвижение по работе не только благодаря честному труду, но и с помощью нечистых средств. Инициативе отдельного человека и праву индивида не хватает защиты.

И даже в среде работников, занимающихся исключительно интеллектуальным трудом, можно обнаружить те же самые тенденции, возникшие под влиянием доктрин большевистской системы. Здесь тоже присутствует соблазн, как уже отмечалось, использовать для достижения своих целей не только сам труд, но и нечестные средства, даже гнусную партийную службу, чтобы быстрее продвинуться – за счет других. Вышесказанное оставляет заметный след даже на работе молодых ученых, понижая ценность такого труда, превращая его в непорядочную работу на скорую руку, что мне сказал такой известный и авторитетный человек, как Иван Павлов.

Преуспевают в такой ситуации не всегда самые лучшие и самые здоровые индивиды: таким образом, обществу наносится ущерб. Выбраться из этого застоя здесь, как и в более приземленных сферах, должна помочь гражданская свобода – никаких «классовых» привилегий для «пролетариата», для абстрактного коллектива, но как можно больше свободы и прав для каждого конкретного индивида, отдельно взятого. Какую ценность поносимая нашими западными коммунистами «гражданская свобода» имеет на самом деле, даже для беднейшего человека, живущего в обществе с правовыми нормами, становится ясно лишь после того, как увидишь жизнь при российской «диктатуре пролетариата».

* * *

Но самое сильное впечатление производит тот грех, который из-за доктрин коллективизма совершается против природы, против здоровых, неотъемлемых человеческих инстинктов и который можно обнаружить, если обратить внимание на влияние, оказанное этими доктринами на сферу морали, на отношения к ближнему. И здесь российская коммунистическая диктатура передает важную весть всему цивилизованному миру, предостерегает всех тех, кто прославляет «классовую борьбу», не в том виде, в каком она есть, – абстракцию, историческую рабочую теорию, а как «закон природы», как священный принцип, в котором исчезают настоящие, конкретные права и обязанности человека. А ведь и у нас на Западе дела обстоят так же: пока дух времени требует, чтобы моральные принципы, действующие в отношениях между индивидами, наконец стали бы действовать и в отношениях между различными обществами, ради мира и спокойного сосуществования, коммунистическое учение избирает другой путь: «классы» должны забыть и отвергнуть точку зрения, согласно которой человек из другого «класса» является ближним, даже если речь идет о соотечественнике.

Люди, наверное, фарисейски утешаются тем, что мы, другие нации, мы не такие, как русские, как русские большевики. Но они ошибаются. Среди нас тоже живут натуры такого же рода, готовые претворить лозунги в жизнь. И примеров того, как далеко таких людей могут завести фанатичные коммунистические классовые доктрины, в России при прославленной диктатуре пролетариата имеется немало. Вот один из них, полученный от очевидца. Один мой друг, известный ученый, член Академии наук, и, могу прибавить, потомок испанских евреев, находился в одном городе на Волге, чтобы что-то организовать в новом университете. Чехословацкие отряды, прежде чем покинуть город, убили некоторое число людей, объявленных опасными «красными». Красные вмешались, в результате чего вышеупомянутые должны были подвергнуться наказанию. Комиссаром у большевиков был один врач, старый знакомый моего друга. Он был коммунистом по убеждению, но порядочным человеком, вовсе не злым, сам он наверняка никогда бы не убил ближнего. Но здесь он был представителем диктатуры и четко понимал, что необходим террор, «бандитизм» должен быть наказан и решительно подавлен; в свете коммунистических доктрин те белые бандиты казались ему то преступниками, то… «буржуазным классом». Приговор начал приводиться в исполнение. Как порядочный человек, комиссар стремился спасти многих из тех, кого ему было жаль лично, из тех, за кого просили знакомые или кто нужен был городу, например, единственного в городе окулиста. Однако классовая ярость вырвалась наружу, и удержать ее более было нельзя. Даже личные желания комиссара, даже в случае с окулистом, столкнулись с «непониманием» и жаждой личной мести, он не смог использовать свою власть. В соответствии со священным коллективизмом, утвержденным в классовых доктринах, большая часть того, что можно назвать буржуазным, была истреблена; в городе, по населению примерно равному Кристиании, 30 тысяч человек были беспощадно убиты. Ибо они являлись не ближними, а просто – классом.

Приложение

«… Собрал ряд наблюдений над настоящим состоянием России»

Путевые заметки Олафа Брока

Норвежский славист Олаф Брок внес большой вклад в развитие русской науки о языке. Именно на Брока возлагал большие надежды как основатель московской лингвистической Филипп Федорович Фортунатов (1848–1914)[67], так и его талантливый ученик академик Алексей Александрович Шахматов (1864–1920). Уже в молодые годы в процессе работы над составлением Программы 1896[68] Шахматов убедился, насколько весомым может быть вклад его коллеги из Норвегии в изучение русской диалектологии.[69] Отправив рукопись Программы в типографию, Шахматов писал Броку: «Благодарю сердечно за добавления, которые почти все внесены в печатающийся теперь экземпляр программы. Дорого и лестно получить полезные указания из далекой Европы».[70]

Брок и Шахматов были не только коллегами, но и настоящими друзьями. Как следует из воспоминаний Брока, познакомились они в студенческие годы в Москве: «Мое первое знакомство с Алексеем Александровичем Шахматовым относится к 1888-му году. Летом 1887 года я приехал в Москву для изучения русского языка, а в начале 1888 года […] Ф. Е. Корш познакомил меня с C. С. Слуцким, на которого возложил задачу познакомить меня “с нашим enfant phenomenal[71] Алексеем Александровичем”».[72]

Вскоре после знакомства, летом 1891 года, Брок получил приглашение посетить своего друга в Губаревке, имении Шахматовых в Саратовской губернии. Знакомство с настоящей русской жизнью оставило глубокий след в душе будущего норвежского слависта. Буквально все письма Брока к русскому другу пронизывает чувство одиночества и тоски по всему, что было связано с Россией: русскому языку, русскому общению, русским людям, русской природе: «[…] у меня недавно было и несколько уроков с русским человеком, […] с новым русским консулом в северной Норвегии[73], недавно назначенным; но исключая этот случай, не особенно часто приходилось говорить по-русски… – сижу опять как одинокий паук, ожидая редкой добычи. А иногда, когда комара нету, все-таки танцую “Камаринского” – с самим собой; Гришиной балалайки нету, но несмотря на то не могу отказываться от удовольствия время от времени запевать, подтягивать “Ах вы сени”».[74] «Трудно то, что сижу здесь одиноким; если кое-что делаю, так никто не может мне сказать, стоит ли это делать, есть ли цена в том, что делаю».[75] «А как дела в Вашем имении? Какой урожай можно предвидеть в дальнем Поволжье? Все интересует того, кто сидит одиноко здесь и редко видит людей “своего” мира».[76] «Мне часто хочется так, чтобы воздушные корабли уже были изобретены и можно было сесть на курьерские такие для беседы с Вами! – и прочими русскими знакомыми, конечно. Как они все поживают, вовсе не знаю».[77]

В научной литературе утвердилось мнение, что Брок по совету Шахматова описал два русских говора. Однако, как следует из переписки, никаких советов Шахматов Броку не давал, они вместе обсуждали, какие говоры выбрать для исследования. Шахматов очень высоко ценил теоретическую подготовку, профессионализм и чрезвычайную одаренность диалектолога-фонетиста Брока и в письмах неоднократно призывал норвежского коллегу послужить на благо русской науки: «Мне постоянно приходит в голову желание повидаться с Вами, поговорить и между прочим убедить Вас послужить нашей русской науке, взявшись за изучение кого-нибудь великорусского говора».[78] На что Брок ответил: «[…] если бы было можно в чем-нибудь служить русской науке, я бы особенно дорожил этим; русский язык до сих пор был, а, вероятно, и будет моим главным предметом. Многое связывает меня с Россией, и особенно с Вами и Вашей работой; я и всегда прямо скучаю по России!»[79]

По инициативе Шахматова в Академии Наук был поднят вопрос о привлечении норвежского специалиста к изучению русских говоров, и в течение 1901 года этот вопрос был решен, о чем в конце декабря Шахматов написал Броку: «Сегодня могу сообщить Вам, что Академия приглашает Вас прибыть к нам в течение этого года для изучения на месте одного из южно-великорусских говоров (я по-прежнему стою на Мосальском уезде Калужской губернии) и, если успеете, одного из северно-великорусских. Академия рассчитывает, что Вы пробудете здесь у нас три месяца и сметует Вам на Вашу поездку 900 рублей».[80]

Брок был счастлив и не скрывал своих эмоций в письме к русскому другу и коллеге: «Не буду искать изящных слов, чтобы выразить благодарность Академии, а прежде всего, Вам. […] С величайшей радостью возьмусь теперь за дело на почве святой, мне дорогой Руси. Дай Бог мне силу кончить эту новую, великую задачу!»

По официальному приглашению и солидной стипендии от Императорской Академии Наук в мае 1902 года Олаф Брок приехал в Россию для сбора диалектных материалов. Приехал он не один, а со своей супругой Нини. После экспедиции в Мосальский уезд и короткого визита к A. A. Шахматову, который в летнее время с семьей находился в своем Губаревском имении Саратовской губернии, Нини уехала в Норвегию, а Олаф задержался еще на месяц в Ярославкой губернии.

Как известно из публикаций Брока, научные результаты той поездки в Россию были очень плодотворными (Брок 1907, Брок 1916).[81] Во время подготовки их к публикации Шахматов писал: «Если бы Вы знали, с какой любовью и уважением мне постоянно приходится говорить о Вас и Ваших трудах. Своими работами по русской диалектологии Вы заслужили нашу особенную признательность».[82]

Но был и другой результат этой поездки: в марте 1903 года, т. е. через девять месяцев после диалектологической экспедиции в Россию, у Броков родилась дочь Марианш, которую друзья в письмах так и называли «русская девочка». В одной из папок, среди незарегистрированных писем в норвежском архиве, было найдено письмо Брока к его дочери Марианне, написанное в Осло 17.2.1928. Для того, чтобы описать любовь норвежского слависта к России, его народу и языку, вряд ли найдутся слова во всех языках, которыми он владел, a тот факт, что он по-русски переписывался со своей дочерью, норвежской «русской девочкой», явление и вовсе уникальное.

Не менее уникальным было и умение Брока сочетать в себе талант лингвиста-теоретика и писателя-публициста. Вскоре после отъезда супруги в Норвегию, Брок писал Шахматову: «Она, как давно я, залюбила Россию! Увидела, какие у меня там прекрасные друзья, какой там прекрасный народ. Я, со своей стороны собрал ряд наблюдений над настоящим состоянием России, которые, конечно, имеют великую цену для слависта как представителя славянского мира здесь, где мало кто знает жизнь этого мира. По-моему, в России совершается не только переход, но, пожалуй, почти что перелом, в политическом отношении. Если собрать свое мнение в афоризм, я бы сказал, что образ правления у Вас рассчитан на детский народ со взрослым правителем, а прикладывается теперь правителем-детёй к полувзрослому народу.

Сострадание с этим народом должно явиться у каждого человека в настоящие минуты. Я никогда не чувствую так ясно как теперь, как собственно следовало бы всем народам жить иначе, чем что видим теперь на свете: всюду господствует вражда, обособленность, «национализм», у нас как у Вас; а не лучше ли, если бы мог альтруизм, хоть до известной степени, проникать всех, все «народы» как и всех отдельных людей, и таким образом делать возможным, чтобы благо, развитое на одной почве, делалось по возможности доступным всем другим, – будь оно материально или умственно?

Ну, конечно, – мечты. Но такие вопросы должны являться у каждого, который желал бы делить свое «добро» со всеми, видеть всех счастливее; а насчет полит. положения России мне кажется, что оно в настоящее время тяжело, даже деморализующе, именно потому, что народ теперь – не дитя».[83]

Но не только Шахматову писал Брок летом 1902 года: находясь в этой диалектологической экспедиции, он регулярно посылал письма в норвежскую газету Афтенпостен, где описывал свои впечатления о поездке, политической ситуации в России, культуре, нравах, обычаях русского народа. С 25 мая по 29 июля 1902 в норвежской газете было опубликовано одиннадцать писем[84], которые по литературному жанру могут быть отнесены к путевым заметкам.

В этих письмах Брок демонстрирует энциклопедические знания о России. Несмотря на то, что письма были написаны в дороге: на борту речного парома, в вагоне поезда, в придорожной гостинице, под тенью дерева в лесу или в деревенской избе, то есть без доступа к научной и справочной литературе, факты, изложенные в каждом письме, поражают точностью и свидетельствуют о высоком научном профессионализме автора.

Брок очень хорошо овладел жанром путевых заметок, предназначенных для развлечения, удивления и информации. Несмотря на то, что в его заметках часто поднимаются серьезные проблемы, такие как свобода слова, правосудие и даже политическое убийство, материал никогда не воспринимается удручающим или трудным, письма действительно читаются и запоминаются легко. После прочтения этих заметок вряд ли останется сомнение, что так написать мог человек не только знающий Россию, но искренне и глубоко ее любящий.

Т. П. Лённгрен,

Университет Тромсё (UiT) – Арктический Университет Норвегии

Олаф Брок из России

(Путевые заметки в газете «Афтенпостен»)

I. 25.05.1902

Май стоит на пороге. Но шхеры Стокгольма все еще засыпаны снегом; тихий, ясный зимний воздух простирается над Аландским морем, а из-за острова Ханка видна элегантная «Оихонна»[85], прорезающая свой путь в светлое утро сквозь льды, приближаясь к гавани. Пока чувствуются лишь слабые проявления весны.

* * *

Финляндия. Вся страна утопает в снегах. Покрытая лесами, она простирается, сверкая белизной, как будто посреди зимы. Даже на открытых солнцу участках лишь местами, на южных склонах, удалось зацепить лучами снежную перину, прорвать ее: оно шепчет земле, что пора бы проснуться, что близится лето. Но земля не желает слушать, и Финляндия спит крепким зимним сном, который, кажется, будет длиться месяцами.

Весь народ утопает в горе, на грани отчаяния. Можно услышать, как людские мысли вращаются вокруг единственного вопроса: неужели дни нашей свободы потеряны навсегда и безвозвратно? Людские взоры устремлены к горизонту: неужели не виднеется хоть какой-то просвет? Если судить по короткому путешествию поездом через всю страну, может показаться, что другой темы для разговоров просто не существует. Вся часть вагона в зоне слышимости гудит только об одном – когда с тихой печалью, когда с громким возмущением обсуждают все тот же вопрос. Со стороны невыразимо тяжело повсюду слышать и видеть это безнадежное горе.[86]

* * *

Прошла ночь. Финляндия осталась позади. И снова лишь голые поля вокруг. Яркое утреннее солнце освещает плоскую, однообразную местность. Вдоль железнодорожного полотна появляются маленькие загородные районы, над крышами высятся толстые печные трубы, а вдали, по правую руку, виднеется купол Исаакиевского собора: мы въезжаем в Петербург.

* * *

Петербург. Город семинаристов и бюрократов, «чиновничий город», как он назван в знаменитом романе Достоевского «Раскольников»[87].

Да, это город бюрократов и департаментских учреждений. Город императорского двора и военных. Город, где роскошь и излишества сосуществуют с нищетой и убожеством. Хаотическая помесь русского и иностранного. Чужеродные паразиты, особенно немецкие, часто заполоняли пространство города. Только пробившись сквозь окрестности города и попав в «правильные» круги, здесь можно встретить истинного русского с его радушной сердечностью – иначе может показаться, что следов «национальной культуры» в этом городе не найти.

Из-за всего этого мне кажется, что лик Петербурга расплывчат. Можно было бы написать о нем массу всего, потому что город бесконечно многолик, но едва ли удастся получить целостный, концентрированный портрет. Всякий наблюдатель увидит жизнь города по-новому, каждый неосознанно привнесет свое в описание Петербурга. Я слышал самые противоречивые впечатления о нем от собственных соотечественников. Кто-то восхищается, кто-то считает, что восторгаться нечем. Кроме того, Петербург необыкновенно перевоплощается в разные времена года.

Все еще холодно, на деревьях не распустились листья. Но снег сошел, Нева освободилась ото льда, и воздух пронизан весенним светом.

В этот период, когда белые ночи мягкой пеленой укрывают то, что не вписывается в городскую картину, всякому иностранцу не остается ничего иного, как любоваться набережной Невы, с чередой дворцов и особняков. Оживленная уличная суета увлечет любого: заставит остановиться и наблюдать за шумным, роскошным маршем блестящих гвардейцев, любоваться прекрасными конными экипажами богачей, восхищаться элегантностью и помпезностью, которыми сопровождается выезд двора. Всем принесет удовольствие поездка в крошечных вагончиках с резиновыми колесами, почти бесшумно скользящими по деревянной брусчатке широких проспектов. Улицы чистые, воздух свежий, еще без летней духоты.

А если, как мы, углубиться в роскошные залы Эрмитажа, с его собранием предметов искусства, посетить великолепно обустроенный новый Зоологический музей и другие культурные учреждения, то можно иметь счастье лицезреть уникальную выставку предметов быта, привезенных со всех концов огромной империи, – и тогда первое впечатление от царской столицы непременно создастся самое приятное и запоминающееся.

Но европеец на этом первом этапе знакомства с городом не остановится. Есть другие грани городской жизни, которые тут же переворачивают представление о нем. Гостиницы очень среднего качества и переполнены. Заметная нехватка жилья приводит к тому, что люди с приличным, даже высоким достатком вынуждены довольствоваться тесными и неуютными, с нашей точки зрения, квартирами. И эта бедность, убожество и неопрятность жилищ порой проникает даже в обеспеченные дома.

* * *

Поддаешься инстинктивному желанию не заходить внутрь помещений, а просто гулять по великолепному, полному жизни Невскому проспекту, пестрый, сменяющийся калейдоскоп которого удивительно упорядочен. Взгляд притягивают яркие магазины, не менее красочны обильные прилавки с фруктами и зеленью, которые в это время года появляются в витринах гастрономов.

Снаружи много света и воздуха.

В помещении по-другому. Пожалуй, и в Петербурге можно найти дом и дружеский круг, где царят сердечность, уют и неподдельное участие. Но времена таковы, что чувство тревоги проникает в беседы даже у самого теплого очага. Слухи мельтешат по всем углам, завладевают умами, рождают страх.

Это слухи самого разного толка, но особенно много политических. Можно окрестить Петербург городом чиновников и бюрократов. Но если попытаться подобрать городу наиболее подходящее имя, то это – «город слухов». Город политических сплетен.

Причиной тому стало притеснение органов печати. Вся страна кишит слухами, часто самыми дикими и невероятными. Правительство не могло остаться в стороне ажиотажа, вызванного тревогой за будущее державы, и поэтому, стремясь направить умы в нужное русло, оно в последнее время начало издавать коммюнике. Но правительственные сообщения идут долго, да и народ не хочет им верить. Люди скорее будут доверять всяческим подпольным сплетням, преимущество которых состоит хотя бы в сенсационности.

Поэтому именно слухами и домыслами полнится Петербург.

* * *

Есть веская причина тому, что именно сейчас воздух Петербурга рассекает пестрый рой слухов. Страну повсеместно охватило беспокойство. Страной завладело недовольство, которое временами вспыхивает особенно ярко. Оно бродит и бурлит в недрах – хотя на поверхности все спокойно и, возможно, такое внешнее спокойствие продержится годами.

Тем интереснее наблюдать Россию в этот исторический момент. Тем интереснее прислушиваться к людской молве и разговорам в разных частях Петербурга. Пытаясь прочувствовать ситуацию во всей ее многогранности, можно со временем прийти к целостному ее пониманию. Кроме того – и это еще более ценно – в беседах можно услышать рассуждения образованных жителей России об их родине, внутриполитической ситуации, жизни первых лиц страны; по разговорам можно понять и изучить желания и политические требования образованных кругов.

Об этом я напишу в последующих заметках.

II. 29.05.1902. Мосальск, Калужская губерния, 19 мая. Город слухов

В Петербурге я пробыл недолго. Но если бы я изложил здесь все политические слухи, которые мне довелось узнать за мое короткое пребывание, то и у издателей, и у читателей «Афтенпостен» кончилось бы терпение.

Только что убили Сипягина[88]. О произошедшем шептались по всем углам. Когда случались подобные «большие» события – покушение на Победоносцева[89], убийство Боголепова[90] и т. д. – правительство немедленно сообщало факты: имя убийцы и детали происшествия, но на этот раз, по-видимому, из-за всеобщего смятения, власти забыли о том невероятном интересе, с которым русские сейчас относятся к политическим происшествиям. Об убийстве Сипягина даже не сообщили в прессу.

И эта – вероятно, совершенно случайная, – недомолвка только подтолкнула к самым невероятным домыслам. Кто был этот нераскрытый убийца? Узнали, что это один из многочисленных пострадавших от рук убитого, исключенный из университета студент по фамилии Балмашев. Он изменил внешность и, проявив отчаянную смелость и изобретательность, сумел перехитрить тупой штаб служащих и ассистентов Министерства. Но и такое объяснение показалась народу недостаточно сенсационным. В новых версиях событий народ зашел дальше: Балмашеву приписывали то адъютантский чин, то графский титул. Поскольку в Петербурге, как и в ряде других городов, было объявлено военное положение, убийца предстал перед военным трибуналом. Но и этими сведениями народ не удовольствовался. Кто-то сообщил, что молодой студент совершил преступление за несколько дней до совершеннолетия. Этот факт не позволил бы судить его по всей строгости, как правительству того хотелось. Поэтому его судили военным трибуналом. Опираясь на определенные наблюдения, некоторые пришли к выводу, что юношу подвергли суровым пыткам, хотя более подробных фактов добиться не удалось. Не стоит и говорить, что люди с нетерпением ждали продолжения этой истории. Оно не заставило себя ждать: прошел слух о том, что все министры, не разделяющие либеральных взглядов, получили письма с угрозами. Скорее всего, информация имеет под собой правдивое основание.

Короче говоря, воздух буквально кишел слухами, сплетнями и домыслами, которые не только противоречили друг другу, но и шли вразрез с любой вероятностью, и молва разносила их дальше, пока пару дней назад не вышло официальное коммюнике, сообщающее, что Балмашев был приговорен трибуналом к повешению, его кассационная жалоба была отклонена и приговор был приведен в исполнение. Но помимо слухов заслуживает интереса и напрашивающийся вывод о том, что народ сочувствовал убийце.

Этому выводу я нашел подтверждение везде по стране, где я только ни побывал. Весть об убийстве Сипягина была воспринята с радостью всеми, за исключением разве что его сослуживцев из Генштаба или подчиненных, получивших благодаря его протекции продвижение по карьерной лестнице. Повсеместно можно заметить молчаливое ликование – как будто после освобождения от тяжкого груза. Возникает странное впечатление, когда видишь, как правительственного чиновника провожают в последний путь без видимой скорби, без должного траура, и это заметно даже иностранцу.

Возглавляемое Сипягиным правительство ознаменовало апофеоз полицейской власти везде, куда ему только удалось запустить свои лапы. Имя Сипягина не только ассоциировалось со строгим контролем и цензурой, но и стало синонимом образа действий в высшей степени недостойного современного государственного мужа. Согласно сведениям, в которых я не имею оснований сомневаться, он не считал зазорным прибегать к услугам агентов-провокаторов для обнаружения враждебно настроенных к нему студентов. С помощью своих осведомителей Сипягин лишил будущего множество молодых людей страны. Неудивительно, что даже высшие чины втайне радовались свершившемуся возмездию.

* * *

Финский вопрос

Множество слухов и разговоров о Сипягине получили еще больший размах и касаются не только личности убитого. Но к ним я вернусь в дальнейших заметках. Есть еще один вопрос, и он более близок каждому неравнодушному скандинаву – особенно когда проезжаешь через Финляндию: что говорят слухи и разговоры в имперской столице о политике России по отношению к финскому народу?

* * *

В чем я не сомневаюсь после пребывания в Петербурге и еще сильнее уверился, послушав разговоры в других регионах России, это то, что все действительно либерально настроенные русские сочувствуют финнам и недовольны политикой государства по отношению к Финляндии. При этом причины недовольства различны. Радикала не интересуют взаимоотношения финнов и русских – его крайне возмущает любое отклонение от политического курса, направленного на достижение конституционных свобод.

Напротив, менее радикально настроенный гражданин, который наряду с правами и свободами личности принимает во внимание и необходимость сопротивления «подлым» и «злым» элементам населения, в какой-то степени разделяет политику, направленную на сближение частей государства и уравнение прав подданных – тем не менее считает, что русское правительство пошло в корне неверным путем. Вместо того, чтобы разрушать в Финляндии все то хорошее, чего нет в России, долгом правительства было бы постепенно добиться одинаково высокого материального уровня для всех уголков империи. А получилось так, по мнению русской интеллигенции, что власти лишь хотят лишить Финляндию всех ее благ.

Повторю: в среде образованных, свободомыслящих русских я слышал только одно общее мнение по финскому вопросу. И, исходя из мимолетного впечатления, в последнее время это мнение еще более укрепилось. Еще несколько лет назад неприязнь к финнам проскальзывала даже в отзывах признанных либералов, – по их мнению, те слишком далеко зашли в своей русофобии, переступив грань между ребяческой дерзостью и непростительным оскорблением, хотя ни сама современная Финляндия, ни царская политика по отношению к ней, ни настроения в просвещенных кругах не давали к тому достаточного повода. Сейчас даже те русские, кто считает необходимым заострить внимание на некоторых ошибках Финляндии, не скрывают, что их сочувствие полностью на стороне финнов. Однако все отмечают, что при сегодняшней ситуации в стране такое настроение, к сожалению, вряд ли сможет как-то повлиять на решения правительства.

Эти взгляды, однако, разделяют и в высших правительственных кругах, правда, пока они сосуществуют наряду с реакционными воззрениями. Нет повода в этом сомневаться. Если подумать о том, насколько в действительности изменчивыми и непоследовательными были внутриполитические решения русского правительства за последние годы, то тем заметнее проступает контраст с твердым и постоянным курсом по отношению к Финляндии. Создается впечатление, что ни одно либеральное веяние не способно повлиять на взгляды императора.

Этот контраст очевиден и для народа. То объяснение, которое я услышал в Петербурге, заключается в том, что меры против Финляндии – это, на самом деле, личная политика царя. В то время как в законах, указах, департаментских предписаниях и министерских рескриптах едва ли можно найти изъявление царской воли, нет сомнений в том (по словам одного петербуржца), что император лично читал многочисленные прошения от финских граждан, от финского народа. Поэтому все, что происходит в Финляндии, вершится исключительно по личной воле царя.

Но при попытке узнать, что же могло вызвать в царе столь глубокое неприятие прав и свобод финского государства, я не получил никакого ответа. Во всяком случае, однозначного. Широко распространено мнение, что свои политические взгляды Николай II унаследовал от отца, Александра III, сильного и волевого властителя. Таким образом, неприязнь к финскому государству, вылившаяся в волнения последних лет, восходит именно к Александру III. Но поиски первопричины или повода не дадут результата.

* * *

Мнение, что даже политика по отношению к Финляндии, по-видимому, отражающая личные взгляды правящего монарха, унаследована им от отца, дополняет образ самодержца, бытующий среди населения. К вопросу восприятия царя народом я надеюсь вернуться позднее.

Что касается финского вопроса, нет сомнений в том, что протесты, спровоцированные призывом финских мужчин на обязательную службу, поставили под угрозу то, что осталось от конституции Финляндии. Известные российские печатные издания исправно докладывают о любых уличных беспорядках в Финляндии, чтобы настроить русских против «мятежных» финнов.

Конечно, и среди представителей русской интеллигенции есть недалекие и упрямые слепцы – такие считают, что финский народ заслуживает угнетения. Но далеко не все разделяют их взгляды. И, если судить по ситуации в целом, меня не удивит, если сама Россия, свободомыслящий русский народ, протянет финнам спасительную руку помощи – пока еще не поздно.

Именно к русскому народу должны быть обращены взоры финнов – в нем их единственная надежда.

III. 30.05.1902. Самодержец. Мосальск, 22 мая

Как я писал в прошлом письме, люди склонны усматривать в финском вопросе личную политику правящего монарха. Некоторые, однако, считают, что причина таких его действий, осуществляемых с исключительной последовательностью и без оглядки на либеральные призывы, кроется в политическом завещании отца императора, Александра III.

Такой взгляд на финский вопрос не является неоспоримым, но он в любом случае дает представление о восприятии личности и политической деятельности царя, бытующем среди думающего населения. Кажется, подданным трудно представить, что от царя может исходить инициатива – она приходит извне. Образование царя крайне скудно («обучение наследников престола ограничивается верховой ездой»); его политический кругозор ограничен – и эти недостатки не компенсируются ни выдающимися умственными способностями, ни живым и деятельным интересом к управлению государством. Такой правитель легко подпадает под чужое воздействие, и, к сожалению, это влияние чаще всего сконцентрировано в руках злодеев и глупцов.

Такие абстрактные рассуждения несложно вывести из петербургских слухов. Но они подтверждаются и более весомыми фактами действительности. Один из них настолько показателен, что заслуживает быть здесь изложенным.

* * *

Как мы помним, весной в редакции норвежских газет пришла телеграмма о том, что русский писатель Максим Горький (псевдоним Алексея Пешкова) был избран членом литературного отдела Императорской Академии – разумеется, для рядового сотрудника это большая честь: одним прыжком очутиться среди «недосягаемых». Но вскоре последовала новая телеграмма, что Академия аннулировала результат выборов, поскольку Пешков находился под следствием по обвинению в антиправительственных преступлениях. Лишь в Петербурге мне удалось разобраться в этой печальной истории.

Можно было бы подумать, что Академия не имеет ничего общего с политикой и идеологией. Видимо, в этом отдавали себе отчет и сами академики при избрании заслуженного писателя почетным членом Императорской Академии. Кроме того, следует добавить, что научный коллектив Академии не знал, что Пешков все еще был под следствием: задолго до того ходили разговоры о приостановлении разбирательства ввиду отсутствия логичных и веских доказательств. Но после обнародования избранной кандидатуры писателя уже упоминавшийся в предыдущей заметке министр Сипягин поспешил донести новость до императора: как это понимать! Неужели Академия запятнает себя антиправительственными выходками!

И юный император немедленно принял сторону министра, имевшего над ним неподобающе большую власть. Прямо за этим последовал императорский указ почетному президенту Академии великому князю Константину официально и во всеуслышание аннулировать результат голосования – о чем тут же оповестили все печатные органы. Великий князь, снискавший народную любовь, проявил слабость и исполнил указ, не желая рисковать своей должностью и даже не представив естественных в такой ситуации возражений. И уже на следующий день академики, состоявшие в выборном совете, с изумлением читали новость о том, что «Академия признает недействительными результаты внутреннего голосования» – при этом никто не удосужился оповестить их, откуда взялось это якобы сделанное ими самими заявление!

Этот небольшой эпизод прекрасно иллюстрирует последние действия российского правительства. Однако не стоит думать, что только мирные ученые становятся жертвами подобных поступков правительства, императора и министерского штаба. В действительности можно видеть непрекращающиеся свидетельства тому, как закон ломается под напором царского указа или департаментского заключения, а законное судопроизводство перечеркивается административным предписанием. В ряде сфер нет постоянства закона – все находится во власти личной прихоти, выливаясь в анархию. Влияние различных органов власти не имеет строго очерченных границ.

* * *

Аморфность закона наиболее остро ощущается современным европейцем, воспитанным на конституционных правах. Конечно, нельзя преувеличивать масштабы несправедливости. В большинстве случаев русский подданный, не имеющий отношения к политике, может спокойно существовать при таком режиме. Исторически так сложилось, что в большинстве случаев соприкосновения личности и государства, их взаимодействие регулируется устоями и традициями, не обязательно закрепленными в кодексе законов.

Тем не менее нельзя отрицать, что в последнее время анархия ощущается как никогда остро. Теперь она обрела больший размах среди правительственных кругов – в министерском штабе. В лагере министров и их ближайшем правящем окружении наблюдаются приверженцы полярно разных воззрений: среди них есть как умеренные либералы, так и сторонники реформ – и наряду с ними строгие консерваторы, исповедующие взгляды, возможно, уместные при Людовике XIV или XV, но никак не сообразующиеся с современным мировоззрением и поэтому вызывающие жесточайшее неприятие и протесты.

* * *

Как же можно истолковать такую неоднородность внутри правительства? Здесь невозможно обойтись без отсылок к личности того, кто в результате естественного хода истории стал центральной фигурой страны. Это русский царь.

Можно допустить (хотя в наше время это почти невероятно), что правитель имеет лишь абстрактное представление о жизни империи с населением в 130 миллионов – условиях и развитии страны, желаниях и запросах жителей, а также особенностях каждого из многочисленных ее провинциальных уголков. Но мы вправе ожидать, что монарх будет самостоятельно и в соответствии с личным политическим видением назначать глав министерств, то есть правительственных лиц, и что их взгляды в совокупности будут отражать определенную целенаправленную программу. Так, за последние десятилетия в России было либеральное правительство при Александре II и консервативное – при Александре III. И несмотря на то, что политические таланты последнего императора были далеки от идеала, у него хватило воли, чтобы последовательно вести министров по единому курсу.

Теперь же мы наблюдаем обратное: действия и решения, предпринимаемые по инициативе правящего монарха, демонстрируют отсутствие стержня и непоследовательность, можно даже сказать, что в поступках не видна личность царя. Представляется образ императора, который хочет добра и, скорее всего, совершает правильные действия под руководством добрых правительственных сил, но его поступки становятся менее великодушными и менее достойными русского царя, как только власть приобретают менее благотворные политические силы. Возникает впечатление, что царя, словно марионетку, дергают за ниточки, заставляя двигаться то так, то этак. То, что на сегодняшний момент его действия имеют определенное направление, в духе политики Александра III, вызвано не личной инициативой монарха, а инертностью и следованием завещанию отца.

* * *

Выводы, сделанные посторонним, конечно, могут быть ошибочными, поэтому я повторю, что они лишь основываются на слухах и разговорах, свидетелем которых я стал в Петербурге.

Но я могу тут же добавить, что такой взгляд на события свойствен большинству людей в самой России. Не проходит и дня, чтобы я не услышал что-то подобное – в более или менее иносказательной форме – от самих русских.

В этом заключатся яркое отличие от того периода, когда я в последний раз был в России – еще при жизни Александра III. Уже тогда, особенно в Москве, о политике отзывались гораздо свободнее, чем, по нашим представлениям, принято в России. Но один пункт обходили стороной: личность императора. Молчание можно было истолковать по-разному, но трактовки ограничивались домыслами. Теперь говорят обо всем, несмотря на цензуру сипягинского правительства. И личность царя не исключение.

Большинство людей, лично беседовавших с Николаем II, относятся к нему с определенной симпатией. По их словам, он очень приятный и обаятельный собеседник. Но даже те, кто был удостоен мимолетной аудиенции, отмечают отсутствие в нем желания узнать подробнее о событиях, которые должны были бы заинтересовать его. Это равнодушие стремятся извинить недостатками образования императора – проходящего в пустых парадах и смотрах. Такое образование все еще не изжито в ряде милитаристских держав.

Более детальные сведения можно услышать от приближенных царя. Он не производит впечатления многосторонне одаренного человека, скорее наоборот. Наряду с беспрекословным следованием советам тех, кто однажды вошел в его доверие (или доверие его отца), в некоторых менее важных вопросах он может проявить беспрецедентное упрямство.

* * *

Суммируя вышесказанное, нетрудно догадаться, что русские в большинстве своем не видят в Николае II сильного самодержца. Прошедший слух, что царь якобы собирается отречься от престола, не может являться ничем иным, как одним из таких домыслов, в которых нетрудно углядеть отражение теплящейся в народе надежды.

Нельзя отрицать, что в данный исторический момент Россия нуждается в твердой и ясной монаршей воле, которую молодой царь пока, к сожалению, не сумел проявить.

IV. 11.06.1902. Размышления и сопоставления

Многое можно услышать и увидеть в современной России. Тем большую пищу это дает для размышлений. В частности, опыт России учит пересматривать те ценности, которые на родине мы склонны воспринимать как вечные и неизменные.

* * *

Итак, что же следует предпочесть: строгий, последовательный в своем консерватизме и, по нашим понятиям, близкий к реакционному режим Александра III или режим сегодняшний, который я попытался очертить в прошлых заметках? Ответ на этот вопрос уже дали вольнолюбивые скандинавы: даже малая толика свободы лучше, чем ее полное отсутствие.

Все-таки я не уверен, что с этим утверждением безоговорочно согласятся мои русские друзья, даже те из них, кто еще более ревностно борется за свои права, коммунисты в Норвегии. Большинству народа, вероятно, легче со временем примириться с правительством, объединяющим страну сильной волей, какой бы строгой, а порой и жестокой она ни была, – чем с таким режимом, при котором увеличение свобод подрывается неожиданным (и оттого более страшным) вмешательством произвола, причем исходящим не от почитаемого испокон веков самодержца, а от многочисленных царедворцев. А ведь именно эта, последняя, система обрела господство в России.

С уверенностью можно утверждать одно: современная система правления, с ее умеренным абсолютизмом, смесью либерализма и на его фоне кажущегося еще более возмутительным полицейского надзора, контрастом свободы и цензуры, более, чем любой прошлый режим, сплотил если не все, то большинство умов страны вокруг единой цели – получения Конституции. Во всяком случае, именно такое впечатление сложилось у меня вскоре по приезде в Россию.

* * *

Желание получить Конституцию, к которому более или менее склоняются все свободомыслящие русские, кажется в высшей степени логичным. Но, если представить, что цель достижима, как же подойти к реализации такого начинания?

Разумеется, в либерально настроенных кругах далеко не все серьезно задумывались о воплощении замысла. Они рассматривают в качестве образца западные конституции, законы которых осуществляются выборным органом – народным собранием. Похожие собрания, церковные и светские соборы, существовали и в древней Руси, и их ростки продолжают жить в форме органов местного губернского самоуправления – земств. Таким образом, многие уверены, что и в России удастся создать некое подобие конституций Запада.

Другие мыслят глубже и яснее. Пока невозможно представить себе русский парламент. Российская Империя состоит не только из сельскохозяйственных и промышленных регионов центра и севера европейской части страны. Бесконечное число народов, с разным уровнем культурного развития, с порой полярными мировоззрениями и запросами, составляют пестрый ковер карты государства. Парламент, в котором были бы представлены интересы всех национальных, местных и культурных сообществ, уподобился бы диковинному этнографическому музею или современной театрализации библейской притчи о Вавилонской башне.

Кроме того, – образованный русский продолжает делиться своими размышлениями, – скажите честно: так ли уж велик этот европейский парламентаризм? Перед нашими глазами стоит образ коррупционера. Многие из нас даже молят Творца уберечь нас от такой напасти; в условиях политической отсталости это было бы хуже того, что мы имеем сейчас – вспомните, как мало нравственности в правительственной сфере, даже среди высших чинов.

Но нельзя ли перенять Конституцию отдельно от парламента, рейхстага или другого подобного правительственного органа? Ведь можно было бы на первом этапе воплощения идеи ограничиться более скромными целями.

* * *

Не буду отрицать, что, когда мне впервые задали этот вопрос, мне стало стыдно за собственную недальновидность. В оправдание скажу, что я не юрист и не политик. И, привыкнув к определенным шаблонным представлениям, уместным в контексте обсуждения подобных тем на родине, начинаешь невольно подходить ко всем с одной меркой. Но в России, как я уже сказал, учишься переосмыслять ценности.

Обратимся к Конституции милой сердцу Норвегии. Разве можно сказать, что залогом ее действенности является исключительно народное собрание, призванное думать и печься об общем благе, – собрание, состоящее из 111 депутатов, многие из которых, должно быть, счастливы считаться самыми что ни на есть среднестатистическими норвежцами.

Вероятно, 5–6 человек с выдающимися государственными способностями справились бы с задачей не хуже.

Или, быть может, судьба нашей политики состоит в том, что раз в несколько лет мы погружаем наш бюллетень в беспросветную бездну, темный хаос намерений и желаний – просто для того, чтобы выбрать большинство, которого, возможно, мы не хотели и которое будет порой использовать свою власть для совершения действий и назначения лиц, которые претят нашему правосознанию, оскорбляют в нас самое святое – наши нравственные понятия? Достойный самодержец, в таком случае, скорее примирил бы меня с моим гражданским существованием.

В действительности, достижения нашей Конституции и участь нашей политики можно было бы назвать незавидными, если бы не надежда на движение вперед. Такой результат мог бы показаться более чем жалким, если вспомнить, что он должен по своей сути представлять собой плод политической борьбы, трудов и эволюции человеческой мысли за сотни лет!

* * *

Истинные заслуги нашей Конституции становятся видны именно в сравнении с современным политическим режимом России, с его смесью либеральных идей и реформ с самыми возмутительными проявлениями абсолютизма.

На родине в сознании каждого строго разграничены права государства, или, если угодно, правительства, и права личности.

Каждый знает, что без суда и следствия никто не может посягнуть на мою свободу, мой домашний очаг и мое положение в обществе. Тяжелые времена, болезнь и нужда могут привести мое жилище в запустение, но никакой полицейский или министр, ни даже сам король или Стортинг не вправе послать в мой дом жандармов, увести меня или близких, заставить нас исчезнуть на годы или навсегда, даже не предъявив нам конкретных обвинений.

А что же Россия? Именно этих простых благ Конституции жаждет все сознательное население страны. Для них парламент – это просто условный символ цивилизованного, защищенного законом общества. Но пока они ставят более скромные задачи, считая, что в России еще не наступила пора для полноценного воплощения их стремлений.

* * *

Россия пока не дошла до принятия Кодекса Habeas Corpus[91]. В стране есть свод уголовных законов, суды, постоянные судьи и – еще одно благословение Запада – суд присяжных. Однако наряду с судопроизводством существует бесчеловечная, варварская практика административных предписаний, которые дают полиции право на самое грубое и неограниченное посягательство на свободы личности, на основании малейшего подозрения или доноса.

А что есть закон в России? Формально и в соответствии с историческим развитием государственности закон должен прежде всего определяться как «санкционированное монархом выражение мнения королевского совета». Однако с законом сосуществует уже вам небезызвестный царский указ – личное волеизъявление императора в форме предписания. И, что еще хуже, статус закона чаще всего получают также всяческие постановления кабинета министров и некоторых государственных советников. Для нас такое смешение понятий невообразимо, и путаница только усиливается с увеличением империи – и как следствие разрастанием административного аппарата.

* * *

Короче говоря, в России права человека ничем не защищены. Более того, становится очевидным, что государству едва ли удалось достичь утверждения самых элементарных принципов общественного правопорядка. На практике такое устройство смогло держаться на плаву до сей поры, но на фоне требований эпохи положение кажется невыносимым. Император в такой ситуации не может долее сохранять контроль над государством и поддерживать в нем порядок, разве что в самых общих чертах, и еще менее это под силу правящему сейчас монарху. Поэтому власть попадает в случайные неконтролируемые руки: чем бессовестнее чиновник, тем большее влияние он может получить. И никому не дозволено вмешиваться в дела другого, нарушать его планы, деятельность, реформы, как в высших, так и в низших кругах. На самом деле, страна, как я уже сказал, стоит на пороге полной анархии, при которой, к сожалению, злу гораздо легче захватить власть, чем добру.

Тем труднее многим великодушным, прекрасным представителям русской интеллигенции отстаивать свои взгляды, поскольку они, будучи государственными служащими, зависят от начальства. Большинство российских чиновников могут быть отправлены в отставку безо всякого законного основания, по решению губернатора или министра – о таких малозначительных делах даже необязательно докладывать царю. Власть таких, как Сипягин, с подавлением свобод и жесткой цензурой, не может не вылиться в деморализацию общества.

* * *

Но едва ли это продлится долго. Благородные души и умы трудятся так же рьяно, как и в свободных государствах, подталкивая развитие вперед. Даже в самых верхах среди великих князей можно назвать имена тех, кто исповедует более свободные взгляды, чем те, которые господствуют сейчас, и жаждут изменений, во всяком случае, так они утверждают.

И кажется, что эта мысль выкристаллизовалась в либеральных кругах русской интеллигенции именно за годы теперешнего режима. Они осознают, что Российской Империи не хватает как раз того, чего самодержец, кажется, хочет лишить Финляндию.

Нетерпимость и неприязнь к правительству ощущается почти в каждом неглупом человеке, с кем ведешь разговор.

Среди молодежи в университетах, где произвол наиболее жесток, неприятие и ропот достигли апогея. Чувствуются напряжение и ожесточение, накапливавшиеся с годами в академических кругах. Видимо, это настроение достигло и рядов военных – во всяком случае, совсем недавно были ситуации, когда офицеры отказывались вести солдат против студентов, и поэтому были сами как мятежники заключены под стражу.

В высших кругах неприязнь к правительству начала тлеть и разгораться не менее сильно: там тоже слышны призывы к Конституции – к ограничению произвола и утверждению незыблемых границ личностных прав.

Низшие слои населения, пусть еще и неосознанно, призывают к тому же. Среди них существуют другие народные движения, приобретающие влияние, – о них я при возможности расскажу позднее.

Я полагаю, что читателям уже довольно моих политических размышлений, сопоставлений и петербургских впечатлений. Пора двигаться дальше.

V. 17.06.1902. По российским железным дорогам – в Москву. Мосальск, Калужская губерния

Россия славится прекрасными железными дорогами. Наслаждаясь их дешевизной и удобством, начинаешь с капелькой стыда задумываться о ценах и удобствах, которые ждут иностранных гостей в нашей стране. Главные магистрали в России перегружены, но это не мешает даже с билетом второго класса (более дешевым, чем норвежский третий класс) без доплаты получить в собственное распоряжение целую полку с матрасом, чтобы ночью растянуться во весь рост, т. к. устройство вагона соотносится с числом пассажиров.

Таковы железнодорожные магистрали, проложенные в последние годы в России. Конечно, как среди либералов, так и у консерваторов ходит мнение о том, что транспортный скачок, санкционированный ведущими политиками, дается стране непросто, и весьма вероятно, что великое железнодорожное строительство заметно сказалось если не на государственной казне, хорошо в последнее время обеспеченной, то на благосостоянии народа, развитие которого, без сомнения, не поспевает за значительным обширным прогрессом империи.

Но, с другой стороны, следует заметить, что немалая часть железных дорог была построена как частное предприятие на законных основаниях. То, что на следующем, более сложном этапе после постройки магистрали перейдут к государству, будет выгодно как для государства, так и для содержания железных дорог. Кроме того, в самом активном строительстве железных дорог заключается такой мощный посыл, который прекрасно отразится на будущем равнинной части России. Несомненно, в недалеком будущем железные дороги станут ключевым источником дохода для экономики страны в целом.

Действительно, можно сказать, что и сейчас доходы высоки. Сразу замечаешь, даже в далеких сибирских поселениях, как быстро железнодорожное сообщение сделало Россию единым «рынком» в европейском понимании. Цены на различные продукты в различных регионах с каждым годом все более сближаются, выравниваются, а желаемый товар можно найти в самых дальних уголках. Таким образом привычный формат торговли уходит в прошлое, производя революцию даже в самых бедных хозяйствах. Что уж тут говорить о сопровождающем железнодорожное строительство духовном развитии, с привнесенной им динамичной пульсацией жизни.

* * *

Прошло десять полных лет, с тех пор как я в последний раз путешествовал в Москву по Николаевской железной дороге. Местность с тех пор не изменилась: на севере простираются заболоченные пустоши с редкими зарослями березняка, на юге начинается обычная картина средней полосы, с серенькими поселками, раскинувшимися вокруг белой или светлой церкви с луковкой купола, или множеством куполов, как правило, зеленых. Весна уже брезжит, но еще не вступила в свои права. Лето будет поздним. Поэтому пейзаж голый и скорее унылый.

Страна все такая же. Но не требуется особой наблюдательности, чтобы обнаружить, какие большие произошли изменения за то десятилетие, что я знаю эти края. Что касается населения, то разница скорее в его облике, словно оно приобрело отпечаток чего-то нового – народ просто-напросто выглядит иначе, чем еще несколько лет назад.

Разумеется, разница в основном проявляется в чисто внешних чертах. На место безраздельно властвующей красной крестьянской рубахи с напуском и кафтана со сборчатым воротником пришел обыкновенный западноевропейский пиджак: эта рабочая одежда надета на большинстве мужчин, проходящих мимо железной дороги. Но хотя это просто внешние признаки, пожалуй, пока еще заметные только неподалеку от крупных городов и транспортных артерий – железных дорог, – становится ясно, что за этим изменением скрывается нечто большее. Оно свидетельствует о некоем разрыве с теми древними устоями, с которыми народу в процессе развития наиболее трудно расстаться.

* * *

Такое же ощущение великих перемен, сильного развития, создалось у меня в Москве. Кремль спокойно возвышается, как и прежде, и солнце играет на его золоченых куполах, как и столетия назад, и колокольный звон – гудящие басы, дрожащий дискант – по-старому разносится над городом, и ему вторят колокола сотен древних храмов и монастырей вокруг. Царь-колокол и Царь-пушка находятся на прежнем месте, наполеоновские орудия похода 1812 года сложены в старом порядке, как и прежде, снимаешь шапку, проходя через Святые врата, – но прямо за стенами, рядом с прекрасной Красной площадью, начинаются перемены. Старые «ряды» сразу напротив кремлевской стены, этот полувосточный квартал, чьи узкие улочки, склады и лавки в какой-то степени напоминали стамбульский базар, за эти недолгие годы освободил место новым «рядам». Теперь это целый торговый городок под стеклянным куполом, с роскошными залитыми светом пассажами и галереями, по вечерам там включают электрическое освещение – этому заведению равных нет. Ряды такие большие, что кажутся, наверное, чересчур большими даже для такого оживленного торгово-промышленного центра, как современная Москва. Более совершенного новомодного противопоставления современному Кремлю едва ли возможно придумать даже в самых смелых фантазиях. Такова простая и яркая иллюстрация изменений, которые, конечно же, проникли не только в этот один район города.

* * *

Также было интересно посмотреть на витрины, на товары. Многое, без сомнения, осталось как прежде. Охотничьи ряды ломятся от деликатесной дичи и рыбы, сочных овощей выдающихся размеров, напоминающих о том, что они выращены в благоприятных условиях южного климата. Но за последние годы многое сильно изменилось.

Широкий выбор домашней утвари – самоваров, расписных подносов и т. п. – как будто бы напрочь исчез из внутренних районов города. Вместо этого можно увидеть массу однообразных скобяных изделий, хороших и не очень, которые мозолят глаза по всему свету. Массивная, но дорогая посуда уступила место оловянной или эмалированной. В сфере мануфактурного производства та же картина: наряду с тканями старых узоров и расцветок встречаются товары, отобранные из дешевых «европейских».

Разумеется, за это десятилетие произошло событие, которое может разом объяснить столь резкие перемены. Как известно, несколько лет назад Германия добилась подписания торгового трактата, к большой радости и выгоде ее фабрикантов и купцов. Именно Германия поставляет ряд товаров, теперь заполонивших всю Европу. Снова натыкаешься на груды войлочных туфель, которые на родине радуют глаз и истязают ноги и кошелек, игрушек, которые из-за их хрупкости доставляют скорее огорчение, чем радость детям и родителям, и т. д. и т. д.

Однако один лишь торговый трактат с Германией не является достаточным объяснением. При строгом российском таможенном протекционизме большинство подобных товаров не смогли бы получить такое распространение, как сейчас. От них ломятся не только московские базары – их встречаешь по всей стране, на воскресных ярмарках в маленьких провинциальных городках; они просачиваются даже в самые бедные дома и вытесняют привычную домашнюю утварь: традиционные расписные ложки и миски, самовары, старые как мир, но красивые гончарные изделия. То, что замечаешь и осознаешь, гуляя по Москве, находит подтверждение повсюду в стране.

Дело в том, что за последние годы и на русской почве выросли громадные промышленные фабрики. В России уже давно были отличные прядильные и ткацкие мастерские по западноевропейскому образцу, также было частично налажено фабричное производство; но все это исчезает, уступая дорогу нововведениям, развившимся под крылом политики протекционизма. В Польше вблизи города Лодзь имеются, как в Германии, заводские центры, по большей части возглавляемые немцами, нередко с немецкими рабочими и руководителями цехов. Так и в России крупные современные предприятия объединяются в определенные промышленные центры, которые полностью изменили или непременно изменят образ жизни в стране.

* * *

Но вернемся обратно к Москве. Многое в ней изменилось, но также многое сохранилось по-старому. К чертам старой Москвы можно отнести и атмосферу уюта и безопасности, ощущаемую всяким ее гостем. Когда едешь из Петербурга, с его роскошью и бурлящей жизнью, но вместе с тем с его тревогой, несвободой, подавленным настроением, страхом полицейской слежки, его блестящими, но неуютными военными смотрами и придворными выездами, его мрачными слухами и закулисными сплетнями, – тогда Москва поистине действует как бальзам, успокаивающий душу.

Здесь привыкли говорить более открыто и не боятся сказать словом больше или словом меньше. Столкновения между монархической властью и либеральной оппозицией были не менее жестокими, чем в Петербурге, особенно в этом году пострадал Московский Университет; – и все-таки, на мой взгляд, здесь не создается такого гнетущего впечатления. Но следует признать, что ощущения часто зависят от того, насколько ты вжился в атмосферу города, насколько его узнал. Несмотря ни на что в Москве тоже невольно чувствовалась нависшая над страной туча беспокойства; здесь казалось, что воздух наэлектризован как бывает перед грозой.

VI. Весна и лето. Исследовательская поездка и радушный прием

Уважаемый господин редактор!

Много воды утекло с тех пор, как Вы получили мое последнее письмо. Я не писал отчасти из-за моей исследовательской работы, отчасти из-за того, что долгие поездки по этой бескрайней стране не давали времени собрать воедино разрозненные впечатления. Но все-таки, надеюсь, еще не поздно продолжить нить повествования.

* * *

В России весна и лето в этом году поздние; тем приятнее ощутить момент, когда долгие предрассветные сумерки наконец перешли в день.

Мы путешествуем к юго-западу от Москвы по настоящей крестьянской России. Поля зазеленели. Луга покрыла желтая волна лютиков. Озимые всходы поднялись, оживились и приобрели более свежий зеленый оттенок. На полях, оставленных в прошлом году под паром, начинаются посевные работы. Мужчины из этих краев почти все уехали на заработки, чтобы добыть средства на пропитание и уплату непосильных налогов. Поэтому за простым примитивным плугом смело идет крестьянская жена, привыкшая к мужской работе. Резвые, жадные до весны галки и грачи от души отъедаются гусеницами и личинками; птицы кружат вокруг крестьянки, садятся ей на плечи, на лошадь, снуют по борозде.

За крестьянской женой следует молодая девушка с бороной. Какая же нужна скорость, чтобы разровнять крупные комья земли с помощью легкого по весу, устаревшего приспособления! Девушка либо по-мужски садится на лошадь и скачет во весь опор, либо берет коня под уздцы и бежит вместе с ним, легко и быстро, высоко закидывая ноги назад, как будто ей совсем не нужен отдых.

Волнообразные просторы русских равнин открывают взору картину светлой и нежной весны: оковы зимы наконец разрушены, дрозды и жаворонки ликуют, и ласточки кружат у колокольни.

* * *

Всего пару недель спустя те же края еще сильнее преобразились, наполненные светом, красками и покоем.

Последние голые клочки земли теперь покрыты легкой зеленоватой дымкой весенних всходов. Рожь пустила молодые побеги, колышущиеся серо-зеленой волной на летнем ветру. Василек лукаво выглядывает нам навстречу вдоль дорог, словно намекая, что на поле таких, как он, еще море, но нам их не достать; на заливных лугах вокруг лужиц с водой разбросаны яркие пятна красных и желтых цветов; на болоте одинокая выпь с любопытством глядит на проезжающего, а дикая утка испуганно шмыгает за кочку.

В лесу шумят густые кроны деревьев. Во мху, у корней дерева, виднеются фиалки и пальчатокоренник[92]. Подснежники к вечеру, с первыми звуками певчего дрозда, начинают закрываться. На заходе солнца заводит свои заливистые трели соловей.

А навстречу нам уже приветливо улыбается маленький южный городок, утопающий в цветущих фруктовых садах.

Таков летний облик юго-западных земель между Волгой и Днепром. Они находятся в тех же широтах, что и северная Германия, но дальше на востоке, кроме того, эти места лежат более высоко над уровнем моря. Здесь хорошо чувствуется переход от северных земель к среднеевропейским областям. В этих краях нет буковых лесов, только смешанные, с обилием берез, как в южной Норвегии; а вот пение соловья навевает воспоминания о теплых краях. Круглые сутки в воздухе разлит свет. И покой, воцарившийся в краю честных тружеников.

* * *

Конечно, особых перемен в описанной мною картине не наблюдается, и вид бесконечных равнин весьма однообразен. Этот пейзаж требует обычного для датчанина и непривычного для норвежца угла зрения. Он не дает забыть: красота природы состоит не только в мощи горных вершин и реве бурлящего водопада – поэтичны также ивы, склоненные над ручьем, и стайка гусей у мельничного пруда, и куст бузины, и душистые полевые травки.

Местные пейзажи привлекают именно пестротой жизни, открывающейся взгляду на однообразном, но все-таки прекрасном в своей естественности фоне русских равнин.

Говорят, один известный норвежский любитель природы как-то сказал, что он бы не пожалел денег за радость созерцания следующей картины: женщина прохаживается на фоне его роскошного зеленого сада с ярко-красным зонтиком. В России он бы насладился палитрой красок. Повсюду глаз выхватывает пестрые наряды местных жителей; а традиционные огненно-алые рубахи и сарафаны особенно ярко выделяются на зелени лугов и полей и на сельских улицах между серых изб, крытых соломой и оттого напоминающих стога сена.

Жизнь кипит. Она следует за тобой по пятам – вместе с утиным кряканьем, раздающимся в каждом закоулке, со стайкой гусей, чинно вышагивающих во главе с важной матерью и яростно шипящим отцом семейства; вместе с индейками, курицами, свиньями, потешающими своей беготней прохожих. Кажется, что жизнь здесь устроена по законам сказочного мира Ганса Христиана Андерсена, в его первозданном виде, и, надо отметить, уровень этой жизни выше, чем на современной родине писателя.

* * *

Теплые деньки, наконец, установились, и великое удовольствие ездить по этим краям на тройке. Дорог, к каким мы привыкли на родине, здесь нет, зато можно без труда проехать по трактам приблизительно в сотню локтей шириной[93]. Тракты проложены для общественного использования: для частных лиц, перевозки почты, перегонки скота, – каждый может беспрепятственно ездить по ним. Местные власти, конечно, положат мост и поставят плотину, если природная преграда будет стоять на пути, но в остальном ямщик сам должен справляться с дорогой, выбирая самый легкий для лошадей, повозки и пассажиров путь.

Повозка то мчится с неслыханной скоростью, то тащится шаг за шагом. Резкий толчок – и ты изо всех сил вжимаешься в сиденье, – иногда удар такой сильный, что удивляешься тому, как ты вообще еще не вылетел далеко на обочину. Но встряска благотворно воздействует на пищеварение, хотя, конечно, перед такой поездкой лучше не переедать.

Пыль порой ложится толстым слоем на повозку и ездоков. Горячее солнце может так напечь спину, что ее в пору подавать как жаркое.

Тем не менее, здешняя жизнь целительна. Она наполняет легкие воздухом, а душу впечатлениями. Кажется, смотришь на одно и то же – но постоянно видишь что-то новое. Обмениваешься одинаковыми фразами с крестьянами, заводишь разговор на повседневные темы – и при этом всегда узнаешь что-то необычное. Жизнь исследователя должна быть неразрывно связана с природой – даже для нас, педантичных языковедов, тщательно собирающих из тысячи мелких деталей целостную картину человеческой речи и движущих ею законов.

* * *

Нельзя, однако, отрицать, что и ученого не обходят стороной трудности и разочарования. Пожалуй, если бы я рассказал обычному, не посвященному в проблемы лингвистики человеку о тех наблюдениях, которые я считаю достижением, открытием, то он бы только посмеялся над собранными мною крупицами незаметных языковых фактов. Многие бы посчитали, что тут особенно нечем гордиться.

Такова особенность научной работы во всех ее проявлениях. Место красноречивых теорий и смелых идей – в торжественных речах и по праздникам. Повседневная духовная пища состоит из кропотливо собранных деталей. Различаются только способы сбора материала. Я, привыкший черпать его из книг, ощущаю себя немного натуралистом, когда приходится вот так кочевать в экипаже с места на место, то с большой скоростью, то шаг за шагом – и всегда начеку, готовый наблюдать и слушать, вооруженный карандашом и бумагой, чтобы во время длительной остановки привести в порядок записи и приготовиться к следующему этапу.

Исследовательская деятельность, с присущими ей трудностями, может быть интересна повсюду. Но в России ею заниматься еще более приятно из-за того теплого радушия, с которым люди встречают путешественника на хлебосольных русских равнинах.

К иностранному гостю здесь относятся с любопытством и сердечностью, и каждый рад услужить буквально во всем, в чем может оказаться полезным. Даже хозяину гостиницы нередко неудобно брать плату с иностранца, не говоря уж об обеспеченных жителях, которые, как известно, стараются держать двери своего дома открытыми для путников.

Дома и души людей всегда распахнуты, дружеские связи множатся, новоиспеченные приятели зовут в гости. Если хотите обзавестись знакомыми в другой стране, то отправляйтесь в русскую провинцию, и тогда в следующий раз у вас точно будет у кого гостить за границей.

В России чувствуешь себя как дома, особенно вдали от крупных городов. Неприятная, жестокая, почти ужасающая для любого думающего иностранца картина современной политической власти в России меркнет и стирается при соприкосновении с радушием и душевностью народа, как богачей, так и бедняков. Я хочу повторить: в своих оценках нужно разделять Российское государство и русский народ.

VII. 22.07.1902. Отправление. Датские молокозаводчики и предприниматели. Мимолетные впечатления. Русское поместье. Из Черноземья

Сейчас, аккурат в день Ивана Купалы, мы все еще находимся к юго-западу от Москвы, на границе между северной и южной Россией. Повсюду кричат кукушки и ликующе щебечут пташки; природа стоит во всей красе. Гладь прудов усеяна желтыми и белыми кувшинками, все налито соками и свежо, в этих областях в целом нет недостатка в дожде.

Но первая часть моего исследования закончена; мы мчимся в другие края. Поздно вечером на последней нашей остановке мы прощаемся с любезнейшим семейством доктора, и вот наш экипаж уже шуршит колесами светлой летней ночью по бесконечным равнинам. То тут, то там еще кричит коростель, но вскоре смолкают последние звуки – все затихает. Кажется, что сказочные эльфийки варят свое дымящееся зелье на болотах; мягкая волглая дымка окутывает кусты, стволы деревьев и пни; затягивает собой поле и луг; луна отбрасывает свой бледный свет на зыбкие, колеблющиеся волны и фантастические фигуры из тумана – призраки прошедших дней речного народа.

На станции нам приходится ждать много часов перед отправкой поезда, единственного за сутки. Попытка поспать не увенчивается успехом. Сотни комаров роем устремляются к нам из влажного леса, окружающего нас со всех сторон, затягивают свою струнную звенящую песню, к небольшой нашей радости, используют каждый незащищенный участок тела как мишень для своих болезненных атак. Лучше уж выйти на улицу, пройтись туда и обратно под защитой дымящейся сигареты, увидеть, как занимается день, услышать первые крики кукушки. Прекрасна ночь середины лета. Но как же она долго тянется в ожидании поезда и предстоящей тридцатичасовой поездки.

* * *

Два молодых человека приподнимаются, чтобы освободить место, и начинают обсуждать, как им лучше устроить свои дела. Датчане! Разумеется, они крайне удивлены, услышав родную речь, и, по-видимому, удивлены приятно. Они направляются из Риги в Западную Сибирь. Вместо того чтобы предложить билеты на идущий через Москву главный поезд, их направили – разумеется, из самых лучших побуждений – по пути, который, возможно, несколько короче в километрах, но зато дольше по времени – это дорога со всевозможными переездами и пересадками на маленьких станциях. Не откровение, что двое наших датчан на себе прочувствовали, как легко перепутать дорогу, когда не знаешь языка. Они были крайне обрадованы выпавшей им возможностью записать названия всех населенных пунктов и расписание остановок, о которых им необходимо было помнить, пока они не прибудут на нужную и понятную дорогу.

Они были молокозаводчики, отправленные в Сибирь по контракту на пару лет. Молодые люди производили впечатление умных и способных работников. В Северной России и далеких областях Сибири датчане снова доказали свои организаторские способности, проницательность и понимание того, как те края можно задействовать в сельскохозяйственной и торговой сфере. Через пару дней после этой встречи я путешествовал вместе с русским офицером, который как раз прибыл из Томска. Он смог поведать, что за тот недолгий срок, который он служил там, в городе были учреждены четырнадцать контор, занимавшихся экспортом масла, и большинство из них, если не все, принадлежали датчанам. Что-то подобное можно увидеть в Северной России, около Вологды. Сепараторы для молока фирмы Бюрмейстер и Вайнс, появившиеся в тех областях, распространились повсюду. В мелких городках работает меньше предприятий, возглавляемых выходцами из самой страны, туда, где есть сепаратор, крестьяне сдают свое молоко, молокозаводчики путешествуют по стране, вдохновляя предпринимателей, через торговые конторы собирают масло, чтобы отгрузить его в торговую пересылку на Запад, чаще всего, через Либаву в Англию. И все это организовано всего за несколько лет, лакомый плод для энергичных датских предпринимателей и судостроителей.

Невольно задаешься вопросом: а как же наши дорогие, финансируемые государством рыболовные и торговые предприятия, можно ли увидеть такие же результаты для нас, норвежцев? Будем надеяться, что прогресс будет заметен!

* * *

Хотя скорость не так уж велика, путь пройден немалый за полтора суток, которые дорога мчит нас вдоль одной и той же линии, буквально в одном и том же направлении. За это время от водораздела между Волгой и Днепром в Калужской губернии мы достигаем Саратова и низовьев Волги.

Равнины, равнины повсюду; и все же на такой скорости характер ландшафта быстро меняется. Постепенно леса встречаются все реже и реже; то тут то там виднеются лишь небольшие рощицы, но в конце концов исчезают и они. Бескрайняя степь расстилается вокруг, сперва плоская, так что из вагона можно обозреть ее на километры вдаль и взгляду будет не за что уцепиться: целина – пашня, целина – пашня, только ближе к Саратову ландшафт становится более волнообразным. Здесь, у водораздела между многочисленными притоками Волги и Дона, в степь врезаются последние отроги Уральской горной цепи. Маленькие оживленные ручейки бегут по долинам, в которых, рядом с водой и под защитой гор, укрылось множество сел. Местами на гребнях и в ущельях гор густо зеленеют низкие, но пышные дубравы. Поэтому пейзаж за окном снова оживился.

* * *

На крошечной станции нас дожидается лихая тройка, и вот она уже мчит нас вверх-вниз по горушкам, поворачивает на мост и останавливается у «дворянского поместья в тургеневском стиле», где нас встречают друзья. Как же славно встретиться со старыми добрыми приятелями после стольких лет разлуки и освежить былые воспоминания! Но ничто так не придаст очарования встрече, как обстановка старинного русского поместья, с его хлебосольством, с его милой хлопотливостью – стоит прибавить к этому тщательно соблюдающиеся в образованных семействах традиции, пронизывающие быт вплоть до самых мелких деталей. Такой уклад носит отпечаток самобытности.

Прошло одиннадцать лет с тех пор, как я последний раз гостил там. Но семья приятелей живет, как и прежде, в своих трех разных домах. В каждом из них имеется свое отдельное хозяйство и в некоторой степени отдельный штат прислуги. Можно гостить в любом из домов и оставаться гостем всей семьи. А также можно свободно наслаждаться красотами огромного сада и чудесного парка. Хочешь – проводи время вместе с семьей, хочешь – уединяйся: каждый безо всякого принуждения выбирает, что ему больше по душе.

В первом доме, гостями которого мы в большей степени являемся, расположилась тетушка Ольга Николаевна со своей болезненной племянницей. Она всегда была второй матерью для детей мужниного брата, а в этом поместье она еще и выполняет роль негласного главы семейства. У нее домочадцы собираются на завтрак и дневной ланч. Во время семейного ужина на уютной просторной веранде тетушка сидит во главе стола, лично раскладывая угощение, как она это привыкла делать всю свою жизнь.

Во втором доме живет племянник, наш ученый друг, со своей молодой семьей. Они обычно приглашают нас на чай после ужина или зовут отведать клубники, от которой ломятся блюда. Как же долго мы ждали настоящего южного лета, с жарой и фруктами!

В третьем доме живет сестра, энергичная Эжени, Евгения, которая сейчас, на самом деле, является управляющим поместья. В ее уютном, красиво обставленном салоне, бывшей библиотеке, с наступлением темноты мы часто пьем вечерний чай.

Но на самом верху этого третьего дома, в маленькой разваливающейся деревянной башенке с рассохшейся лестницей, находится четвертая часть поместья, «академия». Там мой ученый друг может уединенно поработать в мирные утренние часы. Разве что голубь или галка залетают изредка в его убежище и доброжелательно кивают ему – мол, они все понимают. Там мы обсуждаем, за дополнительным, не учтенным в расписании утренним чаем, сделанные наблюдения и предлагаем планы дальнейших языковедческих изысканий.

* * *

Как уже было сказано, прошло одиннадцать лет с тех пор, как я был в этих дальних краях. В тот раз страна переживала печально известный «голодный год», худший из периодов засухи и нужды, случавшихся в Южной России за последние десятилетия. В пекле жары, наступившей сразу после дня Ивана Купалы, земля походила на пустыню. Всего на полсантиметра поднялись пустые колосья пшеницы, подсолнухи засохли, не успев зацвести. Урожай не вернул даже объемов посеянного зерна. Государству пришлось потратить чудовищную сумму, чтобы спасти население от голодной смерти. Печальный вид имели эти места. Горячий ветер поднимал ввысь чернозем, закручивал его в воронки угольной пыли и гнал по небу, словно облака. Самый восточный приток Дона, Медведица, достаточно крупная река, превратилась в ряд грязных лужиц. У немногих оставшихся ручейков люди буквально сражались за воду.

Этим летом все выглядело гораздо лучше. Конечно же, эти южнорусские степи будут всегда казаться засушливыми нам, северянам, привыкшим к влажной свежести лугов и лесов. Уже накануне Ивана Купалы, даже в такое прохладное лето, как сейчас, редкая трава на невозделанных полях сгорела на солнце и пожелтела, только на берегах ручьев сохранилась свежая зелень. Но этим летом пшеница все еще стоит зеленая, а подсолнухи налиты соками. Колышутся на ветру волны ржи, уже приобретшей светло-серый оттенок – знак того, что урожай скоро созреет. Веселые, сочные ростки дыни расползлись по полю, готовые зацвести. Население полно надежд: здесь, как почти по всей огромной России, ожидают хорошего, а в некоторых местах обильного, урожая.

* * *

Даже это кратковременное путешествие по Черноземью дало мне возможность сделать небольшое наблюдение, показывающее, что русские крестьяне способны к быстрому самостоятельному развитию – в противоположность тому, что можно часто услышать, особенно от немцев, стремящихся показать свое превосходство над русскими.

Все мы знаем, что многие хотели усмотреть в тех неурожайных голодных годах начало катастрофы, вызванной невежественностью самого русского народа. Плодородная почва этих краев приучила население собирать урожай непрерывно, из поколения в поколение, не имея необходимости отказываться от древней лесопольной системы. Удобрения наряду с соломой шли на топливо, которого всегда не хватало. Но очевидно, что даже самая богатая почва таким образом истощается, даже если земледелие охватывает огромные пространства. И сейчас, по мнению многих, этот час настал. Если почва так легко засыхает жарким летом, то это свидетельствует о нехватке удобрений. О том, чтобы усовершенствовать способы обработки земли, бедный русский крестьянин и не задумывается – он воспринимает такое положение дел как предзнаменование конца, голодной смерти.

Злорадствующие умники такого рода должны спуститься с небес на землю и повнимательнее посмотреть по сторонам. Тогда они обнаружат, что рядовой русский крестьянин часто не так уж глуп, труслив и пассивен. Наоборот, он быстрее на повороте, чем многие немецкие крестьяне. Как мне рассказали, уже за этот десяток лет, которые я не видел эти края, удобрения, например, повсеместно вошли в обиход. И меня не удивит, если через несколько десятков лет новейшие способы возделывания земли будут переняты по всей Южной России, при условии, что те будут давать заметный результат.

Но не только я, с моим профанным суждением, но и специалисты в этой области питают сомнения насчет того, что одного изменения будет достаточно для предотвращения периодической засухи.

VIII. 23.07.1902. С юга на север. Север и его крестьяне. Вологда – Сосланные «неблагонадежные»

Короткое приятное интермеццо в виде визита в поместье под Саратовом слишком быстро подошло к концу. Резвая тройка привозит нас на станцию, и вскоре мы уже снова мчимся на север. На следующее утро мы покидаем степные края и к вечеру, после суток в поезде, достигаем Москвы. Времени как раз хватает на вечернюю прогулку к Кремлю. Старая царская столица, еще по-летнему цветущая и облаченная в пышную зелень, великолепна. Вид прекрасен как из ее центральной точки, Кремля, так и с Воробьевых гор к югу от города, откуда город просматривается целиком, как на ладони. Москва как была, так и останется особенным местом, и, пожалуй, не мы одни подпадаем под чары этого города только сильнее при каждой новой с ним встрече.

Но у нас нет времени долго любоваться. Все дальше на север по направлению к Архангельску без устали мчит нас поезд во мраке ночи. Воскресное утро встречает нас серостью и стеной дождя, так что пейзаж производит унылое и однообразное впечатление. Но к полудню небо слегка проясняется и, когда мы пересекаем Волгу, воздух уже мягок и свеж. Позади нас остается прекрасный Ярославль, с живописными башенками и шпилями, вздымающимися над широкими просторами. Перед нами начинается настоящий русский Север.

Поезд бежит сквозь дремучие леса. Природа северная, влажная, с сочной травой и массой полевых цветов. Расстояние между населенными пунктами начинает увеличиваться, иногда настолько, что для железнодорожных станций решили не придумывать названия, удовольствовавшись номерами.

В поселках здания лучше, более просторные, нередко двухэтажные. Одежда населения отдает финскими или даже скандинавскими мотивами, сохраняя, конечно же, некоторые отличительные черты, – например, высокие русские сапоги. Все одеты нарядно, и везде царит воскресное настроение. На более крупных остановках собрались толпы зевак: здесь, как это часто бывает, железная дорога является большим событием и развлечением, и станция становится излюбленным местом прогулок.

В вагоне путешествуют приятные попутчики, с которыми можно поговорить; или же можно спокойно читать, улегшись на удобной лавке, не мучаясь ни от жары, ни от холода. Так что однообразная дорога через густые леса и широкие пустоши проходит достаточно быстро и приятно. К вечеру пейзаж раскрывает большее многообразие. На смену лесам приходят болота и луга, а также пашни. Впереди виднеются кресты церквей и маленькие купола. Мы въезжаем в Вологду.

* * *

За эту долгую поездку через бескрайние равнины не обнаружилось никакой пограничной черты, которая бы бросилась в глаза как четкое различие в физиогномике страны, условиях и укладе жизни и таким образом в самом народе. И все-таки мы попали в какой-то степени в другую страну. Всего за одни сутки поезд привез нас из Москвы, центра сельскохозяйственной и промышленной средней полосы, к берегам Двины, в края, чьи исконные транспортные пути столетиями вели к северорусским морям и Ледовитому океану, пока современное железнодорожное сообщение не внесло свои изменения.

Но не менее важно подчеркнуть, что существует еще одно, историческое и потому более глубокое различие между той Россией, которую мы только что покинули, и той, что раскинулась перед нами. Пусть мы и не пересекли какую-то заметную природную границу, но сквозь широкие леса мы постепенно забрались так далеко на север, что здесь земледелие само по себе не может быть единственным источником пропитания. Конечно, в некоторых северных областях оно остается главной хозяйственной отраслью. В наши дни особенно большую роль играет скотоводство, а для домашнего хозяйства разведение животных было необходимым с давних времен. Но в этих краях до последних дней охота, а в особенности рыболовство, остаются особенно значимыми для народного хозяйства, еще большую важность они имели в прошлом, особенно для уплаты налогов и торговли.

Скудно развитое земледелие и отдаленное расположение от центра старой Руси привело к тому, что крестьяне русского Севера не находились в пожизненной крепостной зависимости от помещиков, в отличие от их собратьев, живущих в более южных губерниях. Когда цари во время своей неустанной борьбы с посягательствами иностранных захватчиков были вынуждены обезопасить государство путем создания территориальных войск[94], страна естественным образом разделилась на две основные части. В плодородной, близкой к центру и более уязвимой южной части, сегодняшней Средней России, царское войско, «рыцари», как мы можем его называть, стало занимать нижнюю ступень дворянского сословия, сформировав ядро будущих помещиков и получив во владение угодья с отбывающими на них барщину крестьянами.

На самом деле эти крестьяне состояли на службе и были обязаны исключительно перед государством. Но, как это часто бывает, государство утратило контроль над ситуацией. Монархи со временем перестали нуждаться в услугах войска, и срок службы дружинников истек, но при этом они не только сохранили, но и преумножили свои привилегии и владения, пока в 1861 году власти не решились на такой шаг, как освободить крестьян из личного рабства. А вот далекие от центра и менее богатые северные земли сумели избежать, таким образом, тягот крепостничества. Зато их нещадно эксплуатировали для пополнения казны налогами. Север стал «мошной Московского княжества», по выражению одного историка. Северные крестьяне получили статус государственных, а не помещичьих. Это не избавило их в свое время от господского кнута, кроме того, они были вынуждены выживать по отдельности, в отличие от более организованного южного крестьянства, с его общей налоговой ответственностью и круговой порукой. Но эти трудности не сильно сказались на северных крестьянах: вплоть до реформы 1861 года они обладали свободой совсем иного толка, чем их южные собратья. И это не могло не оставить отпечаток на их укладе.

Жизнь вблизи крупных рек и морей и рыбный промысел, заставляющий народ бороздить водные дали в маленьких лодочках, должно быть, также поспособствовали большей подвижности северных крестьян, дав им большую свободу, отличающую их от жителей южных областей, давным-давно осевших на одном месте и пользующихся дарами земли. Северяне поддерживали оживленные контакты между собой, и – при всей их самобытности и отдаленности от Запада – они имели больше культурных соприкосновений с Европой, чем население южных регионов. Во всяком случае, в образе жизни населения отдельных областей очень явно проступают некоторые черты, очевидно заимствованные из Финляндии, куда они, в свою очередь, пришли из Скандинавии. Назову конкретную, бросающуюся в глаза деталь: северорусские крестьяне некоторых областей привыкли пить кофе, в то время как русские в целом предпочитают чай, а большинство крестьян едва ли вообще знают, что есть напиток с таким названием.

Сами русские также признают, что между крестьянами средней полосы и северных областей России имеются некоторые различия. Столетия тяжелого, нередко жестокого рабского труда сказались на населении южных краев. В Северной России крестьянин, потомок новгородских разбойников и завоевателей, привык держать голову высоко. Он также не сомневается в том, что отпрыски его рода смогут добиться любого положения в обществе. Можно упомянуть имена многих великих мужей в русской истории, которые были родом из северных крестьян. Чувство собственного достоинства в каждом простом человеке – вот что мгновенно бросается в глаза в Северной России по приезде из южных областей.

* * *

В современной Российской Империи менее богатые малонаселенные северные регионы играют, соответственно, меньшую роль. Но так было не всегда. Наоборот, эта часть страны была крайне важна для Руси в конце средневековья, поскольку, как уже было сказано, она поставляла в великокняжескую казну наибольший стабильный доход. Кроме того, географический центр государства в те времена располагался ближе к северу, чем сейчас. С освоением и заселением восточных и южных областей, Кавказа, Центральной Азии и т. д., концентрация плотности населения и притока доходов сдвигаются все дальше на юг.

Но какое бы значение русский Север ни имел для южных князей в древности, он приобрел еще большую важность с наступлением нового времени. К середине XVI века англичане открыли морской путь в Архангельск, огибающий Норвегию с севера, и немедленно получили от Ивана IV Грозного большие привилегии. Линия Архангельск – Москва сохраняла статус одного из самых значимых торговых путей вплоть до появления новых, более удобных морских дорог несколькими столетиями позже. Город Вологда, располагавшийся на этом пути, стал активно развиваться.

До сих пор в Вологде можно увидеть следы ее былого процветания. Сейчас город не имеет большого экономического значения. В нем предположительно 30000 жителей, расселившихся, как это бывает в малолюдных городах, по большой территории; у них уютные домики в окружении садов, устроенных сообразно климату и обстоятельствам. При этом на такое население приходятся сотни церквей. Даже если предположить крайнюю набожность народа и принять во внимание, что для России, в отличие от европейских стран, характерна высокая плотность церквей, то все равно будет естественным посчитать такое количество храмов излишним относительно современного облика и размеров города.

Среди церквей выделяется больших размеров собор времен Ивана IV. О нем рассказывают следующее: знаменитый царь, о котором до сих пор ходят слухи, собирался перенести столицу в Вологду. Это звучит вовсе не так нереалистично, если вспомнить о безудержном своенравии и упрямстве царя, об опасности, которой постоянно подвергались южные границы, и о значении, которое приобрела Вологда с момента открытия морского пути в Архангельск. Итак, Иван IV повелел возвести в городе громадный по меркам времени собор. Еще до завершения строительства царь посетил его, и, по несчастливому стечению обстоятельств, в соборе ему на голову упал ком глины. Иван IV рассвирепел и немедля покинул неблагодарный город, решил не переносить столицу и даже повелел снести собор. От последнего его впоследствии удалось отговорить; собор так или иначе удалось закончить – так он и стоит до сегодняшних дней.

* * *

Как известно, торговля в Архангельске постепенно пришла в упадок. Это привело и к потере Вологдой былого значения. Быть может, строительство железных дорог вернет городу прежнюю оживленность. Пару лет назад одну магистраль провели к Архангельску, сейчас строится еще одна – из Петербурга, – которая будет продлена от Вологды до Котласа на Двине. Для города она приобретет особую важность, если удастся разработать земли вокруг дороги. То, что прогресс в тех областях возможен и с малыми затратами, доказали датские молокозаводчики и предприниматели, о которых рассказывалось в предыдущем письме. Кроме того, это могло бы способствовать притоку населения и плотному строительству, даже без промышленного скачка.

Разумеется, климат достаточно суров; но рожь легко вызревает, пшеница по большей части тоже; а во многих болотистых областях, по словам инженеров, вода сама уходит, как бы переливаясь через край, так что их можно будет без труда осушить, превратив в плодородные пашни и роскошные заливные луга. Крестьянин из внутренних областей обнаружил бы в этих краях кладезь плодородной и легкой в обработке земли. Но до сих пор местные жители по привычке продолжают использовать тяжелые и менее рациональные методы земледелия, пока существуют другие, лежащие на поверхности источники пропитания.

На данный момент в Вологде жизнь тиха и скромна, и город по-прежнему обращен скорее в прошлое, чем в будущее. Город выглядит более чистым и опрятным, чем многие южнорусские города такого же размера. Можно заметить, даже по убранству гостиницы, что на всем лежит отпечаток особой «культуры», по-видимому, уходящей корнями в прошлое. В этих местах жили и по этим дорогам ездили люди с хорошими манерами и высокими моральными запросами. Кроме того, вологодские купцы производят в своей массе впечатление более прогрессивных дельцов.

Улицы, что для России не редкость, не сверкают чистотой. Зато они повсюду выложены очень удобным деревянным тротуаром – на наш бережливый взгляд, это дорогостоящее улучшение, свидетельствующее о том, что нас окружает лесная страна или, во всяком случае, страна с древними традициями деревянного строительства.

* * *

Эти северные края, расположенные за бесконечными лесами, болотами и пустошами, вдали от столичных городов и до последнего времени отрезанные от мира, власти уже давно облюбовали в качестве места ссылки для «неблагонадежных», но не слишком опасных подданных, особенно отличающихся таким презренным свойством, как наличие либеральных взглядов и стремление их показывать. Как только «небезопасные» оказывались на севере, их более-менее оставляли в покое: источник тревоги был устранен, а до большой земли оттуда далеко и добираться долго.

До сих пор Вологда в больших масштабах используется таким образом. Но времена изменились; установление почтового и железнодорожного сообщения с этими краями привело к тому, что уже и они перестали быть такими уж безопасными для правительства. Ссыльные также не повинуются, и в ответ правительство ужесточает условия пребывания. Если может показаться, что хоть здесь взор отдохнет от картин произвола и принуждения, на которые очень богата современная Россия, то это ошибка. Этому я немедленно получил яркое доказательство.

Приятели дали мне рекомендательное письмо к одному студенту, который мог бы стать моим контактным лицом в городе. Он известен как очень одаренный и работящий молодой человек, но – «неблагонадежный», и поэтому некоторое время назад его сослали в эти места. Я спросил, не создастся ли у властей дурного впечатления обо мне, если я заведу знакомство с находящимся под подозрением лицом. Но нет, меня уверили, что об этом не следует волноваться, полиция и жандармерия достаточно либеральны, несмотря на то что о них можно услышать; а иметь какие-то дела с иностранцем, а тем более портить с ним отношения они и вовсе не хотят, ведь это сопряжено с риском, что приезжий – засланный агент, который доложит об их деятельности лично царю.

Итак, мне не следовало ни о чем беспокоиться, тем более что рекомендательное письмо было написано очень влиятельным лицом, а сама поездка касалась исключительно научных вопросов и была профинансирована российской стороной. Поэтому по приезде в Вологду я немедленно начал активно искать студента.

Но долго разыскивать не пришлось: господина Г. на месте не было. Он был в тюрьме.

Как же так? Разве властям было недостаточно обезопасить себя от «неблагонадежного», отправив его в Вологду? Разумеется, но затем начались беспорядки на юге, под Полтавой. А Г. был оттуда родом, кроме того, удалось перехватить письмо от него к Короленко, касавшееся, вне всякого сомнения, тех событий. Опрошенные мною не знали, действительно ли в письме содержалось что-то антиправительственное. Во всяком случае, делу решили дать ход, и на время расследования студента посадили за решетку. Насколько – никто не знает, это зависит от настроения полиции и, возможно, жандармерии. Может получиться и так, что судебное разбирательство будет откладываться в долгий ящик, а заключение тем временем будет продолжаться…

Часто не знаешь, смеяться или плакать от положения дел, царящего в политических сферах современной России – как никогда ухудшившегося. Этот произвол и самоуправство, причем ни к чему не ведущие, и это отсутствие ясных последствий делают их только страшнее.

IX. Летняя ночь на Сухоне. Новая остановка. Влажные земли. На северорусской равнине

Вечером маленький пароходик отчаливает от Вологодской пристани. Было пасмурно, но вот с запада край неба начинает проясняться. Солнце еще некоторое время скрыто маской облаков, но подсвечивает их изнутри, как будто на сизо-голубую скатерть опрокинули кубок золотого вина. На этом великолепном фоне выделяются башни и шпили города – ни один театральный декоратор не придумал бы более впечатляющей картины.

Не так-то легко понять, куда ведет нас река. Она извивается вдоль равнинных лугов, как змея, и можно разглядеть ее впереди только до следующего поворота, на пару сотен локтей, реже на полкилометра. Перед нами бегут два таких же речных парохода. Кажется, что они плывут, скользя ровно по кромке воды, «в ватерпасе»; совершенно незаметно, как они рассекают водную гладь. Вот они уже за нами, то вдруг мы их видим с правой стороны, то с левого борта. Все это приобрело вид импровизированной парусной регаты, порой, как уже было сказано, непонятно куда ведущей. Лишь по прошествии некоторого времени приходишь к осознанию того, что основной курс верный – на восток. Город превращается в маленькую точку на западе, почти пропадая из поля зрения. Взгляд возвращается к этой точке, чтобы не потерять ориентацию. И чтобы порадоваться. Солнце, прорываясь за краями облаков, расцвечивает красным золотом купола и шпили. Но вот все, и солнце, и город, медленно исчезает за горизонтом.

* * *

Мы спокойно, с ровной скоростью, плывем вниз по реке. Стало холодно. Хочется укутаться во все, что есть с собой из одежды. Но тем не менее хочется как можно дольше оставаться на палубе – посреди летней ночи, когда все так ясно и четко открывается взору, почти как при свете дня. При этом смотреть пока особенно не на что. Версту за верстой по обеим сторонам тянутся однообразные болотистые низменности без населенных пунктов. Вдоль берега то тут, то там привязаны плоты из бревен. Поодаль у огня сидят сплавщики леса. На одном из плотов они часто строят себе возвышающуюся над плотом очень маленькую хижину из коротких бревен, напоминающую по размеру будку для крупной собаки. В другом месте под ивами двое рыбаков отдыхают в своем маленьком суденышке. Редко-редко от берега отчаливает лодка и поднимает горящую лучину – знак того, что пароход должен остановиться и взять на борт пассажира. Живописно не столько путешествие, сколько особое его настроение, именно то, которым так необходимо проникнуться, когда впервые приезжаешь в новые края.

Временами мы проплываем мимо маленького буксирного парохода, тянущего на тросе громоздкие суда вверх или вниз по реке. С капитанского мостика развевается флаг, помечающий ту сторону фарватера <…>[95] Пароходы охотно используют возможность нарушить тишину дружным и громким гудком. Хотя нельзя сказать, что всю дорогу было тихо <…>

На землях вдоль берегов реки стоит вода: был большой паводок, а постоянные дожди до сих пор поддерживали высокий уровень воды. Глубокая река Вологда вытекает из Сухоны, самого западного из крупных рукавов Двины. Вода скопилась на болотах и лугах в виде крупных озер. Только одинокие кусты поднимаются над ровными и тихими просторами.

Забрезжило утро. На северо-востоке начало светать. Берега широкой реки стали меняться. Вдоль воды тянется полоска влажного зеленого луга, но за ним, на недосягаемом для весеннего паводка возвышении, начинается лес. Вид очень красив, но однообразен и местами печален.

И даже на восходе солнца не слышно пения птиц, так странно, что все мертвенно-тихо вокруг. Здесь не просто прохладно, а буквально мороз, от которого зуб на зуб не попадает. Наверное, то же самое испытывают этим утром и бедные пичужки, поэтому не стоит на них сердиться – однако, должно быть, и в жаркие летние дни северные леса кажутся не менее пустынными и тихими по сравнению с природой южных краев, наполненной пением и звуками. Только вблизи человеческого жилья селятся ласточки и <…> и наполняют воздух веселым щебетом.

* * *

Природа начала свой день, только люди еще спят. Перед нами Шуйское – небольшое пятнышко на карте, которому суждено стать моим пристанищем на некоторое время. По обоим берегам стоят длинные ряды крепких просторных бревенчатых домов, с выкрашенными в белый цвет ставнями окон, выходящих на реку, с дощатыми крышами, многие – с нависающими чердаками под самой крышей. Стены некоторых домов даже отделаны просмоленными панелями, иногда выкрашенными с парадной стороны красной или желтой краской. Две большие, статные белокаменные церкви с зелеными куполами и высокими стройными крестами стоят в окружении красивых берез и сверкающих белизной стен кладбища; они отражаются в голубой реке прямо напротив друг друга. Место выглядит очень радушным.

Постоялого двора в городишке нет, зато на почтовой станции есть очень приличные комнаты для проезжающих. На стук выходит приветливая хозяйка и провожает меня в маленькую комнатку. С собой она приносит пару подушек, но их, ввиду определенных причин (оживленно в подушках копошащихся), мы предпочитаем оставить на полу – их легко заменит свернутое пальто; я достаю плед и вскоре, усталый, задремываю, растянувшись на лавке. Но мой сон был непродолжительным. Озноб после путешествия на пароходе так и не прошел, и где-то через час я проснулся, дрожа и стуча зубами. Не зная никакого другого средства, я выпил с утра щедрую порцию коньяка – он хоть немного помог. Вот какая погода была первого июля. Потом она исправилась, так что на холод уже не приходилось жаловаться.

* * *

После разговора с так называемым «земским начальником», высшим представителем власти в Шуйском, который является правительственным контролером и частично выполняет функции апелляционной инстанции по делам, затрагивающим провинциальные города, я решил не съезжать с номера на станции. Обычно здесь в моем распоряжении находятся не только две гостевые комнаты, но и, при желании, весь дом.

Проезжающие редко здесь появляются, а хозяйка и ее старушка-мать всегда рады поговорить по душам на кухне или в горнице. Вовсе не стоит винить мою добрую хозяйку за то, что она заламывает непомерную цену. Она очень умна; много лет она служила в Петербурге, в какой-то момент даже в доме одного обрусевшего датчанина, так что она обучена тонкостям ведения хозяйства и обладает манерами и вкусом. Но ей не так-то просто обеспечить гостям хороший стол в это время года. Те немногие фрукты и овощи, что растут здесь, еще не подоспели. Ягод ждать еще долго. Ни одной картофелины с прошлого урожая уже не осталось. Поэтому главенствующие представители северной флоры на столе – это хлеб и крупа, порой также зеленый лук и горстка грибов, в основном сыроежек. Подать на стол мясо хотя бы раз в неделю считается за праздник; качество его, конечно же, оставляет желать лучшего. Курица, которую нам недавно посчастливилось раздобыть, оказалась такой жесткой, что стоило неимоверных усилий ее разрезать; так что я сдался на половине, зато на следующий день сидел голодный. Иногда, по воле стихии, из-за подъема воды в реке становится туго даже с рыбой. В один день может повезти, и ты поймаешь шести- или семидециметрового леща, но рыбаки также не брезгуют и маленькими рыбешками, которые из-за костлявости у нас на родине и за товар-то не считаются.

* * *

Однако трудности такого рода не имеют большого значения, когда есть яйца, молоко, хлеб и масло, а в этих продуктах у нас пока недостатка не было. В целом местечко по скудности рациона очень напоминает старую почтовую станцию в Норвегии. Чувствуешь себя туристом в ютландских краях, так же радуешься хорошей погоде и знаешь, что непростой период привыкания к новому быту скоро пройдет.

* * *

Гораздо хуже то, что здесь негде гулять. Я никогда не бывал в таком месте, где было бы так трудно найти хороший маршрут для прогулки в свободные часы. Пространство вокруг реки покрыто болотами. Через полсотни локтей за домами, которые стоят рядами вдоль Сухоны и городской реки Шуи, начинаются сплошные болота и леса с топкой почвой, где не пройдут никакие галоши. В городе нет земли, пригодной для сельского хозяйства, а в этом году дела обстоят еще хуже обычного из-за дождливого лета и высокого уровня воды в реках. Дорога, по которой можно как-то передвигаться, только одна – это узкий дощатый тротуар на набережной перед домами, с километр длиной. От церкви до полицейского участка и обратно – вот и вся прогулка. Для разнообразия можно переправиться через реку и совершить похожий, несколько более короткий маршрут от церкви до почты и обратно. Там земля от природы более сухая, поэтому доски приберегли.

Вся жизнь сосредоточена в реке, по которой время от времени проплывают пароходы и которая, в зависимости от освещения, приобретает новые краски и меняет настроение. Но если понаблюдать за рекой в течение нескольких дней, то и она истощит в глазах путешественника свою палитру, и Шуйское в конце концов ему невыносимо наскучит. Вышагивая день ото дня по доскам километрового тротуара, чувствуешь себя заключенным, правда, в тюрьме с более мягким режимом. Великий поэт моей родины изрек: «Что суждено мне увидеть в краю за грядой гор высоких…»[96]. Пожалуй, эти края он мог бы описать с помощью той же самой строчки, заменив горы на болота и леса.

* * *

Отец Павел – личность примечательнейшая. Беседа с этим пожилым человеком за стаканом чая в его уютном, гостеприимном доме доставляет истинное удовольствие. На своем веку отец Павел повидал не так много, наоборот, до странного мало. Круг его общения не только невелик, но и очень старомоден. Но это не мешает ему быть крайне обаятельным собеседником. Сквозь закосневшую оболочку его консервативных взглядов просвечивает именно та черта, которую я считаю характерной для всех русских, включая северян: разумный, трезвый взгляд на вещи, строго реалистический образ мыслей, сопряженный с теплым, глубоко человечным отношением к людям. Отец Павел яростно ропщет против всего нового, опасного, – так он воспитан, – и увядшие губы твердят истины, усвоенные еще в детстве и юности. Но при этом он осознает, что цивилизация и культура всегда шли и будут идти вперед. Вероятно, на эти взгляды немало повлиял случай, когда жизнь его маленького внука спасла операция, произведенная молодым хирургом-вольнодумцем.

Дьякон, с короткой пушистой бородой и зычным, пробирающим до костей голосом (такие пономари как раз во вкусе прихожан), более прост и мужиковат. На днях, во время литургии в день Ивана Купалы, когда священники по древнему обычаю совершали городской крестный ход с хоругвями, иконами и кадилами, наш друг так напился (всему виной обильное праздничное угощение), что ему пришлось оставить процессию по дороге – потом за ним послали лошадь. Об этом казусе мне с самым невозмутимым видом поведал церковный сторож. К подобным случаям деревенские не слишком чувствительны, ведь большинство священников сами лишь «крестьяне в рясе». А доброты, отзывчивости и радушия нашему дьякону не занимать – как и всем его землякам.

Остальных важных особ городка можно пересчитать по пальцам. Вышеупомянутый земский начальник – образованный семейный человек, правда, его семейство уехало на летний период. Молодой новоиспеченный доктор. Также порой ко мне заходят двое служащих полиции, которые рады оказаться полезными приезжему; они неустанно рапортуют начальству о сенсационном визите моей важной персоны. Наконец, глава местной почты и телеграфа; он немного играет на скрипке и в свое время с душой предавался этому занятию, но сейчас он оставил его и не менее охотно катается на лодке или ловит рыбу.

С начальником, а в особенности с доктором, можно даже побеседовать по душам как о местных делах, так и о глобальных вопросах. При этом новости окружающего мира все равно доходят сюда с трудом. Летом, при движении пароходов в обоих направлениях, со стороны Вологды и Архангельска, жители Шуйского без труда могли бы быть в курсе происходящего в мире; кроме того, два раза в неделю сюда приходит почта. Но нет, несмотря на то что население маленьких городков всегда охоче до новостей, в отличие от пресыщенных столичных жителей, интерес к внешнему миру здесь настолько мал, что о последних событиях бесполезно и спрашивать. Так, давно, еще в Москве я услышал, что коронацию в Англии отложили из-за болезни короля Эдуарда, но о чудесном выздоровлении монарха я узнал лишь ближе к середине июля, и то по чистой случайности – от инженера, оказавшегося здесь проездом из Вологды.

Ничего страшного, какое-то время можно прожить и без духовной пищи подобного рода. Только не слишком долго!

X. Одна северорусская губерния. Расстояния и дороги. Телефон. Вид с колокольни. Плотность населения на русском Севере

Губерния – всего лишь небольшая часть России. Тем с большим восхищением думаю я о том, что, например, та северная губерния, в которой я сейчас нахожусь, а именно Вологодская, по площади равна Швеции и, таким образом, она значительно больше Норвегии. Регион простирается широкой полосой от южных берегов Онежского озера на северо-восток, до Уральского водораздела.

Если расстояния между населенными пунктами в средней полосе были велики и целые дни уходили на то, чтобы добраться до мест, куда пока не идет железная дорога, то на севере расстояния можно без преувеличения назвать гигантскими. От Вологды, резиденции губернатора, до самого отдаленного административного центра, если округлить, 1100 километров. Летом в помощь путешественнику по крупным рекам ходят пароходы. Зимой по широким трактам можно легко проехать на резвых санях. Но в прочие времена года, когда те же самые тракты, пролегающие по заболоченной местности, становятся практически непроходимыми, чтобы добраться до пункта назначения, необходимо запастись выносливостью и терпением. От упряжки в две-три лошади можно ожидать где-то милю в час. Но на эту цифру не следует слишком полагаться – все решают дороги; а если рассчитываешь передохнуть на станции и выпить чаю, пока меняют лошадей, то, по словам одного опытного в дорожных делах чиновника, средняя скорость не будет превышать пяти верст (то есть полумили) в час. Выходит, даже за целый долгий день езды повозка осиливает расстояние, не превышающее по длине путь из Христиании в Фредрикстад, – в этих краях оно кажется сущей безделицей.

Что уж тут говорить о ранней весне и поздней осени, когда дороги полностью развозит! Если в месяцы бездорожья необходимо попасть из Котласа в Вологду, или наоборот (летом – сутки на пароходе), то, скорее всего, ради экономии времени и денег следует поехать на поезде, избрав следующий вдохновляющий маршрут: Вятка – Пермь – Екатеринбург – Челябинск (Сибирь) – Уфа – Самара – Москва – Ярославль. Этот «небольшой», зато безопасный крюк займет семь суток. Заметьте при этом, что Котлас находится в центре губернии, являясь не самым отдаленным ее пунктом. Области на востоке региона, с маленьким населением, состоящим в основном из зырян и редко-редко когда встречающимися русскими станционными поселениями, следует считать на данный момент нетронутой целиной.

Те ресурсы и богатства, которыми должна обладать эта огромная и малонаселенная губерния, при таких условиях невозможно использовать, – вероятно, многие из них даже не открыты. Лишь в западных областях жизнь более или менее идет в ногу со временем: притоки Двины, крупной водной артерии Севера, обеспечивают более легкий доступ к системе каналов центральной России, хотя следует отметить, что регулярных путей сообщения все равно не хватает. Все возможности для строительства магистралей заканчиваются к востоку от Двины. Здесь преобладают возвышенности с плато над уровнем леса, так что дороги здесь немыслимы без вмешательства в рельеф. Пока работы там даже не начинались. Исследования указали на наличие в верховьях Печоры нескольких месторождений нефти. Как известно, пробное бурение дало удовлетворительный результат. Но один инженер, который пробыл в этих краях целое лето, поведал мне, что даже энергичные иностранцы отказались от дальнейших разведывательных работ, потому что они просто не смогли доставить на место бурильные установки и прочее необходимое оборудование.

* * *

Все же было бы неразумно ожидать иного. Скорее всего, пройдет не один десяток лет, прежде чем России удастся (и действительно понадобится) наладить в этих бескрайних пустынных областях систему путей сообщения. Лучше не критиковать, а восхититься той энергией, с которой русское правительство прокладывает прямую железную дорогу из Петербурга в эти края, а именно через Вологду до Котласа на Двине. Тот факт, что обычные магистрали будут подведены только после строительства железной дороги, идет вразрез с привычным ходом вещей – но он объясняется быстрыми, почти американскими темпами развития современной России и принципом централизации власти без усиления местного самоуправления.

Тем больше поражает медлительность и, хочется сказать, недальновидность русских властей по отношению к классу более дешевых и легких во внедрении средств коммуникации, которые в последнее время распространились по всей Скандинавии, – это телеграф и, в особенности, телефон.

Если сложить время, которое чиновники тратят на поездки, почтовые и транспортные расходы казны, которые едва ли окупаются, то сумма в огромных северных областях вышла бы значительная. Поэтому нельзя сомневаться в том, что при наличии телефонной связи можно было бы сэкономить немалые средства, и это веский аргумент в пользу строительства необходимых коммуникаций. Телеграфа в этих краях пришлось долго ждать, но и он уже, как я слышал, принес значительные плоды, хотя и имеет много недостатков по сравнению с телефоном. России следовало бы в этом деле обратить внимание на опыт Скандинавии, где плотность населения столь же мала.

География населения в северной России имеет то преимущество перед Скандинавией, что населенные пункты сосредоточены там близко друг к другу и не так сильно разбросаны по территории, как наши одинокие хутора. В более густонаселенных центрах заседает правительственный чиновник, чьей главной задачей является осуществление связи с окружающим миром.

* * *

Разумеется, выискивать недостатки со стороны легче, чем российской казне их исправить. Но раз уж речь о недостатках зашла, то из разговоров с местным населением становится понятно, что не только нехватка средств оказалась препятствием к налаживанию местной телефонной связи. Русские – толковый народ, и они не упускают из вида достижения мирового прогресса, хотя некоторые европейцы склонны судить о них иначе. Многие маленькие города на Севере уже давно стремятся получить телефон, и в Вологде связь уже проведена. Однако в целом проблемы телефонизации являются примером неудачной системы администрирования, при которой централизованная власть легко может подавить частную инициативу. Вместо того чтобы с радостью построить небольшие телефонные станции на местах и предоставить им возможность дальше справляться самостоятельно, путем проб и ошибок набираясь опыта и ума, – правительство, выдвигая неразумные требования и придираясь по мелочам, часто отпугивает регионы от этого начинания.

Будем надеяться, что русские власти сами наконец поумнели. По-видимому, они поняли, что государство еще долго будет не в состоянии осуществить этот проект, и поэтому правительство с большей охотой дает концессии. Очевидно, что из-за стремления сохранить полный контроль над регионами власти слишком долго не реагировали на их потребность в телефонной связи. Для сравнения приведем пример с пароходным сообщением в бассейне реки Двины: под управлением частной компании оно вышло на новый уровень.

* * *

При такой протяженности Вологодская губерния объединяет настолько разные природные и жизненные условия, а также настолько различные стадии развития цивилизации, что в паре газетных статей не поместится даже самая общая их характеристика. Как уже говорилось, обширные зоны представлены незаселенными пустошами с высокими горными плато. Западная часть – это низменности, порой настолько ровные, что только с помощью нивелира можно определить направление и угол уклона. Но даже равнины демонстрируют большое разнообразие. Зоны лесов с влажной, но не слишком заболоченной почвой богаты роскошными лугами, прекрасно подходящими для покоса. Пересеченные местности с песчаной и более сухой землей после расчистки пригодны для выращивания зерновых культур, особенно неприхотливых сортов.

Во многих областях население уже давно перешло на лесопольную систему земледелия – она до сих пор распространена в России. В некоторых краях разведение молочного скота стало играть относительно большую роль, только постоянное поголовье крупного скота пока не стало ядром крестьянского хозяйства – во всяком случае, там, где я живу. Когда я на днях спросил у крестьянина, сколько он обычно держит коров, он слегка опешил: это зависит от количества родившихся телят: «В один год у меня две коровы, в другой пять – все в руках Господа, какой Он пошлет приплод». Его слова – иллюстрация тому, что структура местного крестьянского хозяйства зависит от воли случая. Ее гибкость во многом обусловлена налаженным в этих краях производством и экспортом сливочного масла, о чем уже говорилось ранее. Молочные продукты всегда можно выгодно продать. Однако стоит отметить, что непостоянное поголовье скота и оттого меняющееся количество удобрения мешают рациональному использованию пастбищных угодий.

В других областях в основе сельского хозяйства до сих пор лежит древняя подсечно-огневая система, перешедшая в переложную. Она практикуется на землях к северо-востоку от Шуйского. Раньше делали так: вырубали большой участок леса, оставляли пни гнить пару лет, а затем сжигали ветки и остатки стволов. В течение нескольких лет подряд удобренная золой почва давала относительно обильный урожай. Такой способ земледелия известен нам по примеру граничащих с Норвегией областей. Сейчас, конечно, лесов в этих краях давно нет и поджигать больше нечего. Все же древний метод продолжают использовать следующим образом: на поле, не использовавшемся в течение нескольких десятилетий, устраивают пашню, два-три года собирают урожай, а потом снова на такой же срок оставляют его под паром, чтобы земля восстановилась без внесения удобрений. На таких песчаных почвах особенно хорошо растет овес, который большими партиями поставляют в Архангельск.

Эти случайные примеры хоть немного иллюстрируют то пестрое разнообразие, которое предлагает нам лишь одна российская губерния. Кажется, ей все равно, на что наблюдатель обратит особенное внимание. Как я уже сказал, не буду больше пускаться в описания, на это газетной статьи не хватит.

* * *

Когда находишься в Шуйском, на берегах Сухоны, и шагаешь по узкому дощатому тротуару, который, как я писал, служит единственной дорогой для прогулок в дождливое лето (от церкви до полицейского участка и обратно), кажется, что это маленькое пятнышко на карте является единственным населенным пунктом, по чистой случайности возникшим посреди бескрайних лесов и болот. Нигде в округе больше не видно жилья.

Но с высоты колокольни, единственной доступной площадки для обозрения, открывается другая картина. Действительно, Шуйское со всех сторон окружено лесом. Но на юге и юго-западе относительно недалеко замечаешь большие свободные от леса участки: это поселки, окруженные полями; помимо них, на некотором расстоянии друг от друга на опушках стоят отдельные домики – это лесной скит. Ближе к горизонту поселения расположены плотнее, лес редеет, пока не уступает место обыкновенным равнинным селам с большими красивыми церквями на совершенно открытой местности, – как будто ты снова очутился в южной России. На севере и востоке все обозримое пространство покрыто бескрайними лесами – добавим, лес тянется еще дальше, первый населенный пункт встречается только после многочасовой езды на поезде. Так что перед нами раскинулась «тайга», бесконечный непроходимый лес, из тех, что в свое время затрудняли освоение земель около будущего Орхуса[97]; разве что здесь есть речной путь – широкая Сухона.

Вид, открывающийся с колокольни, в миниатюре представляет всю северную Россию. Население, занимающееся земледелием, собрано в достаточно плотно расположенных деревнях. На сотни километров простираются незаселенные земли. По берегам рек и озер виднеются поселения и маленькие городки, большинство из которых были основаны еще в древности. Некоторые выполняли функцию небольших административных центров, блокгаузов или фортов, где собирали налоги, размещались полицейские и военные начальники. Некоторые возникли как рыболовные лагеря вдоль рыбных рек и озер.

* * *

Такое размещение населения основано, конечно же, на историческом развитии. Первыми русскими, дошедшими до этих земель, были новгородцы – жители известного старинного города к югу от современного Петербурга. Новгород имеет выгодное местоположение: он стоит у северной границы речного торгового пути из Балтийского моря в Черное. Этот путь во времена викингов имел большое значение для Скандинавии. Из Новгорода достаточно легко добраться до крупных северных озер и в бассейн Двины; а нетронутые северные края, богатые пушниной и рыбой, стали отличным источником доходов для оживленного торгового города на озере Ильмень. На севере новгородцы развернули свою захватническую деятельность. Они плавали по рекам, брали дань с небольших финских племен, охотились и рыбачили. Впоследствии новгородцы сами поселились в тех землях, чтобы как можно лучше распорядиться ресурсами. Так и возникли первые русские поселения на Севере.

Древние новгородцы дошли таким образом до самых верховьев Печоры. На западе они вскоре достигли Белого моря, где, как известно, встретились с норвежскими сборщиками дани, которые по указу конунга также приплыли в те края. Из-за столкновения интересов новгородцы и норвежцы стали вести переговоры и подписали первые трактаты. С началом следующего периода русской истории вольный град Новгород подпал под власть Московского княжества. Князь таким образом приобрел права на северные земли, и они стали частью Руси.

Безусловно, малочисленные сборщики дани и разбросанные по большой территории поселения охотников и рыболовов не смогли бы стать основой современного населения северных земель – Онеги, Вологды, Архангельска. Пусть плотность его и невелика, но исчисляется оно несколькими миллионами. К концу Средних Веков вырос приток колонизаторов и крестьян-земледельцев. Этому поспособствовали набеги татар на южные земли: массовое переселение на холодный, но безопасный север шло не только из Новгорода, но и из других областей. Но именно новгородцы подарили населению севера свои исконные черты характера: смелое мышление, самодостаточность и предприимчивость. Позднее заселению севера также послужил раскол Русской Православной Церкви.

Итак, групповое распределение населения в новых краях можно объяснить, с одной стороны, разнообразием природных богатств и связанных с ними видов деятельности; с другой стороны, общностью ценностей и убеждений, сплотивших жителей.

XI. (Последнее письмо). Благосостояние северорусских крестьян. Строительное искусство. Контрасты. Современный прогресс. Исследования. Домой

Ранее я подчеркнул, что население северных краев отличается от южных крестьян большим чувством собственного достоинства и свободы. Иногда эта черта доходит до крайности и выливается в необузданную ярость – здесь часто ссора доходит до поножовщины со смертоубийством; при этом прочие виды преступлений случаются редко. Чувство собственного достоинства имеет историческую основу: северные крестьяне никогда не были крепостными. Но самодостаточность местных жителей объясняется также и их экономическим благосостоянием.

Во всяком случае, там, где я нахожусь сейчас, население хорошо обеспечено. У земледельцев, разумно ведущих хозяйство, земли так много, что ее действительно хватает на удовлетворение всех нужд. Крестьянин из этих краев может себе позволить заготовить из пары бочек зерна солод для годового запаса домашнего пива и кваса, и он с гордостью заявляет, что без этого ему не обойтись. Если в праздничный день отправиться вместе с местными в сельский центр, то от угощений будет не отбиться – всякий прохожий просто обязан отведать пива, потом ему предложат рюмочку-другую чего-нибудь покрепче, далее подадут огромный расстегай с целой рыбиной, запечённой внутри, и, наконец, завершат этот пир чаепитием, а чай здесь пьют с топленым молоком с коричневыми пенками прямо из печи – у этого молока своеобразный цвет и вкус. Пускай не все блюда нам привычны – в этом отношении у каждого региона и у каждого народа свои пристрастия; – но обилие яств определенно свидетельствует о зажиточности населения. Повсюду приезжего встречают с исконно русским радушием, и, когда ты встаешь из-за стола и с благодарностью откланиваешься, слово «прощайте» в устах хозяев снова приобретает свое первоначальное значение: «просим прощения за скромное угощение» или «извиняйте, если не все пришлось вам по вкусу». В одной затертой этикетной формуле заключен большой смысл – и произносится она с искренним доброжелательством.

* * *

Зажиточность крестьян и их тяга к удобству и красоте проявляются прежде всего в облике зданий. Вид крестьянской избы на юге России нельзя назвать радостным зрелищем. Порой трудно представить, что в таких домах еще живут люди. На севере, конечно, тоже до сих пор можно увидеть примитивные лачуги, которые по описаниям напоминают крытые соломой жилища в Карпатах, на границе между Венгрией и Галицией[98], или строения в болотистых литовских краях к югу от Вильно. Но, судя по моим впечатлениям от западной части Вологодской губернии, такие дома остались только в областях, отстающих в развитии из-за удаленности от центра или плохой экономической ситуации. Подобные реликты старины могут удивительным образом столетиями существовать бок о бок с достижениями нового времени. Россия богата на такого рода контрасты, причем самые резкие из них порой тесно соседствуют друг с другом.

Характерное для этих краев крестьянское жилище отличается от того, к чему мы привыкли. Судя по возрасту бревен, новый тип изб распространился еще несколько поколений назад. Крыши до сих пор соломенные, но кроют их с большим умом – верхние стропила удерживают плотный слой соломы внутри; этим здешние избы выгодно отличаются от южных, где солома никак не закреплена и дом оттого выглядит как неаккуратная копна сена. Иногда солому заменяют досками, но форма крыши при этом остается прежней: коньковый брус короче боковых досок, так что крыша нависает не с двух, а со всех четырех сторон. В самом доме два этажа. Первый этаж низкий, без окон – там зимует мелкий рогатый скот и хранятся запасы. Раньше в холодное зимнее время домочадцы тоже перебирались в нижнюю часть избы, которая лучше прогревалась благодаря теплу от тел людей и животных. Верхний этаж, с просторными комнатами, окнами и более уютно обставленный, использовался летом. Рассказывают, что раньше рядом с основной избой устраивали отдельное зимнее жилище наподобие землянок, упоминаемых в исландских сагах, но сейчас мне такого не довелось увидеть.

Отдельное зимнее помещение было необходимо ранее, когда даже при наличии крепкой избы система печного отопления была плохой. До сих пор, гуляя по Шуйскому, можно увидеть большие дома, где топят по старинке, так называемые «черные избы». В таком доме стоит обычная русская печь, но дым выходит через то же отверстие, в которое закладывают дрова, а затем большая его часть утекает через чердачную вьюшку наружу, причем труба нередко сделана из дерева. Разумеется, дом прогревается не полностью и от холода защищен мало. Сейчас такой тип отопления начал исчезать, повсюду стремятся построить «белые избы», где печь не коптит: она большая и сложена из кирпича по всем правилам, в ней хорошая система дымоотвода с каменной трубой. К главной избе примыкает большинство дворовых построек, составляя звенья единого большого дома, но маленькие сарайчики часто строятся отдельно, и амбар, в котором сушат зерно, всегда стоит несколько поодаль.

В небольших административных центрах также распространены традиционные крестьянские избы. Здесь первый этаж может служить как погреб, лабаз или даже как небольшой жилой отсек. Семья размещается на втором этаже, на который ведет отдельная боковая лестница снаружи дома. Пространство дома расширяется за счет удлинения конькового бруса с одной из сторон – таким образом под крышей образуется дополнительный выступ, который используется как чердачное помещение. Дома зажиточных поселян украшены резьбой и маленькими балкончиками; недавно стало популярным обшивать стены снаружи досками и красить их в яркие цвета.

В целом искусство деревянного строительства на Севере развито высоко. То же самое можно сказать и об архитектуре деревянных церквей, приобретшей в некоторых областях очень оригинальные формы. Там, где я живу, старинных деревянных церквей, к сожалению, совсем не осталось; чтобы на них посмотреть, необходимо отправиться дальше на север. Им на смену пришли каменные храмы, которые привлекают размером, высокими и светлыми внутренними сводами и (во всяком случае, в Шуйском) великолепным убранством. На их облике, несомненно, отразились более поздние архитектурные веяния, но профессионалы утверждают, что эти храмы возводились по образцу традиционных для этих мест деревянных церквей. Если отталкиваться от моих мимолетных впечатлений, каменные храмы севера отличает от южных церквей ощущение внутреннего простора, воздуха и света.

Своеобразие местных храмов заключается также в том, что они состоят из двух отделений – зимнего и летнего. Первый этаж образует отдельное церковное помещение, низкое, защищенное от сквозняков и отапливаемое, – это зимний храм. Но над ним возвышается высокий и светлый летний храм – на пожертвования благочестивых прихожан в нем было создано такое дивное убранство, которое если не по роскоши, то по красоте может соперничать с интерьером многих столичных соборов.

XI. (Последнее письмо – окончание)

Как уже было сказано, дома здесь достаточно высокие. Бревна уложены аккуратно и тщательно законопачены мхом или даже пенькой. Но что касается самого способа строительства, то в глаза порой бросаются серьезные недостатки. Даже в тех областях, где нетрудно раздобыть булыжники или кирпич для фундамента, бревна до сих пор укладывают прямо на землю. Из-за этого почти все старые дома перекошены на сторону. Разумеется, нижние бревна гниют и их необходимо часто менять, чтобы дом не провалился окончательно, – а это работа не из легких. Через определенные промежутки времени дом приходится полностью перестраивать – изба простояла бы в два, даже три раза дольше, имей она хоть самый примитивный фундамент.

Таков еще один пример культурных контрастов, о которых я писал ранее. Эти яркие контрасты не обязательно распределены по разным областям – они сосуществуют рядом, как и в жизни отдельного человека.

Пойдем, например, на реку. Большая часть населения Шуйского – рыбаки, это их исконный промысел. Но тот же самый человек, который живет в уютном и относительно современном доме на берегу, по воде до сих пор передвигается на лодке, выдолбленной из цельного ствола дерева, как в древние времена. На ней он совершает многокилометровые поездки вниз по Сухоне, чтобы ловить рыбу ближе к Двине, или вверх по течению, к крупным озерам к северу от Вологды. На реке повсюду можно легко и безопасно причалить к берегу, поэтому удивление вызывает вовсе не размер суденышка, а его древняя, устаревшая конструкция.

Нужно признать, что данный тип лодок развит высоко. Местным жителям известны также лодки, сделанные из склепанных вместе досок, как норвежские, и они служат для определенных целей; но для своего исконного промысла рыбаки предпочитают использовать челны старого типа. Тонко выдолбленные стенки и днище челна размягчаются с помощью пара и растягиваются в средней части. Затем к ним с помощью бересты плотно приматывается шпангоут, как на кораблях викингов. Высота лодки увеличивается за счет приклепанных к средней части бортов. Штевни делаются из остро заточенных стволов. Таким образом, лодка получается легкой и устойчивой, с малой осадкой и хорошей плавучестью.

Но если еще можно понять, почему до сих пор в ходу старая модель лодок, то невозможно сказать то же самое о рыболовных снастях. Они настолько устаревшие и примитивные, что, будь я рыбой, я бы на них ни за что не клюнул! А ведь именно с помощью этих снастей местное население добывает существенную часть своего пропитания.

Вот еще один жизненный пример неразрешимого противоречия: добрый старик Степан, сторож при большом современном храме, до сих пор бродит по окрестностям, собирая по домам добрых людей свое недельное пропитание в виде ломтей хлеба и кусков пирога.

Подобные несоответствия встречаются и в духовной жизни этих людей. Если послушать простого местного жителя, который не провел на заработках в столице и двух лет, то поражаешься устаревшим чертам его речи, причем совершенно непонятно, как они вообще возможны, ведь в других частях России они стерлись из языка столетия назад. Зато древние, полуязыческие обычаи, распространенные в остальных краях страны, – теперь они привязаны к церковным праздникам, – на Севере практически изжиты. Нет сомнения в том, что они существовали здесь раньше – и тем не менее праздник Ивана Купалы, например, проходит настолько спокойно и размеренно – почти незаметно, без следа древних обрядов, – что кажется, что ты находишься среди жителей столицы, пресыщенных всякого рода развлечениями.

* * *

Если задуматься о контрастах, пронизывающих жизнь простого населения здесь, в селе, где они сильнее бросаются в глаза, то невольно возникает вопрос: не эта ли самая особенность поражает нас, иностранцев, также при общении с образованными высшими кругами? Разве не тот же мощный контраст между прогрессом и высокими темпами развития с одной стороны и призраками прошлого – с другой образовал раскол в политической жизни России, – на данный момент это сильнейший в странах Старого Света раскол между правами государства и личности. Разве не этот контраст между новым и старым заметен в каждом человеке, когда видишь, как ясное, трезвое мышление и гуманность в ряде областей сосуществуют с упрямой реакционной верой в оправданность и даже необходимость для России единовластного монархического строя, несмотря на все его очевидные теневые стороны? Неуемный либерализм сталкивается с косной реакционностью.

Как известно, в мире подобные противоречия встречаются повсюду. Но их накал может быть разным. Острота противоречий, существующих в сознании и образе мыслей русского человека, совершенно непостижима. Не стоит сомневаться в том, что именно эта особенность русской жизни, объяснимая только с позиций исторического пути страны, тормозит решение политических проблем, остро стоящих на повестке дня государства.

И именно в этом остром внутреннем противоречии, в недостатке гармонии, стоит искать возможную причину некоторой отсталости русской духовной культуры. При этом ни в коем случае не стоит полагать, что русские по уровню развития своих духовных способностей стоят ниже европейцев, – по моему мнению, многие примеры свидетельствует скорее об обратном.

* * *

На окаменелые остатки северорусского прошлого накатили мощные волны «новейшей» культуры. Здесь разрабатывают природные ресурсы с невиданной ранее предприимчивостью, и большие группы населения постоянно находятся на заработках в столице, лишь изредка появляясь на малой родине и привнося нечто новое в ее быт.

Первые плоды усиливающегося влияния этой новизны не очень привлекательны для глаза и слуха. Удручает вид обширных лесных пространств, которые сильно поредели из-за активной вырубки. В бассейне реки Сухоны из остатков древесины массово заготавливают поленья для растопки; но, судя по росту цен, недалеко то время, когда придется поискать другой источник топлива для местных пароходов и поездов. Громадные бревна старых домов – остатки прежних лесных богатств; чтобы сейчас раздобыть хоть какой-то строительный материал, людям приходится проделывать долгий путь, а цена на бревна за короткий период выросла в десятки раз.

Исчез и традиционный костюм. Единственное, что, пожалуй, может напомнить о прежних привычках и вкусах в одежде, – это слишком яркие, почти кричащие цветовые сочетания. Женщины ходят в обычных юбках и рубашках, у пожилых голова всегда плотно повязана платком. Даже девушки истинно крестьянского происхождения своим костюмом больше напоминают наших норвежских селянок, чем представительниц южных губерний, более старомодных в своих предпочтениях. В Шуйском порой можно увидеть примеры самого безвкусного подражания столичным модам: вычурные формы шляп, искусственные перья и прочие нелепые аксессуары. Даже старики и старушки, судачащие на скамеечках возле своих домов, настолько пресытились зрелищем такого дурновкусия, что не удостаивают проходящих мимо модников и модниц даже взглядом. Уходят и красивые старинные славянские танцы: теперь в каждом селе отплясывают переиначенную на деревенский лад кадриль.

Подобные не слишком приятные перемены всегда сопутствуют периодам быстрого развития и переходным этапам в жизни края.

* * *

Молодежь, побывавшая в городах, в своей речи все больше говорит в нос на французский манер. Ни одно искусственно созданное движение за чистоту языка не стремится здесь, на Севере, воспрепятствовать подобным переменам в речи, которые не всегда желательны с эстетической точки зрения, но которые приобретают черты новой языковой нормы. Чем глубже погружаешься в языковой материал, тем больше встречаешь тому подтверждений. В наше время, с его лихорадочным развитием коммуникаций, с установлением транспортного сообщения и налаживанием контактов между отдаленными уголками страны, языковое влияние крупных городов ощущается как никогда сильно.

Так как одной из задач лингвистической науки является сохранение древних диалектов, то следует немедленно начать активное и методичное их изучение. В настоящее время русские ученые с энтузиазмом работают в этом направлении. С этой целью в Россию приехал и я, норвежский исследователь. Пока следы старинных говоров не стерлись окончательно, важно, используя самые точные методы, зафиксировать в научном сознании и описать те языковые особенности, которые дожили до наших дней. Кроме того, необходимо определить направление развития диалектов, обуславливающее появление в них новых черт. Да, это языкознание, но языкознание, сопряженное с исследованием культуры и истории народа.

* * *

Солнце алеет на северо-западе и отражается в водах Сухоны; скоро наступит ночь. На самом верху колокольни стоит старый добрый Степан, его фигура почти скрыта внутри огромного колокола. Он раскачивает тяжелый колокольный язык, звоня к вечерне. В тишине летнего вечера далеко разносится звонкий металлический глас. Звуки колокола обращаются ко всем и к каждому по отдельности. А мне в его призывном ликовании слышатся слова: дом-м – дом-м – дом-м.

Ибо и мой трудовой день подошел к концу.

Дом-м – дом-м – дом-м. Какие благословенные звуки!

Примечания

1

Так официально называлось Представительство до 2009 года.

2

Путевые заметки в переводе на русский язык впервые публикуются в приложении к этой книге.

3

Из письма К. М. Гулькевича к О. Броку от 29.8.1919: NB, Brevs. 337.

4

Rachel Catharina Helland Grepp (1879–1961), журналист и политик. В 1922-49 годах работала в газете Arbei-derbladet. Близкая подруга А. М. Коллонтай во время ее пребывания в Норвегии.

5

Из дневника Е. Г. Ольденбург. Источник. 1999, № 6, с. 28–41: запись от 2.9.1925.

6

Здесь и далее цитаты приводятся по настоящему изданию.

7

Котляревский Сергей Андреевич (1873–1939) – русский историк, писатель, правовед, профессор Московского университета, политический деятель.

8

Олаф Брок был лично знаком с русским физиологом И.П. Павловым и состоял с ним в переписке [Лённгрен 2015: 91–92].

9

Норвежец Хеннинг Ларсен эмигрировал в Америку в 1900-х годах, был лингвистом по специальности и в 1920-х годах занимал должность доцента в университете Йова [Blegen 1969: 559].

10

В апреле 2017 года на юбилейных семинарах в Москве и Санкт-Петербурге профессор эмерита Уппсальского университета Ирина Люсен выступила с докладом «Диктатура пролетариата» Олафа Брока в русском переводе», в котором заявила о своей работе над русским переводом книги, но уже в ноябре того же года сообщила, что ее планы изменились и перевода книги не будет.

11

Из письма К. М. Гулькевича к О. Броку от 8.1.1920.

12

Данная статья является частью биографической книги об Олафе Броке и его многообразных связях с Россией, над которой сейчас работает автор.

13

Национальная библиотека в Осло (Норвегия) (NB), Brevs. 337, Переписка Олафа Брока. IV Незарегистрированные письма: Москва, 6 июня. Посещение Института Красной Профессуры.

14

NB, Ms. Film 122, Брок – Ягичу 18.07.1923.

15

В личном архивном фонде Брока хранится его переписка с широким кругом друзей и знакомых из России. См. К.Н. Гулькевич. Письма к Олафу Броку 1916–1923, ред. В.А. Карелин, А.А. Комаров, Й.П. Нильсен, К.А. Миклебуст. Новое литературное обозрение, Москва 2017; В.А. Карелин, К.А. Мюклебуст, «Профессор Олаф Брок и его русский мир», Электронный научно-образовательный журнал «История». 2017. Т 8. Выпуск 4 (58); Lonngren, Т., «…прошу не забыть, что есть у Вас друг»: Олаф Брок и Алексей Александрович Шахматов, Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures, No. 56, 2015, 37–57; Bj0rnflaten, J.I., «Из истории славстики в Норвегии: О переписке иностранных славистов с профессором Олафом Броком», Slavica Litteraria 2012, vol. 15 [Приложение 2], 61–68.

16

См. Мюклебуст, К.А, «Мечта о либеральной России», Оттар, т. 1/2017: 30–36.

17

См. Myklebost, K.A., «The Russian Revolutions of 1917 and the Norwegian Slavist Olaf Broch», в кн. Myklebost, K.A., J.P. Nielsen and A. Rogatchevski (eds.), The Russian Revolutions of 1917: The Northern Impact and Beyond. Academic Studies Press, Boston 2019 (готовится к печати).

18

Брок способствовал публикации нескольких статей русских эмигрантов в журнале Samtiden: см. Peter Struve «Bolsjevismen og Rusland», Samtiden 1919; Gulkevitsj «Det russiske problem», Samtiden 1923.

19

NB, Brevs. 337, Брок – Нансену 23.04.1919; см. также NB, Ms.fol.1988: RUP6, Обращение о помощи голодающим в России (б/д). Реализовать этот проект, однако, оказалось труднее, чем ожидалось – не в последнюю очередь из-за взаимного недоверия между большевиками и правительствами западных стран. См. Vogt, C.E., Nansens kamp mot hungersn0den i Russland 1921-23, Aschehoug forlag 2007: 111–115.

20

NB, Brevs. 337, письма Микколы Броку, 1920–1922; Национальная библиотека Финляндии, коллекция 150, письма Брока Микколе, 1920–1921. См. также Hakkarainen, Jussi-Pekka, «Books and Food for the Precious Brains: Re-establishing the International Scientific Relationships with Russian Scholars through the Relief Programme of Academic Relief Committee of Finland in 19211925», Sociology of Science and Technology, 2012, Volume 3, No. 1, 24–44; Greve, T., Fridtjof Nansen 1905–1930, Gyldendal Norsk Forlag, Oslo 1973: 158–184.

21

См. NB, Ms.fol.1988: RUS4, Брок – Нансену 07.01.1921; Kj®rheim, S., (red.) Fridtjof Nansen. Brev IV. 1919–1925, Universitetsforlaget 1966: 45: Нансен – Броку 13.01.1921; NB, Brevs. 337, Нансен – Броку 01.02.1921.

22

См. NB, Brevs. 337, А.Г Яйне – Броку 21.11.1922; 29.11.1922; Фритьоф Нансен просит нас о помощи. Обращение (б/д); Ms.fol 1988: RUS2P, Брок – Яйне 29.11.1922; Ms.fol 1988: RUS2P, Обращение к коллегам по университету, подписанное Броком, декабрь 1922 года; Brevs. 48, Нансен – Броку 21.02.1923; Aftenposten 24.01.1923, nr. 42; NB, Brevs. 337, Яйне – Броку 03.11.1923; Brevs. Ms.fol.1988: RUS2P, Брок – Яйне 04.11.1923.

23

Greve, T., Fridtjof Nansen, 161–170.

24

Aftenposten 20.07.1921, nr. 337. Cf. also Aftenposten 24.01.1923, nr. 42.

25

NB, Brevs. 337, Нансен – Броку, 30.04.1923

26

См… R0nning, O.M., «DnA og Komintern», в кн. Holtsmark, S.G. (red.), Naboer i frykt og forventning. Norge og Russland 1917–2014, Pax forlag 2015: 141–143; Sundvall, E.W., Gerhardsens valg. Arbeiderpartiets tunge avskjed med Sovjetunionen, Gyldendal norsk forlag 2016: 23–50.

27

В газетах печатались также записки о Советской России других авторов, например Олафа Шефло в Social-Demokraten 30.08.1920; 31.08.1921 и Адама Эгеде-Ниссена в рабочей прессе: см. Egede-Nissen, A., Hos Lenin for tyve ar siden. Brever fra Petrograd januar 1918, Internasjonalt Arbeiderforlag, Oslo 1937.

28

Aftenposten 25.09.1919, nr. 46.

29

Гулькевич – Броку 20.09.1923; 30.11.1923, в кн. К.Н. Гулькевич. Письма,264–268.

30

Aftenposten 21.11.1923, nr. 676; Nationen 22.11.1923, nr. 272. См. также Morgenposten 28.11.1923. Годом ранее Эдвард Булль опубликовал двухтомный труд о русской революции – основательное историческое исследование, написанное с научных позиций, без пропагандистских обертонов. См. Bull, E., Den russiske arbeiderog bonderevolution, Det norske Arbeiderpartis forlag, Kristiania 1922.

31

Arbeiderbladet 23.11.1923; Arbeiderbladet27.12.1923; Norges kommunistblad 27.12.1923.

32

Morgenbladet 24.11.1923, nr. 366.

33

Bergens Tidende 08.-09.02.1924.

34

Den nye Social-Demokraten 24.11.1923.

35

Egeberg, E., «Forskerprofil Olaf Broch», Arbok for Det Norske Videnskaps-Akademi 2003, Novus forlag, Oslo 2004: 230.

36

См. Aftenposten 27.11.1923, nr. 688.

37

Celius, G., «Norwegian-Soviet Relations, 1920–1924: negotiations on the Spitsbergen», в кн. Myklebost, K.A. and S. Bones (eds.), Caution & Compliance. Norwegian-Russian Relations 1814–2014, Orkana Akademisk 2012: 137–148; Egge, A, S.G. Holtsmark, A.A. Komarov, Aleksandra M. Kollontaj. Diplomatiske nedtegnelser 1922–1930. Res Publica 2015: 22–62.

38

Tidens Tegn 02.10.1923; Dagbladet 02.10.1923.

39

Bergens Tidende 08.02.1924

40

1ste Mai 30.05.1924; Arbeiderbladet 03.06.1924.

41

Aftenposten 03.06.1924, nr. 314; Aftenposten 05.06.1924, nr. 320, см. также Morgenbladet 03.06.1924, nr. 170.

42

Tidens Tegn 06.06.1924; см. также Bergens Tidende 06.06.1924.

43

Arbeiderbladet 07.06.1924.

44

См. Egge et.al., Diplomatiske nedtegnelser,341.

45

Nansen, F., Rusland og freden, J. Dybwads forlag, Kristiania 1923: IX.

46

Arbeiderbladet 23.11.1923; Arbeiderbladet 27. 12.1923.

47

Arbeiderbladet 27.10.1923.

48

См. Aftenposten 21.11.1923, nr. 676; Morgenbladet 24.11.1923, nr. 366.

49

Egeberg, «Forskerprofil Olaf Broch», 231–232; Holtsmark, Naboer i frykt og forventning,175.

50

Tidens Tegn 31.03.1924, nr. 77; см. также Ringerikes Blad 03.04.1924; Stj0rdalens Blad 26.04.1924.

51

NB, Brevs. 48, Нансен – Броку 05.03.1923.

52

Vogt, Nansens kamp, 278; Vogt, C.E., «Fridtjof Nansen og Russland», в кн.

Holtsmark, S.G. (red.), Naboer i frykt og forventning. Norge og Russland 19172014, Pax forlag 2015: 209 f.

53

Aftenposten 12.03.1923, nr. 129. См. также Dagbladet 12.03.1923, nr. 60.

54

См. Nansen, F., Gjennem Sibirien, J.C. Dybwads forlag, Kristiania 1914; Нильсен, Сближение, 549 f.; Dahl, H.F., «Ideen om Russland», in Christensen, O., A. Skoglund, Nansen ved to arhundreskifter, Aschehoug – Norsk folkemuseum, Oslo 1996: 115–126.

55

Гулькевич – Броку 09.10.1923, в кн. К.Н. Гулькевич. Письма,266.

56

См. также Hestmark, G. (red.) Fridtjof Nansen. Minneforelesninger, Det Norske Videnskaps-Akademi, Novus forlag, Oslo 2011, различные статьи; Myklebost, K.A. and H.D. J0lle, «Fridtjof Nansen og Aeroarctic-selskapet 19241930» in Historisk tidsskrift, bd. 93, 2014: 445–469; Vogt, C.E., Fridtjof Nansen. Mannen og verden, Cappelen Damm 2011; Мюклебуст, К.А., «Фритьоф Нансен, Руаль Амундсен и Русский Север (1890–1930 годы)», Новая и новейшая история 1-2013: 205–215.

57

См. Suprun, M., «Frigj0ringen av 0st-Finnmark i 1944» in Bucthen D. et.al. (red.), Norge-Russland. Naboer gjennom 1000 ar, Scandinavian Academic Press 2004: 414–423. На русском языке книга вышла под названием «Россия – Норвегия: Сквозь века и границы».

58

См. Myklebost, K.A., «Olaf Broch – ambassador for the Slavic World in Norway», в кн. Слов'янський свгг Олафа Брока. Збiрник за матерiалами доповвдей семшару (в печати).

59

О. Брок обыгрывает здесь крылатое выражение, берущее начало в пьесе норвежского драматурга Х. Ибсена «Пер Гюнт», где противопоставляются два пути существования: «a v®re seg selv nok» – досл. «быть достаточным самому себе» (путь ограниченной эгоистической личности) и «v®re seg selv» – «быть самим собой» (выбор свободной сильной личности). Автор использует первое выражение в буквальном смысле: говоря, что «России не достаточно самой себе», он имеет в виду то, что коммунистические вожди не удовольствовались захватом власти в одной стране и пытаются влиять на международную политику. (Здесь и далее примечания составителя).

60

Автор имеет в виду буденовку.

61

Так я хочу, пусть доводом будет моя воля (лат.).

62

Ф. Достоевский. Братья Карамазовы.

63

«Новая Россия» (фр.).

64

С любовью (лат.).

65

Разрушить, чтобы построить заново (фр.).

66

Передаю, что слышал (лат.).

67

По просьбе и рекомендации Ф. Ф. Фортунатова Олафу Броку было предложено заняться написанием фундаментального труда «Очерк физиологии славянской речи» (Брок 1910).

68

Программы для собирания особенностей народных говоров. 1896. Известия Отделения Русского языка и словесности. Санкт-Петербург. С. 179–234.

69

Lonngren, T. «… полезные указания из далекой Европы»: вклад норвежского слависта Олафа Брока в подготовку Программы для собирания русских народных говоров 1896. Scando-Slavica, Vol. 62, № 1, 2016. С. 7–31.

70

Из письма Шахматова к Броку от 6.2.1896: NB, Brevs. 337.

71

Феноменальным ребенком.

72

Lonngren T. «… прошу не забыть, что есть у Вас друг»: Олаф Брок и Алексей Александрович Шахматов. Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures. 2015. No. 56. Р. 37–57.

73

Березников Владимир Александрович (1864–1919), действительный статский советник, дипломат. Был консулом в Гаммерфесте, вице-директором департамента в Министерстве иностранных дел. В 1916 генеральный российский консул в Марселе и Бордо. Состоял в переписке с О. Броком в 1900–1916 годах, сохранилось 7 его писем: NB Brevs. 337.

74

Из письма Брока к Шахматову от 17.5.1892: СПФАРАН, ф. 134, оп. 3, д. 186.

75

Из письма Брока к Шахматову от 6.8.1895: Там же.

76

Из письма Брока к Шахматову от 6.3.1896: Там же

77

Из письма Брока к Шахматову от 1.1.1899: Там же

78

Из письма Шахматова к Броку от 21.1.1901: NB, Brevs. 337.

79

Из письма Брока к Шахматова от 16.2.1901: СПБФАРАН, ф. 134, оп. 3, д. 186.

80

Из письма Шахматова к Броку от 22.11.1901: NB, Brevs. 337.

81

Брок, О. 1907. Описание одного говора из юго-западной части Тотемского уезда. Сборник Отделения русского языка и словесности. Т 83, № 4. Санкт-Петербург. 151 С.

Брок, О. 1916. Говоры к западу от Мосальска. (С картой). Пeтроград. 128 С.

82

Из письма Шахматова к Броку от 9.5.1906: NB, Brevs. 337.

83

Из письма Брока к Шахматова от 3.8.1902: СПБФАРАН, ф. 134, оп. 3, д. 186.

84

Последнее письмо опубликовано в двух частях: см. библиографию к моей статье выше.

85

Пассажирский пароход «Oihonna» был построен в 1898 году, вмещал 96 пассажиров, в 1902 году принадлежал Финскому пароходству.

86

Олаф Брок

Из России. 1902

* * *

Из России. 1902

161

Имеется в виду зависимое положение Финляндии, являвшейся частью Российской империи в период деятельности Н. И. Бобрикова (1839–1904). В 1901 году была отменена самостоятельная финляндская армия, а финнов стали призывать на общих основаниях в русскую армию; делопроизводство Сената был введён русский язык, учебные заведения поставлены под жесткий контроль, учителя, неугодные начальству, были устранены и т. д. Бобриков сурово преследовал газеты, многие ликвидировал; в 1902 он испросил особые полномочия и на основании их выслал за границу в административном порядке, до тех пор в Финляндии не существовавшем, многих общественных деятелей.

87

Первый перевод романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» на норвежский появился в 1883 году под названием «Раскольников»; название, соответствующее русскому, роман получил в норвежском переводе И. Дигернеса (Ivar Digernes) в 1937 году.

88

Дмитрий Сергеевич Сипягин (1853–1902), министр внутренних дел. 15 апреля 1902 года был застрелен членом боевой организации эсеров Степаном Балмашевым.

89

Константин Петрович Победоносцев (1827–1907), обер-прокурор Святейшего синода, писатель, историк церкви. В ночь с 8 на 9 марта 1901 года в него стрелял статистик Самарского земства Николай Лаговский, но пули попали в потолок.

90

Николай Павлович Боголепов (1846–1901), министр народного просвещения (1898–1901), ректор Московского университета. В июле 1899 года ввёл правила, согласно которым студенты, участвующие в беспорядках, отдавались в солдаты. Был убит бывшим студентом Юрьевского (ныне Тартусского) и Московского университета гомельским мещанином Петром Карповичем

91

Законодательный акт, составная часть конституции, определяющий правила ареста и привлечения к суду обвиняемого.

92

Лесная орхидея или кукушкины слезы.

93

1 локоть = 0,673 метра. Таким образом, 100 локтей = 67 метров.

94

Имеется в виду опричнина, возникшая при Иване Грозном (1547–1584).

95

Здесь и далее: угловыми скобками обозначены места с испорченным нечитаемым текстом в оригинале.

96

Брок цитирует песню великого норвежского поэта и писателя Бьёрнстьерне Бьёрнсона «Undrer mig pa, hvad jeg far at se over de h0je Fjelde…» Эта песня написана Бьёрнсоном для его рассказа «Арне», произведения т. н. «крестьянского цикла». Главный герой, как и многие крестьяне, привлеченные рассказами о богатствах Америки, хочет вырваться из захолустья родной деревни. В песне отражена его тоска по далекой стране.

97

Орхус – крупный город в Дании.

98

Галиция – область на границе современных Польши и Украины.

Content

Олаф Брок
Диктатура пролетариата

Подарок к юбилею

«Возмутительный поступок профессора Брока» О книге Олафа Брока «Диктатура пролетариата»

Олаф Брок и его книга «Диктатура пролетариата» История написания и резонанс

Олаф Брок Диктатура пролетариата

Предисловие

I. За границей

II. Метаморфоза. Политическая секта

III. Коммунистическая партия

IV. Богословие

V. Закон и произвол

VI. Падение норм

VII. Классовый суд

VIII. Мировоззрение и наука

IX. Мир высшего образования

X. Средняя общеобразовательная школа. Откровение св. Бухарина

XI. Студенчество

XII. Книги, пресса, цензура

XIII. Экономический хаос

Приложение

«… Собрал ряд наблюдений над настоящим состоянием России» Путевые заметки Олафа Брока

Олаф Брок из России (Путевые заметки в газете «Афтенпостен»)

I. 25.05.1902

II. 29.05.1902. Мосальск, Калужская губерния, 19 мая. Город слухов

III. 30.05.1902. Самодержец. Мосальск, 22 мая

IV. 11.06.1902. Размышления и сопоставления

V. 17.06.1902. По российским железным дорогам – в Москву. Мосальск, Калужская губерния

VI. Весна и лето. Исследовательская поездка и радушный прием

VII. 22.07.1902. Отправление. Датские молокозаводчики и предприниматели. Мимолетные впечатления. Русское поместье. Из Черноземья

VIII. 23.07.1902. С юга на север. Север и его крестьяне. Вологда – Сосланные «неблагонадежные»

IX. Летняя ночь на Сухоне. Новая остановка. Влажные земли. На северорусской равнине

X. Одна северорусская губерния. Расстояния и дороги. Телефон. Вид с колокольни. Плотность населения на русском Севере

XI. (Последнее письмо). Благосостояние северорусских крестьян. Строительное искусство. Контрасты. Современный прогресс. Исследования. Домой

XI. (Последнее письмо – окончание)

Примечания