Иеромонах Феодорит

Менты, понты и «Скорая помощь».

Медицинские рассказы священника-реаниматолога

© Сеньчуков С., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Предисловие

О. Феодорит, а до принятия сана – Сергей Валентинович Сеньчуков – личность действительно незаурядная. Я знаю его лично много лет, и уже в юности Сергей проявил себя как неординарный молодой человек. Медициной он увлекался со школьной скамьи и всегда знал, что будет врачом. Пошел работать санитаром в ГКБ № 55, еще будучи школьником, и уже тогда любил рассказывать всякие страшные и необыкновенные медицинские истории. Природная наблюдательность, заинтересованность в людях и талант рассказчика были неоспоримы еще в те далекие годы.

Сергей окончил 2-ой Медицинский институт, интернатуру по анестезиологии и реаниматологии, работал в разных больницах, но именно «Скорая» стала его истинной любовью на медицинском поприще. Ключевым моментом в жизни Сергея (будущего о. Феодорита) стало его крещение и воцерковление, а впоследствии и получение духовного образования и рукоположение в сан священника. Личная трагедия (смерть жены Юлии в возрасте 41 года) привела Сергея к монашеству.

С тех пор о. Феодорит умудряется совмещать деятельность священника с работой врача, причем работой в самых экстремальных условиях – в реанимационной бригаде скорой медицинской помощи. Это совершенно уникальное явление. Но самое главное, что о. Феодорит искренен и органичен в этих обеих ипостасях. Выход книги о. Феодорита (С.В. Сеньчукова) – это большое событие. В своих рассказах автор проповедует добро без назидательности, увлекает читателя невыдуманным, но весьма занимательным сюжетом с присущим только ему особенным, искрометным юмором.

Прочитав рассказы о буднях медиков и невероятных, но правдивых событиях религиозной жизни, читатель почувствует прилив оптимизма и жизненной энергии – такова подлинная сила Добра и Света. В каждой строчке книги чувствуется любовь к людям, и это истинная правда, потому что все знают, что о. Феодорит всегда, в любую минуту готов прийти на помощь, выручить в любой беде, ведь лечит он и душу, и тело.

Вера Потиевская, проф, д.м.н., руководитель отделения кардиоонкологии МНИОИ им П.А. Герцена

От автора

Мы в таких переделках были,

Что не очень поверишь им.

Мы отеки порой лечили,

Применяя аминазин.

Мы в холодном РАФе не плачем,

На начальство всегда ворчим.

Мы охотники за удачей —

Шофера, фельдшера, врачи[1]…

Дорогие друзья!

Книга, которую вы держите в руках – это продолжение «Попа на мерсе». Однако здесь рассказы только про медицинскую деятельность – «поповского» нет ничего. Так как писал я эти рассказы, будучи священнослужителем, надеюсь, что православный взгляд в них заметен.

Почему не про церковную жизнь? Дело в том, что служение священника меньше поддается описанию. Возможно, когда-нибудь я и напишу книгу о жизни священнослужителя. Однако моя священническая жизнь все же не типична – священников-реаниматологов мало. Поэтому пока подожду…

Вообще, разница между служением врача и священника невелика. Не случайно же еще в Ветхом Завете говорилось, что «врачи от Бога»:

«Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, ц и от Вышнего – врачевание, и от царя получает он дар. Знание врача возвысит его голову, и между вельможами он будет в почете.

Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими. Не от дерева ли вода сделалась сладкою, чтобы познана была сила Его?

Для того Он и дал людям знание, чтобы прославляли Его в чудных делах Его: ими он врачует человека и уничтожает болезнь его. Приготовляющий лекарства делает из них смесь, и занятия его не оканчиваются, и чрез него бывает благо на лице земли. Сын мой! в болезни твоей не будь небрежен, но молись Господу, и Он исцелит тебя.

Оставь греховную жизнь и исправь руки твои, и от всякого греха очисти сердце. Вознеси благоухание и из семидала памятную жертву и сделай приношение тучное, как бы уже умирающий; и дай место врачу, ибо и его создал Господь, и да не удаляется он от тебя, ибо он нужен. В иное время и в их руках бывает успех; ибо и они молятся Господу, чтобы Он помог им подать больному облегчение и исцеление к продолжению жизни».(Сир, 38; 1-14)

А реаниматология – это вообще практическое богословие. Среди всех врачей именно реаниматолог ближе всего приближается к тайне воплощения Образа и Подобия Божиего, которым и является человек. Почему? Потому что реаниматология – это патофизиология критических состояний. В понимании функционирования организма мы идем от глобальной поломки, поэтому лучше видим идеал – здорового человека.

Интересно, что почувствовал я это еще в детстве. Поэтому в нашем маленьком «королевстве» в 6–7 классах я играл роль и Патриарха, и министра здравоохранения.

А вообще врачом я впервые себя объявил лет в пять, когда «лечил» соседку по даче. И потом идея эта никуда не делась. Да, мне нравились зоология, психология и даже филология – у меня были сомнения: медицинский или филфак? Но все же любовь к медицине пересилила.

Особенно, когда после 9 класса я стал «волонтерить», как это сейчас называется, в больнице. Конечно, больница интересна не только медициной – там и отношения другие, и девочки-медсестры и вообще взрослая жизнь. Но ведь и первые медицинские навыки я получил там – и умение делать инъекции, и снимать ЭКГ (и даже отличать инфаркт миокарда), и ставить клизмы, и промывать желудок…, а еще видеть разную патологию и общаться с больными, что, наверное, важнее всего.

Потом я, учась в институте, работал в разных местах – и санитаром, и медбратом, и фельдшером. Даже санитаром трупоперевозки, что тоже научило меня разному. В частности, там я впервые попробовал чифирь и понял – это не мое. Хотя «запарить» его могу и сейчас.

А если серьезно – то это тоже навыки общения. Хороший врач – это не только знания и техника манипуляций, но и умение найти подход и к пациенту, и к его родственникам. И к «смежникам» – коллегам и представителям других служб, с которыми приходится взаимодействовать. А это труповозка давала в полной мере. Да и сами работники были разные – отсюда и чифирь. Но зато потом, когда по скорой приходилось попадать в самые неожиданные ситуации, бывалые сидельцы относились с уважением.

Ну а скорая – скорая – это любовь всей жизни. Вообще, лучше всего это описано у Александра Великина в повести «Санитар», но почти каждый бывалый скоропомощник скажет, что в какой-то момент – невмоготу, ты уходишь, но потом все равно возвращаешься. Или не возвращаешься, но тоскливым взглядом провожаешь каждую машину с цифрами 03 (теперь 103) на борту.

Меня Господь миловал и дал возможность совмещать. Под Новый 1992 год я рассчитался с 03 и ушел в реанимацию, но вскоре понял, что без скорой не могу. И просовмещал много лет, пока в конце 2006 года на Станции не увеличилось число реанимационных бригад и я не перешел на постоянную работу.

Но и работа в стационаре – это огромный пласт профессии. Мне очень повезло в жизни. Я закончил педфак 2 МОЛГМИ им. Н.И Пирогова и начинал детским реаниматологом. Потом я работал в инфекционной больнице во время эпидемии дифтерии, потом – в только что открытой нейрореанимации Склифа, и еще в нескольких больницах. Удалось мне и полетать на медицинском вертолете, и поездить на бригаде медицины катастроф, попреподавать в ВУЗе и колледжах, позаниматься наукой… ну и в конечном итоге прийти к монашеству и священству, что я и совмещаю с медициной (надеюсь, успешно) и по сей день.

Ну а писательство…

Собственно, я не писатель. Я – описыватель. Я описываю то, что когда-то видел. Да, конечно, это не протоколы, а рассказы, но на документальной основе. Потому что что-то – просто интересные случаи, а что-то – вряд ли кто-нибудь еще расскажет. Возможно, когда-нибудь я напишу про общение с замечательными людьми, которых мне доводилось встречать на протяжении жизни, но это потом…

А сейчас я рад представить вам свою новую книгу!

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков)

Рассказ 1. Про опохмел

Ладно, всем спокойной ночи. А мне завтра на работу – отпуск кончился.

«Я на работу стал прогуливать Опохмеляться полюбил…»[2]

Кстати, об опохмелке…

Когда-то заспорили мы с тогда еще юным наркологом Женей на тему, является ли утренний опохмел непременным признаком алкоголизма? Женя, как добросовестный ученик, утверждал, что «да», я же – реаниматолог со стажем, т. е. патофизиолог, вооруженный знанием биохимии, – говорил, что «нет». Что не следует путать абстинентный синдром (сложный комплекс биохимических изменений в сочетании с вегетативными и психическими нарушениями) с бытовым похмельем (отравлением ацетальдегидом, являющимся продуктом расщепления алкоголя в организме), снимаемом запуском алкогольдегидрогеназы и альдегиддегидрогеназы при приеме малых доз алкоголя.

Женя мне не верил. Тогда я предложил ему провести опрос среди сотрудников подстанции. Вопрос был один: «Похмеляешься ли ты?» Большинство отвечали: «Да, если сильно переберу». Категорически отказывались (кроме, естественно, полных абстинентов) только люди, явно балансирующие на 1 стадии алкоголизма…

Окончательно Женю добило, когда проходящая мимо красавица Настенька, наш новый молодой доктор, вернувшаяся с одного из модных курортов Франции, в ответ на вопрос, широко открыла свои прекрасные глаза и произнесла мелодичным голосом: «Конечно, да! А как же иначе?!»

Женя сдался. Теперь он умудрен жизнью и, конечно, знает, что по одному действию ставить диагноз нельзя.

И это касается не только медицины.

Рассказ 2. Про опохмел-2. Завет Любани

(в продолжение предыдущей истории)

Итак, похмеляться надо. Но опохмел должен быть правильным. Главное правило – похмеляться тем, что пил, или аналогичным по происхождению крепким напитком. Т. е., если ты пил водку или коньяк, то и опохмеляйся, соответственно, водкой или коньяком. А вот если ты пил вино, то похмеляться можно и вином, и коньяком. Виски и джин идут на опохмел к любым крепким напиткам.

А вот пивом можно опохмеляться только тогда, когда ты с вечера нажрался именно пива. И никогда больше. Традиционный русский способ – бутылка пива с утра – это не просто вредно, но это прямой шаг к алкоголизму (а чаще – его симптом).

И вот как иллюстрация.

Когда-то в 1 КИБ мы постоянно бухали на работе. Было это давно, времена стояли вольные, а мы были молоды. И вот как-то после такого пьяного дежурства (а надо сказать, что работали мы хорошо – поэтому нас администрация и терпела) звонит мне моя подруга Ирина и просит подъехать с ней посмотреть какого-то больного. Ирина – врач, но она по специальности – хирург, да и в те времена она реально не работала – у нее был хорошо зарабатывающий муж.

Она забрала меня из больницы, и мы поехали. Меня мутило все больше…

Больного я посмотрел, но состояние мое оставляло желать лучшего. А у Ирины, как назло, все время возникали какие-то дела. Видя мое самочувствие, она притормозила у палатки и принесла мне бутылку пива. Я выпил и…

Организм воспротивился такому вопиющему вмешательству в свои внутренние дела. Через 5 минут я выскочил из машины и изверг содержимое желудка в ближайшие кусты. При этом облегчения не наступило. Ирина привезла меня домой, где я страдал до вечера…

Придя на работу, я в красках рассказывал эту историю в сестринской. Девчонки сочувственно кивали головами, и только санитарка Любаня – классическая тушинская пьянь с постоянным фингалом то под одним, то под другим глазом, но зато всегда в белых чистых носках – посмотрела на меня с жалостью и недоумением. Потом она произнесла:

СЕРГЕЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ!!!

У ВАС ЖЕ ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ!

ВЫ ЖЕ ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ ЧЕЛОВЕК!

КТО ЖЕ ПОХМЕЛЯЕТСЯ ПИВОМ ПОСЛЕ ВОДКИ?!

ТОЛЬКО ВОДКА!!!

Завет Любани я запомнил на всю жизнь и никогда больше не страдал подолгу похмельем. Конечно, уже много лет эта тема для меня неактуальна – возраст и сан не предполагают вечернего пьянства до утреннего похмелья, но поделиться опытом я счел необходимым из педагогических соображений.

Рассказ 3. Про опохмел-3. Как спасти день после пьянки

Я смотрю, мои заметки про опохмеление вызвали интерес. Тогда рискну выложить рецепт того, как спасти день после пьянки.

Ни для кого не секрет, что человек, даже опохмелившись и победив отравление, испытывает неимоверное чувство усталости. Астению. Алкоголики, кстати, опохмелившись, бодры и веселы сразу. Потому что алкоголик как бы «подливает горючее», а нормальный человек снимает отравление.

Но дело в том, что яд уже ударил по организму. И в первую очередь, по нервной системе. Он не действует больше, но то, на что он подействовал, осталось. Поэтому человек, как правило, очень хочет спать. И день становится малопродуктивен.

Предлагаемый мною рецепт позволяет сохранить на следующий день себя в нормальном состоянии.

Сразу оговорюсь: если вы знаете за собой свойство «болеть» после приема алкоголя, а завтра вам на работу рано утром, лучше не пейте много. Но если с утра у вас есть время, а пьянка неумолимо надвигается на вас, то примите меры профилактики.

Нет, это не картошка, не бульон и даже не обильная еда. Все это, поглощенное в процессе пьянки, либо просто отсрочит опьянение, либо превратит вас в бурдюк, заполненный объедками и вином. Настоящий алконавт (не путать с алкоголиком – больным человеком) всегда сохранит свое звание человека.

Итак, первое и самое простое, – засыпая, накапайте себе валокордин по своей массе из расчета 1 капля/кг. Но это должен быть настоящий валокордин, а не валосердин или корвалол. Они будут действовать хуже. Секрет – в наличии в валокордине фенобарбитала, от которого вы будете дольше и спокойнее спать. А спирт, который содержится в этих препаратах, запустит пресловутую алкогольдегидрогеназу.

Второй способ – сложнее, но натуральнее. Во время пьянки скройте в холодильнике 50–70 мл водки (если, конечно, вы не устроили себе винный вечер – тогда вас ничто не спасет). Больше не надо. Часа в 4 ночи (или чуть позже) вы проснетесь попить воды. Помните анекдот:

«Один алкаш говорит другому:

– Пора спать. Завтра рано вставать!

– Так завтра же воскресенье…

– А воду пить?»

Так вот, вода действительно нужна. Не случайно самый простой способ лечения отравлений – это водная нагрузка. И когда вы проснетесь для получения этой нагрузки, то, попив водички, необходимо проследовать в ванную комнату и встать под душ.

Душ нужен контрастный. То ледяной, то обжигающе горячий. И так несколько раз. Потом следует не вытираясь завернуться в махровую простыню или в длинный махровый халат (в обычную простыню – хуже) и проследовать к холодильнику, откуда достать заветную рюмку водки. И немедленно выпить!

Затем следует залезть в постель, накрыться одеялом с головой и проспать до упора. Упор наступит часов в 9-10, но вы проснетесь со свежей головой, бодрым и веселым.

Смысл действий, думаю, понятен. Стимуляция вегетативной нервной системы, запуск алкогольдегидрогеназы, расширение капилляров и воздействие в силу этого на ретикулярную формацию, что вызывает здоровый сон.

Конечно, у каждого человека есть и свои личные рецепты. Я, например, если мне предстоят длительные посиделки со спиртным, предпочитаю закуску маленькими кусочками (микробутерброды, куски яичницы или колбасы и т. д.), а запивать – крепким чаем с вареньем (лучше смородиновым или вишневым). Это, правда, строго индивидуально.

Но самое главное правило, чтобы не стать алкоголиком, простое.

НИКОГДА НЕ ПИТЬ «ДЛЯ ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ».

ТОЛЬКО «ОТ ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ».

И тогда никакой алкоголизм не страшен[3]!

Рассказ 4. Мои итальянские приключения

Итак, прилетел я в аэропорт Фьюимичино на ночь глядя. Через три дня я должен был в Риме встретиться с дочками, летевшими из Болгарии, а пока решил провести три дня на море. Выбрал я для этого городок Пескару на Адриатике, справедливо полагая, что в Пескаре должен быть песчаный пляж. Так оно и вышло, но проблема была в том, что автобус в Пескару отправлялся только утром.

Я решил сэкономить и гостиницу бронировать на эту ночь не стал, рассчитывая посидеть в баре. Однако, прибыв на вокзал Термини, я очень удивился. Все бары в округе работали максимум до 2-х ночи. Более того, сам вокзал на ночь тоже закрывался. Ночевать приходилось на улице.

Собственно, летом в Риме – это не катастрофа. Но все дело в том, что на привокзальной площади живут римские бомжи. Вполне себе римские – но все же бомжи. А у меня – милый симпатичный чемоданчик с вещами. И я как-то не горел желанием увидеть свои трусы и футболки на посторонних бомжах. Пусть даже и римских. Я бы и на Римском Папе не хотел их видеть, не то что на бомжах.

Поэтому я не спал, а наблюдал. Бомжи же – некоторые спали, укрывшись пледами; кто-то ел, сидя у стены вокзала; парочка шумно возилась под клетчатым одеялом; шведские или норвежские туристы, мало отличающиеся от бомжей, пели какую-то шведскую или норвежскую песню… и все они периодически отходили в маленький скверик, откуда исходил стойкий запах мочевины.

Наконец, открылся вокзал, я смог съесть некую плюшку и отправиться в Пескару.

Пескара оказалась миленьким городком. Я нашел свою гостиницу прямо на берегу моря и на рецепшн увидел флаер какой-то таверны, обещавший жителям гостиницы 10 % скидку. Передохнув, я решил отправиться в таверну попробовать итальянской кухни.

Молодой официант подбежал ко мне и принес меню. Меню было на итальянском. Английского варианта у них не было. «Где же ты, дорогая Таня, Татьяна Кудряшова?» – подумал я грустно (Таня знает язык итальянцев). Но Тани не было, и изъясняться с официантом пришлось мне самому.

С вином мы разобрались быстро. Известно, что вино бывает красное, белое и розовое, поэтому тут было понятно. Слово «салат» – оно на всех языках салат. А «томат» – томат. Поэтому салат из томатов я тоже смог заказать. Как и «пасту».

Но вот с мясом возникли проблемы. Мужик не мог врубиться, чего я от него хочу, хотя я повторял с разными акцентами слово «meat». Наконец, он произнес: «СИНЬОРИНА!!!»

Я не понял.

Однако через минуту прибежала синьорина – миленькая веселая девушка. Проблема была в том, что синьорина знала английский еще хуже меня. Во всяком случае, раздел меню, где было мясо, мы с ней нашли. «Beef» и «pig» мы определили, хотя и с трудом. Но вот баранину (а я хотел именно ее) мы вычислить не могли. Ни «lamb», ни «sheep» синьорине ничего не говорили. Отчаявшись, я нарисовал в воздухе возле ушей круглые вензеля и заблеял «бе-е-е». Девушка засмеялась, но ткнула пальцем в меню.

Я еще раз уточнил: подставил рожки из пальцев к голове и замемекал «Ме-е-е», а потом повторил предыдущую композицию. Девушка радостно заблеяла в ответ, и наконец, мне принесли баранину.

Вот такая история случилась со мной в городе Пескаре.

Рассказ 5. Мерцательная аритмия, яичница и реанимобиль

Забавная эта история произошла много лет назад.

Мы приехали по вызову «на себя» от фельдшерской бригады на поводу «мерцательная аритмия». Тогда фельдшерам при выявлении мерцалки у пациента предписывалось ее не купировать, а сразу вызывать спецбригаду. Ну вот, парнишка-фельдшер и вызвал, а мы – реанимационная бригада в составе меня и двух фельдшеров-спецназовцев – соответственно, приехали.

Бабушка, которая «мерцала», была совершенно обычной бабушкой. Она полулежала на диване, рядом стоял стол, на котором громоздилась гора каких-то бумаг.

«Мерцалка свежая?» – спросил я у фельдшера.

«Да, вроде как. Часа три как», – ответил парень.

«Бабуль, у тебя как аритмия – приступами или постоянно?» – решил уточнить я у пациентки.

«Приступами, приступами, – закивала бабушка головой. – Уж часа три как молотит».

«А что помогает? Что «скорая» делает обычно – новокаинамид или кордарон?»

«Амид, амид… его и делают», – бабушка обрадовалась знакомому слову.

Ну, амид так амид… Отпустив фельдшера, я отправил ребят за инфузаматом и монитором. Есть у меня стационарная привычка – подключать монитор при лечении.

Старушка удивилась.

– Что это? – спросила она.

– А это, миленькая, автоматический шприц. Он сам будет лекарство вводить, а мы только на монитор смотреть!

Поставили калий-магний аспарагинат. Разведя новокаинамид 10 на 10 и добавив каплю мезатона (знаю, что так теперь не лечат, но я «скоропомощник» старой закалки – от добра добра не ищут), мы присоединили инфузамат к вене больной, установили нужную скорость 60 мл/ч и включили монитор. На экране замерцала кардиограмма. Мы сидели вокруг стола.

– Ой, доктора, а может, вы чаю попьете? – спросила бабушка. – Там на кухне есть. И в холодильнике – бутербродов сделайте себе!

Есть и правда хотелось, так что бабушкино предложение было как раз кстати. Андрюха (один из моих фельдшеров, в прошлом – боец диверсионно-штурмовой группы) пошел на кухню заваривать чай и нарезать бутерброды. Через пять минут он сообщил, что все готово.

Поставив монитор так, чтобы его было видно из кухни, мы отправились пить чай с бутербродами. Андрюха расстарался на славу. Чай сделал бы честь бывалым сидельцам, а на тарелке возвышалась гора бутербродов с сыром и колбасой.

– Андрюх, а в холодильнике хоть что-то осталось? – спросил я тихо.

– Яйца вроде есть, – беззаботно ответил он.

«Да, нехорошо получается», – подумал я. Игра в саранчу в мои планы не входила, но из нарезанной колбасы батон не соберешь. «Фарш невозможно провернуть назад»[4] (с), как известно.

Монитор радостно пикал. Частота уредилась, но мерцание оставалось. Давление сохранялось на прежнем уровне.

Шприц закончился одновременно с бутербродами. Мерцание не заканчивалось.

– Жорик, собирай второй шприц, только скорость помедленнее поставь. Где-нибудь 40 мл/ч!

Медленнее – это чтобы концентрацию резко не повышать. Жорик меня понимал прекрасно – сколько мы с ним уже отработали: и до того, как он ушел со «скорой» в СОБР и дослужился там до капитана, и после того, как вернулся. Он все собрал и вновь подключил инфузамат. Потом решительным шагом направился к холодильнику.

– Жрать все равно хочется! – сообщил он нам. В холодильнике были яйца.

– Бабуль, жрать хочется, как из пушки, – подошел он к пациентке. – Можно, мы яишенку сварганим?

– Ой, мальчики, да ешьте хоть все! – разрешила старушка.

Все так все. Яичница зашкворчала на сковороде. Кажется, мы наелись.

Мы – да, а бабуля нашим новокаинамидом – нет. Мерцалка не купировалась, хотя и уредилась до нормоформы.

– Бабуль, не уходит твоя мерцалка. Надо в больницу ехать!

– Ну, надо так надо!

Мы стали собирать пациентку в больницу. Положили ей в сумку белье, тапочки, зубную щетку и пасту, еще чего-то. Я стал рыться в куче документов, рассчитывая найти старые выписки и ЭКГ. И… нашел.

Выписка была полугодовой давности. И в ней черным по белому было написано: ПОСТОЯННАЯ форма фибрилляции предсердий. Постоянная, а не пароксизмальная. И фельдшер вызывавшей бригады, и сама бабуля все перепутали. И в общем-то, госпитализировать бабушку было не с чем, а частоту мы ей нормализовали.

НО!

Госпитализация была не только обещана, но и запрошена в отделе госпитализации. Да и в холодильнике у бабушки была ледяная пустыня. Я продолжил рыться в куче и все же нашел выписку трехлетней давности, где мерцалка была пароксизмальной, и двухгодичную ЭКГ с синусовым ритмом. С этими бумагами мы и привезли ее в кардиоблок 4 Градской больницы.

Самое смешное, что когда сопроводок[5] пришел на подстанцию, то там было отмечено, что приступ был купирован на следующие сутки, а больная через неделю была выписана домой в полном здравии с диагнозом: ПАРОКСИЗМАЛЬНАЯ форма фибрилляции предсердий.

Так что свою яичницу с бутербродами мы отработали честно.

Рассказ 6. Станция «Тундра»

Году так в 2002 или в 2003 в месяце июне мы с Сергеем Петриковым ехали в Архангельск на Съезд анестезиологов-реаниматологов Северо-Западного округа. Ехали на поезде Москва – Архангельск.

А у меня была (а в общем, и есть) привычка везде пробовать местное пиво. Ну, так вот, в Вологде местного пива не было. В Ярославле – было (и, надо сказать, неплохое), в Архангельске, как мы потом убедились, – тоже, причем весьма приличное и многих сортов, а вот Вологда как-то пролетала.

Ну, а так как езда на поезде в трезвом виде – вещь ужасно нудная, то именно в Вологде мы взяли какой-то иной напиток и нехитрую закуску, и прекрасно провели вечер за разговорами о реаниматологии, девушках и разных разностях. А о чем еще должны были говорить два молодых (мне тогда было около 40, а Сергей – сильно моложе; ему и 30 не было) реаниматолога?!

Ну, вот, пообщались мы и легли спать.

Рано утром я проснулся. Как известно, «сон алкоголика краток и тревожен»[6] (с), но здесь дело было не столько в выпитом, сколько в высоких широтах. Но все же пробуждение было не слишком комфортным.

Я посмотрел в окно и оторопел. Напротив огромными буквами (так мне показалось) было написано слово ТУНДРА. Я протер глаза. Слово не исчезло. Я попытался растолкать Сергея, показав ему это видение, но он спал невинным сном младенца. На мое: «Тундра, тундра», – он пробормотал что-то вроде: «Сам ты тундра», – и повернулся на другой бок.

Я выскочил в тамбур. Передо мной было станционное здание, на котором красовалась вывеска «Станция Тундра Северной железной дороги», а вокруг и правда была тундра. Настоящая тундра с редкими деревцами. Какие-то домики стояли в отдалении, но в целом было ощущение пустоты.

Я вернулся в купе, размышляя о бренности бытия. В голове вертелись слова «песец» и «Плесецк» и стих про этого самого песца:

В тундре есть отважный лис.

Он гроза для птиц и крыс.

Лис умеет строить город:

Лабиринт из многих норок[7].

Поезд тронулся, и город, построенный песцом, стал медленно отъезжать. Я задремал, а потом и вовсе уснул.

Так я увидел тундру.

Рассказ 7. Тетя Маша и сепсис

За МКАДом, как известно, жизни нет…

Лурк сообщает, что это ад и там есть лишь заборы и коровники (с). Но на самом деле за МКАДом живут люди. И мало того, что живут. Они еще и болеют. И для того, чтобы болеть (а точнее, выздоравливать), они строят больницы. А иногда в эти больницы попадают и москвичи-дачники.

Проблема в том, что больницы эти, как правило, весьма и весьма слабенькие. Причем дело не в том, что там ничего нет, а в том, что все крайне неравномерно распределяется.

…В маленький городок в лесной части Калужской области мы приехали за пациентом с пневмонией. Пожилой мужчина-дачник стал задыхаться, у него стала подниматься температура. Но он никуда не обращался. На даче он был один и как-то справлялся.

Однако через несколько дней он позвонил жене и попросил приехать. Жаловался он не столько на одышку, сколько на слабость, причем слабость была такая, что встретить жену он уже не смог.

Естественно, жена вызвала «скорую помощь», и дачника-неудачника привезли в ЦРБ. А там он быстро попал в реанимацию. Тогда уже всполошились дети, нашли нас – и вот мы поехали забирать пациента и везти его в Москву.

Трехэтажная больница была построена где-то в 60-х гг. Желтый реанимобиль с московскими номерами привлек внимание и медиков, и пациентов, поэтому многие высыпали во двор посмотреть на диковину. Местная «скорая» перемещалась на УАЗах-«буханках». Добродушная медсестра из приемного отделения проводила нас на 2 этаж в реанимацию. Лифт, как ни странно, работал.

В больнице было чисто, но очень бедно. Старый линолеум, облупившаяся краска, зашитые банкетки. Однако на двери одного из кабинетов красовалась надпись «Компьютерная томография».

– Работает? – спросил я медсестру

– Уж третий месяц, как сломан, – сообщила та, – да и смотреть некому. У нас рентгенолога своего нет, уволилась, снимки в соседний район отправляем.

– А как же вы живете? – поразился я.

– Ну, доктора-то свое видят…

Так мы работали в 1 КИБ в начале 90-х. У нас были дневные рентгенологи, причем очень хорошие, но по дежурству ты должен был все уметь сам. Правда КТ, даже сломанного, у нас тогда не было.

Пожилой реаниматолог (на самом деле – анестезиолог) провел нас в палату. Видно было, что реанимация здесь по большей части используется как палата пробуждения. Однако в углу пыхтел старенький «Пуритан», на котором «висел» какой-то бедолага.

– Наш? – спросил я доктора

– Нет, это утопленник. Ваш в углу, – и он показал на угол.

В углу, на простой койке лежал дед. У деда была одышка под 30, привязанные руки мелко перебирали пальцами, по катетеру сливалось небольшое количество темной мочи. В подключичный катетер вяло капал реополиглюкин. Дед явно был в угнетенном и измененном сознании, так что по всем канонам реаниматологии он должен был быть интубирован и переведен на ИВЛ. Но ему шел только кислород через носовую канюлю.

Однако переведя взгляд в угол, я решил не выплескивать на коллегу свое негодование. В углу стоял накрытый пеленкой аппарат РО-6Н – здоровенный железный гроб, причем в упрощенной (наркозной) модификации. Я понял, что это весь аппаратный парк отделения, как впоследствии и оказалось. Еще у них была пара таких же «рошек» в операционной и чудом сохранившийся детский «Babylog», которые уже в начале 90-х считались весьма почтенными моделями.

Мне стало жалко коллегу, который начал рассказывать мне про больного. Собственно, сообщил он мне мало что нового. Поступил в тяжелом состоянии, на рентгене – пневмония, становилось хуже, забрали в реанимацию, дали кислород, сатурация на кислороде 89 %., пульс 123…

– А давление? – спросил я доктора

Доктор замялся.

– 110/70, – виновато произнес он.

Мой фельдшер не поленился, перемерил. Давление было действительно приблизительно таким.

– Что в рео добавили – гормоны или дофамин? – спросил я.

Доктор замялся еще больше.

– Неужто адреналин? – мелькнула у меня мысль.

Нет ничего хуже, когда доктора перед транспортировкой ставят «антиэпикризные смеси» – добавляют в банки разнообразные симпатомиметики. Логика понятна – сделать так, чтоб лохи со «скорой» забрали пациента и он умер где-то в другом месте. Смесь потому и называется «антиэпикризной» – чтоб посмертный эпикриз не писать. Поэтому при малейшем подозрении мы банку отключаем и ставим физраствор. И тогда уже перемериваем давление.

– Преднизолон. 120 мг, – сказал доктор.

От сердца отлегло. Преднизолон обычно ставят с целью лечения, хотя, по современным данным, он вроде как бесполезен везде, кроме аллергии. Но мы-то знаем, что это не так. Вот и доктор, видимо, знал.

Все бы хорошо, но выяснилось, что диурез у пациента низкий. Вообще, он тянул не на банальную пневмонию, а на сепсис. Проблема была в том, что сепсис желательно подтвердить какими-то объективными данными. Сепсис не во всякую больницу привезешь…

Когда я увидел историю болезни, мне захотелось выть. Причем не волком, а шакалом в прериях – всхлипами, тявканьем и взвизгиваниями. Рентгенограмма легких была сделана один раз – при поступлении; биохимия крови – тоже один раз, причем там определялись только общий белок, билирубин, мочевина, уровень гликемии и почему-то холестерин. Мочевина была высокая, а общий белок – сниженным.

– А креатинин?

– Не определяют, – доктору было неудобно.

Анализ мочи был, но в нем ничего сверхъестественного не было. Было МНО, указывающее на гиперкоагуляцию, был ежедневный сахар крови, была ежедневная «тройка», где лейкоциты все росли, а гемоглобин и эритроциты снижались.

Был и общий анализ крови, сосчитанный анализатором. Все бы хорошо, но прибор не считал виды нейтрофилов. И понять, как далеко зашел процесс, было сложно.

ЭКГ мы сняли сами. Там была перегрузка правых отделов, но этого и следовало ожидать. Я начал пытать доктора насчет исследований. Выяснилось, что палатного рентгенаппарата в больнице нет – сломан уже много лет, а оставлять пациента без кислорода он боится. Врача-лаборанта тоже нет. То есть он есть, но только по четвергам – тогда и делается биохимия.

Ну, ладно, биохимия биохимией, но надо хоть свертываемость посмотреть, да и анализ крови сделать приличный. Вызванная девочка-лаборантка взяла свертываемость по Сухареву, который был коротким, а вот про кровь она сказала, что машина делает только такой анализ. Я спросил, может ли она посчитать вручную. Ответ был обескураживающим – не может, потому что не умеет.

– Что, во всей больнице никто не может сделать анализ вручную?

– Тетя Маша может, только…

– Ну, так давайте попросим тетю Машу!

– Дело в том, – вмешался в разговор реаниматолог, – что тетя Маша – это пенсионерка, которая берет дежурства на дому в выходные дни. В эти дни в больнице лаборанта нет, и если нужно сделать срочный анализ, то за тетей Машей посылают машину, и она приезжает и берет. А анализатором она пользоваться не умеет, поэтому все считает вручную.

– А можно ли призвать эту замечательную тетю Машу? – спросил я с надеждой.

Доктор вынул телефон и стал звонить. Через некоторое время с третьего раза трубку кто-то взял, и коллега попросил позвать тетю Машу. Ему что-то ответили, и он отключился.

– К козам пошла. Сейчас вернется – перезвонит. Там недалеко.

Потянулось время ожидания. Пока мы взяли свертываемость по Ли-Уайту. В одну пробирку, понятное дело, но и это показало, что ДВС расцветает – тромб образовался быстро, а потом так же быстро рассосался. Доктор пока рассказал про местное житье-бытье: как они тут справляются. Самое удивительное, что больница была многопрофильной: в ней были и хирургия, и терапия, и гинекология, и педиатрия, и даже неврология. Но вот с диагностикой – проблемы: оборудование поставлялось, но не было расходников, реактивов, да и с ремонтом всегда погано…

Раздался звонок. Звонила тетя Маша. Конечно, она согласилась приехать. Выяснилось, что ждать ее около часа: туда – обратно. Я подумал, что за это время мы как раз сумеем подготовить больного к транспортировке. Я интубировал пациента, и мы перевели его на ИВЛ. Конечно, нашим Пульмонетиком, не Рошкой. Сатурация подросла, и мы оттащили его в рентгенкабинет.

Там работал пожилой мужик – рентгенлаборант, который, увидев синюю форму, обрадовался и сообщил, что 30 лет отпахал на «скорой», а несколько лет назад переучился и теперь счастлив. Он немного удивился и тому, что приходится снимать больного на ИВЛ, и тому, что я попросил сделать снимок средней жесткости, но сделал все очень хорошо.

Конечно, там была и пневмония, и «снежная буря». Собственно, можно было уже увозить пациента – диагноз был ясен, но мне хотелось повидать знаменитую тетю Машу. Пока мы подрегулировали режим, поменяли реополиглюкин с преднизолоном на стерофундин и сочетание добутамина с норадреналином – сатурация на 60 % кислороде поднялась до 96 %. Наконец, дверь открылась, и в палату зашла старушка в фартуке. В руках у нее была миска со свежими огурцами.

– Нате, похрустите! – обратилась она ко всем нам.

– Здравствуете, тетя Маша! – обрадовано приветствовал ее доктор. – Вот тут коллегам из Москвы Ваша помощь понадобилась – кровь вручную посчитать.

– А зачем тебе? – хитро посмотрела на меня тетя Маша.

– Да вот, хочу индекс Кальф-Калифа посчитать, – ответил я.

– Сепсис, что ль ищешь? – поразила меня тетя Маша. – А так не видишь?

– Вижу. Но мне ж подтверждение надо!

– Вот они, москвичи, все подтверждения надо! – то ли одобрительно, то ли осуждающе заворчала тетя Маша. – Давай уж тогда креатинин определю.

– Ой, а можете?

– Я все могу! – проворчала тетя Маша. – Если надо…

В течение 20 минут оба анализа были готовы. Индекс Кальф-Калифа был 7, а креатинин превышал 600 мкмоль/л. Пациента необходимо было везти в клинику, где был диализ. Мы получили в отделе госпитализации наряд, погрузили больного и поехали. На прощание я долго благодарил чудесную бабушку-лаборантку, которая за козами и огурцами оставалась медиком с большой буквы.

Рассказ 8. Про деонтологию

Я лежал на койке и читал сборник скандинавских детективов. Время было уже семь вечера, и по– хорошему надо было бы встать и пойти написать карточки. Но было лень. Делать не хотелось вообще ничего. День прошел спокойно. Съездив с утра на перевозку хосписного ребенка на домашней ИВЛ, а после обеда – на вывоз якобы нестабильной стенокардии по ДМС из поликлиники (пожилой мужчина пришел к кардиологу и пожаловался, что приступы стенокардии участились до двух раз в неделю), мы с фельдшером Максом бухнулись на лежбища и немного вздремнули. Макс еще спал, а я проснулся и вернулся к детективу.

Зазвонил телефон. Звонила диспетчер платного отдела.

– Валентиныч, там у вас водитель ночной пришел? Надо срочно за больной съездить.

Водители меняются в 20.00, но приходят часто раньше. Правда, обычно до официальной смены бригаду стараются не дергать, если только что-то очень срочное.

– А что за спешка?

– Тетку сверху спустили. Она рыдает, просит поскорее вывезти маму, говорит, что ее там убивают.

«Сверху спустили» – это значит, что родственница сначала обратилась к ответственному администратору станции, но ОМС-ный вызов тут оформить было нельзя. Вот и послал администратор в платный отдел.

– А откуда? И что с больной?

– Инсульт в N-ской больнице. Вчерашний.

N-скую больницу мы знали хорошо. Одно время туда, как на трамвае, катались чуть ли не каждый день. Потом как-то потихоньку вызова оттуда сошли на нет. Но вообще предположить, что там кого-то убивают, было нельзя. Обычная больница с неплохой реанимацией (во всяком случае, с аппаратами ИВЛ), доброжелательный персонал… недавно КТ установили… Странно как-то… но и диспетчер у нас сегодня не гиперэмоциональная, лишний раз про рыдания не скажет.

Я набрал номер ночного водителя. Его тоже звали Макс, и он уже был на месте. Решили, что поедем сразу, раз такое дело. Водители поменялись, я разбудил другого Макса, и мы поехали.

Бригада у меня была великолепная. Макс-фельдшер – мало того, что прекрасный фельдшер, так еще подрабатывает анестезистом в клинике. Прекрасно разбирается и в патофизиологии, и в фармакодинамике. Немногие доктора так могут. Все-таки университетское образование дает себя знать – Макс, кроме медучилища, закончил юрфак университета, но любовь к медицине пересилила.

А Макс-водитель – это уникум. Потомственный водитель СМП (его отец проработал у нас на подстанции больше 30 лет), умеет и реанимировать, и вену уколоть, и капельницу наладит. Интубировать, кстати, тоже умеет – у нас доктор Анюта желающих в морг водит тренироваться. Кое-кто из водителей приходит. Ну, а ездит – как метеор, но при этом очень аккуратно.

И вот едем мы на нашем желтом реанимобиле по дорогам Московской области. N-ская больница – по нашим меркам недалеко: около 80 км. Мы и за 300–400 км ездим регулярно. А как-то из Краснодарского края парнишку вывозили. Так что, несмотря на вечернее время, разогнав возвращающихся домой и на дачи граждан, вскоре мы подъехали к четырехэтажному корпусу.

Тетки там не было. Был дядька – ее муж. И был дед – муж самой пациентки. Мужчины держались, но видно было, что что-то их сильно напрягает. Дед попросил:

– Сынки, вы уж заберите ее отсюда. Мы ж 49 лет вместе прожили. Хотелось бы до золотой свадьбы дожить…

Да, как-то не по себе… понятное дело, если бы нас встречал цыганский табор или армянская семья – там люди эмоциональные. А тут… Поднимаемся на второй этаж.

Дверь открыла медсестра средних лет. Я даже вспомнил ее имя – Света: ведь мы здесь бывали часто. Но обычно она была такая веселушка-хохотушка, а сейчас какая-то понурая и взгляд виноватый. Да и у девочки – второй сестры – не лучше. И даже санитарка смотрит не так, как обычно.

Я хотел было зайти в ординаторскую, но Света показала, что сначала – в зал. Дверь в ординаторскую была закрыта, и я подумал, что доктор заснул, вот его и разбудят, пока я больного посмотрю.

– Ой! – только и смог сказать я. На постели лежала грузная пожилая женщина в коме. С дыханием Грокко – Фругони. Без ИВЛ. В вену (периферическую) капал физраствор. Насмешкой выглядел подключенный монитор, показывающий только кривую давления.

Возле соседней койки надрывно орал старый Пуритан 760. Везет мне на эти аппараты. Видимо, их откуда-то списывали и отдавали в районные больницы. Собственно, поэтому они вечно и орут, но в данном случае больной был просто не синхронен и тупо боролся с аппаратом.

В углу на вязках бился делирик, а в другом углу на весь этот ужас смотрела пожилая женщина с интеллигентным лицом и в полном сознании. Как потом сказали сестры – у больной инфаркт, и она просто умоляет перевести ее в обычное отделение.

– Слушайте, дамы, что у вас случилось? – не выдержал я. – У вас же нормальная реанимация была.

– Была, да сплыла, – грустно ответила Света. – Как наш заведующий ушел, все доктора разбежались, и этих набрали, – она с неприязнью посмотрела в сторону ординаторской. – Сейчас увидите.

Видимо, доктора уже успели позвать.

В зал зашла женщина восточной внешности лет 35 в хирургическом костюме. Смотрела она зло.

– Добрый вечер, мы за больной приехали. Что-нибудь расскажете?

– Ничего я рассказывать не буду. Забирайте больную и проваливайте. Выписка у сестер!

Вообще, такое хамство встречаешь редко. Понятно, что периодически доктора высказывают недовольство – кто самим фактом приезда в два часа ночи, кто-то – завидуя, что деньги ушли на платную «скорую», а не им, кто-то – просто недолюбливая москвичей (хоча, наприклад, з бригадою українського реанімобіля із Западенщини, якою ми передавали пацієнта на нейтральній смузі, ми сповна доброзичливо поговорили, обговоривши і медицину, і умови життя і навіть плани на відпустку), но обычно люди все– таки держатся в рамках и на профессиональные вопросы отвечают.

– Но такую больную переводить нельзя. Ее надо интубировать и переводить на ИВЛ. Вы будете или нам интубировать?

– Вам надо – вы и интубируйте. А мне это на х#й не надо. И проваливайте.

Доктор развернулась и зашла в ординаторскую, хлопнув дверью. Мы стояли в недоумении.

– Что это было? – спросил я у сестер.

– Теперь у нас так. Орут, хамят и не лечат. Зато денег хотят – у родственников даже не просят, а выбивают… Причем откуда только ни понаехали. Их же ни фига не разберешь. Соберутся и по своему – гыр-гыр-гыр. А потом тебя ушлют, возвращаешься – а уже труп лежит, – сестры и санитарка чуть не плакали. Девочка – та была молоденькая, а Свету и санитарку я тут видел несколько лет. Нормальные профессионалы.

Ну, ладно, хамы – хамами, а интубировать надо. Сестры принесли ларингоскоп, но стерильных трубок у них не было, поэтому Макс притащил наш реанимационный набор, аппарат ИВЛ, монитор, каталку и второго Макса.

Когда я залез ларингоскопом в рот, я, признаюсь честно, несколько перетрухнул. Кормак 4 – это не шутка. Ну, может, три с плюсом.

Пытаюсь интубировать. Ну, не вижу. Просто не могу визуализировать щель. Тетка толстая, шея короткая, рот открывается плохо.

– Макс, посмотри! – это, естественно, Максу-фельдшеру. Но второй Макс тоже подошел и посмотрел. И ужаснулся.

Макс же попытался все-таки трубку всунуть. Но ничего не получилось.

Я примерился к носу. Все бы хорошо, но ноздри были маленькие, а сам нос – курносым. Да и давление высокое – 210/140. И лицо багровое, как спелый помидор. Крованет.

Беру прямой клинок. Эх, где ж наша склифовская укладка, где и полиоклинок был, и этот… с носиком поднимающимся… Пытаюсь поймать надгортанник.

В проеме двери раздается визг:

– Я сказала – проваливайте! Вы мне спать мешаете! Оставляйте больную. И валите. Или интубируйте у себе в машине. Я сейчас охрану позову!!!

И побежала звонить по местному.

Ну, допустим, охраны я не боялся. Во-первых, охранник, которого я видел, когда мы заходили, был щупленький мужичонка алкогольного вида. Во-вторых, даже если бы он пришел еще с кем-то, то два Макса с ними бы справились. Один из них трудился фельдшером в вытрезвителе в свое время и санитаром на психбригаде, а другой – просто здоровый парень, отслуживший в морской пехоте. Поэтому когда охранник все-таки заглянул и увидел ребят, то он даже в разговор вступать не стал и ушел.

Но все это хорошо. Однако проблема не решена.

Наконец, придавив клинком (естественно, прямым) все, что можно, я увидел кусок надгортанника и подцепил его. Вслепую я стал тыкать трубку, однако ничего не получалось.

Макс взял у меня трубку. Я чуть-чуть отодвинулся и сильнее сжал ларингоскоп. Макс аккуратным движением – что значит – анестезист! – сумел провести «восьмерку» в трахею. Ура!

Дальше уже была рутина. Подобрали режим, поставили центральную вену, увеличили скорость инфузии… Давление снизилось, когда пациентка «раздышалась», поэтому мы уже собрались уезжать, но Света попросила нас подрегулировать Пуритан. Мы выставили другой режим, а попутно узнали, что докторица орала на родственников, что на х#я ей привезли валежник, и пусть они забирают свой труп домой. Немудрено, что родственники бегом прибежали в Москву.

Недавно мы опять начали ездить в ту больницу. Злобной фурии видно не было. Санитарка рассказала, что новый главный врач разогнал банду гастарбайтеров и набрал нормальных докторов. А Света стала старшей сестрой, только в кардиореанимации.

Вот такая «коллегиальность».

Рассказ 9. Реанимация, любовь и слеза

Мы возвращались с вызова. Было около 12 часов дня.

Вообще-то для нашей бригады так рано возвращаться – редкость. Единственный реанимобиль Московской станции «скорой помощи», специализирующийся на дальних перевозках: от Питера до Краснодара и от Чебоксар до Великих Лук. Но тут – съездили по Москве, перевезли пациента из реанимации одной больницы в другую…

Запищал коммуникатор. На экране высветилась надпись: «Вызывает диспетчер направления». Вот это было странно – диспетчер направления руководит работой обычных бригад, а у нас – свой диспетчер. Просто так нас дергают редко – значит, что-то случилось.

Действительно, высветился вызов. «Ленинский проспект, дом… квартира… подъезд… этаж… домофон… женщина 82 года… повод: КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ». Все стало сразу понятным – мы оказались ближайшей реанимационной бригадой. Ну, что же… надо – значит надо! «Макс – гони!»

Макс погнал. Макс – водитель уникальный. Он потомственный водитель «скорой помощи» (его отец проработал на нашей подстанции больше 30 лет), пришел на «скорую» после армии и умеет делать поболее иного фельдшера. А ездит – не хуже Шумахера. Вот и теперь через 5 минут мы въезжали во двор девятиэтажной «сталинки».

У подъезда стояла машина бригады с нашей подстанции. Фельдшеры обязаны вызывать на клиническую смерть. Вот и вызвали. Их водитель курил возле машины.

«Чего там?» – спросил я его, пока фельдшеры Леха и Виктор вытаскивали аппаратуру.

«Не знаю. Уже всю машину наверх перетащили», – флегматично ответил он.

Леха, Виктор и Макс, нагруженные аппаратурой (ящик, кардиограф, реанимационный набор, аппарат ИВЛ, дефибриллятор с монитором, мягкие носилки и еще по мелочи) вошли в подъезд. Мне коллеги торжественно вручили папку с документацией и пресловутый коммуникатор – чтоб выглядел солидней. А то у меня рост подкачал по сравнению с ребятами.

Дверь открыл дедушка. Люди почтенного возраста бывают разные. Бывают старики, бывают пожилые мужчины, бывают старые пни… Вот этот был именно дедушка – с добрыми глазами, в которых стояли слезы; с интеллигентным лицом… и с надеждой во взоре. Вот как раз последнее – это то, что я очень не люблю на таких вызовах. Клиническая смерть в 82 года почти гарантированно перейдет в биологическую, если только это не фибрилляция желудочков, а дефибриллятор оказался под рукой. Но тут, похоже, все было не так.

Дедушка показал рукой в комнату. Бригада проводила реанимацию очень полной женщине с признаками застарелой сердечной недостаточности: отечные ноги с выраженными трофическими нарушениями торчали из-за двуспальной кровати. Сергей пытался «прокачать» пациентку, периодически дыша Амбушкой, а Света проворно набирала адреналин.

«Молодцы ребята! И больную на пол стащили – на мягкой кровати не качают. И трубку ларингеальную поставили»…

Алексей моментально сориентировался и сменил Сергея на непрямом массаже. «Дыши!» – сказал он ему. Виктор начал присоединять монитор.

Света коротко рассказала анамнез. У бабушки, действительно, тяжелая хроническая сердечная недостаточность, периодически приступы мерцательной аритмии, последние дни стала чувствовать себя значительно хуже, «скорую» не вызывали, наконец, сегодня все-таки вызвали. Ребята приехали, успели снять ЭКГ, и тут больная стала умирать… реанимацию они начали немедленно и до нас дотянули.

Я посмотрел ЭКГ. Похоже, что там заднебазальный инфаркт. Ну, и мерцалка, конечно, куда ж без нее. Патология хитрая, на ЭКГ видна плохо, да и мерцалка маскирует…

Но диагноз – диагнозом, а лечить надо.

– Свет, сколько адреналина ушло?

– 4 ампулы, сейчас пятую набираю.

Все правильно. С момента остановки прошло 23 минуты. Молодцы.

Смотрю на монитор. Только комплексы от непрямого массажа. Еще семь минут – и можно реанимацию заканчивать, выписывать протокол констатации смерти. Как там у Голованова:

Ну вот еще уколем «тройку»,

Законстатирум – и в койку.

Кранты[8].

Но вот дедушка…

«Ребят, ставим вену!» Естественно, разговор идет о центральной вене. Конечно, современные протоколы допускают введение адреналина и в периферию, но центр удобнее. Да и объем надо дать.

Макс сменил Леху, который взялся ассистировать мне. А Витек – зеленого Сергея. Понятное дело: реанимация – это очень тяжелый физический труд. С непривычки тяжко. Да и с привычки тоже.

Подключаем к Амбухе кислород.

Хорошо сказать – «ставим!». Бабушка лежит между окном и кроватью в узком проходе. Еле там помещается. Огромный живот лезет наружу. Мне там не поместиться. Кое-как подлезаю ногами под батарею, сворачиваюсь буквой «зю». Обрабатываю кожу… Леха набрал новокаин по привычке… блин, как же больно ногам, да еще и припекает от батареи – апрель на дворе…

Вкол… в игле появляется кровь… проводник… интродьюссер… катетер… обратный ток свободный. Леха фиксирует катетер специальным пластырем.

– Света, банку, адреналин!

Еще один адреналин уже в подключичный катетер. Ставим банку с физраствором.

Смотрю на дверь. Там дедушка…

Опаньки! По монитору пробежали комплексы. Один, другой… Неужто завелась?

Завелась. И даже какое-то минимальное давление появилось. Типа 30/0. И ритм синусовый 60. Но ничего больше.

Пытаюсь вылезти из-под батареи – и не могу. Макс командует:

– Серега, смени меня!

Сергей меняет Макса, а он вместе с Лехой, как пробку из бутылки, вытаскивает меня. Света набирает новый адреналин. Молодец девочка. Работает первый год, а все четко.

– Интубируем!

Ребята подтягивают бабушку за ноги, чтобы я мог пролезть к голове. В проеме стоит шкаф-тумба, так что пациентка упирается в нее головой. Немного места освобождается. Я изображаю кота – пытаюсь свернуться клубком, чтобы хоть как-то долезть до дыхательных путей. Нос маленький – значит, надо с ларингоскопом, – а тут и так не развернешься. Но… с «Господи, помилуй!» получается. «Сажаем» на аппарат ИВЛ – еще одни руки высвободились.

А вот на мониторе – беда. Бабушка «разгоняется» – начинается тахикардия. Сильнее. Срыв – фибрилляция желудочков.

– Стреляем!

Разряд, еще разряд… запустили. Но давления так толком и нет. На всякий случай ставим норадреналин. Но эффект весьма сомнительный.

Уходит в брадикардию. Атропин, адреналин. Опять фибрилляция. Опять разряд…

Ребята меняются на массаже. Сергей на подхвате, Света на ампулах. Их адреналин мы уже «съели», уже работаем нашим. Идет второй час реанимационных мероприятий…

Протокол реанимационных мероприятий четко говорит – прекращать реанимацию можно только, если от последней электрической активности прошло полчаса без эффекта. У нас – меньше. Да и обидно было бы… и дедушка.

Пока затишье – выхожу на кухню попить воды. Дедушка со мной.

– Доктор, я все понимаю… но 60 лет вместе.

– Стараемся, отец…

Уже два часа работаем. То есть ритм, то фибрилляция, то асистолия. Качаем, стреляем… Начинают названивать диспетчера, – мол, почему я задерживаю бригаду?! А куда я их отпущу?

На мониторе – атриовентрикулярный ритм. Частота – 30. Надо ставить стимулятор. Ребята уже тоже, похоже, завелись – всем хочется все-таки вытащить старушку, несмотря на полную безнадежность. Света смотрит во все глаза – такого она никогда не видела.

Опять лезу к голове. Все-таки хорошо, что меня учили ставить стимулятор в НИИ Трансплантологии еще в 1992 г. – там немного другая методика была. А в таких условиях, как у нас сейчас, она – лучше.

Вот они – залповые экстрасистолы. Подбираю режим. Зацепило, миокард откликается. Даже давление вверх поползло.

А вот сознания нет. И зрачки широкие. Похоже, что перспектив нет.

А с другой стороны – это же не наше дело. Как там у Высоцкого: «Не наше дело. Сел, поехал… ночь-полночь». Вот и здесь так же. В конце концов, если Господь прислал реанимационную бригаду на встречу с человеком – значит, зачем-то Ему это было надо.

Почти три часа.

Выхожу к дедушке.

– Состояние крайне тяжелое. Практически терминальное. Сами видите: что можем – делаем. Сейчас попробуем отвезти в больницу, но предупреждаю – шансы минимальные.

– Да. Я все понимаю. Но… надеюсь.

«Валентиныч, похоже, кранты!» – голос Лехи отрывает от разговора.

– Что, остановка?

– Нет, комплексы «расползаются».

Да, это совсем беда. Сердце изношено, там просто нечему сокращаться. Вроде, и реакция на стимул есть, но уже вялая.

– Адреналин!

– Сергей Валентинович, адреналин заканчивается. Две ампулы осталось.

Это Света. Начинаю звонить в диспетчерскую – пришлите бригаду с адреналином! Отвечают, что все бригады на вызовах. Звоню своему диспетчеру – обещает что-то придумать. «Господи, помилуй!» 40 раз.

Кстати, кислород в маленьких баллонах тоже заканчивается.

– Ребят. Выносим на щите. Макс, Света – забирайте максимальное количество ненужного барахла. Света, ты остаешься внизу с каталкой, а Макс со щитом – наверх. И их водителя бери.

Еще раз объясняю дедушке весь расклад. Плачет. Ребята отодвигают двуспальную кровать, аккуратно подсовывают щит под больную. 160 кг+ аппаратура. Нас шестеро. На мониторе – сердце «ползет». С трудом поднимаем. Дедушка подходит и целует любимую.

О, чудо! Из остекленевшего глаза выкатывается слеза.

Аккуратно спускаем вниз. А вот и коллеги с адреналином подоспели. Колем еще, засовываем в машину, подключаем приборы…

– Макс, гони!

В Первую Градскую мы приехали все за те же сакральные пять минут. Быстрее не получится – на Ленинском разделительный газон. Но в шоковую палату мы въехали с живой пациенткой. Девушки-кардиологи смотрели с испугом, но зав. кардиореанимацией только пожал руку.

Нет, больная не выжила. Она умерла в течение полутора часов, из которых полчаса – это были реанимационные мероприятия после последней зафиксированной активности. Коллеги тоже постарались сделать все, но не все в наших силах. Но я знаю, ради чего все это было. Ради того прощального поцелуя и той прощальной слезы[9].

Рассказ 10. Вспоминая дифтерию

Обычно мои воспоминания имеют хороший конец. Или хотя бы условно хороший – даже если больной умер, то это случилось когда-то потом, за рамками моего рассказа. Но в этой истории все кончилось плохо.

Итак, я работал тогда в 1 инфекционной больнице на эпидемии дифтерии. Был конец лета 1993 года. Наша больница была одной из двух, куда поступали пациенты с дифтерией, и единственной, куда поступали дети с этой патологией. Раньше детей везли еще в 7 детскую (Тушинскую), но в это время – только к нам.

Дифтерия – болезнь очень коварная. Умереть там можно в любой период, но особенно опасна первая неделя. Сначала можно задохнуться, потом истечь кровью, а с 4–5 дня начинается так называемый дифтерийный миокардит. Точнее, миокардиодистрофия. Поражаются клетки сердца. Иногда весь миокард, а иногда – преимущественно проводящая система. В этом последнем случае пациента может спасти только установка временного кардиостимулятора.

В тот день я дежурил с заведующим. Вечером раздался телефонный звонок. Заведующий взял трубку, и я услышал обрывки разговора: «Нет… не имею права… звоните завтра заместителю главврача».

– Что там?

– Из города N звонили (он назвал город в восточной части Московской области). Там девочка с токсической дифтерией. Просят взять. А как я возьму? Пусть начальству звонят!

Проблема забрать больного с областной пропиской из области в Москву существует и сейчас – Москва и область – разные субъекты Федерации. А тогда она была практически непреодолимой. И если бы наш Арчи (так за глаза называли заведующего в отделении) дал добро на перевод, то получил бы от главврача по ушам.

У меня было свойство после суток болтаться в отделении и его окрестностях, распивая спиртные напитки со своими медсестрами, тоже не желавшими расстаться с отделением. Поэтому на следующий день я тоже слышал про эту девочку. Теперь там отказывали зам. по детству и главный врач, ссылаясь на приказ Департамента.

Сутки я честно проспал дома, а в субботу вышел на работу. Сменщица сообщила, что постоянно звонят по поводу какой-то областной девочки с дифтерией, но главный принимать ее категорически запретил. Дежурили мы вдвоем с молодым доктором Олегом.

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Здравствуйте! Вас беспокоит профессор Т-кий из МОНИКИ… Понимаете, тут в городе N лежит с дифтерийным миокардитом пятилетняя девочка… там не могут помочь… может быть, вы сможете…

Я оказался в совершенно идиотской ситуации. Главный категорически запретил эту девочку принимать. При этом я прекрасно понимал, что в городе N у нее шансов практически нет.

– Коллега, по поводу этой девочки уже звонили много раз. Главврач отказал. Единственное, чем я могу помочь, – это если за мной приедут и отвезут проконсультировать ребенка на месте. Может, что-то и сделаем.

Профессор согласился. Я сообщил Олегу, что должен отъехать на консультацию. Конечно, если бы был кто-то из врачей, которые давно тут работали, мне бы вряд ли удалось уйти с рабочего места для такой авантюры. Но Олег был молод…

Через 15 минут у дверей реанимации затормозил белый «Мерседес». В нем сидели молодой мужчина и девушка, очень дорого и стильно одетые. Обеспокоенные, но не напуганные. Я подумал – как хорошо держатся родители. Но это были не родители.

Парень гнал по МКАД, а девушка вводила меня в курс дела. Услышав историю, я понял, что ввязался не просто в авантюру, а кое во что похуже…

Девочка оказалась дочерью местного криминального авторитета. Естественно, непривитая. Естественно, когда она заболела, в местной инфекционной больнице был сразу же организован одноместный номер, положили маму, пропускали папу… деньги текли рекой… Но коллеги инфекционисты поняли, что не справляются. Стали звонить в Москву и нарвались на бюрократические препоны. А девочке становилось все хуже, и ее перевели в реанимацию детской больницы….

Когда мы приехали в детскую больницу, обстановка там напоминала военную. Везде стояли группками люди в кожаных куртках, под которыми угадывалось оружие. В углу плакал молодой мужик в дорогом костюме. «Отец», – прошептал сопровождающий.

Из угла вышел представительный мужчина лет 45. Он пожал мне руку и предложил пройти в реанимацию. Я обратил внимание, что он не представился, хотя даже бандитский этикет предполагает знакомство.

У дверей реанимации сидели два парня с автоматами. Они цепко взглянули на меня, и мы вошли. И здесь на каждом углу стояли и сидели бандиты. Девочка лежала в отдельном боксе. Там сидела насмерть перепуганная медсестра, в дверях стоял бледный реаниматолог.

С первого взгляда на девочку было ясно, что дело «швах». Бледное лицо, заостренные черты и брадикардия на мониторе. Уже полная поперечная блокада. Допамин немного разгонял сердце, но пробить уже сформировавшуюся блокаду он не может.

Мужик, сопровождавший меня, спросил: «Ну, как?» Я честно сказал, что все плохо. Реаниматолог смотрел на меня умоляюще и глазами показывал, что надо отойти с ним.

Мы зашли в ординаторскую – читать историю болезни. Доктор зашептал мне на ухо: «Коллега, пожалуйста, придумайте что-нибудь… они же нас просто пристрелят, если девочка умрет…»

– А что у вас – стимулятор поставить нельзя? – уточнил я.

– У нас – нет, а из взрослой больницы не берутся.

Да, ситуация дикая. И коллег жалко, и у девочки единственный шанс – это только стимулятор.

Проблема была в том, что и у меня в больнице электродов для стимулятора не было. Наш главный их не закупал, рассчитывая, что приедет кардиологическая бригада «скорой помощи» и поставит стимулятор. Но проблема в том, что это ребенок. Причем маленький ребенок. Далеко не все доктора на СМП за это брались. То есть конкретно два. И гарантировать, что кто-то из них сегодня дежурит, нельзя…

– У вас в городе реанимобиль есть? – спросил я доктора.

– Да, конечно!

– Вызывай и срочно пиши выписку. В конце укажи – переводится в 7 детскую больницу г. Москвы по согласованию с замглавврача (я назвал реальную фамилию зама).

Я подошел к солидному мужику.

– Значит так. Девочка крайне тяжелая. Шансов почти нет. Единственная надежда – поставить кардиостимулятор. Сейчас мы ее повезем якобы в 7 детскую, а по пути завезем к нам. За это время надо или достать электроды для стимулятора, либо договориться со ст.н. с отделения аритмий Института Трансплантологии доктором Т., чтобы он приехал и поставил свой стимулятор. Да, и родителям объясните, что шансов практически нет.

Доктор Т. когда-то учил меня этой премудрости, и я знал, что детей он не боится.

– Сейчас! – мужчина вынул мобильник и стал кому-то звонить. Я смотрел на него, как на слона на северном полюсе, – мобильники тогда были эксклюзивом. Кому он звонил, я не понял, но по в разговоре отчетливо звучало «Валерий Иванович». «Неужто самому Шумакову звонит?» – подумал я.

– Доктор приедет, электроды тоже найдем.

Приехал реанимобиль. Я объяснил доктору нашу легенду. Мол, вез в «семерку», сердце стало останавливаться, завез по витальным показаниям… меня никто не должен вспоминать.

Я позвонил Олегу, чтоб он был готов. Мы погрузили девочку. Подошел рыдающий отец и начал что-то втирать про виллу на Кипре, которую он мне купит, если дочь выживет. Я сказал ему, что про Кипр будем говорить точно не сейчас, и мы поехали. Брадикардия нарастала.

В отделении мы положили девочку в процедурку и стали ждать. Через 10 мин в дверь позвонили. На пороге стоял профессор К. – руководитель отделения в Институте Трансплантологии, где работал доктор Т.

– А где Т.? – удивился я.

– Руку вчера сломал, – ответил профессор.

Он начал ставить стимулятор, но ритм не навязывался, хотя электрод стоял на своем месте. Миокард был поражен полностью и стал ареактивен. Девочка умирала.

В процедурку зашел мужик-организатор. В руках он держал три комплекта электродов.

– Ну что, поставили? – спросил он

– Да, но…

– Понятно… сейчас отец приедет… я думаю, что прощаться ему не надо.

Отец приехал. Он сам общался с ним на лавочке, что-то говорил… Девочка умерла к утру, несмотря на стимулятор и реанимацию.

Электроды остались у нас. Они спасли жизнь еще троим больным, потом нам удалось выбить у главного закупку.

Когда девочку хоронили, этот мужик зашел в отделение, нашел меня и сказал: «Спасибо, доктор», – крепко пожав мне руку. Его имени и кто он, я так и не узнал.

Рассказ 11. Смерть полярника

Благодарностью Бог обделил эту службу.

Редко скажет «Спасибо!» спасенный больной.

Но в июльский ли зной, иль в январскую стужу

Выезжают машины одна за одной.

Работа на «скорой помощи» отличается от любой другой работы в медицине. Нет, не только условиями труда – под снегом и дождем, в грязных квартирах и на стройках, в подвалах и на насыпях железных дорог… в конце концов, у каждой службы есть свои подспудные гадости.

Но все дело в том, что, отработав много лет, ты оглядываешься на прожитую жизнь и понимаешь, что вспоминаются тебе либо какие-то смешные случаи (причем чаще не с больными, а с сотрудниками), либо печальные истории, когда помочь пациенту не удалось. Хирург, терапевт, реаниматолог, невролог с радостью вспоминают вылеченных пациентов. Ты же потерял им счет, один похож на другого, и если когда-то ты чувствовал себя героем – «Откачал!», – то теперь откачанные, привезенные вовремя в стационар, с трудными диагнозами сливаются в единый поток. Ты видишь их час-полтора, как правило, ты не знаешь, что с ними стало потом, они тоже тобой интересуются редко. А если и интересуются и даже благодарят – то чаще всего как раз те, с кем и проблем особых не было: просто ты оказался в нужное время в нужном месте.

А вот те, другие – те запоминаются. Потому что ты вложил в них силы и даже частичку своей души. Но Господь распорядился иначе.

…Мобильные телефоны сильно облегчили жизнь людям – появилась возможность общаться всегда и везде. Вот и сейчас телефон зазвонил, когда мы перекладывали пациента, нуждающегося в переводе из реанимации одной больницы в другую, на наши носилки. Звонил доктор Боря.

– Серег, у меня тут больной тяжеленный! Причем и по болезни, и по весу! Я тебя сейчас вызову…

– Вызывай, только я сейчас на перевозке, когда освобожусь – не знаю.

– Ладно, попробую сам…

Однако когда мы сдали пациента, Борис позвонил вновь.

– Не справляемся. Мы даже вену поставить не можем… а тут родня и друзья толпой… и все врачи, профессора….

Да, тяжелый больной с отягощенным анамнезом в виде врачебных родственников и друзей. Боре не позавидуешь.

Вызов пришел на навигатор, и мы поехали на Новокузнецкую улицу. Я знал дом, в который вызывали. Собственно, его все знают – его снимали в «Иване Васильевиче». Кирпичный дом начала 70-х, индивидуальный проект, простые люди там встречаются редко, но и каких-то коммунистических бонз в нем не было. Артисты, ученые…

Возле дома стояло два автомобиля спасателей и Борина «Газель». Мы поднялись в квартиру. 8 человек спасателей – два экипажа – курили на лестнице. В коридоре и комнате суетились какие-то люди. Борис с напарницей стояли в углу, где в кресле задыхался огромный человек. Кислород, видимо, уже не помогал.

К нам подошла моложавая дама.

– Я доцент Первого меда (она назвала фамилию). Пациента надо отвезти в клинику академика Чучалина. Его там готовы принять.

«Клиника академика Чучалина» звучит красиво. Но вообще-то это 57-я городская больница, и находится она в Измайлово. А мы – в Замоскворечье. И сейчас день. Пробки.

– А что с пациентом?

Борис начал рассказывать.

Пациент – заслуженный полярник СССР, лет 50, жил один в своей двухкомнатной квартире. Судя по всему, человек он был хороший, потому что была у него куча друзей-врачей. Но будучи хорошим человеком, он, естественно, обращаться к друзьям стеснялся. И когда он начал кашлять, он стал это делать в своей квартире с фотографиями пингвинов на стенах.

Однако друзья все-таки доехали к нему где-то недельку назад, послушали легкие и выслушали пневмонию. Естественно, от госпитализации он отказался, начал пить антибиотики, но дня три назад перестал выходить на связь. Друзей было много, каждый думал, что человек звонит другому, и озаботились они все только вчера вечером. Кто-то поехал к нему домой, дверь никто не открыл, ломать дверь никто не стал, через каких-то школьных приятелей нашли его 80-летнюю маму, взяли ключи, открыли дверь и… увидели пациента в кресле, практически без сознания и задыхающегося. Просидел он так все эти дни.

Вызвали «скорую». Приехал Борис. Сознания почти нет, давления вообще нет, одышка… но самое ужасное, что это человек-гора. Мы узнали – он весил 180 кг. Борис – доктор опытный, да и напарница у него уже третий десяток лет на «скорой помощи», но тут и у них волосы зашевелились. Периферических вен нет, давления нет, зато руки – как у быка ноги: не прощупаешь вены. Если вытащить его из кресла и положить – задохнется. Да и как его технически вытащить? Вот Боря спасателей и вызвал. И нас заодно. Тем более, что друзья связались с самим Чучалиным.

И все-таки больного надо лечить. Первым делом – венозный доступ. «Но как?» – был такой анекдот когда-то. Вен действительно нет. Шея – толстая и короткая. К бедру не подберешься. Подключичку сидя – риск дичайший. Решаюсь на яремную вену.

Не люблю я яремку. Я же из детских докторов, в педиатрии – или подключичка, или бедро. Но что ж делать. С трудом пальпирую сонную артерию – пульс даже на ней слабый. Классическим методом тонкой иглой ищу вену. Кажется, нашел. В шприце появилась кровь. Переключаюсь на пункционную иглу… мимо! … еще раз … царапнуло… еще разочек! Ура! Игла в вене. Проводник, катетер, ребята, фиксируем…

Ставим банку.

Дыхание не лучше. На мониторе – тахикардия 140. Сатурация – вообще не определяется. Иногда проскакивает какая-то цифра вроде 73. У трупа такая же будет.

Надо интубировать и на ИВЛ. Понятно, что с этим полегче – я ж не зря в инфекционной больнице работал: там интубировать научишься в любом положении. Проблема в том, что положить его нельзя. Значит, через нос вслепую…

Реаниматологи старой школы интубировать через нос обычно умеют. Это сейчас появилось много технологий, облегчающих жизнь доктору. Раньше их не было, вот и приходилось все самому.

Надеешься только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк[10] (с)

Слава Богу, пока дышит. Смазываю трубку маслом, аккуратно ввожу в ноздрю… Не лезет! Вынимаю, пытаюсь через вторую. Потихоньку ввинчивается. Вот она уже над входом в гортань – слышно шумное дыхание… чуть-чуть наклоняю голову вперед… одно движение – и труба в трахее.

Из угла кто-то аплодирует. Потом оказалось – анестезиолог какой-то элитной клиники. Подключаем ИВЛ. Пациент хватает его, как родного, и прочно зависает на нем ([11] т. е. синхронизируется сразу же).

В легких, понятное дело, все хлюпает. Тащим отсос – гной. И много. Отмываем.

А давление не растет, хотя это уже третья банка пошла. Хорошо, что есть норадреналин. Ставим, подключаемся. Ага – хоть что-то появилось.

Задаю вопрос:

– А вы уверены, что надо в 57-ю? Далеко же, да и пневмонию с такими осложнениями лечить можно везде.

Но нет – верят в академика.

Надо придумать – как выносить. В комнате не развернуться, больного не положить. Раскладываем мягкие носилки-волокушу в коридоре, шестеро здоровенных спасателей берут кресло с больным и устанавливают его в дверном проеме. С уханьем дружно вынимаем пациента из кресла, укладываем. Ребята ввосьмером поднимают волокущу, которая угрожающе трещит. Тащим ИВЛ, монитор, ящик, реанимационный набор, отсос…

Водитель уже выкатил каталку. Аккуратно кладем, потом всем кагалом ее поднимаем и задвигаем в автомобиль. Погнали…

Пациента мы довезли живым и даже сдали в реанимацию. Однако спасти его не удалось, к сожалению.

А мораль этой истории такова – не забывайте друг о друге.

Рассказ 12. Про мозги

История эта произошла в 90-х годах, когда я подрабатывал на «скорой помощи» неврологом. Вернее, притворялся им, потому что неврологом я не был, а был нейрореаниматологом в Склифе. Но притворялся неплохо, поэтому периодически за консультациями ко мне обращались и друзья, и даже коллеги.

И вот попросила меня одна девочка посмотреть своего свекра именно в качестве невролога. Привезла его на подстанцию. Что там было со свекром, я уже за давностью лет не помню, но какой-то ценный совет я дал. И вот, прощаясь, девочка эта (а девочка, надо сказать, была редкостная обаяшка) мне и говорит:

– Я знаю, ты от денег откажешься, от чего другого я откажусь: ты женат, я замужем, поэтому вот возьми-ка презент!

И протягивает мне некий полиэтиленовый пакет.

От денег я, понятное дело, отказался бы – это точно: не хватало еще деньги с друзей брать, а тем более с обаятельных девушек. Насчет чего другого – в общем, я и не собирался, – действительно, как-то неудобно: она замужем, я женат, да и знакомы мы семьями. Поэтому я сразу же пакет и развернул.

А там…

МОЗГИ

Да-да, именно мозги. Порядка двух килограммов замороженных мозгов. Как потом выяснилось, телячьих.

Я мозги люблю и с удовольствием готовлю их в панировке. Поэтому обрадовал меня этот подарок гораздо больше, чем возможные деньги и маловероятное чего другое. Положил я их в морозилку подстанционного холодильника, доработал смену и собрался домой. Достал мозги из морозилки и услышал за спиной дикое гоготание. Гоготали коллеги, узревшие, что невролог уходит домой с предметом своего профессионального изучения. Вернее, с предметами. Кое-кто даже предложил сравнить количество мозгов в мешке с количеством моих вызовов. Сравнивать не стали, но ржали долго.

Однако история этим не закончилась.

На следующий день позвонил мне друг-нейрохирург и сообщил, что вечерком ко мне заедет. Естественно, я не смог удержаться и к встрече приготовил свои фирменные мозги в панировке. Тут уж мы хохотали оба: нейрореаниматолог-невролог и нейрохирург ужинают мозгами с горошком, запивая их ледяной водкой.

Но вот думаю я: а если бы свекру понадобилась консультация кардиолога, принесла бы обаяшка сердце?

Ну, а если уролога?

Рассказ 13. Про голых

Хочу поделиться еще наблюдениями о «голости».

В советские годы было такое популярное развлечение, как игра в карты на раздевание в смешанных компаниях. Популярно оно было именно потому, что в СССР, как известно, секса не было, а эта игра имела явный эротический подтекст. Играли в нее чаще всего не подростки и даже не студенты, а люди взрослые, часто семейные, что делало ее таким «свингерством-лайт».

Интересно, что очень часто, если игра предполагала продолжение после «вылета» одного из участников, то, когда первым вылетал кто-то из мужиков, женщины начинали слегка поддаваться и в конечном итоге раздевались(лась) догола. Играли так и в шахматы, но так как эта игра не предполагает компании, то это превращалось либо в прелюдию, для того, чтобы облегчить переход к более близким отношениям; либо раскованные и хорошо играющие девушки пользовались этим для развлекухи на пляжах. Мужик, попавший на кукан к перворазряднице по шахматному спорту, легко оказывался без трусов к вящей радости подружек шахматистки. Конечно, был риск, что нарвешься на ЗМС по шахматам, но девушки были, как я уже сказал, раскованные, поэтому такое воспринималось как пикантное приключение.

В шахматы иногда играли на деньги без всякого раздевания, но тогда сценарий был сложнее. Девушка сначала пару раз проигрывала, ставки начинали расти, потом она резко начинала выигрывать и вычищала кошелек незадачливого игрока.

На следующий день девушка и мужик встречались на пляже. Играть мужик с ней не садился, но с интересом наблюдал, как с ней присаживается играть молодой парень. Парень играл плохо, он начинал проигрывать, отдавал деньги и прерывал игру. Первый мужик, желая поправить свои финансовые дела, предлагал парню сыграть, желая немного его потрясти. Со второго или третьего раза парень начинал играть в силу мастера спорта, из бедного мужика вытрясалось вообще все.

Надо ли говорить, что парень и девушка были вместе, часто из одной команды.

Но я отвлекся от голых людей.

Так вот, что интересно: на пьянках, случавшихся в нашей общаге Второго меда в жаркие месяцы или, наоборот, зимой, когда топили очень хорошо, постепенно все – и мальчики, и девочки – от жары раздевались до трусов. А через некоторое время из-за постоянной беготни в душ смыть пот и нарастания количества выпитого (блок в общаге состоял из двух комнат – двушки и трешки – и санузла, поэтому выбегать из блока было не надо), многие свои трусы в душе и забывали. Поэтому через несколько часов вокруг столика сидело несколько совершенно голых людей, несколько человек в трусах, какая-нибудь мерзлявая девочка в кофточке или футболке с длинными рукавами и опционально в трусах и шерстяных носках и стеснительный юноша в трусах и футболке, которого называли «Пан спортсмен» – по имени героя телепередачи «Кабачок 13 стульев».

Самое смешное, что в двушке в это время мог сидеть какой-нибудь ботан и готовиться к экзамену или коллоквиуму.

Интересно то, что к свальному греху такие пьянки не приводили. Достаточно часто какая-нибудь пара (обычно уже существовавшая как пара) либо отправлялась в двушку, либо, если она была закрыта или ботан был злой и посторонних не пускал, то пристраивалась под пледом на одной из кроватей. Остальных это не интересовало совсем. Бухать и есть креветки под гитару и ленивый трындеж было гораздо интересней.

Кроме того, периодически возникала еще одна развлекуха – отправить Пана Спортсмена за новой порцией спиртного, мотивируя это тем, что он больше всех одет. Пан Спортсмен сопротивлялся, но жажда пересиливала, и он начинал собираться. Тогда мерзлявая девочка в шерстяных носках, обычно пьяная больше всех, натягивала юбку, а зимой – и куртку, и шла с Паном Спортсменом. Иногда они зависали, а потом уединялись в двушке. Но спиртное честно приносили.

Часам к трем-четырем народ начинал вырубаться и засыпали все вповалку. Иногда кто-то просыпался попить воды («сон алкоголика краток и тревожен»(с)), и если это была разнополая пара, то между ними иногда вспыхивала искра и они уединялись в душе. А иногда не вспыхивала, оба похмелялись и отправлялись спать, чтобы успеть хотя бы ко второй или третьей паре. Или продолжить пьянку, которая могла длиться несколько дней, пока хватало денег.

Так что голость тут ни при чем.

Рассказ 14. Бурбоны

Дело было году в 92-м…

У друга моего Лешки (теперь, к сожалению, покойного) случайно обнаружилась бутылка виски. То есть не то чтобы совсем случайно, ибо был он нейрохирургом, а значит – напитки у него не переводились. Но вот виски досталось в первый раз. Да и я виски до тех пор не пробовал.

Честно говоря, что за виски был, не помню. Явно не Blue label. Но пить мы виски не умели в принципе.

Все, что я знал про виски к тому времени, это то, что его пьют англичане. Причем пьют с содовой. А в одном из романов Сименона упоминалась некая французская маленькая графиня, хлеставшая прямо из горлА Black label. Без содовой. Еще мы знали, что в Америке виски называют «бурбон», и его пил герой «Всадника без головы», старый Зеб Стумп. Тоже без содовой. И вот про него (не про Зеба, а про «бурбон») мы точно знали, что его пьет Ален Делон, который не пьет одеколон.

Мы одеколон как раз в свое время пили, но Ален Делон, который не просто пил «бурбон», но пил его в некоем двойном виде, активно заманивал нас в мир чистогана, где

Девочки танцуют голые,

И дамы в соболях.

Лакеи носят вина там,

А воры носят фрак[12] (с)

Надо было разобраться только в том, что такое «двойной бурбон». Так как Ален Делон был явно не графиня-алкоголичка и не американский охотник, то легко было предположить, что виски он употребляет с содовой. Слово же «двойной» точно говорило о том, что этот «бурбон» должен был удваиваться по сравнению с одинарным.

Поэтому мы решили, что «двойной бурбон» – это когда на две части виски добавляется одна часть содовой, а простой – это когда виски с содовой разводится пополам.

Так как виски – это было что-то удивительное, то мы решили не просто выжрать его на работе, а устроить домашний праздник с женами. Девочкам купили вина, они наделали салатиков. В коммерческом магазине, который занимал половину «Диеты» на Осеннем бульваре, мы нашли вожделенную содовую. В самой «Диете» взяли бутылку водки для разминки. И сели за стол.

Салатики улетали быстро. Водка тоже. Девушки чинно пили вино и разговаривали о девичьем. Мы же готовы были приступить к кульминации – поглощению виски.

Что такое хайбол или коллинз, мы тогда знать не знали, поэтому на столе стояли обычные стаканы для сока по 350 мл. Именно туда из полутаралитровой бутыли виски мы налили по 200 мл виски и по 100 мл содовой.

Выпили. Одним глотком

Вкус был специфическим, но нам понравилось. Во всяком случае, выбор Алена Делона между одеколоном и этим напитком нам стал понятен.

Налили еще. Решили посмаковать. Так как виски – напиток экзотический, то смаковать мы его стали с экзотической закуской – оливками, рассуждая о том, почему же все-таки англосаксонский напиток носит фамилию французских королей.

Третий бокал мы смаковали еще дольше, обсуждая разные французские и британские династии и их переплетения. Когда мы перешли к родственникам Наполеона, наши супруги стали поглядывать на нас с подозрением.

Остатки мы бодро допили под воспоминания о Кутузове и поручике Ржевском и с идеей наплевать на Алена Делона и, коль скоро «двойной бурбон» закончился, выпить все же одеколона в знак протеста. Но Аня Лешку увела…

…Когда я проснулся на диванчике на кухне, Юля смотрела на меня сочувственно. Вид у меня был явно не королевским. Приподнявшись на локте, я обвел взглядом кухню и сказал:

– Теперь я знаю, за что их свергли!

После чего снова вырубился.

С Лешкой же произошла другая история. По дороге домой в вагоне метро он решил продемонстрировать Ане, которая была детским хирургом и собиралась на работу в поликлинику, как ходят люди с различными видами параличей. Думаю, что теперь весь вагон может зачислить себя в эксперты…

Конечно, с тех пор утекло много и воды, и виски, и даже содовой, которая оказалась просто газированной водой, продававшейся в Советском Союзе по 1 копейке за стакан в уличных автоматах. Но эта первая проба не забывается.

Рассказ 15. Про Дракона

Жил да был на свете Дракон…

Вернее, как говорилось в начале пластинки «Алиса в стране чудес», жить-то он жил, а быть-то его не было. Потому что Драконом себя называл сорокалетний мужик Коля Раков, работавший промышленным альпинистом. Кроме Драконства Коля страдал аллергией как раз на ракообразных, поэтому в посиделках с пивом и креветками участия не принимал, но суть не в этом…

Познакомились мы с Колей так.

В те времена в нашей квартире постоянно тусовались какие-то девочки и мальчики – подружки и друзья старшей дочери. Среди них были по-своему примечательные личности, например, один талантливый фотограф по прозвищу Мальчик-носки, который не только возникал в доме, но и познакомил нас со своими подружками: девочкой, которую по аналогии сразу же наименовали Девочкой-трусы (кстати, приобретение различных трусов составляло часть ее досуга) и телеоператором Джульеттой, славной тем, что мастерство оператора она в свое время оттачивала на порностудии. Кстати, сам Мальчик-носки появился в квартире тоже странным образом – он был школьным (вернее, кружковым) приятелем Машиной подружки, выведенной в нашей бессмертной эпопее «Улита и кореша» под именем Мурка-револьвер, а приехал он то ли вернуть, то ли взять у Маши какую-то книжку. В результате он начал спорить со мной о коммунизме, объявил коммунистом себя, выпил бутылку вина, слопал кучу всякой жратвы с криками, что так он объедает буржуя, а затем заявил, что коммунизм хорош тем, что при коммунизме он сможет снимать свои андеграудные фильмы за счет общества. Я был настолько удивлен такому подходу к коммунизму, что даже на некоторое время замолчал. А мальчик стал бывать у нас регулярно.

Еще в квартире как-то раз в новогоднюю ночь материализовался сам «ядерный православный» Кирилл Фролов с двумя бутылками чего-то. Бывали и другие персонажи.

Но вернемся к Дракону. В один прекрасный день Маша заявила, что к нам приедет Милада со своим Драконом. Миладой звали однокурсницу Маши с культурологического факультета, маленькую худенькую девочку кавказских кровей, когда-то учившуюся с уже помянутой Муркой-револьвер в одном классе. Милада была мила, симпатична, и в результате этого постоянно влипала в какие-то нелепые романы. Только недавно она плакала у нас на кухне от неразделенной любви к некоему Паше, тусовщику и наркоману. Но со слов подружек, вскоре она нашла Дракона.

Со слов этих же самых подружек, Дракон обладал способностью к гипнотическому воздействию на людей. Все, с кем он общался, немедленно признавали его превосходство. Девушки штабелями сваливались к его ногам, а юноши превращались в верных его паладинов. Даже муж Мурки не избежал его чар и пошел работать к нему в бригаду. И вот он решил посетить мою квартиру.

Раздался звук домофона, и Милада сообщила, что это они. Через пару минут они поднялись, и в дверь вошел этот самый Дракон.

– Я – Дракон! – важно сказал он. – Или можно еще «Старый Ник»[13].

– А я – шар! – подумал я, осмотрев рептилию. Пресмыкающееся представляло из себя невысокого плотного мужика с длинными волосами, собранными в хвост и перехваченными тесьмой. Судя по всему, именно этот хвост и помогал самоидентификации существа. Милада смотрела на него с обожанием. Другие девочки – с восхищением.

– Сергей! – я протянул оппоненту святого Георгия руку. Он пожал ее и направился на кухню, где, собственно, девочки в большом количестве и обитали. Там он сел за стол и начал вещать.

Я не очень следил за потоком мысли, потому что моей главной задачей на тот период было воспитание рыжего котенка по имени Урс VI. Вернее, тогда его называли Урс Пять-с-половиной, и был он неимоверно шустр. Поэтому при приходе посторонних он мог запросто залезть туда, куда лазить ему не следовало. Я контролировал котенка, а Дракон говорил.

Я прислушался. Гнал Дракон какую-то пургу из обрывков дзэн-буддизма и эзотерики. Что-то про колесо Сансары, Изиду и чуть ли не Немезиду в одном флаконе. Похоже было, что он и сам верит в то, что несет.

– Простите, многоуважаемый Дракон, а кто Вы по вероисповеданию? – вежливо спросил я его.

– Я – буддист! – Дракон захлопал крыльями.

– Да, он – буддист! – завороженно повторил хор девочек.

– А как с буддизмом сочетается Изида-Немезида? – поинтересовался я.

Дракон замешкался, но тут же стал сочинять на ходу конструкцию, в которой эта самая Изида-Немезида была аватарой богини Кали, входом в нирвану и воплощением Тантры и Мантры. Я загоны люблю и сентенцию Дракона оценил. А Дракон продолжал демонстрировать девушкам свой хвост – как реальный, так и виртуальный.

В этот день они сидели долго. Мы чего-то выпивали, ели, потом еще выпивали, потом Дракон сообщил, что он – художник. Когда я спросил его, что же он нарисовал, он как-то замялся, но быстро сказал, что ждет вдохновения. И стал черпать его в бутылке водки.

Впоследствии мы узнали еще одну особенность Дракона. Охмуряя какую-то девушку, он выпивал с ней, а потом начинал рыдать, как он страдает после смерти мамы. Девушки его жалели, после чего легко соглашались на интим. Никто же не уточнял, что мама умерла двадцать лет назад.

Вообще, разводить девушек на интим было главным делом драконьей жизни. Он начинал пускать дым из ноздрей, хлопать крыльями, шевелить хвостом. Он вдохновенно говорил о своих ненаписанных картинах, о таинственном буддизме… смешно было, когда девицы с философского факультета велись на эту лажу.

При всем при этом был Дракон вполне нормальным мужиком и побухать с ним было достаточно приятным занятием. Поэтому он стал бывать у нас дома, приходя вместе с Миладой, но, как мне доносили, периодически находя какую-то другую девицу.

И вот в один прекрасный день мы сидели дома с дочками и еще с парой девочек, и к нам в гости приехала одна родственница, именовавшаяся тетушка Олли. Собственно, и она, и я, и Дракон были ровесниками. Поэтому тетушка она была не мне, но звали ее именно так. Мы о чем-то разговаривали, тетушка Олли готовила обед, как вдруг в квартире появилась еще одна Машина подружка Катя (у Маши было несколько подружек Кать) из соседнего дома.

Катя выглядела очень расстроенной. Выяснилось, что она забыла ключи дома и захлопнула дверь, поэтому домой попасть не может. А родители уехали на дачу и вернутся только на следующий день к вечеру.

Маша быстро позвонила Муркиному мужу с просьбой приехать и залезть в квартиру Кати, чтобы открыть ей дверь. Он сказал, что сейчас они с Драконом приедут.

И приехали.

Дело они свое знали, поэтому минут через двадцать вся троица уже снова входила к нам в квартиру с вызволенным ключом. Прошли на кухню, где тетушка Олли как раз доготовила обед.

И вот тут я увидел преображение Дракона. Глядя на нашу тетушку Олли круглыми глазами, он робко представился:

– Николай!

Все замерли. Дракон никогда так не представлялся. А он, уписывая суп с фрикадельками, разливался соловьем. Он рассказывал какие-то случаи из жизни, анекдоты… при этом ни слова о буддизме и эзотерике он не говорил и никаких попыток к соблазнению нашей милой тетушки не предпринимал.

Наевшись, они ушли.

– Как тебе Дракон? – спросили мы тетушку Олли.

– Какой Дракон? – не поняла она.

– Николай.

– Прикольный парень, – пожала она плечами, – веселый. И добрый, похоже, раз сразу откликнулся помочь.

Дракон с тех пор периодически возникал на горизонте. Ему удалось склонить еще нескольких девочек к греховным отношениям, но в какой-то момент, как рассказала Милада, это надоело его жене, и она сообщила ему, что всю жизнь знала о его похождениях и спускала ему это исключительно из жалости. Говорят, что после этого и вся его активность сошла на нет, и про буддизм он больше не гонит, да и Драконом себя не зовет.

А Милада вышла замуж за водолаза.

Рассказ 16. Медведев и наркология

Везли мы больного…

Нет, не с этого надо начинать.

Есть такая забавная штука – наркология. Почему забавная? Потому что она, как Кот Шредингера, – и есть, и нет одновременно. Кстати, вы знаете, что Чеширский Кот – это и есть Кот Шредингера?! Но об этом как-нибудь потом поговорим.

Так вот, наркология… Как наука она возникла давно. Помните фразу «Сон алкоголика краток и тревожен»? Это как раз профессор А.А. Портнов еще в 70-х гг. в своем труде по наркологии писал. Он там, кстати, и Высоцкого цитировал (в 70-х гг.!): «Пойдем в кабак, зальем желание». Труд он свой создавал, опираясь на исследования Лаборатории Наркологии при кафедре психиатрии 2 МОЛГМИ.

Но вот клинической дисциплины такой не было. Занимались наркологией психиатры, а детоксикацией – токсикологи. Да и была тогда наркология больше алкологией. Наркоманов было мало.

А вот в середине 80-х вдруг создали такую специальность. Это мы теперь знаем, что наркомафия готовилась к рывку и создавала конторы, в которых наркоманам будут снижать дозы, чтоб они не помирали, а покупали новые наркотики. А тогда наркоманов еще было немного, поэтому наркологи сидели по своим государственным наркологическим отделениям и больницам и радовались халяве.

Потом грянул гром перестройки. И сухой закон. И наркоманы полезли из всех щелей, и токсикоманы, и любители суррогатов… Наркологи стали стремительно богатеть. В конце перестройки и начале 90-х стала популярна «похметология» – вытрезвление и выведение из запоев. Развлекались этим многие. Ставили красные капельницы (с вит В12), желтые (с курантилом), зеленые (с зеленкой), синие (с метиленовой синькой), кодировали всем подряд – от листенона до магнезии; вшивали в задницы таблетки аспирина под видом тетурама. Кто во что горазд. И лили ведрами разные жидкости.

Сейчас этот беспредел малость поубавился, но зато стало много частных наркологических клиник. Лечат там практически так же, т. е. не лечат от слова совсем, – в лучшем случае, алкоголикам перебивают запой, а наркоманам снижают дозу. Но многие готовы за это платить.

Беда в том, что ничего больше в этих клиниках делать не умеют. А больные туда попадают разные. Иногда с тяжелыми сопутствующими заболеваниями. И иногда эти больные начинают умирать.

Вот в такую клинику нас и вызвала симпатичная нарколог Катя. Катя была классическим наркологом– похметологом. Она хорошо снимала похмелье и запои, умела загрузить наркомана в ломке, но вот что делать с панкреонекрозом, осложненным шоком, она, естественно, не знала. И хорошо, что не знала, иначе могла бы попытаться лечить. А так – вызвала нас.

Пока наш водитель Гамлет Саркисович (вообще-то, конечно, просто Гамлет, но так было солиднее) вожделел Катю, глядя на ее стройные ножки, почти не прикрытые мини-халатиком, мы с фельдшером Жорой посмотрели пациента. Шок, он, понятное дело, шок и есть. Надо увозить. Поставив центральную вену, мы увеличили скорость инфузии, зарядили прессоры и все-таки решили интубировать пациента. Что благополучно и сделали, после чего посадили больного на ИВЛ.

Клиника находилась на задворках Кутузовского проспекта, около Студенческой улицы. Мы запросили место, получили 51 больницу (она находится возле метро «Филевский парк») и, погрузив больного, поехали.

Однако Кутузовский был перекрыт. Ждали проезда правительственной колонны. Жестами показав гаишнику, что мы просто на ту сторону, а у нас умирающий больной в машине, мы все-таки развернулись и подъехали к наросшей уже пробке в сторону области у Триумфальной арки. В принципе, можно было, конечно, свернуть вправо и объехать Кутузовский по маленьким улицам, но о-о-очень не хотелось тащиться по ним между грузовиками и автобусами. А по Кутузовскому от арки до поворота на Минскую улицу ехать не больше 2 мин.

В голове моей созрел хитрый план.

– Гамлет, давай по Кутузе рискнем?!

– А как? Гаишник же не пускает.

Гаишник стоял на углу пересечения ул. Барклая и Кутузовского проспекта и смотрел на Запад, откуда должны были появиться черные машины. По маленькой дорожке-дублеру мы объехали пробку и выехали на Барклая к перекрестку. Уставший в пробке народ начал гудеть, – видно, стояли давно. Гаишник обернулся, и мы за его спиной выскочили на Кутузер. Дорога была свободна.

Но недолго. Впереди замелькали огни и мигалки и по резервной полосе промчалась «кукушка» ДПС. Судя по всему, они нас заметили, потому что нам навстречу полетела еще одна машина ДПС и черный «джип».

Жора сзади спрятался за перегородку. Он знал, что делает, – он в прошлом омоновский капитан, прошедший горячие точки. В принципе, ФСО имеет право стрелять без предупреждения.

Нас спасло только то, что это был кортеж Медведева – тогда еще премьера, а не Путина. Гаишники прижали нас к обочине, «джип» подождал пока проедет основной кортеж, и уехал. ДПС-ники тоже махнули в окно полосатой палкой, – мол, проезжайте.

Больного мы доставили быстро. Со слов Кати, которой мы позвонили потом, он выжил. Гамлетом интересовались, но негласно. Нас с Жорой вообще никак не коснулось.

А вот того гаишника, который упустил нас на перекрестке, как сообщили Жоре друзья из ГУВД, наказали. Из ГАИ не уволили, но куда-то перевели.

Такая вот случилась с нами история в 2007 году.

Рассказ 17. Я – пигмей, или как мы транспортировали очень тяжелого больного

Для примера взять – пигмей:

Мелкий, черный – но еврей[14] (с)

Пигмей в данном случае – это я. Хотя вешу 108 кг, и мелким меня не назовешь. Но и правда – черный. Хотя бы волосами. И чуть-чуть еврей.

Но мелким я оказался по сравнению с пациентом, которого мы как-то ночью переводили из одной подмосковной больницы в Боткинскую. Ибо весил он куда больше 200 кг.

История была такова. Некий очень полный человек ехал на своей машине по Подмосковью и вдруг неожиданно получил удар в зад. Не в свой, естественно, а в автомобильный. Лучше бы было в свой, потому что тогда, может быть, спружинило бы.

А так по закону инерции человек всей своей массой полетел вперед и ударился грудью и верхней частью живота о руль, ибо был он не пристегнут. И сломал ребра.

Его привезли в местную больницу, где каким-то чудом сделали КТ грудной полости (обычно 100–120 кг – это предел для КТ-аппарата). COVID’а там не было, а вот куча сломанных ребер и гемопневмоторакс (воздух и кровь в плевральной полости) были. Пациенту эту полость пунктировали, поставили дренаж, на активную аспирацию почему-то не взяли, но, во всяком случае, умереть не дали. Других обследований коллеги не проводили.

На свое счастье, пациент оказался москвичом, поэтому родственники побежали в Департамент Здравоохранения, оттуда перенаправили в наш платный отдел (такие перевозки ОМС не оплачивает) и…

Вот тут возникла замешка. Дело в том, что пациент (а это пациент реанимационный) весит больше 200 кг. А каталка наша позволяет перевозить пациентов до 180 кг. Это наша. А на других машинах – до 165 кг. И дело не в том, что его нельзя на нее положить, – дело в том, что «ноги» каталки согнутся и больной упадет.

Что же делать? «Хелп ми, хелп ми – сос ми, сос ми», – как говаривали в моей англофильской юности. Наша диспетчер Альбина чуть не плакала – так ей было жалко толстого дядечку. А мы с фельдшером Максом чуть не плакали по другой причине – мы не представляли, как мы его потащим.

Наконец, идея была сформулирована. В подмосковную больницу выдвинулись все родственники мужского пола, а вместе с нами поехала еще фельдшерская бригада нашего отдела. Предполагалось, что мы вывезем пациента на реанимационной койке к машине, аккуратно переложим его на каталку, которую будет поддерживать максимальное количество мужиков.

Когда мы приехали, родственники ждали нас у приемного покоя. Мы поднялись в реанимацию. Картина была ужасной.

Очень полный мужчина лежал на боку, в котором стоял дренаж. По дренажу медленно стекала густая кровь. Огромный живот свисал с кровати. Мужчина дышал кислородом, но все время жаловался на то, что кислорода не хватает.

Дежурный врач посмотрел на нас с радостью – такой пациент сулил массу проблем, поэтому эвакуация его в Москву значительно облегчила жизнь отделения. Мы увеличили поток кислорода (больному стало явно легче), вывезли его на улицу – благо, стояла теплая летняя ночь – и подкатили к вынутой из машины каталке.

Есть такая хорошая штука – слайдер: пластиковая доска, обтянутая специальной тканью. Его подсовывают под больного и пациент скользит вместе с этой тканью по доске. Мы так и сделали, и больной оказался на каталке. Поднимали мы ее (каталка многоуровневая) ввосьмером.

Концентратор кислород недодавал, поэтому пришлось перейти на баллонный. И мы поехали. Двумя бригадами. В приемном нас должна была ждать еще одна наша бригада – для помощи в разгрузке.

Отдел эвакуации дал нам Боткинскую больницу. Честно скажу, не люблю я туда возить: каждый раз возникают проблемы. Сама больница неплохая, и лечат хорошо, но вот принимают… Если в 18 ОРИТ (шоковая реанимация) нас более-менее знают, поэтому общий язык мы обычно находим, то на уровне приемного постоянные дрязги. Склиф (НИИ «скорой помощи» им. Склифосовского), конечно, намного роднее, но там мест в реанимациях уже не было.

Я попросил Альбину связаться с ответственным администратором больницы, чтобы нас встретили уже с кроватью. Однако через некоторое время она позвонила мне и сообщила, что администратор больницы просто не хочет с ней разговаривать, а ответственный по приемному отделению заявил, что никакую кровать нам не даст.

Что и требовалось ожидать от Боткинской.

Приехали. Наши коллеги встречают. К машине подходит человек в СИЗ и выясняет, кого же мы привезли. Узнав, что это тот самый больной, человек набрасывается на нас с кучей претензий – от классического «зачем привезли» до конкретного «куда мы положим такую туш… тело». Человек сообщает, что кровать он нам не даст.

Оставляю Макса с больным и иду искать каталку. Мне отказывать сложнее – я старый, толстый, лохматый, со мной не всякий сотрудник приемного сцепится. А Макс, несмотря на свой рост, выглядит человеком интеллигентным.

Сцепляться не пришлось. Каталка стояла у дверей. Нормальная больничная каталка с рамой. Я подкатил ее к машине и мы сели на нее втроем. 260 кг она выдержала легко.

Человек в СИЗ вернулся и попытался отнять у нас каталку. Был очень вежливо отправлен проявлять свои амбиции в другом месте. Пришел другой человек, – видимо, главнее, – который, узрев возле одной машины СМП восемь сотрудников «скорой» и одного родственника, решил в прямой конфликт не вступать, но стал угрожать тем, что если мы сломаем каталку, то будем оплачивать ее ремонт. Ха-ха, я эти страшилки слышал, когда он еще не родился, а я на труповозке уже работал. Так что человек так же вежливо был направлен туда же.

Нашу каталку мы вытащили, хотя колесо и подогнулось. Чудо-слайдер помог и здесь, больной был водружен на каталку и доставлен в 18 ОРИТ в сопровождении восьми людей в синей форме.

Дальше уже все было нормально. Реанимация есть реанимация. Больного приняли, подключили кислород, посетовали на подмосковную больницу… Никаких вопросов у коллег не возникло, и мы уехали.

Рассказ 18. Про честного мента

История эта произошла в начале 2000-х годов.

Капитан милиции Александров был честный мент. Помните, у Новикова была песня «А он был мент, к тому же честный». Вот это был он – капитан Александров, начальник уголовного розыска города Энска одной из ближних к Москве областей. На это место капитана Александрова посадил начальник УВД области, генерал Пингвинов, когда в области сменился губернатор и начался передел собственности, а старший опер Александров стал активно мешать добрым людям. Тогда генерал вспомнил, что Александров родом как раз из города Энска, старый майор Лисицын мышей не ловил уже давно, а начальник Энского ОВД подполковник Исмаил-заде уж очень распушил хвост… И Александров нарисовался в квартире мамы на втором этаже деревянного барака.

В городе Энске была одна проблема. Город держал человек, которого звали Борис Ильич Левин. Был он коренной энчанин, в семидесятые отсидел за разбой, в перестройку занимался всем подряд, а сейчас числился хозяином пары магазинчиков, но основной его деятельностью было совсем не это. И местные бандосы, и банальные рэкетиры, и даже карманные воры в количестве трех человек – все находились под тяжелой рукой Бориса Ильича. С районным прокурором он дружил с детства, председатель районного суда учился с ним в одном классе, энским мэром был муж его сестры Леха-Череп, а париться в бане он любил с соседом – реаниматологом районной больницы Анатолием Никитичем. Именно у Анатолия мы когда-то и познакомились за бутылкой фирменной сливовицы.

Но проблема была в том, что в городе (вернее, в двух деревнях рядом) жили цыгане. И промыслом именно этих цыган было не конокрадство, не гадание и даже не мелкие кражи, а торговля наркотиками. Энск стоял на пересечении трех железнодорожных веток, поэтому торговля у цыган шла хорошо. И как Борис Ильич ни пытался отжать этот бизнес – ничего не получалось. Да и не любил он ни наркотики, ни цыган, ибо был человек традиционный, регулярно жертвовал на женский монастырь в центре города, а как-то чуть не отправил в тазу с бетоном на дно городской речки местного бригадира, попытавшегося наложить на настоятеля собора отца Николая дань. Благо, подруга бригадира Анжела приходилась Борису Ильичу троюродной племянницей – упросила.

А цыгане беспредельничали вовсю. Тихий городок превращался в какой-то Лас-Вегас, пошли непонятные разборки с убийствами. Барон на контакт не шел, люди из высоких кругов дали понять, что лезть в это не следует… Борис Ильич понимал, что может растерять весь свой заработанный долгими годами авторитет.

И тут появился Александров.

Борис Ильич пригласил Александрова в свой особняк попариться в баньке. Александров пришел, посидел, пообщался, но в баню не пошел, сослался на нездоровье. Он, естественно, знал, кто такой Борис Ильич, все же вырос тут, но близко сходиться с главой криминала не стал.

Зато стал он раскручивать разные дела. И получилось так, что накрыл он банду, ограбившую сберкассу, и одного из карманников выловил, и рэкет поприжал. Но и цыган не забывал. То одну точку накроет, то другую. То вот убийство проводника-курьера раскрыл. Говорят, барон был вне себя и куда-то долго названивал.

Борис Ильич, хоть и зол был на Александрова за вмешательство в свои дела, но за борьбу с цыганами простил и даже пригласил на дружеские посиделки. Александров пришел, выпил медовухи, но скоро ушел.

* * *

Ночью зазвонил мой мобильник. Высветилось «Анатолий из Энска». Собственно, ничего странного не было – Анатолий часто звонил мне, если надо было организовать перевод пациента в Москву. Как раз в это время окрестности Москвы активно окучивались разными коммерческими структурами, обещавшими переводы и лечение в лучших клиниках. Но кое у кого было ноу-хау, поэтому Анатолий обращался ко мне.

Однако на этот раз он обратился ко мне со странной просьбой – спрятать некоего человека на несколько дней от местной милиции. При этом он сообщил, что говорить долго не может и выйдет на связь другим способом.

Спрятать человека – дело сложное, но выполнимое. Однако надо понимать, надолго ли и что за ситуация. Поэтому когда на моем полусекретном телефоне, оформленном на одну милую барышню (секретного не знал никто, кроме Рыжего и пары девочек, выполнявших функции инкассаторов в сложной схеме логистики пациентов), высветился незнакомый номер, я не удивился.

Анатолий поведал удивительную историю. Капитан Александров сцепился с наркодельцами не на жизнь, а на смерть. В него стреляли, пытались задавить грузовиком, подожгли барак, в котором он так и жил (соседи вовремя заметили). Александров не поддавался. Он продолжал борьбу, в чем его всецело поддерживал Борис Ильич – благо, сил Александрова и пары его оперов на рэкетиров Ильича уже не хватало. Подполковник Исмаил-заде даже делал ему за это выговоры.

Но черный день наступил совсем не поэтому. В этот дннь в Энске появились два человека – майор из областного управления ФСКН и капитан из Отдела собственной безопасности областного УВД. Наркоконтрольщик затребовал дела по цыганам, а капитан сообщил, что на Александрова поступила жалоба, что он берет большие взятки. Через пару дней Александров был отстранен от работы. Но пока не уволен.

Племянник Бориса Ильича был дежурным по ОВД, поэтому все милицейские новости тот узнавал раньше других. Узнав об Александрове, Борис Ильич позвонил прокурору. Тот подтвердил информацию и сообщил, что уголовное дело будет открыто со дня на день.

Борис Ильич ментов не жаловал, но честный мент Александров вызывал уважение. Он не поленился и нашел Александрова.

– Что будешь делать? – задал он дурацкий вопрос.

– Ну… – Александрову было нечего ответить.

– У тебя в Москве кто-нибудь есть?

Александров замялся. В Москве у него, понятное дело, были однокашники по милицейской школе, но ху из ху, – он не знал. К кому обратиться в такой ситуации, было непонятно – любой мог оказаться предателем. Единственный человек, которому он доверял, был Юрка – майор ОМОНа, с которым они сдружились в Чечне.

– Значит, так, дуй к своему Юрке, – сказал Борис Ильич, – только не звони отсюда и поезжай на автобусе.

Борис Ильич понимал, что машину Александрова расстреляют на трассе, а ж/д вокзал был традиционной цыганской вотчиной и отъезд капитана не остался бы незамеченным. Соответственно, заточка была бы ему обеспечена. Расстреливать же автобус цыгане бы не рискнули.

Юрка оказался понятливым. Он быстро сориентировался и придумал хитрый план. Александров должен был попасть в госпиталь МВД, где, пока он лежит, он недоступен для областных ментов. А за это время дело будет в совсем других кабинетах – Юрка знал, что говорит.

Сложность была в том, что просто так человека из области положить в госпиталь МВД было нельзя – бюрократия. А времени не было. Вот Борис Ильич и попросил помочь Анатолия, а тот позвонил мне.

* * *

Ну, хитрые планы и я придумывать умею. Я тогда работал на кафедре анестезиологии и реаниматологии и курировал отделение нейрореанимации, а еще и на «скорой помощи» совмещал. Попросив Анатолия связать меня с этим Юркой, я выяснил у того, что если пациент пролежит у меня дня три, то его как офицера из другой области можно будет перевести в госпиталь.

Схема рисовалась простая. Александров должен был поступить к нам в клинику по «скорой помощи», здесь будет выставлен инсульт, его бы положили к нам в нейрореанимацию, откуда его бы перевели в госпиталь.

Утром я подошел к заведующему. Приложив все свое красноречие, я все же уговорил его ввязаться в эту авантюру. Дальше надо было проработать логистику. Самым сложным звеном был догоспитальный этап. Больного должна была забрать нужная бригада по официальному наряду, потом она должна была так же официально получить место на госпитализацию в нашу клинику и привезти его к нам. При этом направлением бригад на вызов занимается оперативный отдел станции «скорой помощи», а места распределяет отдел госпитализации. И они не связаны между собой.

Ну, где наша не пропадала…

Александров через Анатолия был срочно вызван в Москву с заветным номером моего секретного телефона, оформленного на бомжа. Ему было предписано выпить где-то стакан водки и ждать в нужном месте. Была найдена доверенная бригада, а старшим диспетчером в оперотделе сидела боевая подруга, с которой было прокручено столько дел… К Александрову в нужное место была направлена девочка из инкассаторов. Задачей капитана было в определенный момент упасть на землю и задрыгать ногами, а девочка должна была остановить проезжавшую мимо «скорую помощь».

Ложняк был кинут на обычное «плохо с сердцем» на совершенно обычный адрес. На экране компьютера высветился номер бригады – диспетчер подстанции даже не обратила внимания, что вызов назначен не обычным диспетчером направления, а аж старшим диспетчером. Ну, а из внешних этого вообще никто не поймет. И 19 бригада – обычная бригада из врача и фельдшера – поехала на вызов в соседний район.

На углу Пятницкой и Вишняковского переулка возле красного храма наперерез бригаде бросилась какая-то девушка.

– Человеку плохо! Умирает!!!

Доктор вышел из машины. Высокий мужчина лет 35 лежал на тротуаре, закрыв глаза. От него пахло спиртным.

Пациента загрузили в машину, поставили капельницу. Добрая самаритянка удалилась в ограду храма, а фельдшер Лена начала по рации запрашивать место уже на новый наряд.

– Отравление суррогатами алкоголя! Судорожный синдром. Да, нужна токсикология и неврология…

Больница с таким сочетанием была только одна – наша, поэтому отделу госпитализации ничего не оставалось делать, как дать место к нам.

В сопроводительном листе диагноз изменили. Там значилось – судорожный синдром, алкогольное опьянение. Больного ввезли в нейрореанимацию.

Дальше все было уже просто. Реаниматолог Людмила описала очаговую симптоматику, пациента положили на койку и начали лечить от инсульта. На следующий день было описано улучшение, на третий день сделали КТ головного мозга, где описали какие-то сомнительные изменения и в этот же третий день реанимобиль госпиталя МВД увез капитана Александрова в госпиталь.

В Энске же был переполох. Куда делся Александров, никто не знал. Стали искать. Задергался и отдел собственной безопасности УВД, и прокуратура области, и цыганский барон. Говорят, что задергался и вице-губернатор, но об этом мы достоверно знать не можем. Наконец, окольными путями выяснилось, что Александров лежит в московской больнице с инсультом. А потом – что его перевели в госпиталь МВД.

Инспектор из отдела собственной безопасности областного УВД все же появился в больнице и даже посмотрел историю болезни. Но все было четко. Даже звонок на «скорую» подтвердил, что все так оно и есть.

А потом ОСБ уже было не до строптивого капитана. В Энске появилась московская бригада из ФСКН в сопровождении «Витязей», и наркокартель был разгромлен. Барона арестовали, а вице-губернатор срочно заболел. Борис Ильич на радостях устроил благотворительные гулянья, на которых мэр Леха-Череп лично играл на расстроенной гитаре и пел:

И Левин такой молодой

И юный октябрь впереди[15]

Юрка-омоновец потом приезжал ко мне в клинику и привез большую канистру дербентского коньяка. Капитан Александров был переведен в Москву и стал майором. Анатолий Никитич до сих пор работает реаниматологом в ЦРБ.

А вот Бориса Ильича убили. Застрелили у дома его любовницы. И цыганский поселок опять есть. Только барон теперь другой, и живет уже в областном центре.

Жизнь жительствует…

(Имена, естественно, изменены).

Рассказ 19. Про нечестного мента

Один крупный милицейский чин был коррупционером. Или не был…, но посадили его именно по коррупционной статье и надолго. Наверное, все же был, потому что друзья его были ОЧЕНЬ БОГАТЫМИ ЛЮДЬМИ. И решили они его из тюрьмы вытащить. Не знаю – любили они его искренне, или боялись, что он что-нибудь расскажет, но идея эта зрела.

А как вытащить? Апелляцию отклонил даже Верховный Суд, до УДО еще очень далеко, реабилитирующих оснований нет тем более. Побег? Тоже опасно. Понятно, что Украина рядом (в те времена граница была совсем прозрачной), а из Украины прямой путь в свободный мир. Но есть проблема – Интерпол. В Украине он, может, и не страшен, но в цивилизованных странах русского коррупционера, бежавшего из тюрьмы и объявленного в розыск, держать не будут. И даже в Израиль не спрячешься – ну, не еврей. А в самой Украине длинные лапы кровавой гэбни дотянутся. Тем более в те времена.

Оставался только один путь – актировка. То есть выпустить по болезни. Помните песню «По актировке, врачей путевке…»? Благо, был наш коррупционер человек немолодой, и болезней у него было достаточно.

Но все эти болезни как-то не дотягивали до необходимых для актировки. Ну, гипертония, ну, ИБС (ишемическая болезнь сердца), ну, диабет 2 типа на таблетках. Он даже на воле себе инвалидность установить не удосужился.

Друзья нашли выход и на «хозяина» (начальника лагеря), и на лагерных врачей. Но проблема в том, что зона была «ментовская», а коррупционер наш был о-о-о-очень старшим по званию. И должность на воле занимал немаленькую, поэтому «пасли» его так, что никакая актировка местными силами бы не прошла. А на более высокие круги у друзей выхода не было.

Конечно, его регулярно клали в санчасть. Были у него и приступы стенокардии, и гипертонические кризы, и сахар то повышался, то понижался. Но все было не то.

Сожительницей этого господина была дама-адвокат. Когда-то она работала следователем, но быстро соскочила с этого неблагодарного занятия. Работаешь честно – денег нет. Работаешь нечестно – зона светит. А адвокат легально бабло гребет. Если работать умеет, конечно.

А она умела. Была она классической «решалой», но отмазать своего друга не смогла. Не по зубам ей это оказалось.

Зато она придумала хитрый план. Или, может, не она, но она его озвучила своей подружке – фельдшерице «скорой помощи», носившей кличку «Пингвин» за привычку зимой и летом спать в машине СМП на носилках и за внешний вид – маленькая, плотненькая, в белом халате и черной шинели, она и впрямь напоминала пингвина.

Смысл плана был таков.

Зэк должен был попасть в отпуск. Здесь с ним должен был случиться некий приступ, в результате которого он должен был попасть в больницу, там ему бы поставили страшный диагноз, в результате чего должна была случиться актировка.

Был и второй вариант – попасть в какую-то из московских тюрем, там заболеть и попасть в больницу. Но первый вариант был технически легче.

Проблем было несколько. Первая – это как все это сделать. Вторая – найти больницу, где бы согласились это совершить. А третья – подобрать такую болезнь, чтобы ее можно было использовать. Дело в том, что в перечне болезней, по которым возможно освобождение, в основном болезни хронические и тяжелые. Симулировать их проблематично, и есть тесты, которые наличие этих болезней подтверждают. Пусть история эта давняя, но все же в эти годы уже и КТ было, и нейромиографию применяли, и Эхо-КГ диковиной не была.

Можно было организовать либо инфаркт миокарда, либо инсульт, либо кетоацидотическую кому при сахарном диабете. Но инфаркт и инсульт оставляют следы. А вот кома может пройти бесследно, тем более, что диабет и вправду был.

Подготовка началась загодя.

Коррупционер постоянно обращался в санчасть с повышенным сахаром. В санчасти своего эндокринолога не было, поэтому инсулин никто назначать не решался. А гликированный гемоглобин там тоже не делали, ограничивались обычной глюкометрией. Цифры были повышенные, но не зашкаливающие.

Заключенные имеют право на ежегодный отпуск, а если работают – то даже на оплачиваемый, но не факт, что в данном случае его бы предоставили с выездом за пределы зоны. Право – это не обязанность. Поэтому старенькую маму нашего героя Пингвин вывезла якобы с инсультом в больницу к своим друзьям. Старушку поместили в реанимацию, заведующему отвалили кучу денег так, чтобы хватило и на персонал. Сотрудникам сказали, что бабушке надо отлежаться, поэтому все обрадовались.

А в Мордовию полетела заверенная телеграмма, что мама при смерти.

Ну, что ж – причина уважительная. «Хозяин» подписал разрешение на краткосрочный отпуск.

У ворот несчастного сына встречал «Мерседес» его подруги. До Москвы ехать несколько часов, но ехали дольше. В селении Умет поели шашлыков, а потом завернули в мотель, где несколько часов предавались любви.

Однако надо было ехать.

На следующий день, чинно отметившись в милиции, сын поспешил к маме. Конечно, он зашел и к зав. реанимацией, откуда вышел с посеревшим лицом. Если кто и следил за ним, то никакого сомнения не возникало – маме осталось жить считанные дни, а может, и часы.

Мобильники тогда уже существовали, хотя были далеко не у всех. Но у друзей нашего героя они были. И у подруги был, конечно. С ее мобильника он обзванивал друзей и рассказывал, как плохо маме, и что же делать, если она умрет. Слух пошел по Москве.

На следующее утро «Мерседес» опять подъехал к больнице. Сын поднялся к маме. Мама была жива. Но заведующий обратил внимание на нездоровый цвет лица сына. Давление было повышенным, но доктор решил проверить сахар и вызвал лаборанта. Пришла девочка, взяла кровь. Сахар был 19 ммоль/л (норма – до 5.5). Доктор предложил положить пациента в больницу, но тот отказался. Зато попросил справочку. Справочку дали.

На следующий день подруга набрала 03. Повод к вызову – «потеря сознания, диабет». Приехала «скорая».

Это была совершенно обычная «Скорая». С совершенно обычными врачом и фельдшером. Совсем с другой подстанции, нежели та, где работала Пингвин. Глюкометров на «скорой» тогда не было, зато были тест-полоски. Доктор померил сахар – он был под 30. Пациент сидел в кресле и шумно дышал. От него ощутимо пахло ацетоном.

Необычным в этом вызове было только то, что на бригаду он был назначен не обычным диспетчером направления, а старшим диспетчером. Но это могло заинтересовать только очень хорошо искушенного в скоропомощной «кухне» человека…

«Кетоацидотическая кома» – констатировал врач. На самом деле, конечно, это состояние комой называть нельзя – по уровню сознания это оглушение или сопор, а по жизни его называют прекомой, но термин «кома» в этом случае укоренился.

Фельдшерица поставила капельницу с физраствором и запросила место в отделе госпитализации. Она очень настаивала, чтобы дали определенную больницу, где реально была хорошая эндокринология (и это была совсем не та больница, где была мама героя). Она даже сказала, что это высокий чин МВД, поэтому место ей дали.

Пациента под руки вывели в машину, однако там доктор повел себя несколько необычно. Он вынул из кармана набранный шприц и вонзил иглу в резинку капельницы. Пациент захрапел.

В больнице бригада быстро проследовала в реанимацию. Ее встречал сам завотделением.

– Привезли? – он назвал фамилию, но так тихо, что слышал только врач «скорой».

– Да.

– Кладите на левую койку.

Пациента завезли в маленькую палату, положили на левую койку и подключили к монитору. Бригада уехала.

В палате появилась медсестра. В отличие от своих товарок, бегающих по реанимационному залу, она сидела в палате, почти не выходя. Пациенту делались уколы, ставились капельницы. Но он продолжал храпеть, не приходя в сознание.

Иногда сестра выходила из палаты и подходила к другим пациентам. Чаще всего это были больные сахарным диабетом в коме. Она помогала своим подружкам брать у них кровь из вены.

На следующий день сестру сменила другая сестра, а еще через день – та же самая. Так они и менялись.

В первый же день пришли две тетеньки-эндокринолога: доктор из эндокринологического отделения и доцент кафедры эндокринологии. Больничный эндокринолог сочувственно кивала головой, а доцент поинтересовалась – почему такое глубокое угнетение сознания?

ИСКУССТВЕННАЯ КОМА – важно сказал завреанимацией. – Защищаем мозг.

Доцентша прониклась величием реаниматолога и больше вопросов не задавала. Да и не приходила она больше, а вот больничный эндокринолог, как и положено, приходила и писала дневники в истории болезни.

Еще через пару дней в больнице появился мент, который начал расспрашивать о состоянии пациента. Он потребовал посмотреть на него и почитать историю болезни. Его проводили в бокс и дали почитать. Просмотрев историю, он начал куда-то звонить. Этому куда-то он сообщил, что все вроде без мухлежа. На всякий случай он записал номер наряда «скорой помощи».

В больницу, где лежала мама, тоже наведался мент и тоже попросил посмотреть на больную. Он даже подошел и проверил – действительно ли парализована рука. Оказалось, что да. Историю он читать не стал, ограничился тем, что она есть.

На подстанцию, откуда приезжала бригада, тоже пришел милиционер. Он опросил и врача, и фельдшера об этом вызове. Медики в один голос рассказали о прекоме и о том, как пациент «загрузился» в машине.

В больницу к коррупционеру наведался еще один милиционер. Этот уже серьезно разговаривал и с врачами, и с сестрами, и даже спросил, был ли запах ацетона от больного, когда он поступал. Вся смена, бывшая в тот день, подтвердила – перло, как из канистры. Он переписал все анализы – особенно анализы сахара, но все же ушел.

Через несколько дней пациента перевели в эндокринологию. Родственники попросили все тех же сестер побыть сиделками у тяжелого больного. Девушки с радостью согласились. Еще через пару недель инсулин был отменен, а сестер-сиделок сменила подруга адвокат, а потом сестра больного.

Еще через несколько дней пациента выписали с очень подробной выпиской. Потом он отправился в свое учреждение, где вскоре врачебная комиссия, опираясь на выписку, написала акт о невозможности отбытия наказания в виде лишения свободы. Был суд (даже историю болезни запрашивали), и коррупционера освободили.

Мама выписалась из больницы, когда сын уже уехал в лагерь. До этого ее перевели в неврологию, где девушка-ординатор на обходе очень удивилась такой выраженной спастике в парализованных конечностях на столь ранних сроках. Однако заведующая, наблюдавшая больную в реанимации, пожала плечами и сказала, что редко, но бывает и так.

Домой парализованную женщину сопровождала сноха. Однако когда ее привезли в квартиру, она там долго не задержалась. В квартиру поднялась незнакомая женщина, помогла ей одеться, пешком вывела через черный ход (дом был старый, в самом центре Москвы), посадила в машину и отвезла совсем в другую квартиру. Там старушку ждал мужчина средних лет, который расцеловал ее и спросил: «Мама, ну как ты?»

– Да ничего, заодно и подлечилась немного.

Женщина вручила бабушке и сыну увесистую пачку долларов и уехала.

На следующий день рано утром возле дома в центре Москвы, где жила мама нашего героя, остановились две машины – «Мерседес» подруги-адвоката и коммерческая «скорая помощь». Из «Мерседеса» вышла старушка в платке, поднялась по черному ходу в уже известную квартиру, вышла через парадный подъезд и села в «скорую». Бригада включила маяк и сирену и вскоре была в аэропорту. Там ее встретила женщина средних лет с инвалидным креслом. Старушка села в кресло и женщина повезла ее на регистрацию рейса в Барселону. Они зарегистрировались, прошли паспортный контроль и загрузились в испанский самолет. В Барселоне их уже ждало такси, и дамы отправились в один из тихих городков на Коста-Дорадо, где старушка, наконец, смогла встать и дойти от такси до дверей дома.

В это время выписанная из больницы женщина вышла на прогулку в своем дворе, опираясь на палку. При ходьбе она явственно подтягивала ногу, рука была парализована почти полностью. Молодой парень, куривший у подъезда, поздоровался с ней и спросил:

– Теть Люсь, что-то я давно тебя не видел. Болела что ли?

– В санатории была, подлечилась немного, – ответила тетя Люся.

Наш герой вернулся домой. Конечно, он посещал эндокринолога. Естественно, не в районной поликлинике. И конечно же, всегда с восторгом вспоминал чудесную больницу, где его лечили от диабета.

Правда, недолго.

Через полгода он умер от массивной тромбоэмболии легочной артерии.

Зато все остальные участники этой истории были довольны. Кто-то купил дачу, кто-то – автомобиль, кто-то сделал ремонт в квартире. Эндокринолог уехала в Израиль. Вот только завотделением недолго наслаждался своей новой дачей – он погиб в автоаварии: его сбил на переходе какой-то лихач и скрылся.

Вот такая история происходила в Москве когда-то.

Рассказ 20. «Работа есть работа»

Работа есть работа

Работа есть всегда.

Хватило б только пота

На все мои года.[16]

Да, работа есть работа.

Поэтому сегодняшнюю ночь мы провели в разъездах по Московской области. Первый ночной вызов был довольно простой – девушку-суицидницу, выбросившуюся с 4 этажа, перевезти из подмосковной больницы в профильную клинику с торакальным отделением. В подмосковной больнице сделали все неплохо, но лечиться надо там, где надо. Если такая возможность есть, конечно.

Транспортировка сочетанной травмы на ИВЛ, если никто ничего не прохлопал, в целом вещь не очень сложная. Шока уже нет, в брюхо хирурги слазили, гемодинамика стабильна, режим ИВЛ подобран… вези – не хочу. Правда, дренажи, но долго ли умеючи. С дежурным реаниматологом, как выяснилось, мы знакомы – когда-то работали вместе, так что ждать подвохов не приходилось. Поболтали с коллегой, вспомнили общих знакомых, загрузили пациентку и отвезли в Боткинскую. И там, на удивление, никто не бухтел особо. Сдали легко.

А вот дальше нас ждала гораздо более сложная ситуация.

Пациента с COVID ждала крупная московская клиника. А лежал он в маленькой больничке, хотя и в реанимационном отделении. И когда мы прозванивали этот вызов, то было очень сложно понять – какая же респираторная поддержка у пациента. Доктор клятвенно уверяла, что проводится неинвазивная вентиляция легких, но параметры адекватно назвать не могла.

Дело в том, что НИВЛ вообще штука тонкая, а в условиях СМП – вдвойне. Широкое распространение этого метода для респираторной поддержки больных с нейромышечными заболеваниями и дыхательных хроников порождает впечатление, что он настолько прост, что даже родственники этих больных справляются с настройками аппарата.

На самом деле это далеко не так: очень многие аппараты имеют так называемое «скрытое меню», куда входит только врач-куратор, который и меняет параметры. Родственники только прибавляют или убавляют давление дыхательной смеси.

Но это плановые больные. Когда же больной реанимационный с тяжелым легочным поражением, то задача усложняется. Тем более, если его предстоит транспортировать на десятки или сотни километров. Больной нестабилен сам по себе, у него меняется все каждую минуту, а настройка параметров идет не только по объективным показателям, но и по субъективным ощущениям пациента. Ведь больного на обычной ИВЛ можно ввести в медикаментозную седацию, можно применить релаксанты – и тогда он не будет ничего чувствовать и не сможет сопротивляться аппарату ИВЛ, так как дыхательная мускулатура и сознание будут отключены. Летишь по приборам. При НИВЛ же больной дышит сам, поэтому он должен быть в сознании и иметь саму возможность дышать. Именно поэтому мы очень тщательно готовимся к таким вызовам в реанимационные отделения.

Вообще-то на «скорой» НИВЛ применяется редко. Во всяком случае, с этими целями. Наши кардиореаниматологи (а за ними и многие другие бригады) стали лет 10–15 назад активно использовать НИВЛ для купирования отека легких, но это совсем другая НИВЛ. Фактически, это обычная ИВЛ, просто через маску; а если есть режим СРАР (что, конечно, лучше), то отек просто «задавливается» давлением кислорода. Для этого никаких специальных устройств не надо – аппарат ИВЛ и наркозная маска.

Наша же задача другая. Не просто убрать какое-то острое состояние, но начать (или продолжить) лечение тяжелого длительного патологического процесса максимально щадящим образом. И длительно. Обычные бригады на такие вызовы попадают редко. У нас же необходимое оборудование есть, и мы этим пользуемся активно. Даже маски специальные, именно для НИВЛ.

…Когда мы приехали, стало понятно, почему доктор не могла указать параметры. В закутке реанимационной палаты стояла койка, а на ней то вскакивал, то ложился полный мужчина в памперсах. Рядом с ним стоял огромный концентратор кислорода и аппарат ИВЛ. Аппарат работал в обычном режиме объемной вентиляции, было установлено положительное давление в конце выдоха 5 см в. ст., контур заканчивался обычной наркозной маской

Мужик то хватал маску концентратора, то сбрасывал ее, то немолодая медсестра сильным движением укладывала его на кровать и прижимала к лицу маску аппарата ИВЛ. Соответственно и сатурация то достигала 94 % (с ИВЛ), то болталась в районе 88 % (на ингаляции), то уходила куда-то вниз к 70 % (на воздухе). Тетка была сильная, как и полагается реанимационной медсестре, но пациенту было с прижатой маской явно некомфортно. Поэтому он и вырывался, несмотря на неплохую сатурацию.

Вообще, реанимационная сестра (если это опытная реанимационная сестра) – это страшная сила. Она не то что коня или слона – она и динозавра на скаку остановит и заставит яйца откладывать. В горящую избу войти – это для нее раз плюнуть. Если бы на «Титанике» была хоть одна реанимационная сестра, то она бы айсберг ногой оттолкнула.

Но есть у этих сестер одна особенность. Пациент для них – объект. Они великолепно работают с больными в коме, просто – с крайне тяжелыми больными, но вот учитывать комфорт больного их приходится специально учить. Мой покойный друг профессор-нейрохирург Леша Степаненко всегда говорил:

«Вот кому сестра медицинская сестра? Анестезистка – явно анестезиологу; операционная сестра – хирургу. Ваши (то есть наши) реанимационные сестры – они сестры всему персоналу реанимации. А больному сестра – только сестра палатная. Она и пожалеет, и поругает если надо. А твои (то есть мои) сестры и накормят, и напоят, но привяжут и пока команды не будет – не развяжут».

Вот здесь сестра боролась с пациентом, и неплохо. Но так как надо было и к другим больным подходить, то ей приходилось его оставлять. А толстый санитар, щеголявший в цветной шапочке, удержать пациента не мог, поэтому скачки продолжались.

Мы притащили свои прибамбасы: аппарат LTV–1200, неинвазивные маски, монитор, кислородный баллон. Быстро выбрали маску и подключили к аппарату.

Тут есть одна хитрость. Обычно пациент уже очень устает от гипоксии, поэтому ему комфортно на больших цифрах давления. Поэтому давление вдоха (iPAP) пришлось установить 26 см в. ст., а давление выдоха (ePAP) – 12. Кислород же поставили 90 %. Сатурация установилась 97–98 % уже после минут 15 вентиляции. И мы поехали в машину.

Но тут важно не започивать на лаврах и внимательно следить за больным. Дело в том, что НИВЛ (особенно, если в аппарате не предусмотрена апнойная вентилляция для НИВЛ) – это режим самостоятельного дыхания. А регулирует дыхание не только количество кислорода в крови больного, но и количество углекислоты. Углекислоты много – пациент начинает часто дышать; мало – не дышит, пока углекислота не накопится. А не всякий капнограф не во всякий контур НИВЛ можно вставить, так что часто на глазок приходится регулировать.

И есть еще момент.

На этом фоне высокое давление часто не дает себя «продышать», поэтому объем каждого вдоха падает и кислород попадает в легкие в меньшей степени. А больному, намучившемуся от гипоксии и бесконечных прыжков на кровати с маской и дыхательной поддержкой, хорошо. А мы-то по приборам видим, что не очень уже. Сатурация ползет к 88 %. И бегающие огонечки показывают, что плохо продыхивается больной. Объема не хватает.

Начинаю крутить ручки у аппарата. Тоже ведь надо поймать что убавить, что прибавить. Ехать порядка 100 км, но по пустой трассе в 4 часа утра да с нашим водителем – это час езды. Хотя… может, всего час, а может – и целый час. Это уж как получится.

Ну, начинаю убирать iPAP. «Медленным шагом, робким зигзагом…»[17] (с).

«Вам комфортно?»

Вроде бы комфортно.

А давай-ка попробуем ePAP тоже убрать. До 7. Нет, сатурация падает. Потихоньку прибавляю до 10 – неплохо. Но все равно всего 92 %. Сбрасываю iPAP. Постепенно, убавляя по 1 см. Глубина вдоха растет. О! Уже 17 см в. ст. А сатурация 97–98 % и число дыханий 22–23.

А давай-ка фракцию кислорода уменьшим – что будет? А ничего, 96–97 % Так и держит даже на 50 % кислороде. Ну, вот и славно.

– Вам комфортно?

Мужик показывает поднятый большой палец.

– Игорек (это водителю), где мы?

– МКАД проехали, скоро будем.

«Вот и славно, трам-пам-пам…»

В общем, в клинику мы въезжали с прекрасными показателями и довольно улыбающимся пациентом.

Коллеги немного удивились, увидев неинвазивную маску, но потом узнали нас даже в этих пингвиньих костюмах и все поняли.

Правда, на подстанцию мы приехали в 5:40. И почти не поспали, к сожалению.

Работа есть работа….

Рассказ 21. Дай Бог здоровья

Нижний Новгород был не единственной поездкой за вчерашние сутки. Приехав на подстанцию, мы получили вызов во Владимирскую область в один из маленьких городков в зоне Владимирского Ополья, где расположен межрайонный ковидарий. Пациентка, естественно, была с ковидом, двусторонней пневмонией и, как гласила выписка, – с КТ-4. Поражено было почти 90 % легких.

Диспетчер сообщила, что пациентка находится на неинвазивной вентиляции легких. В общем, это не слишком порадовало, т. к. этот метод требует большого потока газа, а часть кислорода мы уже потратили на пациентку из Нижнего.

Я позвонил в ковидарий. Доктор радостно поведала, что пациентка в терапевтическом отделении на обычной оксигенации 10 л/мин и сатурация до 92 %. Это, конечно, было гораздо лучше, и мы решили все-таки опробовать новый бокс на относительно стабильном пациенте. Настораживало только, что доктор на том конце провода консультировалась по поводу потока с реаниматологом, а также вот это «ДО 92 %». Ведь «до» – это может быть и 90, и 30. Поэтому дополнительный баллон мы взяли.

Пока мы ехали, начал падать снег. Он ложился на землю, укладывался на лапах елей. Простояв немного на переезде, мы приехали в бывшую ЦРБ.

Доктор в СИЗ встретила нас у входа и повторила то, что говорила по телефону. Мы решили, что ребята подготовят бокс, а я поднимусь и посмотрю на больную.

К моему удивлению, одетая больная сидела в кресле-каталке в коридоре у лестницы. В больнице не было лифта, и сестры сами спустить ее не могли – ждали нас. Тетя была нехуденькая.

Вообще, дикая привычка многих замкадовских стационаров передавать больных в коридорах и предбанниках меня всегда поражала. Особенно когда дело касается больных, требующих респираторной поддержки. Нижегородскую больную санитар вообще вывез к машине без нашего осмотра и, естественно, без кислорода. То ли они боятся, что больных не заберут, то ли так спешат избавиться от них…

У этой больной кислород шел, но сатурация приближалась к 60 %. «Мне трудно дышать», – тяжело практически пыхтела больная.

Я метнулся в машину.

– Ребята, бокс отставить! Видимо, придется на НИВЛ переводить…

Для тех, кто не знает – наладить НИВЛ часто требует усилий и времени, особенно если больной в гипоксии, как здесь.

Подкатили каталку. Больная уже хрипела: «Нечем дышать!» – и пыталась сорвать кислородную маску. Пульсоксиметр показывал уже 47 % на наших 25 л/мин и число это стремительно уменьшалось.

Достаем маску для НИВЛ. Больная потихоньку загружается. Вот только гипоксической комы нам тут и не хватает. А сатурация уже 35 %. У среднего трупа – выше.

Цепляем маску. Подключаем НИВЛ. Больная пытается вырваться, но мы умеем держать. И сатурация начинает потихоньку расти, хотя больная еще этого не ощущает. Ей все еще «нечем дышать». Естественно, нечем – 90 % легких в отключке. Но мы неумолимы, и сатурация доходит аж до 99 %. И число дыханий уже приличное – 21–22.

И параметры вентиляции весьма: iPAP – 17, ePAP – 10, фракцию кислорода удалось уменьшить до 70 %.

А показатели сохраняются. «Ай, да Пушкин!» Я уж думал, что впереди длительная реанимация с непонятным результатом. Или хотя бы интубация и ИВЛ, что нехорошо для ковидников.

В общем, привезли мы ее уже довольную, даже улыбаться стала. Хоть и на НИВЛ. Дай Бог ей здоровья.

И опять про НИВЛ

Что-то захотелось немного разбавить кардиологический уклон.

А расскажу я вам вот что…

Неинвазивная ИВЛ на «скорой помощи» – это очень хорошо. Причем не только для купирования отека легких. Главная область применения – пульмонологические пациенты и больные демиелинизирующими заболеваниями.

Причем поразительно то, что часто приходится начинать эту методику впервые для больного.

Вчера приезжаем к пациенту 74 лет везти его в крупную клинику. Там его ждут вроде как в кардиореанимационном отделении. расчетное время транспортировки около полутора часов.

Заходим в комнату – у дедушки ХОБЛ и некое гематологическое заболевание в стадии ремиссии (жена названия не помнит или не говорит). Со слов жены, недавно при рентгенографии легких найдена «тень», далее не обследовался. В анамнезе ИБС, «аритмия» (форму не знает), гипертоническая болезнь. Последние три недели нарастает одышка, снижается SpO_2. Имеется кислородный концентратор, но пациент пользуется им редко, т. к. испытывает дискомфорт.

Дед серо-чугунного цвета сидит на кровати. Рядом кислородный концентратор – не подключен. Меряем сатурацию – 68 %. Шестьдесят восемь, Карл! У среднестатистического покойника выше. Одышка (точнее, тахипноэ) за 50 в мин. зашкаливает.

Кислород подключаем – сатурация вяло ползет вверх до 79 %. Норма – 98–99 %.

Объективно: пациент сидит на кровати в положении ортопноэ. Кожные покровы серо-цианотичные. Уровень сознания – легкое оглушение (ШКГ – 14 баллов), при этом сонлив. Тахипноэ – до 50 в мин., дыхание поверхностное. Аускультативно-диффузно ослаблено, рассеянные сухие хрипы, перкуторный звук с легким коробочным оттенком над всей поверхностью легких, легкое покашливание. Тоны сердца приглушены, ЧСС – 110, АД 140/90 (к нему и адаптирован). На ЭКГ – синусовый ритм, единичные предсердные экстрасистолы, Р-pulm, очаговых изменений нет, SpO_2 – 68 %. Язык сухой, живот спокойный.

Перекладываем дедушку на каталку – падает до 57 %. Это уже полный, как сейчас говорят, «зашквар». Дедушка тихо пыхтит и постепенно загружается.

Начинаем инфузионную терапию – физраствор 750 мл в/в кап. на время транспортировки.

Начата неинвазивная ИВЛ респиратором Pulmobetic LTV-1200 с параметрами iPAP – 17 см, ePAP – 8 см. FiO_2 0,6. Использована лицевая маска М.

Пациент испытывает чувство комфорта, ЧД 24–26, Sp0_2 – 98–99 %. ЧСС – 88. Кожные покровы розовые, пациент в полном сознании, активен. Концентрация кислорода снижена до 35 %, SpO_2 прежняя.

При изменении любых параметров пациент начинает испытывать дискомфорт. В процессе транспортировки отошло значительное количество вязкой мокроты.

Доставлен в реанимационное отделение клиники с теми же параметрами НИВЛ. Физиологические показатели те же. В клинике НИВЛ продолжена. Так что привезли пациента в больницу радостного и веселого. А все почему? Потому что мы это можем. Специфика бригады.

Это просто пример использования неинвазивной вентиляции на ДГЭ.

Рассказ 22. «Итак, хвала тебе, чума!..»

Прошлой ночью (а если смотреть на часы – то очень ранним утром), возвращаясь с очередной ковидной перевозки за несколько десятков км (НИВЛ, дополнительные баллоны, СИЗы – а до этого была такая же, только километраж переваливал за сотню), я подумал, что эта фейковая пандемия сделала хотя бы одно доброе дело. Неинвазивная ИВЛ прочно вошла в арсенал реаниматологов.

Не только реаниматологов ССиНМП им А.С. Пучкова, хотя представить себе 31 января 2020 года, что все АиР станции будут регулярно применять этот метод, было невозможно. Единственная бригада, применявшая НИВЛ постоянно, была наша, но только потому, что нашим ноу-хау была транспортировка пациентов с муковисцидозом и другой легочной патологией. Остальные, если и пользовались НИВЛ, то от случая к случаю – у них и масок соответствующих тогда не было.

Но и в стационарах НИВЛ мало где жаловали. Как раз вчера, сдавая больного, я услышал от принимающего доктора: «Как же эта неинвазивка достала! Я как-то к другому приучен, труба, ИВЛ!» Доктор, видимо, был из «вахтовиков» – приехал работать на ковид откуда-то, судя по говору, из Поволжья, и пока внутренне не перестроился. Но ведь не только в Поволжье НИВЛ воспринималась как периферийный метод где-то на стыке «большой» реаниматологии, пульмонологии и паллиатива. Или вспомогательная методика для лечения отека легких. Отдельные энтузиасты были не в счет.

Страшно подумать, сколько пациентов было угроблено либо ненужным переводом на ИВЛ, либо оставлением просто на инсуфляции кислородом. «Ненужным», потому что ИВЛ у «легочников» – это филиграннейшая работа. ИВЛ – это вообще уже не просто протез дыхания, а очень сложный метод лечения, причем зависящий не только от аппарата, но в первую очередь, – от врача. Наши отцы-основатели вытягивали сложнейших больных даже на РО-2 (был такой аппарат ИВЛ в 60–70 гг.), но они тогда садились возле больного на сутки и сидели, крутили ручки, перебирая без конца анализы. Меня так в свое время учил мой учитель Михаил Константинович Штатнов, – мол, поставь себе кружку с чаем, сиди и наблюдай. Если работать так, то и муковисцидоз можно с трубы снять.

Но когда у тебя пусть даже 6 больных (ха-ха! Восемнадцать на одного!) и еще куча писанины, а сестры крутятся, как пресловутые белки, то уследить забольным практически невозможно. Вот и становилась интубация и ИВЛ для легочников билетом в один конец. Ковид тут не исключение. У него механизмы немного другие (и то – смотря с чем сравнивать), а конечный эффект тот же.

А так как все это заметили уже давно, то с переводом на ИВЛ старались не торопиться. Давали кислород потоком и ждали: проскочит – не проскочит. Кто-то проскакивал…

Про высокопоточную оксигенацию (Hi-Flow) многие вообще услышали только сейчас. Раньше сама идея, что в человека можно вдувать 60 литров кислорода в минуту, казалась дикой. Хотя, например, детскому реаниматологу (а я как раз из детских) она интуитивно понятна – режим НППД (это когда голову оборачивали в целлофановый пакет и пускали туда кислород) еще в 70 гг. В.А. Михельсон с А.З. Маневичем описывали, но вот канюль не было.

А НИВЛ… Конечно, Зильбера все читали, и про кабинеты респираторной поддержки тоже слышали, но это все было где-то там, в заоблачных далях пульмонологии. Ведь когда ковид начался, многие весьма уважаемые доктора и профессора (даже те, которые сейчас активно НИВЛ пропагандируют) всерьез отвергали этот метод. Приходилось спорить и доказывать.

А теперь – ура! – даже в глухих местах сплошь и рядом встречаешь адекватный подход к лечению. И даже нормальную технику. Не везде – но есть.

Ну, а мы потихонечку отрабатывем логистику дальних перевозок таких больных. Ведь одного 10 литрового баллона при таком расходе кислорода хватает максимум на 30 минут. А если ехать 6 часов? Поэтому приходится решать и такие задачи.

Рассказ 23. Дело было в 1980 году

Я – юный студент 1 курса (а может, и школьник 10 класса – не помню, была ли это зима 1979/80 или 1980/81 годов) подрабатывал санитаром в приемном отделении 55 московской больницы. И в эту ночь я дежурил.

Конечно, несовершеннолетним по ночам дежурить нельзя, но если очень хочется, то можно. Дежурства ставились другим санитаркам, а выходил за них я. Почему санитаркам – потому что санитаром мужского пола был только я.

Так вот, в эту ночь я как раз дежурил. Больных было мало, поэтому две мои напарницы-медсестры завалились спать. А я распивал чай с дежурным терапевтом, которая была доцентом кафедры внутренних болезней.

Доктор была настоящей красавицей. Я бы даже сказал – восточной красавицей. Темные волосы, огромные чувственные глаза, губы, брови… в общем, царевна Будур. И несмотря на то, что я прекрасно понимал, что мне в мои то ли 16, то ли 17 лет вряд ли удастся добиться от 35-летней красавицы чего-то большего, чем совместное питье чая и беседы на медицинские темы, все же просто пойти спать я не мог. Она тоже…

Зазвенел звонок. «Скорая» привезла старушку с гипертоническим кризом. Фельдшерицу я знал – это была Лена Л., пухленькая хохотушка, поэтому мы постояли, потрепались, и я пошел снимать пациентке ЭКГ. Да, ЭКГ я снимать умел, как и делать уколы, поэтому сестры так легко меня и оставляли на ночь.

Бабушка лежала тихо, но когда я закончил, вдруг спросила меня: «А вы что – тут птичек держите?»

– Каких птичек? Нет у нас никаких птичек. На улице, может, и есть, а у нас нет.

Это было правдой. Никаких птичек у нас не было. Даже рыбок не было – рыбки были в холле кардиологии, там заведующий был известный аквариумист. К нам только кошка Мурка, живущая между пищеблоком и моргом, по утрам в выходные, когда морг был закрыт, прибегала. Там ее подкармливал старший санитар Вадим, называвший себя не санитаром, а «ассистентом клинического патолога». Ну, а по выходным его не было.

Бабушка продолжила: «Ну вот же – птички поют!»

– О-о-о, – подумал я, – бабуля-то того… съехала. – И пошел звать доктора.

Красавица вошла в смотровую, померила давление и уже вывела на истории болезни «2 т. о.», что означало, что бабушка отправится на 5 этаж терапевтического корпуса, но тут старушка опять поинтересовалась птичками.

Терапевт задумалась. Конечно, бабушка не буйная, но кто ее знает… и решила поместить ее пока в наш изолятор.

– Понимаешь, Сережа, – сказала она мне задумчиво, – может быть, это у нее всегда так. Но мы же этого не знаем. Давай психиатра позовем. Пусть посмотрит.

55-я больница отличалась от других московских больниц тем, что через забор от нее была Психиатрическая больница им. Кащенко – всем известная «Канатчикова дача». И у двух больниц был договор – при возникновении необходимости в консультации не вызывались городские консультанты, а приходил доктор из той или другой больницы. Поэтому мы позвонили в «Кащенко».

Где-то через полчаса мы увидели фары, и раздолбанный кащенский «рафик» остановился у наших дверей. Шофер выскочил и открыл дверь салона. Из салона, тяжело вздыхая, вылезла Графиня из «Пиковой дамы». Некрасивое морщинистое лицо и горящие глаза вызывали священный трепет. Одета была она в черное пальто, из под которого выглядывал халат, а из-под него – черная же юбка, а на голове – черный капор.

– Что тут у вас? – Графиня обвела наш приемник своим пугающим взглядом.

– Да вот… больная поступила… бабушка… птичек слышит, – немного испуганно сказала моя доктор. – Может, ваша?

– Птичек? Хм… ну, где она?

Графиня тяжелой, но царственной походкой проследовала за мной в изолятор, где тихая старушка сидела на кровати, прислушиваясь к пению птичек. В дверях Графиня показала мне, чтобы я вышел, и начала с бабушкой какую-то беседу.

Минут через 15 она вышла из изолятора и сообщила, что бабушка в переводе в дурдом не нуждается.

– Но как же? Она же птичек слышит! – начала возражать моя доктор.

Психиатр отложила ручку, которой она писала в истории болезни, долгим взглядом посмотрела на красавицу и спросила:

– А Вы птичек слышите?

– Н-н-н-нет, – с ужасом ответила та, – я не слышу.

Графиня тяжело вздохнула:

– Да, Вам птичек не услышать!

После чего все той же походкой королевы-матери вышла из дверей приемного покоя. В окно мы увидели, как усатый шофер подсадил ее в машину, и «рафик» скрылся в зимней ночи.

Самое интересное, что старушка-пациентка сразу уснула и потом ни у нас, ни во второй терапии птичек больше не слышала.

А мы с красавицей-терапевтом потом еще не раз дежурили вместе, но таких случаев у нас не было.

Примечания

1

Автор переделал песню А. Макаревича «Мы в такие шагали дали».

2

Зиновий Гердт, песня «Сын поварихи и лекальщика», 1937 г.

3

Сразу оговорюсь: не будет алкоголизма (заболевания психосоматического), но токсического действия никто не отменял. Цирроз печени может быть и не у алкоголика в психиатрическом понимании. Так что очень много пить не стоит.

4

Пародия на песню «Старинные часы», авт. Сергей Косинов.

5

Сопроводок – сопроводительный лист «скорой помощи». По выписке больного из стационара талон к нему отсылается назад на станцию «скорой помощи» с сообщением о судьбе пациента.

6

Стихотворение Глеба Калинина «Сон алкоголика», 2008 г.

7

Стихотворение Ольги Удачной «Загадка Песец», 2012 г.

8

Текст песни «Метёт» Вадима Голованова.

9

Опубликовано с разрешения www.pravmir.ru // https://www.pravmir.ru/radi-chego-vse-eto-reanimatolog-skoroj-o-borbe-do-poslednego/?fbclid=IwAR22RPaYW3qa-yIvFS5gBCucMa7KLWAwsMzGJLLmBV96ocjtPn06Nauh0Mo

10

Песня «Здесь вам не равнины», автор – Владимир Высоцкий.

11

Опубликовано с разрешения www.pravmir.ru // https://www.pravmir.ru/druzej-vrachej-u-polyarnika-bylo-mnogo-i-kazhdyj-dumal-chto-on-pozvonit-drugomu/?fbclid=IwAR1OniMH2jMfbBgNXoVBXdOoLjIP8iXK_9GLrCzUVyvkRq0DF9JZ4nzITCQ

12

Песня «Стоял я раз на стреме», исполнители Аркадий Северный, Владимир Высоцкий и др.

13

«Старый Ник» – прозвище Дьявола в английской культуре

14

Аркадий Северный, один из исполнителей песни «Кругом одни евреи», автор Константин Беляев.

15

Пародия на песню «И вновь продолжается бой…», А.Пахмутова – Н Добронравов

16

Булат Окуджава, «Песня старого шарманщика»

17

«Гимн новейшего русского социалиста», Нарцисс Тупорылов (псевд.)

Content

Иеромонах Феодорит
Менты, понты и «Скорая помощь».
Медицинские рассказы священника-реаниматолога

Предисловие

От автора

Рассказ 1. Про опохмел

Рассказ 2. Про опохмел-2. Завет Любани (в продолжение предыдущей истории)

Рассказ 3. Про опохмел-3. Как спасти день после пьянки

Рассказ 4. Мои итальянские приключения

Рассказ 5. Мерцательная аритмия, яичница и реанимобиль

Рассказ 6. Станция «Тундра»

Рассказ 7. Тетя Маша и сепсис

Рассказ 8. Про деонтологию

Рассказ 9. Реанимация, любовь и слеза

Рассказ 10. Вспоминая дифтерию

Рассказ 11. Смерть полярника

Рассказ 12. Про мозги

Рассказ 13. Про голых

Рассказ 14. Бурбоны

Рассказ 15. Про Дракона

Рассказ 16. Медведев и наркология

Рассказ 17. Я – пигмей, или как мы транспортировали очень тяжелого больного

Рассказ 18. Про честного мента

Рассказ 19. Про нечестного мента

Рассказ 20. «Работа есть работа»

Рассказ 21. Дай Бог здоровья

Рассказ 22. «Итак, хвала тебе, чума!..»

Рассказ 23. Дело было в 1980 году

Примечания