Оса Эриксдоттер

Бойня

Åsa Ericsdotter

Epidemin

© 2016 Åsa Ericsdotter

© Сергей Штерн, перевод, 2021

© Андрей Бондаренко, оформление, 2021

© “Фантом Пресс”, издание, 2021

* * *

Самоконтроль человека гораздо менее эффективен, чем принято считать. Излишняя вера в спорадический, от случая к случаю, самоконтроль провоцирует импульсивное поведение большинства населения. Употребление алкоголя, курение и ожирение показывают, что самоконтроль носит случайный и непоследовательный характер. Иррациональное поведение мотивирует и оправдывает государственное вмешательство.

“Цена калорий”, доклад ESO[1], 2011

Диета – сильнейший политический наркотик в истории женщин; умеренное безумие приводит к полному параличу воли.

Наоми Вульф, “Миф о красоте”

Лицо – маска, скрывающая безумие.

Эва Энслер, “Хорошее тело”

Эпидемия ожирения опаснее пандемии COVID-19. Сорок процентов населения планеты имеет лишний вес, который приводит к инфарктам, инсультам, диабету, онкологии и другим болезням. Число людей, умерших от проблем, связанных с ожирением, значительно превышает количество жертв пандемии коронавируса.

Доктор А. Мясников, в эфире канала “Россия-1” 16 января 2021 года

19… год

Германия, Рамштайн

С. Л. Джексон – американский офицер, воюет во Вьетнаме, Ульрика – молодая шведка, вот-вот сдаст выпускной экзамен на медсестру. Приехала навестить подругу, с которой не виделась после начальной школы.

Представьте: весна, розовые облака цветущих вишен. Природные красоты на том и кончаются, смотреть особенно не на что, кроме американской военной базы. Ульрика выходит по вечерам погулять, она очень привлекательна в коротком сарафанчике без бретелек. Американцы вообще-то ей не особенно нравятся, народ неотесанный, но этот был такой ладный и такой огромный, что она не сдержала улыбку. Привет – привет. И ахнуть не успела, как он прижал ее к стене. Свирепая эрекция, будто на кол насадил.

Пытка быстро закончилась: после долгого воздержания он всего-то раз десять отдал приказ “в атаку” и победил; но такой победой гордиться нечего: она вопила, как раненый зверь.

Через девять месяцев Ульрика отдала новорожденного сына для усыновления обеспеченной паре в Кобу, под Упсалой. Доктор наук Бертил Томсон-Егер и его супруга Амбер, тощая и бесплодная дама. Мальчика окрестили Ландон. Произносится именно так – Ландон, а не Лэндон. Приемные родители в церкви сидели по правую сторону, проникающее сквозь цветные виражи солнце казалось голубым.

Через двадцать лет возмужавший Ландон получил от матери письмо. Он только что переехал на Скулгатан в Упсале, готовился поступать в университет. Трудно определить, что подвигло Ульрику написать, – то ли решила облегчить совесть, то ли попросить прощения.

“Твой отец”, – написала она и поставила двоеточие. Имя, фамилия, приблизительный возраст. А в конце – статистика: погибшие и пропавшие без вести; выглядело так, будто она передает ему этот мрачный список в наследство.

Он меня изнасиловал, написала она. В Германии в те годы было полно таких изголодавшихся самцов. А потом эти жуткие роды, до сих пор боли в тазу.

Какое-то время спустя Ландон попытался найти мать – безуспешно. Имя и фамилия отца отыскались в списках погибших.

Стыд выжидал двадцать лет и все же настиг.

Рыжеватые волосы норвежского оттенка, многие принимают его за приезжего из соседней страны. Довольно высокий; матово-бледные, веснушчатые щеки. Многомесячная борода.

Он робок с девушками, и они его слегка презирают. Единственное, в чем он дает себе волю, – еда. И конечно, фанатичный, даже нездоровый интерес к вьетнамской войне. Тумбочка под телевизором битком набита дисками с документальными фильмами. Случайно обнаружил кафедру североамериканской истории и записался на курсы, потом на другие и на третьи – пытался понять самого себя. “Отец”: легкая тошнота, черно-белая фотография из архива в Вашингтоне, мощная, тяжелая челюсть. Но насилие? Этого он понять не мог.

Раньше не мог.

Вся история начинается как раз тогда, когда Ландон сошелся с Ритой Петерс, незадолго до выпуска. Наступило новое тысячелетие, в Швеции буксует экономика. Первые интервью с Юханом Свердом вспыхивают в потоке новостей, как разряды молнии: “Мы стоим перед катастрофой”, “Через поколение каждый третий швед будет страдать от ожирения”. Новая партия революционизирует здравоохранение, шведы опять станут стройными. Необходимы решительные и глубокие реформы. Огромные скидки на бариатрические операции.

В призывах молодого основателя партии Ландону слышатся интонации помешанной на собственном весе приемной матери. Еще один идиот, решает он. Вся эта Партия Здоровья, как они ее называют, – не более чем скверная шутка. Смехотворный правый популизм самого низшего разряда.

Когда семь лет спустя Ландон и Рита разойдутся, Юхан Сверд станет статс-министром[2], а Рита будет весить сорок килограммов.

Часть первая

Он из тех парней, что просят извинения сразу после, а то и за пару секунд до эякуляции.

Это про него.

Обидную фразу бросила одна из сокурсниц на празднике. Обидную и несправедливую.

Но задело. Спросите у Риты – хотел он возразить. Откуда вам знать?

Рита явилась на выпускной бал для докторантов в полосатой, плотно облегающей грудь блузке. Голос не то чтобы оперный, но это не помешало ей забраться на стол и спеть старинную студенческую песню. Прошло несколько часов, прежде чем Ландон решился с ней заговорить. Она – литературовед с пристрастием к эстрадной поэзии, он – американист, получил образование на никому не известных курсах.

Разговорились, и что-то из сказанного привлекло ее внимание.

Рита положила его застенчивость на ладонь и раскрошила в порошок. Впервые в жизни у него появилось что-то дорогое и важное, если не считать единственного письма от Ульрики, биологической матери.

Иногда они с Ритой ездили на дачу его приемных родителей на острове Каварё. Сидели каждый в своем углу огромного дивана со своими диссертациями. Рита занималась проявлениями мачо-культуры в поэзии трущоб, он писал работу про Улофа Пальмё и его расхождения с Америкой. По вечерам залезали в постель с полуторалитровой коробкой сливочного мороженого и глядели друг на друга с удивлением: с какого перепугу мы потеряли целый день?

Ландон отложил ручку и поднял голову. Он должен перестать про нее думать. Во что бы то ни стало, раньше или позже, – он должен перестать про нее думать.

Иногда они встречались в коридорах, и он отводил глаза. Серое восковое лицо, отощала до неузнаваемости.

Последний год он изо всех сил старался ее разубедить – напрасно. В конце концов купил картонные ящики, упаковал вещи и съехал. В ее квартире на Лютхагсэспланаден место уютного дивана заняли двухметровый эллиптический тренажер и беговая дорожка. Гантели, эспандеры Пилатеса, шар Пилатеса, бесчисленные глянцевые журналы с рецептами капустных смузи и подробным описанием диет голливудских звезд… Рита ничего не готовила. Прогрессировал ацидоз: в ванной заметно пахло ацетоном.

Прошли месяцы. Рита стала лектором на факультете литературоведения – Глорию Эстер заставили уволиться. Ландон проходил пост-докторантуру на кафедре Северной Америки, но сумеет ли он удержаться на этом месте – неясно. Последний контроль показал, что он может вот-вот получить письменное предупреждение. “У вас ЖМК целых сорок один!” – воскликнула медсестра и осуждающе покачала головой. Институт питания решил, что много лет исправно служивший ИМТ, индекс массы тела, безнадежно устарел, дает слишком щедрые оценки. “Вас пока спасает высокий рост, – сказала сестра. – Но предупреждаю: положение серьезное”.

Так и сказала. Будто речь идет о преступлении.

Предложенная Партией Здоровья жиро-мышечная квота стала их главным политическим оружием. Именно ЖМК определяет пригодность к работе. ЖМК выше сорока двух – будьте любезны, вам в государственном секторе делать нечего. Когда Ландон впервые услышал проект этого закона, не поверил своим ушам. Теперь-то он был куда менее наивен. Раньше не осознавал, как далеко может зайти партия. На его кафедре Северной Америки один из доцентов был вынужден уволиться. И не только он – вместе с ним ушли двое молодых докторантов. Ландон попытался протестовать, но заведующий кафедрой пожал плечами. “Это же не я, – сказал заведующий. – Не я и не ректор. Такие вопросы решают более высокие инстанции”.

Новую партию народ принял с энтузиазмом. Юхан Сверд выбрал идеальную политическую позицию – между Альянсом и “соссами”[3]. На предвыборных дебатах выглядел так ярко и убедительно, что даже такие старые приверженцы “модераторов”, как господин и госпожа Томсон-Егер, поддались его харизме. И не только консерваторы – левые, а среди приятелей Ландона были и такие, тоже встречали молодого и энергичного политика восторженными аплодисментами. Особенно когда он говорил о необходимости усилить государственный сектор в экономике.

Атмосфера в университете изменилась. В столовой уже не говорили о Расселе, Хомском и Т. С. Элиоте. Главным предметом споров стала жратва – что можно есть, а что нельзя. А уж если съел, какой нужен тренинг, чтобы побыстрее от съеденного избавиться. Ландон теперь предпочитал садиться за отдельный столик, чтобы не слышать эти разговоры. Обязательные тренировки никак не поднимали настроение. Он с отвращением смотрел на студентов-теологов, покидающих фитнес-залы чуть не за полночь, с темными разводами пота на футболках, зализанными волосами и пустыми от изнеможения глазами.

Как Рита, отмечал он с горечью. Эти тоже спятили.

И старался больше про это не думать.

Ландон достал из картонной коробки одну из переплетенных книг и поставил автограф на титульном листе. Коллега из Стокгольма надумал прочитать его диссертацию. Замечательно – и коробка стала граммов на сто пятьдесят полегче, и хоть какая, но известность.

Он искал отца много лет. Собственно, его диссертация и была результатом этих поисков. Об этом знала только Рита, и теперь он уже жалел, что она знает. “Шведско-американские отношения 1968–1974”. Уже закончив работу, Ландон придумал подзаголовок: “Проблема Пальмё”. В подзаголовке, вообще-то говоря, и была главная фишка. Пальмё резко критиковал вьетнамскую войну, американцы обиделись, и обида затянулась на годы.

Три недели сидел в архиве в Вашингтоне и листал документы. Фотографии, сделанные солдатами и офицерами, перечень передислокаций. В городе стояли свинские холода, выпало почти два метра снега. Каждый вечер садился в автобус (17:30), добирался до общежития, пил кофе из бумажного стаканчика и жевал сладкие “Фиг Ньютон”.

Научному руководителю очень импонировал его энтузиазм. Мэтр не понимал: отчеты, которые Ландон посылает в Упсалу – всего лишь отвлекающий маневр. А правду знают только он и библиотекарь. Почти все время Ландон посвящает вещам, не имеющим никакого отношения к убитому шведскому статс-министру.

И ведь нашел! Нашел фотографию. Другую, не ту, что прислала его исчезнувшая мать. Герой войны Сален Логан Джексон. Коротко стриженные льняные волосы. Медали на лацкане. Но челюсть та же – тяжелая, широкая, как и должна быть у покорителей Дикого Запада.

Это было за полгода до того, как он встретил Риту. Приемным родителям, Бертилю и Амбер, письмо Ульрики он не показал. Вообще никому не говорил, не только им. У Ландона не было никого, с кем бы ему хотелось поделиться.

В тот вечер он долго мерз на лестнице Капитолия. Сквозь тюль непрекращающегося снегопада загадочно светились расплывчатые ореолы уличных фонарей. Одна за другой с рычанием проползали снегоуборочные машины.

Вот это и запомнилось больше всего: мороз. Для чего-то другого уже не осталось места.

Уже на следующий день Ландон вернулся в архив и начал читать. Отчеты о радикальных речах Пальмё. Буйные митинги левых. Циклопический первомайский митинг в Хюмлегордене[4]. Работа шла с невиданной и неожиданной скоростью. Американская армия сыграла отбой, ретировалась из его головы, а доблестный солдат ретировался вместе с ней, уступив место тому, ради чего он сюда и приехал.

Через полгода он пошел на тот бал и влюбился.

Решетка сливного трапа покраснела от крови. Вода жжет вспухший рубец на бедре. Музыка в бывшей биллиардной на площади Сивия грохочет так, что трясется весь зал.

– Сражайся! Сражайся!

Женский рев был слышен даже в душевой. Рита Петерс подписала соглашение – про собственную ответственность. Возможные травмы, повреждения и все такое. Плевать. Делайте со мной что хотите, лишь бы…

Отключила воду и посмотрела на бедро. Длинный багровый след. Потемнело в глазах, остановилась – удар плетью. Останавливаться запрещено. Никаких оправданий. Потемнело – посветлеет.

Рраз-и-и-и, два-и-и-и…

В группе она самая толстая. Девушки на беговой дорожке рядом – стрекозы по сравнению с ней: изящно торчащие ключицы, набухшие вены на бицепсах. Ей стыдно. А можно еще раз? Пожалуйста, но придется подождать. Как это выдержать? Просидеть час, целый час! Сидеть и ничего не делать. Только сидеть. Она выпила слишком много воды, живот надулся как шар. Чего доброго, решат, что она беременна. Даже близко нет.

– Дава-а-ай…

“Борись или умри” – так называется их группа. Весь Голливуд так работает. Тренеры не понимают слов “не могу”. Спрыгнул с беговой дорожки – получи.

И эта жвачка без сахара… уже два пакета, но голод нисколько не утолен. Организм отчаянно требует пищи.

Автоматически включилась теплая вода – жжение в бедре нисколько не уменьшилось.

– Рита П.?

Она вздрогнула. Светловолосая, с щедрым макияжем женщина на пороге душевой.

– Следующий комплекс. Можешь подключиться, если хочешь.

Рита сморгнула. Голова непроизвольно качнулась, словно она уже сказала “да”.

АЦЕСУЛЬФАМ-К, АСПАРТАМ, ФРУКТОЗА, ГЛЮКОЗА, МЕД, ЛАКТОЗА, КЛЕНОВЫЙ СИРОП, КУКУРУЗНЫЙ СИРОП, САХАРИН, САХАРОЗА, СТЕВИЯ, СУКРАЛОЗА.

Хелена Андерссон скомкала рекламные листки и выбросила в мусорное ведро вместе со старыми тетрадками Молли.

Не вникай, моя девочка. Это все фокус-покус.

Сняла с полки коробки с пастой и загрузила в большой бумажный пакет. Мука и сахар сверху. Остановилась и задумалась. Что еще? Какао? Ванильный сахар?

Положила и то и другое, вынесла в прихожую. Ложки, вилки, ножи, лопатка, мутовка – в коробку из-под бананов. На коврике уже стоит синий клеенчатый пакет из “ИКЕА” с полотенцами и простынями. Посмотрела искоса на переполненную вешалку. Обычная история: годами не выкидываешь ненужное. То ли жаль, то ли лень.

Что взять из всего этого? Ну хорошо… куртки. Комбинезончик Молли. Шапочки – на улице довольно холодно. Свою сумку Молли упакует сама. Придет из школы и упакует. Что ей паковать? Плюшевый кенгуру и журнальчики “Калле Анка”[5] за последний год.

Хелена уверена: она понимает дочь. Больше Молли ничего не надо, разве что тот свитерок с кошачьей мордочкой на груди. Она без ума от кошек.

Хелена печально улыбнулась. Какая трогательная девчушка…

Она не поверила своим ушам, когда впервые услышала о школьной реформе. Решила – розыгрыш. Подобный учебный план мог предложить только сумасшедший или маньяк. Часы на общеобразовательные предметы радикально сокращены. Для всех без исключения шведских школьников главными уроками становятся физкультура, спорт и здоровый образ жизни. Сугубо временная мера, обещает Юхан Сверд, но все разумные люди понимают: положение настолько критическое, что требуются экстраординарные действия. И дальше в том же духе, одна речь зажигательнее другой. Мы обязательно вернемся к нормальному учебному плану! Но не раньше чем дети обретут нормальный вес и приемлемую спортивную форму. Нормальный вес – нормальный учебный план.

Ее злила даже мысль об этих новшествах. Не понимают, что ли: несколько лет диеты – и голодание доведет малышей до тяжелой анорексии? Молли восемь лет, а основной предмет в школе – диетология. А учителя, соответственно, – диетологи, или, как их теперь называют, нутриционисты. Хелена и другие родители пытались протестовать, но ректор лишь пожимал плечами: что мы можем сделать? Мы не несем ответственности. Такова линия партии власти. Мы ничего не можем сделать.

К тому времени как Молли перевели в новый класс, Хелена уже полгода была без работы. За три года им удалось растолочь крепкие, как ей казалось, ядрышки самоуважения и уверенности в себе, которые она выращивала всю сознательную жизнь. Испытательный срок. Рассматривай это как шанс избавиться от лишнего жирка, сказал кадровик в поликлинике в Йиму и бросил многозначительный взгляд на ее широкие бедра.

Хелена сняла с крючка зимний комбинезончик и оттянула рукав. Неужели дочка успела из него вырасти? Розовый пуховик уже тесен. Мальчишки смеются – то и дело надувает губки Молли.

Чертова школа, чтоб ей провалиться… На той неделе Молли принесла книгу для чтения: “Лили начала соблюдать диету”. На обложке девочка в слезах рассматривает в зеркало свой пухлый животик. На последней странице текст: маленькой Лили надоело, что ее дразнят. Она решила похудеть, похудела и, разумеется, вернула друзей и стала предметом обожания и примером для подражания.

Хелена остолбенела. Хотела сразу выбросить, но удержалась: все равно заставят. Фрёкен Мартина не допускает никаких послаблений. Решила прочитать книжонку вместе с Молли и разъяснить девочке этот бред. Чем быстрее, тем лучше. Она отметила места, где наиболее ярко проявлялись нетерпимость и дискриминация. Хорошо ли это? Нет, нехорошо. А ты бы как поступила? И попросила придумать собственную историю под названием “Лили снова весело”. Конец тоже счастливый: бедная девчушка если и похудела, то чуть-чуть. Зато начала понимать: в жизни есть вещи куда более интересные, чем здоровая еда и ненасытная фиксация на внешности.

Вот такое теперь домашнее обучение. Жалкие попытки защитить и предотвратить, предотвратить и защитить. Каждый вечер пытаться разузнать, что было в школе. Позаботиться, чтобы после уроков Молли могла нормально поесть. Девочка не должна все время ходить голодной, это вредно для психики. Как они говорят, избыточное кормление – суррогат любви. Я не подменяю любовь едой, уговаривала себя Хелена. Но любовь не заменяет еду. Должна быть пропорция. Сама она потратила подростковые годы на борьбу с полученными в наследство щедрыми формами. Идиотизм. Молли не должна повторить ее печальный опыт. При чем тут скверные привычки? – пыталась она объяснить школьной медсестре. У всех женщин в роду Андерссон широкие бедра, но все они здоровы и плодовиты. Попытки похудеть приводили, как правило, к обратным результатам. Сама она кое-как преодолела этот комплекс относительно безболезненно… а что будет с Молли? Сколько времени займет борьба с собственной физиологией? И к каким результатам она приведет, эта борьба?

Шансов почти не было. Школьники вместо завтрака получали сверток под странным названием “низкокалорийный пакет”. Брать с собой завтраки – ни в коем случае! Молли и некоторым ее одноклассницам даже запретили появляться в школьной столовой, чтобы нормальные дети не вздумали делиться с ними и без того исчезающе малыми калориями школьного “завтрака”. В полученном извещении о переводе Молли в специальный класс слова “запретить” не было, но смысл ясен.

Мы не хотим никого стигматизировать.

Молли хватило трех секунд, чтобы сообразить, о чем идет речь. Восемь лет все же, не восемь месяцев.

Врать Хелена не решилась. Попыталась объяснить: эксперимент, моя девочка. Требование нового правительства. Ты же помнишь, как я потеряла работу? Но это ненадолго. Скоро все наладится.

Сама же понимала: это всего лишь попытка смягчить и приукрасить истину. Они уже уши прожужжали. “Не волнуйтесь, это испытательный период, временная мера, мы должны оценить результаты”. Как же… Все временные меры Юхана Сверда можно назвать любым словом, только не “временными”.

Вернулась в кухню. Вынула из углового шкафчика пачку бумаг: надо проверить, не осталось ли неоплаченных счетов. Взгляд упал на брошюрку, присланную школьной медсестрой, и она с трудом удержала рвотный спазм.

Глянцевая бумага весело бликует в свете кухонной лампы. На первой странице изображен розовый поросенок на больничной койке со снежно-белой опоясывающей повязкой на животе. И подпись:

Если хочешь быть красавцем,

Надо очень постараться.

Прикусила губу. Именно так и поступили с Эмилем.

Хелена до сих пор не могла в это поверить. Даже для взрослых операция бандажирования желудка – тяжелая эмоциональная травма. На курсах медсестер лектор подчеркнул несколько раз: тяжелая эмоциональная травма. Невозможность нормально есть нарушает социальные связи, не говоря о нарастающей фрустрации: человек не в состоянии делать многое из того, с чем раньше легко справлялся благодаря нормальному питанию. Тяжелая травма даже для взрослых! Что тогда говорить о детях? Семилетний мальчик с десятью процентами желудка…

Хелена свернула в рулон шарфики Молли. Эмиль… операция оказалась неудачной. Фрёкен Мартина поведала об этом на родительском собрании. Хелена долго не могла понять, что она имеет в виду. Кто-то из родителей предложил устроить поминки, но Мартина отмахнулась: какие еще поминки в разгар занятий? Может, потом…

Вы же сами понимаете: никакой спешки.

Хелену передернуло. Письмо, присланное фрёкен на прошлой неделе, выдержано в том же хамском тоне.

Мы, как правило, надеемся на тесное сотрудничество родителей. Списки допустимых продуктов, необходимого тренинга и т. д., розданные в начале учебного года, остаются обязательными и после его окончания. Несмотря на это, результаты Молли далеки от ожидаемых. Мы в недоумении: какова причина? Неужели Вы не делаете необходимых усилий по части соблюдения здорового питания? Скорее всего нет, причем это касается и Вас лично.

Внутри все кипело от ярости. Единственное необходимое усилие, которое она с удовольствием бы сделала, – пошла в школу и врезала фрёкен по ее тощей морде.

Именно поэтому она встала так рано и начала паковать вещи в своем таунхаусе в Йиму. Сволочная брошюрка с поросенком – очень плохой знак. Письмо еще хуже. Двоих мальчишек из класса Молли направили на операцию, один из них умер. Пора исчезнуть.

По крайней мере, на время.

В квартире на Скулгатан полнейший хаос. Повсюду книги, картонные коробки из-под пиццы, грязные кофейные чашки. На старинном дубовом столе, который Ландон в свое время привез из секонд-хенда на грузовом скейтборде с четырьмя колесиками, в полнейшем беспорядке разбросаны штук двадцать копий статей. Материалы к заказанной главе в учебнике. “Роль Швеции во вьетнамской войне”. Он сразу решил: буду работать дома. Мудрое решение – теоретически. Никаких дипломников с бесконечными вопросами. Не врываются студенты, причем как раз в тот момент, когда удается сосредоточиться. Или коллеги – им, видите ли, захотелось выпить кофе в компании.

Нет, это он загнул. Коллеги – это вряд ли. Какой кофе… Уже полгода почти все пьют несладкий лимонный чай из машины, которая неизвестно почему по-прежнему называется кофейной. Как-то купил шоколадный кекс и поймал на себе десяток взглядов, которые даже истолковать трудно. То ли осуждение, то ли сочувствие: бедняга наверняка помешался.

Но можно поставить вопрос и по-иному: а что, если и в самом деле Ландону Томсон-Егеру лучше работается в одиночестве? Не факт. Но он даже в мыслях не допускал вернуться на работу.

Все было бы ничего, если б не квартира. Слишком велика. Невозможно сосредоточиться, а вспомнить, куда положил нужный листок, – об этом и мечтать не стоит.

Прослонявшись неделю из угла в угол, решил поехать на Каварё. Родительский летний дом на острове – лучше не придумаешь. Остров, правда, соединен с материком мостом, но все равно остров. Опыт есть: диссертацию Ландон писал именно там, работа катилась легко и быстро. После развода приемных родителей старинный дом пустовал. Бертиль не приезжал целый год. Скучно без Амбер, сказал он. Чего-то не хватает. И хотя родители, пока еще были вместе, постоянно кокетничали своей привязанностью к старым вещам (предмет особой гордости – идеально ухоженный “вольво-240”), никто, кроме Ландона, по-настоящему дачу не ценил. Раньше родители приезжали туда довольно часто, а сейчас дом пустовал месяцами. Амбер постоянно заявляла: вот как вернусь, обязательно там и поселюсь, соскучилась по сельской идиллии, но после развода так ни разу в Швеции и не была. Ландон, по крайней мере, ее не видел. А Беппе безвылазно торчал на своей огромной вилле, рассказывал анекдоты, решал кроссворды и понемногу впадал в деменцию. Может быть, и нет, не впадал, но Ландону иной раз так казалось.

Отчим обещал ему и дачу, и “вольво”. “Мне ничего не нужно, – сказал он и без особой горечи добавил: – И я никому не нужен”.

Ландона привлекла возможность поработать в одиночестве. Не то чтобы он пришел в восторг, но все же привлекла. Поехал к Бертилю забрать ключи. Двадцать минут они молча сидели за столом, поглядывая на серые овсяные лепешки. Ландон притворился, что ему нужно срочно позвонить (“очень, очень важный разговор”), и вышел в сад. Когда вернулся, отчим начал бубнить что-то насчет курса доллара и шведских ценах на недвижимость. Наверное, стоит продать этот дом и уехать куда-нибудь поюжнее. В Испанию, к примеру.

Ландон не знал, что на это ответить.

Он огляделся, сунул в рюкзак ноутбук и толстую пачку бумаг – на даче очень нестабильный интернет, наверняка придется пользоваться заблаговременно сделанными бумажными копиями источников.

Еда. Взял чистый лист и задумался. Хлеб, масло, мед… Бекон. Пармезан. Туалетная бумага? Да… только как сделать, чтобы до нее не добрались мыши? В прошлый раз они построили целый город. Наверное, лучшего строительного материала для гнезд им не найти.

Потом вписал лук-шалот и сливки. Не особенно охотно, подобные деликатесы требуют возни. Он едет работать, а не стоять у плиты. Издал короткий, скорее озабоченный, чем болезненный стон и пошел в спальню. Трусы, носки… по дороге остановился перед зеркалом. Светлые волосы отросли так, что начали завиваться в локоны, а про бороду и говорить нечего. Ямочка на подбородке, которая так нравилась Рите, исчезла. Попробовал улыбнуться – вышло так себе.

Ландону не везло с девушками, пока не встретил Риту. Впрочем, и этот роман трудно назвать везением. Ему едва исполнилось тридцать, а ощущение такое, что все позади. Амбер упрекала: посмотри на себя и посмотри на Риту. Смысл ясен: Рита куда более цельная натура, потому она и ушла.

Может, и так. Он неуклюж и нерешителен. Не хочет проявлять инициативу. Женщины любят тех, кто держит их в руках. Это он слышал не только от Риты. Таких, как тот, чья физиономия то и дело появляется в телевизоре. Юхан Сверд, с загадочным взглядом… каких глаз? Каких угодно, только не голубых. Рита запала на него мгновенно. Ландон никогда ему этого не простит.

Он никогда не простит Риту Юхану Сверду.

У него не было никакого желания следовать этому проповеднику здорового образа жизни. Пытался, но хватало самое большее на две-три недели. Странно… Рита, как ему казалось, и любила его именно за чувствительность, за терпение. Почему-то особенно ее привлекало “потрясающее умение” выбрать точное количество оборотов перечной мельницы. Он так до конца и не понимал, что она имела в виду. Оказывается, точное количество – это ровно столько, сколько надо, чтобы не переперчить, но сохранить вкус перца.

Однако, как оказалось, терпение в совместной жизни – штука односторонняя. Искусство ждать незаменимо, чтобы приготовить идеальный томатный соус или написать близкий к совершенству текст, но когда речь идет о любви… тут требуется взрыв, фейерверк. Как у буйного шизофреника.

Ландон заглянул в гардероб. Сорочки… Где он будет их стирать и тем более гладить? К тому же почти все тесны, поскольку Амбер выбирала подарки с намеком: не пора ли сбросить несколько килограммов? Хватит пары-другой футболок. Еще одни джинсы? Вдруг порвет или чем-то зальет.

Он задвинул дверцу гардероба. Зачем нужны чистые, элегантные тряпки на даче, где в это время года никого нет? Явный перебор. Разве что Амбер прилетит спецрейсом с Ривьеры и потребует, чтобы приемный сын выглядел как полагается достойному мужчине.

Осталось только забрать заказанные в Каролине[6] книги. Потом в Кобу, послушать тоскливое бормотание отчима и взять ключи от “вольво”.

На улице холодно и сыро. Ландон оседлал велосипед. Докатил до Ремесленников и пересек улицу Святого Улофа.

У церкви Святого Триединства на Соборной площади стоял грузовичок с притворяющейся трехмерной надписью во весь борт: “ШВЕДСКИЙ ФИТНЕС”. Два молодых накачанных парня перетаскивали огромные картонные коробки в здание церкви. STAIR MASTER 4200, CX-SUPER SPIN[7]. Дверь открыта настежь, на улице свалены в кучу несколько рядов стульев и пара высоких и темных старинных картин без рам.

Ландон затормозил и опустил ногу на асфальт.

Они не остановятся. Больше половины церквей в Упсале еще в прошлом году переоборудовали под “центры здоровья”, как они их называют. Несколько месяцев назад он заглянул в церковь Святого Микаеля, посмотрел на результаты повального психоза. И что они собираются делать дальше? – подумал он тогда. Снимут Иисуса с креста и повесят схему упражнений на растяжку? Вместо кафедры проповедника водрузят помост со штангой?

Предсказания сбываются: именно так они и сделали. Проповедников духовного совершенства сменили проповедники совершенства физического. Бесплатный фитнес привлек сотни желающих.

Подошла женщина, не глядя в глаза, сунула ему в руку листок и почти убежала. Он слова не успел сказать.

Напечатано на старинной пишущей машинке.

Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели. Противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом, или святынею, так что в храме Божьем сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога[8].

После рисунка, изображающего неизвестного науке устрашающего вида зверя, еще одна цитата.

Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстительным и учениям бесовским. Чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благоговением[9].

Ландон перевернул листовку – пусто. Поискал глазами, но женщина растворилась, будто ее и не было. Что это? Слово Божье? Возможно, Господь решил пообщаться, предупредить об опасности? Самоделка, конечно, но все бывает на этом свете. Он сложил бумагу.

Грузчики ловко, чуть ли не с одного толчка, запрыгнули в машину. Один легко поднял над головой штангу килограммов на восемьдесят, будто решил потренироваться на работе. Другой хохотнул. Еще один, постарше, с бородкой, стоял в дверях и наблюдал, как резвятся подчиненные.

У Ландона вдруг возникло желание подойти к парням и сказать им что-то, только он не знал что. После похорон отца Риты он ни разу не был в церкви. Считал себя атеистом. Хотят отменить христианство – пусть отменяют. Но почему-то грустно. А что, если взамен христианства национальной религией станет религия здоровья, проповедуемая Юханом Свердом? Что тогда делать людям, которые и в самом деле во что-то верят?

Идеология здоровья. Они называют ее идеологией, но это тоже религия, только лишенная надежды на спасение души. Вы будете счастливы, но для этого надо похудеть. И все? Оболочка сияет глянцем, а за ней пустота.

Ему вдруг стало противно смотреть на этих веселых парней.

Оттолкнулся и покатил в библиотеку. Это не его проблемы. Уже не его.

Что-то должны впрыснуть. Памятка, которую ей дали прочитать, была довольно подробной, но туманной. Сначала курс мощных антибиотиков – надо уничтожить всю бактериальную флору кишечника. Затем несколько очистительных клизм, а потом в кишечник инъецируют содержимое кишечника очень худого донора. Тоже с помощью клизмы. Новая флора обеспечит значительное ускорение метаболизма.

– Репопуляция, – объяснила молодая женщина в очках образцово научного вида. – Вы поняли? Ре-по-пу-ля-ция.

Кремовая блузка с воланами, необычная прическа – толстая коса, уложенная венком. Тяжелый американский акцент.

– И когда ждать результат?

– Вы почувствуете разницу уже через две недели. Несмотря на исходный низкий вес.

Рита посмотрела на нее с подозрением. Она не считала свой вес таким уж низким… хотя Ландон характеризовал все ее попытки одним словом: безумие.

– А это не больно?

– Нет… совершенно не больно.

Еще раз заглянула в памятку. Схема желудочно-кишечного тракта. Фотография с микроскопа: продолговатые колбаски полезных бактерий. Почему-то цвета сепии, как старинный дагерротип. Базовое исследование, первая фаза, медицинские противопоказания.

– Есть и синтетические аналоги, но мы, как я уже сказала, используем доноров.

Рита испытующе посмотрела докторантке в глаза:

– А вы гарантируете безопасность?

– Тройная проверка. – Женщина присела за столик и с немыслимой скоростью защелкала по клавиатуре компьютера.

Рита исподтишка наблюдала. Блузка у американки свисает на груди. Куплена еще до похудения. Сухие, без блеска, светлые волосы.

Докторантка оторвалась от компьютера и несколько секунд молчала – дожидалась, пока из принтера выползет распечатка.

– Вот… Все участники эксперимента должны подтвердить согласие письменно.

Рита решительно взяла ручку.

Через пять минут отворила дверь Биомедицинского центра и вышла на улицу. Еще один контракт на медицинскую процедуру, обеспечивающую быстрое похудение.

Оглянулась: стеклянные двери кафедры фармацевтической микробиологии приветливо поблескивают на солнце.

Ландон с недоумением посмотрел на задернутое окно. Никак не мог понять – приснилось или в самом деле кто-то постучал? Наверное, приснилось. Повернулся на другой бок и собрался было заснуть опять.

Тот же стук. Нет, не приснилось.

Сел на кровати, потряс головой и пошел открывать.

Сначала показалось, что за дверью никого нет. Опустил глаза – маленькая девочка. Первое, что бросилось в глаза, – кошачья мордочка на груди свитерка.

– Привет, я Молли, – сообщила девочка и весело улыбнулась.

Ландон тоже улыбнулся. Невозможно не улыбнуться на такое приветствие.

– Привет, Молли.

– А ты Томсон. На почтовом ящике написано.

– Вообще-то это мой папа… но я тоже. И я Томсон.

– Твой папа?!

Ландон расхохотался. Видимо, в глазах этой девчушки он выглядит глубоким стариком. У таких стариков пап не бывает.

Наверное, из-за бороды.

– Ландон, – церемонно представился он и протянул руку.

– Бананы, что ли, любишь?

Он не сразу понял. Молли кивком показала на его грудь. На старой вельветовой футболке красовался уорхоловский[10] банан, по нелепости не уступающий кошачьей голове без кошки.

– Очень, – подтвердил Ландон и убрал руку – она не сделала даже попытки ответить на его приветственный жест. Должно быть, научили: с чужими за руку не здороваются. – Еще как люблю! Ем три штуки в день. Не меньше трех.

– Что? – У нее округлились глаза.

– Банановое пюре на завтрак, банановое пирожное на ланч и банановый пудинг на ужин.

Девочка уставилась на него с подозрением.

– Ты врешь, да?

– Немного привираю. Ты права. Но совсем чуть-чуть.

– А мама говорит, врать нельзя. Даже чуть-чуть нельзя. Говорит, даже самая маленькая неправда – все равно неправда.

– Что я могу для тебя сделать? Ты продаешь что-нибудь? Рождественские журналы? Вроде рановато…

Ландон никак не мог сообразить, чем вызван ее визит.

– Мама велела пригласить тебя на брекки.

– Брекки?

– Breakfast, – пояснила девочка. – Фрулле, одним словом.

– А это что за зверь – фрулле?

– Frukost[11]. Мама сказала: пригласи, но только если он добрый. Ты то есть. Ты добрый или как?

– А твоя мама… – Ландон поискал глазами машину. – Вы на чем сюда приехали?

– Мы же здесь будем жить! – Девочка посмотрела на него как на идиота. Не только старый, еще и тупой. – Мы твои сосе… не, ты наш сосед. Мы только что приехали.

Ландон не совсем понял, какой смысл девчушка вкладывает в понятие “сосед” и как это зависит от времени переезда. Скорее всего, так: кто раньше приехал, тот и сосед.

– Вот как… ты хочешь сказать, приехали на выходные?

– Ну нет… будем здесь жить. Пока не уляжется. Так мама сказала. А мне нравится. Надо только раздобыть кошку.

Ландон посмотрел на нее с интересом. В этом дачном поселке никто не живет круглый год, разве что пожилой фермер по другую сторону леска. И еще пара глубоких стариков у озера… если еще не умерли, он их пока не видел. Эта часть Каварё – сплошные летние дачи. Приезжают, торопливо красят фасады, устраивают домашние раковые фестивали[12] и исчезают в сентябре, как только столбик термометра начинает ползти вниз.

– А в каком доме вы будете жить? В желтом на углу?

– Не… в красном.

Ландон знал этот дом. Там раньше жил одинокий старик, Эдгар… Эдгар, Эдвин или что-то в этом роде. Беппе, отчим, был с ним знаком. Но, насколько Ландону запомнилось, – типичный летний домик с плохой изоляцией и без отопления, если не считать небольшой, скорее декоративный, камин.

Молли нетерпеливо прыгала со ступеньки на ступеньку.

– Ну ты идешь или нет?

– А ты уверена?

Уверенности не хватало именно Ландону. Идти в гости к незнакомым людям? В такой ранний час?

Но именно так и поступила эта девчушка! Мало того – разбудила!

– Бутерброды с жареными фрикадельками.

– На завтрак?! – Он невольно улыбнулся.

– Само собой! Но мы завтракаем ровно в девять, имей в виду.

Ландон обернулся. Стенные часы показывают без пяти девять, то есть идти надо именно сейчас. Еще раз глянул на Молли. Надо быть не в своем уме, чтобы купить маленькой дочке свитер с отрубленной кошачьей головой.

– Погоди минутку. Мне надо одеться.

Он натянул древний вязаный свитер поверх футболки с бананом, сунул ноги в деревянные башмаки – отец всегда держал их у дверей – и пустился вдогонку. Девочка успела отбежать довольно далеко.

– Мама, мама! – Молли вихрем взлетела на крыльцо и рывком открыла дверь. – Он пришел! Я же говорила!

Ландон замер на пороге. Внезапно осознал, как выглядит: пижамные брюки и изрядно траченный молью свитер.

– Знаешь, Молли, я, пожалуй, схожу домой и…

Из кухни вышла женщина. Намного моложе, чем он предполагал. Белая блузка, небрежно завязанный на бедрах фартук. Каштановые волосы заплетены в толстую, рыхлую косу. Полновата, но формы великолепные, почти античные.

Ландон невольно покраснел.

– Извини… извините, – он даже начал заикаться, – извините за вторжение.

– Да что вы! Это я должна извиниться. Насколько я знаю свою дочь, именно она вторглась к вам, а не вы к нам. Молли не терпелось с вами познакомиться часов с шести утра. Даже раньше – со вчерашнего вечера, как только увидела ваш “вольво”. Ее уже было не остановить… – И запнулась, заметив неортодоксальное, мягко говоря, облачение собеседника. – Ой! Она же вас из постели вытащила!

– Нет, нет, что вы…

Женщина весело улыбнулась. Явно не поверила.

– Хелена.

Он пожал протянутую руку:

– Ландон.

– Банан, – поправила Молли.

– Все замечательно. – Ландон заметил брошенный на девочку осуждающий взгляд. – Это наш маленький секрет.

– Но он соврал, – заметила Молли. – Три раза в день бананы! Такого не бывает.

Хелена несколько раз перевела взгляд с Молли на Ландона.

– Все замечательно, – подтвердил он. – Не спрашивайте. Секреты выдавать не полагается.

Кухня в старом доме выглядела точно так, как он ее запомнил. Меблировка очень скромная. Сосновый стол, два тонконогих стульчика и лоскутный ковер, составленный из четырех маленьких. Под окном кухонный диванчик с рундуком. У бабушки был в точности такой же, она хранила в нем настольные игры – штук двадцать, не меньше. На полках банки с пряностями. Белые тюлевые гардины – тоже как у бабушки, в них постоянно запутывались, долго жужжали и засыпали вечным сном осы. В углу у двери громоздится штабель картонных, еще не распакованных коробок.

Хелена вытащила из духовки противень с золотисто-коричневыми булками – запах совершенно одуряющий, у него даже голова закружилась.

Поставила чайник. Вода в мойку, оказывается, поступает из зеленого садового шланга.

Она проследила за его взглядом, усмехнулась и вытерла руки о фартук.

– Элитной виллой назвать трудно.

– А как же с горячей водой?

– Только в душе. Там бойлер… короче, я пока еще мало что здесь знаю. Не обжилась.

– Я не потому… при чем здесь… все равно очень мило. Но мне кажется, я бывал в этом доме раньше. Здесь жил пожилой человек… вроде бы его звали Эдгар.

– Эдвард! – Хелена внезапно просияла. – Значит, вы помните моего отца?

– Вашего отца… Вот оно что. Значит, поэтому вы…

– Он в доме престарелых. Альцгеймер.

– Как обидно.

– А вы как сюда попали?

– Так же, как и вы. Попросил у отца разрешения пожить на его даче. Мне надо написать кое-что.

– Вы писатель?

– Исследователь. Изучаю Северную Америку.

– В Упсале?

– А почему бы нет?

Хелена поставила на стол плетеную хлебницу, сгребла с противня свежеиспеченные булки и налила кофе. Толстый глазастый кусок твердого сыра, видавший виды сырный рубанок и масленка.

– Сахар?

– С удовольствием.

На пакете с сахаром – предупреждение. Большие, жирные черно-красные буквы.

– Надо бы запастись, – произнес Ландон задумчиво. – С первого января налог на сахар увеличат на десять процентов. Видно, принятые меры недостаточны…

– Любые меры недостаточны, если послушать Юхана Сверда. Его партия не успокоится, пока не классифицирует сахар как наркотик.

– “Наркотик”, – усмехнулся Ландон. – Вы смеетесь? Наркотики – детская забава. Сахар куда опасней. От кокаина, к примеру, худеют.

– Ну да… скоро начнут бесплатно раздавать пакетики с коксом. Угощайтесь. – Она опять вытерла руки о фартук и присела на диванчик.

– Ваши булки – хоть сейчас на конкурс красоты.

– Ну да… я провалюсь, так хоть булки.

Хелена разрезала булку вдоль и протянула дочери. Молли пристроила четыре фрикадельки и осторожно подняла булку обеими руками.

– Если хочешь, я их тоже разрежу. Удобнее есть, не скатываются.

Девочка молча помотала головой, и на лице матери промелькнула тень тревоги.

Ландону захотелось ее приободрить.

– Спасибо вам за приглашение. Теперь все изменилось. Я рассчитывал на тотальную изоляцию. Думал, буду сидеть, работать и давиться покупным хлебом, из которого выжали все калории.

Она улыбнулась.

– Вопрос решается легко. Перейти улицу, постучать в дверь – и всех дел.

Домой Ландон вернулся после полудня. Утро прошло незаметно. В благодарность за роскошный завтрак он настоял, чтобы Хелена позволила ему перетаскать коробки на второй этаж, а потом они сидели за столом и пили кофе. Чашку за чашкой.

Как славно: получено приглашение и на завтра. Хелена сказала, что ей надо проконопатить окна до морозов. Ландон понятия не имел, что это за слово – “проконопатить”. Приду домой, посмотрю в словаре, решил он и на всякий случай кивнул:

– Я вам обязательно помогу.

Хирург на телеэкране начертил на бледном животе несколько непонятных линий. Показал зрителям большую, довольно толстую иглу и важно произнес:

– Игла Вереша.

На экране тут же появились титры: ИГЛА ВЕРЕША.

Хирург воткнул иглу в живот и открыл краник редуктора.

– Мы нагнетаем в брюшную полость углекислый газ. Метод называется “карбоксиперитонеум”.

Опять титры: КАРБОКСИПЕРИТОНЕУМ.

Живот раздулся, как баскетбольный мяч.

Хирург сделал несколько небольших разрезов, ввел в живот гибкие шланги, и поверхность живота исчезла с экрана. Вместо него появилась ворочающаяся синюшная масса – картинка из брюшной полости. После не особенно сложных, но загадочных манипуляций желудок оказался перехваченным силиконовым кольцом, как песочные часы. Верхняя часть не больше куриного яйца.

Вновь появилось лицо хирурга – сосредоточенные, умные глаза над голубой маской.

– Великолепно. Близко к совершенству.

Девочке на операционном столе двенадцать лет. Рита ей позавидовала. Липосакция, потом силиконовое колечко. Сама она охотно прошла бы этот экстремальный курс.

Но пришлось удовлетвориться визитом в поликлинику, где ей вручили Purify – предлагаемую Партией Здоровья бесплатную вакцину против ожирения. Она выпила дозу, после чего начал немыслимо чесаться задний проход. Медсестра сказала – да, бывает, желудок должен стабилизироваться. Побочные эффекты со временем пройдут. Эта вакцина – как солнце. В мае уже через полчаса трудно выдержать, а к концу лета хоть целый день на солнцепеке, кожа не протестует. В программе “Доктор Стен” объяснили: Purify – это дезинтоксикация. Вакцина помогает телу естественным образом очиститься от ядов. Женщина из публики спросила: “Говорят, что Purify не что иное, как обычный глист. Это правда?”

Риту передернуло от омерзения, но доктор Стен засмеялся. Да, Purify был паразитом, уточнил он, но теперь исправился и стал хорошим паразитом. Он питается только жиром. Только жиром, повторил он, покосился на дисплей смартфона и обвел взглядом участников шоу. Видимо, в сценарии было написано “возгласы одобрения”. Или “веселое оживление”.

Не верить же в дурацкую байку: дескать, правительство тратит многомиллионные суммы из бюджета, чтобы травить население. Только Ландон может поддаться на такую конспирологию – когда ШТВ поменяло название на ТВЗ и превратилось из Шведского телевидения в Телевидение Здоровья, он в ярости скомкал газету и остаток дня крыл правительство последними словами. Фашисты сраные – самое мягкое определение власти. Так смешно гневался, что у нее даже настроение поднялось.

Хотя… через неделю бесплатную вакцину уже трудно было назвать бесплатной. Плата оказалась чувствительной – Рите ни разу не удалось опорожнить кишечник, живот вздулся, как дирижабль. Она часами лежала, прижав подушку к солнечному сплетению. Солнечное… вакцина, как солнце. К вопросу о преувеличениях.

Завтра надо идти в Биомедицинский за очередной партией антибиотиков. Им не понравится, что она нарушает чистоту эксперимента.

Посмотрела на часы. Без десяти. На телевизионном столике куча книг, а сверху – пачка сегодняшних рекламных листов.

ЗАБУДЬ ТАБЛИЦЫ КАЛОРИЙ И НАРАБОТАЙ ФОРМУ С ПОМОЩЬЮ НАШИХ ПРОСТЫХ МЕТОДОВ

ФИРИС ФИТНЕС ЭКСПЕРТ: МЫ ПРЕВРАТИМ ТЕБЯ В ЖИРОСЖИГАЮЩУЮ МАШИНУ

ЛИПОСАКЦИЯ В УПСАЛЕ: ПОХУДЕНИЕ ЗА ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА

Правительственные субсидии превратили всю нацию в предпринимателей. Появились сотни фирм, предлагающих немедленное истребление калорий и снижение веса. В почтовой щели ее квартиры на Лютхагсэспланаден каждое утро распотрошенным веером торчат рекламные листовки.

Опять посмотрела на часы. Чай уже почти остыл, но до четырех – ни глотка. Как на беговой дорожке – нельзя останавливаться, пока на дисплее не появится ровная цифра. К примеру, 01:00:00. Или 44:44:44.

Тупо посмотрела на телеэкран. Мозг отказывается поглощать ненужную информацию. В университете объяснила: мне нужно шесть недель, чтобы сосредоточиться на научной работе. Спасибо, один из докторантов предложил взять ее курс на это время.

Пока она ни разу не включила компьютер.

Странно… она так мечтала о заветном докторском перстне[13], а теперь он лежит в кухонном шкафчике. Несколько раз собиралась отнести к ювелиру на Дроттнинггатан уменьшить диаметр, но так и не собралась. К работе никакого интереса. Разумеется, ей выпал счастливый жребий – занять место самой Глории Эстер, но теперь это казалось не таким уж важным. Студенты на кафедре литературы стали другими, чем в ее время, – вялые и незаинтересованные. А может, она сама виновата – заражаются ее настроением? Если ей скучно, как может быть интересно им?

Пощелкала пультом. Теперь показывали тренировочный лагерь для детей с избыточным весом. Панорама осеннего леса – золотые кроны берез, вечнозеленые ели на их фоне кажутся черными. Человек двадцать пухленьких шестилеток бегают круг за кругом под бодрый мотивчик Корнелиса Вресвика “Письмо из колонии”. Тренер кричит, подгоняет и ругает отстающих. Следующий кадр: розовощекий мальчуган в столовой чистит яблоко.

– Все калерии в кожуре, – задыхаясь после бега, важно объясняет он репортеру. – Кожуру есть нельзя.

Калерии…

Рита зажмурилась. Не стоит заводить детей. Если не хочешь о них по-настоящему заботиться – не рожай. Как ее отец, к примеру. Ему не надо было заводить детей. Но он очень переживал, что из него не вышел хороший отец. Все, что у меня есть, – ты, Рита. Никого, кроме тебя, у меня нет, черт бы тебя побрал.

Он лежал три дня на красном ковре из “ИКЕА” между диваном и журнальным столиком, в окружении пустых бутылок. Ей позвонил его сотрудник – не знает ли она, где отец, почему не вышел на работу в понедельник? Она не знала. А во вторник взломали дверь и нашли его мертвым, с мобильным телефоном в руке. Последний звонок Рите, в пятницу вечером.

А она не ответила. Представила, что это будет за разговор, и не взяла трубку.

Ты же не могла знать. Незачем казниться.

Так ей сказали. Несколько раз – ты не могла знать.

Рита переключила канал. На ТВЗ-2 показывали документальный фильм под названием “Экстремальная диета”. Она брезгливо глянула на женщину на экране и сразу вспомнила Глорию. Рита ни за что не получила бы место на кафедре, если бы не государственная реформа трудоустройства. Глории Эстер так и не удалось похудеть, а скорее всего, она даже не пыталась. Предложили кафедру – временно, разумеется… но можно ли представить, что Глория похудеет на полцентнера, вернется на кафедру литературоведения и потребует восстановить в должности? Вероятность подобного сюжета выражается таким количеством нулей перед единицей, что они уменьшаются в перспективе, как железнодорожные рельсы.

Бедная Глория. Нельзя не признать – толстуха читала лекции с таким увлечением, какое Рите даже не снилось. Немудрено, что студенты поскучнели.

Последнее время Рита работала мало и неохотно. В столовой один из докторантов чуть не ткнул пальцем в ее салат:

– Консервированные кукурузные зерна – калорийная бомба. Чемпион среди овощей, уступают разве что авокадо. – И подчеркнул с нажимом: чистый сахар.

Непереваренные зерна потом вышли естественным путем, но с опозданием. Она прочитала в журнале, что даже если сразу после еды сунуть в рот два пальца – уже поздно, организм успевает урвать и переработать больше половины калорий. Ну нет, если хочешь держать свой вес в узде – никакого жульничества, никаких послаблений.

Она тренировалась почти три часа. Прогул на работе. Стыдно, конечно, но сейчас многие страдают кишечными заболеваниями. Желудочная инфлюэнца. Правда, заведующий робко упрекнул – почему не предупредила, могли бы найти замену.

Но чувство тревоги не оставляло. Она уже многим пожертвовала, чтобы иметь возможность тренироваться, а теперь еще и любимая работа. Любимая? Или была любимой?

Ровно четыре. Жадно схватила стакан с так называемым серебряным чаем. Полупроцентное молоко и стевия, того и другого по чайной ложке. И все равно, вода и есть вода. Кипяченая вода. Может, достать из морозильника несколько виноградин?

Не успела встать, появилась широко улыбающаяся физиономия доктора Стена. Во весь экран.

– Привет, домоседы, сегодня поговорим о новой диете. Что надо есть, как надо есть и когда надо есть.

– Мы получили брошюру от школьной медсестры. Виды хирургических вмешательств на желудке. Шунтирование, перевязка… и так далее.

– Но они же не практикуют весь этот бред на детях? – Ландон недоверчиво покачал головой.

– Еще как практикуют! Мало того – рекомендуют.

– Совсем спятили? Не может быть!

– А почему, позволь спросить, я привезла Молли сюда? – Хелена незаметно и естественно перешла на “ты”. – Как ты думаешь?

Ландон еще раз покачал головой, теперь почти обреченно. Пришел помогать конопатить окна, но засиделся…

– Один мальчонка из ее класса погиб. Прямо на операционном столе. А мне сказали, что если Молли не покажет “результат”, как они выразились, следующий шаг – операция. – Хелена развела руками. – И что мне оставалось делать?

– Да… я слышал, они мололи что-то насчет “снижения возрастных границ”. Но восьмилетки?

– Для меня самая большая загадка – врачи. Почему они на это идут? Сверд спонсирует? Наверное, да. И весьма щедро. Институт питания владеет половиной Швеции.

– Не могу в это поверить.

– А ты не слышал его речь? Мораль вот какая: стань анорексиком или сдохни. – Хелена вздохнула и довольно долго молчала. – Я очень рада, что ты здесь, Ландон из Упсалы. Уже не помню, когда говорила с человеком, у которого в голове есть что-то еще, кроме таблиц калорий… – Допила остывший кофе и отставила чашку: – Ну что? Начнем конопатить?

– Боюсь, от меня мало пользы. Разве что постоять рядом.

– Больше пользы, чем от Молли. Ее хватает минут на пять, потом исчезает к своему “Калле Анка”.

– Вы держите в доме эти журнальчики? – Ландон огляделся.

– В большом ассортименте. – Хелена улыбнулась, встала и потерла руки. – Не мог бы ты сходить в подвал и принести рулон стекловаты? Только перчатки надень, она жжется. Лапки надо беречь.

Воздух в подвале сырой и застоявшийся, и темнота хоть глаз выколи. В нос ударил неприятный запах – скорее всего, где-то под полом сдохла мышь. Провел ладонью по стене рядом с наличником, нащупал выключатель – под потолком загорелась голая лампа. Десятки, если не сотни инструментов на крюках, в углу за лестницей старинный верстак. Два десятка разнообразных деревянных рубанков – очень старых, дерево посерело и пошло трещинами. Косые, фигурные, узкие, широкие – каждому не меньше ста лет. Попробовал один пальцем – наточен идеально, даром что антиквариат. Откуда-то выплыло слово: зензубель. На полках банки с потеками засохшей краски и разнообразные кисти.

В углу желтый пушистый рулон. Надел перчатки и заметил высокий, выкрашенный шаровой военной краской шкаф. Оружейный сейф. Значит, отец Хелены был еще и охотником… а может, и не он?

Разумеется.

У Молли, помимо матери, есть еще и отец.

Взял рулон стекловаты, поднялся на две ступеньки и остановился.

Хватит терять время. Надо идти домой и работать.

– Наконец-то! – воскликнула Хелена. – Я-то решила, тебя домовой утащил.

И опять. Опять эта улыбка… Можно задержаться на несколько минут.

– Я его победил. Короткая яростная схватка – и заслуженная победа.

– Повезло.

– Там столько всего, в подвале… Твой папа был столяр?

– Да. Работал на старой лесопилке в Харге. И я там подрабатывала на каникулах.

– А я решил, что ты медсестра.

– Потом – да. Потом медсестра. А вообще-то я столяр-краснодеревщик. По мебели. Папа меня всему научил. Думаю, был разочарован, когда я родилась. Наверняка хотел бы сына. Но пришлось смириться. Сам виноват.

– А почему бросила? Хорошая профессия.

– Долгая история. Потом как-нибудь. Передай угольник, пожалуйста.

Он растерянно огляделся:

– Угольник…

Хелена рассмеялась.

– Настоящий ученый, ничего не скажешь.

– Ясное дело… куда мне до деревенской плотницы! Надо на твои табуретки глянуть, наверняка кривые.

– Поосторожней. В доме всего один молоток, и он у меня в руке.

Ландон полчаса просидел перед чистой страницей Word и закрыл ноутбук. После проведенных с Хеленой утренних часов почему-то чувствовал себя уставшим. Отвык от социальной жизни. В последние годы в Упсале почти ни с кем не общался. У тех, кому удалось похудеть и сохранить работу, заметно испортился характер – еще бы не испортиться, если все время хочется есть. Голодающая Швеция Юхана Сверда стала куда более сварливой страной. Впрочем, и до реформ в путеводителях не часто встречались комплименты легкости шведского характера.

Рита… Первый год с Ритой был волшебным. Ему казалось, он не заслужил любви этой очень красивой девушки. Иногда просыпался по ночам и долго смотрел, как меняется во сне ее лицо.

После смерти отца Рита медленно и неотвратимо заползала в раковину. Дотрагивался – вздрагивала. Тянулся к ней в постели – откатывалась на край, как от зачумленного…

Ландон пересел на диван – понял, что ни читать, ни писать не в состоянии. Включил телевизор – как всегда, программа за программой о похудении, тренинге, физическом совершенстве. Бывало, он работал над своими “Шведско-американскими отношениями” как одержимый, но после университетских реформ заметно охладел. Какой смысл? Сведенный к одной-единственной проблеме популизм выбил почву из-под науки. Какой смысл копаться в истории, какой смысл искать причины бед сегодняшнего дня во вчерашнем, если на повестке дня остался только один вопрос: как ты выглядишь?

Иногда все же не мог оторваться от забытого документального фильм о вьетнамской войне. Или погружался в чтение военного романа, написанного кем-то из американских коллег. Ему и самому часто хотелось придать истории вкус, запах и цвет, увидеть судьбы вымышленных героев за выцветшими строчками приказов и отчетов. Финансирование научных проектов резко сократилось, половина сотрудников уволилась. У Ландона каждый раз холодело в желудке, когда он брал почту в своей ячейке.

На ТВЗ начались новости. Диктор бодро рассказал о национальном регистре веса, предложенном Юханом Свердом. Потом появился пресс-секретарь Сверда, он объяснил: регистр обеспечит ускорение региональных проектов по оздоровлению нации. Как именно – Ландон не понял. И угрюмо предположил, что вряд ли поймет, даже если постарается.

Оратор закончил речь эффектной библейской аллюзией: “не проповедуй спасшемуся”.

– Но ведь избиратели могут неверно понять регистрацию? Посчитать, что это ущемление их прав? – осторожно спросил репортер.

– Ни в коем случае! Никто никого не заставляет. Мы проводим реформу в интересах народа. Отдельные индивиды могут, разумеется, держаться в стороне, но это обойдется им дороже.

Ландон собрался переключить канал, но тут пресс-секретарь исчез и на экран выплыло прекрасное лицо Юхана Сверда.

– Эпидемия ожирения – бомба замедленного действия. Швеция нуждается в незамедлительных мерах, чтобы предотвратить катастрофу подобного масштаба. Кому-то наши методы могут показаться чрезмерными, но для выхода из экстраординарной ситуации требуются экстраординарные решения, новое, более совершенное оружие.

– Звучит так, будто мы собрались на войну, – вставил интервьюер.

– Я как раз это и имею в виду. Мы должны действовать, как на войне. Эпидемия ожирения – не обычная эпидемия, она угрожает всем общественным институтам. Для отдельного человека – угроза физическому и психическому здоровью. Для нации – угроза экономике. Больная страна неконкурентоспособна. Больная страна не может работать на том же уровне, с той же отдачей, как страна здоровая. Даже объяснять не надо: валяющаяся на диване Швеция с сотнями тысяч ожиревших людей – как нас называть? Страна-инвалид. Как наращивать производство, если налоговые средства уходят на лечение толстых, малоподвижных, недееспособных людей? Мы гоняемся за собственным хвостом, что, как известно, успеха не приносит. Теряем рабочие места, покупательная способность снижается. И заметьте, я не говорю про какой-то чересчур пессимистический сценарий. Не стараюсь никого запугать. Я говорю о том, что происходит в стране сегодня и сейчас.

– Вы называете ожирение эпидемией. Но если ожирение – болезнь, почему многие люди с избыточным весом не считают себя больными? Как вы можете это объяснить?

– Что здесь объяснять? Разве все алкоголики понимают, что они алкоголики? Ожирение – тяжелая болезнь. Представьте, что вы ежедневно, с утра до ночи, носите на себе мешок с камнями. Организм не может справиться с таким весом. Болезнь, болезнь. Болезнь для человека и болезнь для нации. Мы все видели длинные списки заболеваний. Вы задали риторический вопрос, но я не думаю, чтобы кто-то сомневался: избыточный вес – серьезная медицинская проблема. Целое поколение вымирает. Мы видим пятилетних детей с диабетом, мы видим подростков с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Совершенно здоровые люди едят слишком много, они добровольно загоняют себя в болезнь.

– Добровольно? Вы считаете это вопросом выбора?

– Это должно стать вопросом выбора! Если общество не дает тебе возможности сделать правильный выбор, надо изменить общество. Это главное. Это то, о чем я говорю постоянно. Ничего плохого в людях нет, все люди как люди, вопрос в том, есть у них возможность изменить свою жизнь к лучшему или нет. Есть ли у них, как вы правильно назвали, выбор. Именно поэтому Партия Здоровья делает ставку на государственную поддержку. Это единственный способ решения. Посмотрите на Соединенные Штаты. Если государство субсидирует производство кукурузы, а не, к примеру, яблок, то яблочный напиток, сделанный на кукурузном сиропе, обойдется производителю куда дешевле, чем чистый, натуральный яблочный сок. А как поступает обычный потребитель? Покупает то, что дешевле. Одна из причин, но не единственная. Когда отсутствует четкая государственная программа, когда государство смотрит сквозь пальцы на недобросовестную, но привлекательную упаковку вреднейших продуктов, потребитель неизбежно попадает в эту ловушку. Покупает то, что дешевле, что лучше разрекламировано, что ярче и привлекательней. Потребитель беззащитен. Покупатель – это главное, кричат нам со всех сторон, но покупатель, по сути, жертва. Выбирайте: пончики с вареньем или с шоколадом? Вы выбираете между чумой и холерой. Третьего не дано, ваш свободный выбор – иллюзия, не более того.

– Вы сами прожили много лет в Нью-Йорке…

– Вот именно! Там-то у меня и открылись глаза. Толстый американец – это же почти клише. Поначалу кажется – как здорово! Америка! Гигантская, процветающая страна! А когда посмотришь вблизи, восторги испаряются. Слоновьи порции, круглосуточный фастфуд, почти неузнаваемые, тонущие в масле исходные продукты. Майонез, сыр, глазурь, сироп – вот и весь выбор. В Швеции, думаю, в каждой семье есть кофеварка. Это нормально. А в Америке вместо кофеварки – фритюрница. И вот вам результат. Эпидемия ожирения держит за горло всю страну, уже давно. Дети больны. У юношей нет будущего… Когда я вернулся домой, понял: нам грозит та же участь. Половина населения с лишним весом нетрудоспособна, но это не всё. Вы и сами замечаете, как меняется наша культура. Медленно, но верно. Мы едим хуже, больше и чаще. Соответственно, и чувствуем себя все хуже.

– Но все же, думаю, с Америкой сравнивать нельзя. Мы говорим о ста пятидесяти миллионах американцев с лишним весом… а в Швеции? Сколько их? Миллион, полмиллиона?

– Давайте посмотрим по-другому. Больные с ожирением стоят государству пятнадцать миллиардов крон. Нет, не вообще, я не беру более тонкие показатели. Только лечение. Пятнадцать миллиардов! А если брать больничные листы, если учитывать невыполненную работу, то и все тридцать пять. Миллион шведов страдают избыточным весом. Миллион! А скорее всего, даже больше. Пока не удавалось создать надежную систему классификации, и мы не знаем, о ком идет речь и где этих людей искать. Именно для этого и предложено ввести национальный регистр. Наконец-то мы сможем расставить приоритеты.

– Программа вашей партии довольно, как бы сказать… монотонна. Один-единственный вопрос. Обычно такие партии не очень успешны. Даже, я бы сказал, очень неуспешны. Что отличает вашу партию, почему вы рассчитываете на поддержку избирателей?

Юхан Сверд откинул со лба волосы.

– Вы знаете, что чувствует человек, когда он по-настоящему болен? Когда он чуть не без сознания от жара? Когда он часами не может сойти с унитаза? Когда ему кажется, что он вот-вот умрет? Думаю, вам знакомо это чувство.

Интервьюер расплылся в улыбке.

– Да… знакомо.

– Вот именно. И что человек думает в такие моменты? А вот что: я готов отдать все что угодно, лишь бы выздороветь. Не так ли? Все остальное неважно, лишь бы опять стать здоровым.

Журналист выжидательно кивнул.

– Здоровье важнее всего. Об этом знают все. Кто думает о семейных проблемах при температуре сорок? Кто вспомнит, что забыл послать рождественскую открытку тетушке Гуннель? Кто пойдет на родительское собрание, когда у ребенка дизентерия? Образование, культура, безработица, коллективный транспорт – все это важно, да. Но только если мы здоровы. Все, абсолютно все зависит от того, здоровы мы или больны. И мы вовсе не “партия одного-единственного вопроса”, как вы выразились. Наоборот, мы единственная партия, которая сконцентрировалась на самой главной проблеме страны, а здесь вопросов не один, а целый букет. Мы имеем дело с неконтролируемой эпидемией. Швеция на пороге гибели. Я же уже объяснил на примере больного: главное – выздороветь. Все остальное неважно. Вернее, менее важно.

– Но разве здоровье – не частная проблема? Нас учили, что человек волен распоряжаться своей жизнью.

– А образование моих детей – тоже частная проблема? Школа пусть даже не суется – такова ваша логика? А десяток мрачных питбулей во дворе, от которых шарахаются соседи, – тоже моя частная проблема? Зачем тогда сортировать мусор, переходить на возобновляемое топливо? У нас нет исключительно частных проблем, потому что мы живем все вместе, в одном обществе. Мало того, мы оказываем друг на друга и экономическое влияние. Деньги, которые выплачивают вашему соседу по больничному листу, – это ваши деньги, вы платите их в виде налогов. Да, как вы себя чувствуете, хорошо или так себе, – это, пожалуй, ваша частная проблема. А как ваше самочувствие влияет на других – проблема в высшей степени общественная.

– Кто-то говорит о социалистическом уклоне вашей партии. А другие, наоборот, обвиняют вас в экстремизме прямо противоположного свойства – в отсутствии толерантности к слабым, к людям, не по своей воле живущим на пособиях. Что скажете? На какой ноге вы стоите, на левой или на правой?

– Мы сознательно решили не позиционировать себя по этой классической схеме. Левый, правый… мы готовы сотрудничать с кем угодно, с красными, зелеными, коричневыми, синими в крапинку, лишь бы это сотрудничество шло в русле наших проектов. Партия Здоровья ведет политику, направленную на улучшение здоровья и частных лиц, и предприятий, короче – всего общества. У нас сильное правительство, мы поддерживаем заботу людей о своей форме. И государственные, и коммунальные мероприятия направлены на то, чтобы каждому члену общества были доступны меры, помогающие поддерживать вес на приемлемом уровне. Мы стараемся, чтобы школы подобающим образом заботились о здоровье учеников. На первой стадии путем временных, но необходимых реформ, а в дальнейшем путем контроля за эффективностью. Мы оплачиваем вакцины против ожирения, мы выдаем бесплатные лекарства для групп риска.

– Групп риска?

– Ну да. Для тех, чей вес превышает установленные нормы.

– И опять возникает вопрос о толерантности. Вам наверняка приходится отвечать тем, кто утверждает, что ваши программы способствуют предрассудкам и нетерпимости в обществе. Разве ваша политика не приводит к стигматизации тех, кто и так уже стигматизирован?

– Наша цель – не осудить, а помочь. Все знают – сбросить вес не так-то просто. В одиночку с этим справиться почти невозможно. И уж совсем невозможно, когда вашему желанию похудеть противится сама система. Это и есть наша цель – изменить систему.

– Ваша партия победила на выборах в риксдаг. И возможно, победит опять. Скажите, был ли для вас неожиданным такой успех?

– Нет, не был. Что тут удивительного? Страна готова к переменам. Это очевидно. Шведский народ устал от пустых обещаний. Мы хотим вернуть назад страну, которой мы по праву гордились. Мы хотим, наконец, поднять ее с колен и увидеть здоровую, сильную Швецию.

Лысею.

Слово не выходит из головы. В решетке для слива уже не отдельные волоски, а целые пряди. Рана от плетки фитнес-тренера заживает медленно, пальцы словно ватные, чувствительность заметно ухудшилась.

Рита потрясла руками и вслух произнесла:

– Проснись же!

На подлокотнике дивана завибрировал мобильник. Скорее всего, мать – но она просто не в силах с ней разговаривать. Или кто-то с работы… и так известно, что они скажут. Как дела, Рита? Как ты себя чувствуешь?

А мать, Моника, наверняка опять собралась приехать из Сундсваля. Мы уже полгода не виделись! Что у тебя за секреты?

Исключено. Мать начнет настаивать, чтоб она пошла к врачу. Как и Ландон. Рита, ты должна чем-то питаться. Постарайся себя заставить.

Она опять потрясла кистями рук, попыталась восстановить кровообращение в предплечьях. Руки онемели до локтя. Иногда кажется, она слышит, как жужжат затекшие мышцы. Хотела спросить врача – почему? Почему все тело колет, будто ты его отсидела? Нельзя же отсидеть все тело? Хотела спросить – и не решилась. Боялась, что врач отменит курс.

Уже несколько недель она не появляется на работе. Никаких контактов ни с кем, если не считать электронные сообщения с кафедры и звонки матери. Вчера набрала было номер Ландона, потянулась пальцем к зеленому символу на трубке, но тут же отдернула.

Взяла книгу и отлистала несколько страниц назад. Уже и читать трудно, слова расплываются.

Закрыла глаза, почти сразу открыла и растерянно уставилась на темное окно. Уже вечер… неужели она заснула? Подошла к окну, растопырила ладонь и положила на стекло. В слабом свете уличного фонаря пальцы казались прозрачными. Расслоившиеся, потрескавшиеся ногти.

Внезапно поняла – очень замерзла.

Чай. Надо выпить чашку горячего чая – решила и не двинулась с места.

Ландон и Хелена сидели на цветастом диване в доме Эдварда. Диван поставлен спинкой к центру комнаты. Это идея Молли (“Если нельзя смотреть телик, лучше вообще его не видеть”). Ландон согласился. Мораторий на ТВ ввела Хелена, когда заметила, что дочь без отрыва смотрит детскую программу “Спорт или торт”. Гигантский, еле помещающийся на экране жираф учил детей противостоять соблазнам.

Хелена вытащила кабель из розетки и накрыла телевизор простыней. Молли и так уже прошла курс анорексии для начальных классов в школе в Йиму. Так называемый А-курс. И теперь у нее не было ни малейшего желания продолжать образование дочери под недреманным оком Партии Здоровья. Хотела вообще выбросить телевизор. Но Ландон возразил: новости все же надо иногда смотреть хоть одним глазком – а вдруг началась мировая война?

Ландон посмотрел в окно – ничего не видно, кроме бликов ламп на стеклах. Хорошо было бы сразу после заката выйти в сад, понаблюдать, как шмыгают в наступающих сумерках тени лис. Покосился на Хелену – та сидела ближе к камину, щеки раскраснелись от жара.

– Кофе хочешь?

Странное чувство – будто его застали за каким-то непристойным занятием.

– С удовольствием… но только если и ты будешь. Нечего ради меня беспокоиться.

– Может, и нечего, – она улыбнулась и встала, – но раз уж я поставила кофеварку, придется пить. Поставила и забыла.

Он не пошел помогать – остался на диване и попытался собраться с мыслями. Сколько уже прошло дней? Несколько… много. Не написано ни единой строчки. План уехать в деревню и сосредоточенно работать провалился с треском.

– Молоко?

– Да, пожалуйста… – Он принял чашку и покачал головой, извиняясь. – Надо было помочь…

– Глупости! Ты все же гость… пока.

Пока? Что она хочет сказать? Чтобы скрыть смущение, отхлебнул кофе.

– Прекрасно. Очень хороший кофе.

Она присела рядом. Две верхние пуговицы на блузке расстегнуты, а на груди ткань натянута так, что и третья вот-вот оторвется.

Что-то в ней такое… он поискал слово. Магнетическое. С каждым днем становится все труднее поступить, как задумал – сесть за руль и уехать в Упсалу.

Ландон поставил чашку и мотнул головой в сторону темного окна:

– Мне кажется, я видел кошку. Там, на опушке. А может, заяц.

– Только не говори Молли. Услышит – начнутся поиски. Кошку! Ты с ума сошел.

– А почему бы тебе не взять котенка? Она же ни о чем другом не говорит.

– Не хочу, чтобы она думала, будто любое ее желание закон. – Хелена подняла чашку и пожала плечами: – Впрочем, если мы решим остаться, почему бы нет. Мышей на десять кошек хватит.

– Тогда скажи, что не будешь ставить мышеловки.

Накануне он принес из дому пару мышеловок-капканов. Молли побледнела и пришла в ужас. Хелена тоже посмотрела с отвращением.

– Даже и не собиралась. Орудие пытки. Ну нет. Хочешь кого-то убить, должна быть веская причина. Мышонок в шкафу – еще не повод хвататься за оружие.

– А мне-то казалось… деревенские не такие чувствительные. А как же свежая поросятина на Рождество? Или кролик на праздник Лета?

– Деревенские? – Хелена рассмеялась. – А ты? Веган, должно быть?

– Нет, но… Ненавижу охоту.

– Знаешь, если будет нечего жрать, я подстрелю косулю на жаркое. Никаких угрызений, если ты это имеешь в виду. Но если дома есть паста, позволю косуле сожрать всю петрушку в саду и буду есть пасту. К тому же мыши маленькие. Какое от них мясо?

– Значит, ты еще и охотница? Там, в подвале, оружейный сейф – твой? Я думал – отца.

– А почему бы и не мой?

– Ну, ты не выглядишь чересчур кровожадной.

– Внешность обманчива.

Ландон через силу улыбнулся, отпил кофе и подошел к окну. Провел пальцем по наличнику – иней. Это окно тоже надо… как она выразилась? Конопатить? Холода наступили внезапно, хотя приближение зимы ощущалось еще в октябре. Или это был ноябрь? Он не проверял электронную почту недели две. На кафедре, должно быть, недоумевают. Никто не против работы на дому, но есть же границы.

– И муж тоже.

– Что? – Он оторопел. Видно, задумался и что-то пропустил в разговоре.

– Муж тоже охотился. Вернее, собирался начать.

– Твой муж? – понимающе, но осторожно спросил Ландон.

– Микке. Отец Молли.

– Вот оно что…

– К этому старому ружью давным-давно никто не прикасался. Но оно в хорошем состоянии. Папа следил, чистил, смазывал… на том все и кончалось. Последние годы отец не охотился.

– А твой муж куда подевался?

– Долгая история.

– Я никуда не тороплюсь.

Она улыбнулась.

– Тогда терпи. Когда лесопилку закрыли, папа пристроил меня в мебельную мастерскую в Эстхаммаре. Нормально вообще-то, но не так, как в Харге. Я только что окончила гимназию. Все мои одноклассники двинули учиться – кто в Упсалу, кто в Стокгольм. А мне надоела зубрежка. Встретила Микке – мне было восемнадцать, ему двадцать. У его родителей был летний домик в Грисслехамне, и вот там, в Грисслехамне, мы и встретились. На Празднике лета. Очаровал он меня мгновенно: “Твои глаза как звезды, твои губы как бутоны розы”. Ну и так далее, сам знаешь. Я к такому не привыкла. Здешний народ словом не обмолвится, разве что после пары кружек пива… нет, пары будет мало.

Хелена задумалась, медленно отхлебнула кофе и продолжила:

– Для меня это был шанс уехать. Нет, не только, и влюблена была, само собой, по уши. И только представь выбор: уехать или торчать всю жизнь в Эстхаммаре. Я уехала к Микке в Стокгольм, в Юханнесхув. Начала учиться на медсестру – в таком городе, как Стокгольм, столярной работы днем с огнем не сыскать. Потом забеременела…

Она опять замолчала. Видно было, что мысли где-то далеко.

– Никогда не хотела жить в Стокгольме. Все время тянуло на природу. Чтобы Молли жила так же счастливо, как я в детстве. Но для Микки деревенская жизнь – пугало.

– И что случилось?

– Что случилось? Мы подняли лапки. Он – Стокгольм, я – деревня, я – деревня, он – Стокгольм… Даже и ссориться на эту тему перестали. Я работала в ночь, а днем сидела с Молли. Так долго не выдержишь. А потом один здешний парень подсказал: в Йиму продается таунхаус, недорого. И поликлиника есть. Что ж… не совсем деревня, но все-таки и не Стокгольм. И отец близко, на выходные ездила к нему. Сюда, на Каварё. Помогала чем могла.

Ландон не знал, что сказать. Продемонстрировать понимание? Посочувствовать или, наоборот, порадоваться? Какая бурная жизнь… А чем он сам занимался в эти годы? Поступил в университет, остался в университете.

– А он? Отец Молли?

– Погиб.

– Что?!

– Сразу после того, как я уехала… Я еще распаковать коробки не успела. Позвонили из больницы. Автокатастрофа. Ехал из Чисты и свернул прямо перед носом грузовика. Иногда думаю – хорошо, что Молли тогда ничего не понимала. А иногда… наверное, она хотела бы иметь отца.

Наступило долгое молчание. Ландону вдруг захотелось рассказать о своем настоящем отце, но что-то остановило. Вместо этого глотнул остывший кофе.

– Теперь твоя очередь.

– Мне особо нечего рассказать. Поступил в университет, окончил, остался на кафедре.

И замолчал.

Она посмотрела на него скептически:

– И?

– Что “и”?

– Если у тебя нет прошлого, может, есть будущее? Или так и будет продолжаться? “Остался на кафедре”. Остался или остановился? Так и будешь стоять?

– Думаю, да. Так и буду.

– Что ж… неплохая привычка – оставаться.

Он не сразу сообразил, что она имеет в виду.

– Я… к сожалению… у меня пятнадцать дипломников…

Хелена взяла у него пустую чашку и поставила на поднос. Многозначительно посмотрела на часы. И как истолковать этот взгляд? Наверное, намекает – пора и честь знать.

– Пора идти…

– Если хочешь.

Прядь волос упала на грудь, как раз туда, где третья пуговка отчаянно боролась за свободу. Какая красивая женщина… не просто красивая. Магнит. Сила притяжения – как в каком-нибудь адронном коллайдере.

Он резко встал, постарался стряхнуть колдовство.

– Мне надо прочитать дипломную работу. Целыми днями ничего не делаю.

Хелена тоже встала. Молча. Ландон сделал попытку встретиться с ней глазами, но она уже направилась в кухню. Остановилась в дверном проеме и повернулась:

– Завтра наколешь дров.

– А что-нибудь попривлекательней?

– Блинчики?

Он с облегчением расплылся в улыбке.

– Договорились.

Не успел Ландон взяться за работу, заверещал телефон. Посмотрел на дисплей, и ёкнуло сердце.

– Рита?

– Прости… – Сухой, шелестящий шепот. – Прости, что звоню.

– Да что ты…

– Посылала мейл, но… – Говорит так тихо, что приходится напрягаться. – Но ты не ответил.

– Я на Каварё.

– О-о-о…

Он похолодел – так много вместилось в это протяжное, тоскливое “о-о-о”. Скрипучая узкая кровать, Рита на газоне в ночном белье и резиновых сапогах… сцены из прошлой жизни, которые он изо всех сил старался забыть.

Забыть!

– Я здесь временно… – с усилием произнес Ландон. – Надо кое-что написать.

Она не ответила.

– Как ты? Что-то случилось?

– Не знаю. – Она с таким трудом произносила эти короткие фразы, что Ландон почти не узнавал голос. – Может быть… Не знаю.

Он поднял голову и скользнул взглядом по книжной полке. Зачем она позвонила? Малодушно пожалел, что даже в этом богом забытом месте исправно функционирует телефон.

– Что я могу для тебя сделать? Позвонить кому-то? Ты говорила с матерью?

Молчание.

– Рита?

– Нет… ничего. Просто я очень устала.

Уж не наглоталась ли она каких-нибудь таблеток?

– Я так устала… – повторила Рита затравленно и всхлипнула.

– Рита, все обойдется. Не плачь.

– Прости… не надо было звонить.

– Почему не надо? Правильно сделала. Как я тебе могу помочь? Хочешь, чтобы я приехал?

Молчание.

– Рита?

– Прости. Ерунда… Мне очень одиноко.

– Ты ела что-нибудь?

Сколько раз он задавал ей этот вопрос? Тысячу? Десять тысяч?

Она бессильно откашлялась.

– Если я тебе нужен, приеду.

Когда он видел ее в последний раз, чуть не потерял сознание. Восковая кожа, угловатые, торчащие скулы, бедра такие узкие, что вот-вот отвалятся ноги.

– Рита?

– Я кладу трубку.

– Ты уверена, что справишься?

– Прости… не надо было звонить.

– Звони в любой момент. Если вдруг станет хуже – звони. Обязательно. Немедленно!

Неопределенное мычание.

– Обещай!

Телефон пикнул. Он посмотрел на дисплей – повесила трубку.

Опустился на диван в полной растерянности.

Рита ни за что бы не позвонила, если бы не произошла какая-то катастрофа. Но что делать? Ехать к ней? Несколько часов по ночной дороге, к тому же никакой уверенности, что она откроет дверь.

Мне очень одиноко…

Сколько раз он пытался ее спасти? И каждый раз она отвергала его помощь.

Он предложил приехать, она сказала – нет. Не приезжай.

Ландон попытался вспомнить разговор.

Она сказала – нет. Сказала ли?

Неестественно белое небо. Пробили колокола на Кафедральном соборе… или показалось? Может быть, птицы? Грудь по-прежнему давит, а утром наконец прорвало кишечник. Жуткий, профузный понос. Откуда? Она же в последний раз ела… когда? Неделю назад? Две?

Точно – никакие не колокола. Птицы. Тысячи птиц.

Галки.

День поступления в университет – тогда они тоже кружили стаями вокруг колокольни, черные стремительные тени на фоне розовеющего неба. Что она тогда думала? Теперь все начинается – вот что она тогда думала. Было совершенно ясно – предстоит новая жизнь. Мать уехала в Сундсваль. Ты теперь взрослая, материнский присмотр тебе больше не нужен, сказала Моника на вокзале. В руках у Риты были ключи от студенческой квартирки на Санкт Улофсгатан. На верхнем этаже, без лифта. Рита обожала эту квартирку – все в ней принадлежало ей и только ей.

Встретила Ландона, и они жили, как ей казалось, счастливо. А потом умер отец…

Стало тяжело дышать.

Рита опять посмотрела на небо. По-прежнему белое, совсем не такое теплое, как в то давнее утро. Тело словно онемело. Время от времени поглядывала на телефон. Не надо было звонить Ландону. Очевидно, что ему было некомфортно, наверное, она помешала. Хотела попросить приехать, но когда он спросил, ела ли она…

С ума они, что ли, сошли, эти галки? Подошла поближе к окну. Пустое, безжизненное небо. Где они, эти крикливые птицы?

Зачесалась рука. Сухая, раздраженная кожа, и ногти… похожи на рыбью чешую, вот на что они похожи, эти ногти. Надо бы смазать увлажняющим кремом. Давно это не делала, но крем в ванной. А она так устала… немного отдохнуть, и все наладится. Она повернулась и вздрогнула от резкой боли в животе.

Хелена пошла взять утреннюю газету в халате на голое тело и мгновенно замерзла. Вернулась и опять залезла под одеяло – единственно правильное решение. Надо согреться.

МЕНЬШЕ СВИНИНЫ НАРОДУ!

ЕВРОСОЮЗ ПОДДЕРЖАЛ ШВЕДСКУЮ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННУЮ РЕФОРМУ!

ВСЯКОЕ ПРАВИЛО ИМЕЕТ ИСКЛЮЧЕНИЯ!

Крикливые рубрики на первой полосе.

Партия Здоровья решила ограничить предложение животных жиров. Обезвредить этих преступников, главных врагов в борьбе против ожирения. Производство мяса птицы остается на прежнем уровне. А производство свинины, как утверждает статья, в ближайшие пять лет следует уменьшить на семьдесят пять процентов. Сократить производство молока. В сочетании с новым налогом на импорт, который после долгих дебатов и с оговоркой “в порядке исключения” все же провели через Европейскую комиссию, эти меры должны привести к значительному уменьшению потребления жира населением. Ограниченное предложение свинины и жирных колбас должно сбалансировать провалившийся налог на сахар – так заявил корреспонденту министр сельского хозяйства. “Если мы затянем этот пояс, – сказал министр, – у шведов появятся хорошие условия затянуть собственные пояса и с удовольствием глянуть на себя в зеркало”.

Хелена вздохнула. Ландон прав – пора отказаться от подписки. В нынешней Швеции, в Швеции, управляемой Партией Здоровья, сказал он, хороших новостей не бывает. И опять та же мысль – мысль, которую она упорно гнала от себя все последнее время. Ей, конечно, удалось убедить школьное руководство, что Молли в хороших руках, в частной реабилитационной клинике, но как долго это может продолжаться? И что будет, если Молли не появится в школе к началу второго полугодия? Закон об обязательном среднем образовании никто не отменял. Не дай бог, привлекут социальные службы.

Она услышала шорох шагов по гравию и замерла. Глупая затея – прятаться в Каварё. Это же дом ее отца… один щелчок мыши на сайте “Эниро”[14] – и они уже тут.

Почему-то ее успокаивало сознание, что Ландон живет совсем недалеко. Но как с ним трудно… а может, просто осторожничает. Хелена была совершенно уверена – она ему нравится. То, как он на нее смотрит, легко истолкует любая женщина. Но каждый раз, когда возникала возможность близости, он словно прятался в раковину – быстро и даже судорожно, точно улитка от малейшего прикосновения. Зачем она настаивала, чтобы он пришел? Да еще и заманивала. “Блинчики”… фу, как стыдно.

Быстро сложила газету. Он же сказал, что придет, – и пришел.

Надо встать и замесить тесто.

– Нам придется купить поросенка.

– Что? – Хелена в изумлении отвернулась от плиты.

– Поросенка. – Ландон кивнул на газету. – Будем здесь, на Каварё, держать поросенка. Даже двух поросят. Или трех. Будут три поросенка. И корову. Мясо, молоко… выживем.

– Не знаю, удастся ли им протащить эту реформу. Чиновники в Брюсселе хотят сделать из Швеции подопытного кролика. Вполне возможно. А потом начнут морить голодом свои страны.

Она встряхнула сковородку. Блинчик тут же отлип и изящно соскользнул на блюдо. Добавила сливочное масло. Сковородка злорадно зашипела, и Хелена вылила очередную порцию теста. Оно тут же начало пузыриться.

Молли спустилась со второго этажа, увидела Ландона и просияла.

– Банановый наркофан пришел! Привет!

– И тебе привет. – Ландон улыбнулся. Детское словотворчество бывает неотразимым.

– А блинчики тоже с бананами?

– Ты руки помыла? – Хелена на секунду отвернулась от плиты.

– Помыла…

– Когда?

– Вчера!

Ландон расхохотался. Хелена завела глаза к небу и процитировала старую шутку:

– Мам, а почему руки моют раз в неделю, а ноги – никогда?

После завтрака они остались вдвоем за кухонным столом – Молли куда-то убежала. Ландон был необычно молчалив.

– Не знаю, как смогу уехать, – сказал он наконец.

Хелена сжала в руке вилку. На этот раз она не будет мешать, пусть выговорится.

– Словно угодил в какую-то пространственно-временную дыру… провал во времени. Пока я здесь, ничего другого в мире не происходит. Но стоит уехать… – Он вздохнул и покачал головой. – Стоит уехать, и… ну, ты сама знаешь. Реальность.

– А когда ты должен вернуться на работу?

– Сразу после Хеллоуина… то есть сегодня-завтра. Но вообще-то я должен был быть на кафедре две недели назад. Никак не могу просто сесть в машину и уехать.

– Не можешь? Или не хочешь?

– Догадайся…

– Так оставайся.

– Но это же невозможно!

– Тогда уезжай.

Он посмотрел на нее – как ей показалось, с отчаянием.

– Я не пойму… ты хочешь помочь или…

– Думаю, ты преувеличиваешь проблему. Всегда ведь можно съездить и вернуться. Это же Упсала, а не Сибирь.

– А ощущение, что Сибирь.

Наверное, не притворяется – и в самом деле мучается. А может, хотел сделать комплимент. Она кивнула на блюдо:

– И как? Будем драться за последний блинчик? Или будешь джентльменом?

– Лучше подраться, – натужно пошутил он.

Она улыбнулась.

– А ты хорошо представляешь, с кем имеешь дело?

За последние сутки Моника набирала номер Риты каждые полчаса. Что делать? Поначалу не особо беспокоилась – и раньше бывало. Не брала трубку, не отзванивалась. У дочери бывали такие периоды. Но на этот-то раз – несколько недель!

И все из-за Леннарта, уж в этом-то Моника была уверена. Рита взвалила на себя вину за смерть отца. Тяжесть оказалась непосильной. Дочь очень изменилась. В больнице ей предлагали психотерапевта, но она отказалось – тогда у нее был Ландон.

Был и сплыл. Внезапно Ландон исчез. Моника так и не поняла, почему они разошлись. Рита утверждала: Ландон якобы препятствовал ее решимости похудеть. Ревновал, что она внезапно оказалась в центре внимания.

А Ландон не понимал Риту. Как стена, говорил он чуть не со слезами. Не достучаться.

Моника разделяла его отчаяние – сама не раз билась головой в эту стену. А теперь… они не виделись почти полгода. Предложила Рите оплатить дорогу, билеты на поезд, все что угодно, но каждый раз что-то мешало. Конференция. Надо срочно проверить студенческие курсовые. В другой раз, мама.

Но “другого раза” так и не случилось.

Опять набрала номер Риты, облокотилась на подоконник и посмотрела во двор. Забыли постричь на зиму газон, но теперь уже неважно, все засыпано снегом. Собачка лает у двери, просится домой. Самая холодная осень за десятилетия. На севере встали поезда: пути засыпаны снегом.

И что? Собраться и поехать? Но она слишком хорошо знала дочь, та ненавидела подобные сюрпризы.

Моника постучала пальцами по стеклу с морозными звездами. Мысль, как Рита может отреагировать на ее неожиданный приезд, выводила из равновесия. Даже сердце начало биться учащенно.

Прошла в кухню, встала под вытяжкой и достала сигарету. Посмотрела на синие палочки-цифры на дисплее микроволновки. Без десяти десять. Рита наверняка дома.

Моника сказала себе, что ни в чем не виновата. Но тут же подумала: а может, наоборот – ее вина, только ее. Всегда готова согласиться, не вмешиваться. Поступай, как считаешь нужным, девочка. Что за жалкая уступчивость? Дочери нужно на что-то опереться, а тут на тебе пожалуйста: делай, как считаешь нужным. Теперь Моника себя проклинала: зачем она оставила Риту одну, когда та поступила в университет? Тогда это казалось правильным решением – мать Моники умерла, надо было позаботиться о доме… но зачем искать оправдания?

Все дело в Леннарте. Все из-за него. Монике было невмоготу осознавать, что ее бывший муж слоняется в парке от скамейки к скамейке, как какой-нибудь бродяга. Не выдерживала, бросалась на помощь, особенно когда он оставался в одиночестве. По праздникам, когда он лишался привычного алкогольного общества, – жалкое зрелище. Именно жалкое, в прямом смысле – ей было его очень жалко.

Моника гордилась своим решением подарить умной, способной и уже взрослой дочери свободу, оставить ее одну в Упсале. Истинное самопожертвование – с ее-то инстинктом помочь, подставить плечо, выручить. Разница между уважением к чужой частной жизни и наплевательством исчезающе мала – подобные мысли приходили в голову то и дело. И не было уверенности, чувствует ли Рита эту разницу.

Что в итоге? Получается, сначала ее бросил отец, а потом и мать. Ничего удивительного, если девочка воспринимает свою жизнь именно так: ее бросили.

Моника вздрогнула и вытерла набежавшую слезу. Наверное, от дыма. Нажала кнопку, в вытяжке глухо зажужжал вентилятор.

Предательство необязательно должно быть откровенным. Даже наоборот – на то оно и предательство, что происходит исподтишка. Ее собственная мать чуть не каждый день, пока Моника была в школе, рылась в дневниках, находила и выбрасывала сигареты. Читала секретные письма и записки от ее первого бойфренда. Все начистоту, Моника! Все начистоту! Спокоен и счастлив только тот, кому нечего скрывать.

Но Монике было что скрывать! Частную жизнь, мысли, тайны – все, что касалось только ее и никого больше. Еще в молодости она дала себе клятву: если у нее будет дочь, она предоставит ей свободу.

Потянулась за телефоном. Сигнал соединения. Второй. Третий… четвертый.

Решительно вдавила окурок в пепельницу. Надо спросить Элизабет, не возьмет ли та на пару дней собаку. Или всего на день, ведь можно сесть на утренний поезд и вернуться вечерним. Ничего особенного – узнать, как поживает дочь.

Взяла записную книжку с телефонами, начала листать и вдруг заметила записанный наискось чуть не через всю страницу номер.

ЛАНДОН 0704146828

Может быть, позвонить? А что скажет Рита?

Но Рите вовсе не обязательно знать.

Они расстались – ну и что? Работают в одном университете. Что ему мешает заглянуть к ней в кабинет, спросить, все ли в порядке? А не застанет на месте, так сядет на велосипед и докатит до Лютхагсэспланаден, постучит в дверь.

Надо только собраться с духом.

Моника села, выпрямила спину и набрала номер.

В слабом свете из окна кружили ленивые спирали снежинок. Хелена проводила его. Лесок казался неправдоподобно густым и черным.

Ландон наколол целый ворох поленьев. Получилось довольно ловко, хотя он никогда раньше этим не занимался; наверняка произвел впечатление.

Не только дров – и слов было сказано очень много. Перед уходом ему так захотелось ее поцеловать, что губы горели до сих пор. Что-то сегодня должно случиться. Он не верил в предчувствия, но совершенно ясно: что-то должно случиться.

– Спасибо за помощь, дровосек.

– А, ерунда, – довольно отмахнулся Ландон. – Там еще полно чурбаков.

– Ты вовсе не должен был их колоть. Я же пошутила.

– Знаешь, очень приятно в кои-то веки поработать руками. Моя работа… как бы выразиться… очень абстрактная, а главное, ее нельзя закончить. Вязанка дров, между прочим, иногда приносит куда большее удовлетворение, чем десять вязанок нанизанных друг на друга слов и предложений.

– В следующий раз поможешь именно со словами и предложениями. Я была бы плохой матерью, если бы не воспользовалась случаем заполучить бесплатного учителя для Молли.

– Молли очень развитая девочка. У нее огромный словарный запас для ее возраста.

– “Банановый наркофан”? – Хелена засмеялась. – И в самом деле огромный. Уникальный, можно сказать.

– Я совершенно объективен.

– Ну да, как же…

– Сомневаешься в моей научной объективности?

Не дойдя до крыльца, Хелена резко остановилась.

– Подойди поближе!

– Что?

– Подойди поближе, банан-наркоман!

Он шагнул к ней.

– Еще ближе!

Еще шаг.

– Ближе, ближе…

Несколько сантиметров до ее лица. Ландона охватила приятная дрожь.

– Научная объективность? – Хелена сделала шаг назад и расхохоталась. – Х-ха… вот и вся твоя научная объективность, доктор Томсон-Егер. Да уж… Всем объективностям объективность.

Он почувствовал, что краснеет. Слава богу, в темноте незаметно.

– Нечестный прием.

Она улыбнулась, и он шагнул к ней, собрался с духом, решил ее поцеловать, – и в эту секунду, именно в эту решающую секунду в кармане завибрировал мобильный телефон.

Часть вторая

Черный BMW свернул на Тегельбакен. Юхан Сверд посмотрел на залив – вода совершенно неподвижна. Как зеркало или расплавленный металл. В пронзительно-синем небе ослепительное весеннее солнце. Роскошный день.

Побывал в двух перестроенных церквях – в Мэрсте и в Соллентуне. Интенсивная работа продолжается уже год, посещаемость – выше всяких ожиданий. Так уверяют сотрудники. По всей стране происходит то же самое: ошеломляющий успех, ошарашенные и мало что понимающие священнослужители. Удивление, аплодисменты… и, наверное, он, Юхан Сверд, единственный, кто нимало не удивлен. Замысел безупречен с самого начала. В Швеции больше трех тысяч церквей. И если не брать в расчет Пасху, Рождество или какую-нибудь природную или техногенную катастрофу, к примеру затонувший паром “Эстония”, храмы так же пусты, как видеосалоны после появления Netflix. Три тысячи! Не считая домов приходских собраний. После посещения церкви в Вест-Стробёрн Юхан очень быстро сообразил, что к чему.

– Сначала в Розенбад?[15] – не оборачиваясь, спросил водитель.

– Да. Сначала в Розенбад.

Он потянулся, кремовая кожа сиденья приятно скрипнула. Если бы не та церковь в Буффало, ничего бы не было. Он не сидел бы на заднем сиденье огромного, навороченного BMW-750. Всем, чего достиг, он обязан пастору О’Брайену. Собственно, надо бы посылать ему десятину премьерского жалованья.

Тогда, живя на Манхэттене, Юхан впервые услышал про Церковь Здоровья Роберта О’Брайена. Прочитал в “Нью-Йорк таймс” про энергичного радикального пастора – и загорелся как мальчишка. Типично для Америки. Американцам удалось превратить христианство в набор рекламных клипов – телевизионные проповедники не сходили с экранов. Но использовать веру как диетическое учение – это что-то новое. Подвернулась конференция в Буффало, и он не упустил случая заехать к О’Брайену.

Построенная в семидесятых баптистская церковь Вест Стробёрн давно нуждалась в ремонте. Интерьер напоминал кафе в каком-нибудь мотеле. Шахматный пол, деревянные скамьи, обтянутые синтетическим велюром, красные раскладные стульчики. На хорах четырехметровый Иисус.

Воскресное утро, еще и одиннадцать не пробило, но церковь битком. Корреспондент “Нью-Йорк таймс” не преувеличил: редкая церковь в наши дни пользуется подобной популярностью. Даже сверхпопулярностью, как ему показалось.

Чернокожая толстуха в обтягивающих необъятный зад вызывающе розовых брюках глянула на нового посетителя, ослепительно улыбнулась и похлопала по сиденью рядом – пригласила присесть. Причина улыбки понятна: во-первых, Юхан был чуть ли не на центнер легче, чем большинство прихожан, а во-вторых, что еще более удивительно, – середина лета, а он в пиджаке и при галстуке. Немного смутился и присел рядом с веселой прихожанкой. Надо было заранее подумать, какой белой вороной он будет выглядеть. Одеться, что ли, по-другому… Эми права: он мог бы с таким же успехом приклеить на лоб бумажку с надписью “Европа”.

Настроение у публики было приподнятое, хотя служба еще не началась. А когда пастор О’Брайен поднялся на кафедру, тут уж началось настоящее ликование. Юхан присмотрелся – пастор оказался значительно моложе, чем он думал. Тяжелая челюсть и солдатский бобрик – победительный, очень американский образ. Анти-вуди-аллен. Атлет, к которому десятками липнут девушки из групп поддержки. Получает в колледже стипендию, потому что хорош в американском футболе. Чемпион. Такие поскорее женятся на фотомоделях и плодят кучу сыновей с врожденной склонностью к самоутверждению. Но Роберт О’Брайен не стал футбольной звездой, он выбрал карьеру баптистского пастора.

Уже через пять минут начались странности, о которых писала газета.

– Вы убиваете ваших детей! – внезапно воскликнул О’Брайен и сделал широкий жест рукой, красноречиво символизирующий закапывание детского праха в землю. – Вы убиваете их добавками и сладостями, которые они поглощают с утра до ночи. Вы убиваете их вашими фритюрницами! Признавайтесь – сколько раз за последнюю неделю ваши дети грызли куриные крылышки в галерее? Только честно! И с каким гарниром? С плавающей в масле картошкой?

Прихожане молитвенно сложили руки, дружно и горестно вздохнули. Но пастор был неумолим.

– Довольно KFC[16] и Mickie D![17] Довольно, говорю я вам! Вы хоть когда-нибудь читаете газеты? Мы – самый жирный народ на планете! Если непонятно, повторяю: американцы – самый жирный народ на всей планете! И куда мы идем? Как вам нравится детский сад, где половина детей больна диабетом? Или вы приветствуете смерть юноши от инфаркта миокарда на первом курсе колледжа? Пустите детей приходить ко Мне[18], сказал Иисус, а я говорю: пустите детей жить. Вы скажете: все от Бога. А я скажу: эпидемия ожирения не послана Богом, как другие эпидемии. Это вам не Всемирный потоп, который насылает Бог. Это не чума. Эпидемия ожирения – дело рук человеческих. Мы сами ее создали. Помните историю о Моисее и золотом тельце? Наш-то золотой телец с ног до головы покрыт не золотом, а сахарной глазурью. Мы купаемся в сырах и сливках. Мы по невежеству и убожеству своему думаем, что едим сыр и сливки, а на самом деле не мы, а они нас сжирают. Сжирают заживо! И не от Бога они – от дьявола. Слышите ли вы его? Наслаждайся, шипит враг рода человеческого. Возьми еще немного. У меня еще есть.

Пастор О’Брайен приложил руку к уху, словно бы вслушивался в соблазнительный шепот.

– Слышите? Могу положить еще немного? Плюс-меню? Возьми с собой, не стесняйся. Это глас нечистого, и мы должны найти в себе мужество противостоять его соблазнам. Мы должны неустанно учиться тому, чему Господь возжелал нас научить. Вот это вопрос: чему Он возжелал нас научить? Что главное в жизни? Контроль. Контроль, контроль, контроль. Я повторяю: кон-троль. Кон-троль, кон-троль, кон-троль. Я буду повторять и повторять, тысячу раз, десять тысяч раз, пока вы не придете в храм похудевшими вдвое. Самое малое – вдвое. И тогда вы начнете аплодировать. Вы встанете с ваших скамеек и будете аплодировать вашим новым телам. Нет, не телам. Знаете ли вы, чему вы будете аплодировать? Вы будете аплодировать жизни!

Пастор поднял руки, будто обращался непосредственно к Всевышнему, и с нажимом повторил:

– ЖИЗНИ!

– Жи-и-изни! – дружно взвыли прихожане.

– Что повелел Господь? Господь повелел нам следить за нашим телом, содержать его здоровым и чистым. Иисус говорил, что чистое и здоровое тело – само по себе духовный акт. Отложил вилку – духовный акт. Соседка угощает кексами – откажись. Тоже духовный акт. Откажись! Я так старалась, скажет она – поблагодари, но откажись.

Единственная молитва нужна нам, дети мои: Господи, помоги в воздержании. Помоги в трудах моих, ибо одного хочу – стать человеком. Помоги уговорить жену отказаться жевать чипсы или пирожные каждый вечер перед телевизором. Помоги заставить себя встать на беговую дорожку, а не гнать на машине в ближайшую алкогольную лавку. Помоги детям моим, Господи! Помоги детям моим отказаться от соблазнов, которые дьявол выставляет перед ними.

– Аминь! Аминь! – единодушно выдохнули прихожане.

Юхан судорожно перевел дыхание. Он уже достаточно долго жил в США, знал и хорошие, и плохие стороны американского менталитета, но то, что говорил пастор, даже для него звучало сверхрадикально.

Пастор закончил проповедь и пригласил всех в дом приходского совета. Оказывается, Центр Здоровья, как он теперь назывался, открыт двадцать четыре часа в сутки. Мы всегда открыты людям, как и Создатель, прокомментировал О’Брайен. Здесь каждый день проводятся специальные курсы тренировок для детей и подростков. Тренировки называются “реабилитацией”.

Юхан Сверд был удивлен. Более того – потрясен. Риторика О’Брайена состояла из точных и перевранных цитат из Нового Завета и красочных описаний, даже с показом, как ликует дьявол, с салфеткой через руку подавая наивным то или иное блюдо. О’Брайен рассказывал, как постился Иисус, и тут же переходил к проблемам здоровья у прихожан. “Бычий горб” – так он называл жировые складки на загривке. Двойной или тройной подбородок – “хомячий зоб”. Тон его все больше становился агрессивным, даже угрожающим.

– Я служу куда больше панихид, чем когда бы то ни было. Число совсем юных людей, похороненных на нашем скромном погосте, скоро станет трехзначным. Вот что вас ждет! И я не преувеличиваю: девяносто процентов смертных случаев можно было бы избежать.

В своеобразной теологии пастора О’Брайена голодание чуть ли не приравнивалось к спасению души.

– Чем меньше ты ешь, тем больше радуется Господь наш. Каждый сброшенный килограмм приближает нас к вечному блаженству. Врата рая предназначены для одного. А если ты вдвое или втрое толще, тебе ни за что туда не пролезть.

После проповеди Юхан пошел к машине. Его обогнали двое подростков, они шумно спорили, в какой бар пойти есть мороженое. Очевидно, проповедь убедила не всех.

Голова кружилась. Он и раньше бывал в американских церквях – из-за Эми, она испытывала слабость ко всему духовному, – но никогда не видел ничего подобного. Даже в церквях, в этих крепостях религии, христианство заметно теряло силу. Но пастор О’Брайен нащупал нечто великое, куда значительнее, чем Библия.

Вера за последние сто лет окончательно выхолощена. И есть только одна сила, способная объединить все слои общества.

Забота о здоровье.

У Юхана не было сомнений в добрых намерениях пастора О’Брайена. Он старался высечь искру понимания у нации, готовой обожраться насмерть. Само по себе – благое намерение, никаких сомнений. Но в новом тысячелетии возникло нечто новое. Стало возможным поставить знак равенства между здоровьем и экономикой. В современном обществе в девяноста девяти случаях из ста речь идет о деньгах, и пастор постарался это использовать.

В годовом обороте диетологии только в Штатах – миллиарды долларов. Подростки стараются похудеть, чтобы понравиться своим первым девушкам, двадцатипятилетние красотки садятся на диету, чтобы найти подходящего мужа. Тридцатипятилетние дамы готовы потратить чуть не все детское пособие, чтобы сбросить набранные во время беременности фунты. В домах престарелых полно стариков и старух, заботящихся о своей талии. Еще никогда в истории вес не играл такой роли, и никогда сам процесс еды не обрастал такой сложной комбинацией комплексов. Это можно – это нельзя. Это вкусно, но берегитесь: калорийная бомба.

Нет, что-то подобное церкви О’Брайена в Швеции даже представить невозможно. Шведы народ не особо религиозный, а уж в главный козырь евангелистов – в дьявола, соблазняющего людей копчеными свиными ножками, – ни за что не поверят.

Однако идея пастора О’Брайена выходит далеко за пределы церкви. Если не получается объединить страну верой, почему бы не попробовать объединить ее здоровьем?

Он расплылся в улыбке. Гениально! Идея столетия.

Юхан выехал на шоссе и до отказа придавил педаль газа. Впервые за много месяцев он думал не об Эми. Он думал о своей родине. О Швеции.

И вот пожалуйста – десять лет спустя водитель остановил сверкающий представительский автомобиль у Розенбада. Юхан тряхнул головой: в ушах пульсировало восторженное “аминь” в баптистской церкви.

– Ждать здесь, как обычно?

Юхан кивнул:

– Да, спасибо. Будет замечательно.

Вышел, взял с сиденья портфель и одернул пиджак.

К машине подбежала женщина. Она широко улыбалась, но заметно нервничала.

– Господин первый министр! Мне бы хотелось… – И протянула ему белый глянцевый пакет с большими серебристыми буквами: AirFood.

– Наш новый продукт. Это вам. Сувенир от фирмы.

Он заглянул в пакет. Там лежали картонные коробочки с надписями: “Воздушные крендельки”, “Воздушные леденцы с лакрицей”. Поднял глаза на женщину:

– Намек? Мне надо сбросить несколько кило?

Женщина густо покраснела и опустила голову.

– Ну что вы… нет, конечно. Разумеется, нет.

Юхан погладил ее по руке:

– Я пошутил. Все в порядке, спасибо.

Почему люди смущаются в его присутствии? Он много раз задавал себе этот вопрос, но ответа не нашел. Открыл массивную дверь и оглянулся. Женщина так и стояла на тротуаре с опущенной головой.

Глория Эстер выключила телевизор: утренние новости закончились. Ольга Джеймс. Все эти жуткие месяцы после того, как она нашла предупреждение в свой почтовой ячейке в университете, она смотрела ее передачу несколько раз в неделю. Как-то вечером последовала ее совету и сварила кочан салата айсберг. “Роскошный ужин”, – кудахтала Ольга Джеймс, доставая из кастрюли слизистый ком. Глория по другую сторону экрана молча проделала то же самое и начала исправно жевать безвкусную массу.

Вареный салат… она даже купила две упаковки AirFood: воздух со вкусом арахиса, воздух со вкусом шоколада. И ни за какие деньги не призналась бы, сколько раз принималась читать и перечитывать брошюры нутриционистов, как теперь назывались диетологи. Названия брошюр разные, но все сводятся к одному.

А ТЫ ГОТОВ ИЗМЕНИТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ?

Как-то ночью Глория проснулась и смела все, что было на полках. Бутербродные вафли, полбатона хлеба, мороженые десерты.

Дежавю из ада. Она переходила от шкафчика к шкафчику, как берсерк, как разъяренная медведица, разбуженная посреди зимней спячки.

На следующий день освободила свой кабинет в университете, приехала домой в квартиру на Эландсгатан и ревела так, что веки налились кровью. Несколько недель после этого обходила сваленные в прихожей картонные коробки с ощущением нереальности происходящего. Десятилетия работы… и где взять полки, чтобы все это вместить?

Глория очень любила свою съемную квартиру в Упсале. Прогулки по Каролинскому холму по утрам. Упертые, уже все знакомые, велосипедисты, упорно не желающие признать приход зимы с холодом и снегами. А теперь переехала в Стокгольм, и в ее памяти произошла странная метаморфоза: Упсала внезапно начала расти. Конечно, в сравнении со столицей город небольшой, зато какой величественный! Особое, упсальское величие, ни с каким другим не спутаешь. Рассчитывала из профессорского кабинета у Английского парка переехать прямо на кладбище напротив.

Преподавание она очень любила. Горящие глаза ее студентов в начале курса, их энтузиазм, их уверенность, что в своем деле они достигнут недоступных ранее вершин и двинутся покорять следующие. Одаренность, поколенческая непредсказуемость. Когда один из ее романов получил Августовскую премию, докторанты опутали весь кабинет серпантином, а в торт воткнули подарок – очень красивую, наверняка старинную серебряную лопатку.

– Для нобелевского торта тоже сойдет, – сказал кто-то.

А студенты встретили ее овацией. Стояли и хлопали в ладоши минут десять. Ну, может, не десять, но уж пять точно. Коллеги по кафедре скинулись на бутылку превосходного шампанского. И она опозорилась – сама не заметила, как съела чуть не полторта.

Сейчас она вспоминала все это с горечью. С трудом подавила желание пойти на кухню и что-нибудь пожевать – опять оскалилась и зарычала разбуженная медведица.

Вцепилась руками в колени и сделала глубокий вдох. Выдох, опять вдох.

– Злись не на себя, ищи корень зла, – неожиданно для себя сказала вслух.

На что злиться? Где этот корень? Куда нанести удар?

Она по-прежнему не могла понять, как извернулась Партия Здоровья, чтобы протащить новый закон о занятости. Увольнять людей из-за лишнего, по их малопонятным расчетам, веса… совершенное безумие.

Всем занятым в государственном секторе, у кого жиро-мышечная квота выше 42, дается три месяца на похудение. Жэ-эМ-Ка… Жопа Меньше Кулачка, мысленно расшифровала Глория, усмехнулась и подавила желание выругаться. Три бесплатных визита к нутриционисту и три оплаченные недели для лечения и тренировок. Удастся похудеть – оставайся. Не удастся – уходи.

Если закрыть глаза, можно легко его представить, этого Сверда. Подтянутый, элегантный, энергичный, проводит встречу с избирателями на фоне желто-голубого национального флага.

Для нашего юного поколения решающее значение имеет хороший пример. А где они проводят большую часть времени? Вот именно, в школах, в гимназиях, в высших учебных заведениях. Там и должны устанавливаться и поддерживаться стандарты. Нам нужен прорыв, у нас нет времени на раскачку – на кону стоит наше будущее, и мы рискуем его потерять.

Это не угроза, сказал Юхан Сверд. Это, если хотите, морковка. Стимул.

Через несколько дней извещение уже лежало в ее ячейке для текущей корреспонденции, сложенная бумажка в пластиковой оболочке, похожая на квитанцию штрафа за неверную парковку.

ЖМК-54 Эстер Глория

Согласно нашему регистру, ваша ЖМК на сегодняшний день составляет 54, что значительно превышает ВГН-42 (верхняя граница нормы). Чтобы сохранить вашу должность в Упсальском университете, вы должны довести уровень ЖМК до приемлемого. В вашем распоряжении три месяца.

Могли бы написать, скажем, так: доктор философии Эстер, вы работаете в университете пятнадцать лет и за все годы ни разу не взяли больничный. Или хотя бы “дорогая Глория”. ЖМК-54 – вот каков теперь ее главный научный титул.

Подписи на извещении не было. В нижнем правом углу, как сигнал светофора, ярко-красная печать.

В электричке по дороге домой ее начал терзать стыд. Две девушки через проход всю дорогу до Книвсты беспрерывно хихикали. На вокзале купила сэндвич с креветками – продавец посмотрел осуждающе, но смолчал. Не стал нарушать национальную традицию. Мол, твое дело. Жри, пока не лопнешь. Она ловила на себе такие взгляды и раньше, но теперь словно глаза открылись. Еще через неделю в метро кто-то незаметно сунул ей в карман записку.

Не плохой обмен веществ, а обжорство.

Внезапно выяснилось – это не единичные уколы, а правило. Ее организованно преследуют.

И она опять начала голодать, хотя прекрасно знала, чем это кончится. Было почти невыносимо смотреть на свои фотографии в молодости. Боль причиняло не столько ощущение потерянных лет, сколько равнодушие окружающих. Никто – ни семья, ни друзья – не протянул ей руку помощи, когда она так в ней нуждалась. Много лет она позволяла вечно голодной медведице квартировать у себя в голове, и ни разу никто даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь выбраться из порочного круга.

Пятнадцать лет повторялись эти приступы, она в отчаянии вставала на весы, голодала, болела, а потом все начиналось вновь.

Много позже услышала она слово булимия[19]. И еще несколько лет понадобилось, чтобы преодолеть психоз. А помог ей в этом психотерапевт по имени Зигмунд Эрикссон. Глория вначале приняла его в штыки. Ее бесили его методы, а главное, имя (если уж родители назвали тебя Зигмундом, надо быть не в своем уме, чтобы выбрать профессию психотерапевта).

А когда раздражение улеглось, выяснилось, что именно он стал ее спасителем.

– Нет никаких запретов, – сказал доктор Эрикссон на первом же сеансе. – Поскольку расстройства питания не что иное, как расстройство самоконтроля, проблема заключается не в еде, а в предрассудках. Не существует ни хорошей, ни плохой еды. Никакой разницы. Тело само подсказывает, что человеку нужно. Шоколад и брокколи – никакой разницы. Конфеты, сыр, хлеб, вареная треска – можете смело ставить между ними знак равенства.

Глория улыбнулась. Похоже, психотерапевт сам нуждается в лечении.

– А как же калории? – спросила она, постаравшись, чтобы вопрос не прозвучал снисходительно.

– Я уже сказал, не существует плохой и хорошей еды. И калории не существуют. Их нет. Обещаю, Глория, как только ты перестанешь думать, сколько калорий ты съела, медведица оставит тебя в покое. В тот день, когда ты поймешь, что все, на что упадет твой взгляд, имеет равную ценность, ты выздоровеешь. И будешь есть именно то, к чему лежит душа. Сегодня ватрушка, завтра помидор. Человеческое тело устроено так, что оно регулирует само себя. И вес оно тоже регулирует, независимо от сознания.

– Была б у меня дома ватрушка, от нее через полминуты ничего бы не осталось.

– Именно поэтому… – Зигмунд Эрикссон посмотрел на нее долгим взглядом и выдержал паузу. – Давай сделаем так… если бы тебе разрешили есть все и в любых количествах, что бы ты выбрала? Что ты, собственно говоря, хочешь, Глория? Твое самое сильное желание? Что бы ты хотела съесть больше всего?

– Трудно сказать…

– Пирожные? Булочки с корицей? Ириски? Или, может, пицца?

– Пожалуй… пицца, благодарю вас… и побольше. – Глория слегка покраснела. Шутка показалась ей плоской и неуместной.

Но психотерапевт Зигмунд даже не улыбнулся.

– Так зайди по пути в пиццерию. Забей буфет пиццами, любыми. “Маргарита”, “Маринара”, “Грандиоза” – не имеет значения. На какие взгляд упадет. Если будешь знать, что у тебя имеются штабеля пиццы, что хватит и на завтра, и на послезавтра, этого знания вполне достаточно. У тебя не будет потребности съесть все сразу. Еда потеряет сакральную ценность. Голод – совершенно естественное состояние, человек с этим рождается. Почему новорожденный успокаивается, как только мать дает ему грудь? Потому что не знает, что это преступление. Ты, конечно, в последнее время делала много глупостей, но это пройдет. Все вернется в норму.

– Я знаю, чем это кончится, – обреченно прошептала Глория. – Я никогда не перестану…

– Перестанешь. Обещаю, перестанешь.

Она покачала головой. Этот тип не в своем уме.

Зигмунд опять глянул на нее – испытующе и добродушно.

– А что тебе терять?

– Я стану толстой.

– И что? Ты станешь здоровой.

Глория ушла от доктора Эрикссона с брошюрой “Помоги себе сам” в розовой пастельной обложке.

Она решила попробовать. Много ела – и много плакала. И в конце концов наступил перелом. Из литровой коробки с мороженым она положила на блюдце граммов сто – и оказалось достаточно. У меня же еще три коробки. Никуда не денутся. Захотелось картошки – поела картошки. Пай из порея. Самым трудным оказалось научиться не травить себя постоянными упреками. Постепенно, медленно, но верно, научилась прислушиваться к своим чувствам, а не глушить их едой.

И главное – поняла: не надо ждать, что вот, мол, похудею и тогда-то начнется настоящая жизнь. “Твоя жизнь уже здесь, она с тобой, – сказал доктор Эрикссон на втором или третьем сеансе. – Ты заслужила эту жизнь, независимо от стройности фигуры. Ты много сделала и сделаешь еще больше”.

Наверное, у мужчин нет таких проблем. Они тратят энергию на что-то полезное, а не думают с утра до ночи, как они выглядят. Они пользуются отпущенным им временем, чтобы жить.

Сколько раз повторял ей Зигмунд Эрикссон: все люди разные. Мерцающие цифры на весах ничего общего со здоровьем не имеют.

Но тут, как черт из табакерки, выскочил Юхан Сверд, и все покатилось под откос. Даже от его предвыборных плакатов портилось настроение, и она старалась не выходить из дома. Вскоре после его ЖМК-реформы она обнаружила себя перед телевизором с кочаном вареного салата. Ну нет… До нее начало доходить: увольнение с работы спасло ей жизнь. Личная катастрофа обернулась спасением.

Они выкинули ее из университета, потому что она слишком много весит. Рано или поздно мир поймет, что стоит за этим названием – Партия Здоровья. А уж тогда-то Юхан Сверд со своей фирменной Джон-Фицджеральд-Кеннеди-улыбочкой отправится в тюремную камеру. А пока надо выстоять. Во что бы то ни стало – выстоять. Запретили работать с людьми – можно работать дома. Что они могут сделать? Вломиться, отнять компьютер?

От них можно ожидать все что угодно, но они не могут заткнуть ей глотку. Не могут отнять шевелящихся губ. Не могут помешать писать.

Глория отложила на полку роман и начала писать “Хронику текущих событий”. Именно под этим названием полвека назад советские диссиденты издавали свой грозный реестр преступлений власти. Со временем она вновь займется художественной литературой, но Сверд с его бандой перещеголяли самые мрачные фантазии. В конце концов, у нее есть работа. Почему настоящая работа обязательно должна быть кем-то заказана или поручена? Биби, соседка по площадке, рассказывала, как прилепила магнитиком к холодильнику список дел и занятий, чтобы не сойти с ума после досрочного ухода на пенсию. Как будто потребность купить почтовую марку или кошачье питание может заставить кого-то вылезти из постели. Нет, конечно, может – если кошка мяукает ночи напролет.

Замечательная женщина. Она обычно приглядывает за квартирой, когда Глория уезжает на дачу работать над романом. Приходит со свежеиспеченным лимонным пирогом именно тогда, когда Глория ни о чем так не мечтает, как о пироге с лимоном и яблоками. Биби на десять лет старше, но с ней, по крайней мере, можно поговорить. Остальные молча косятся и отворачиваются.

Неправдоподобно громко звякнул дверной колокольчик. Глория вздрогнула. Кто бы это мог быть? Биби никогда не звонит. Детишек, собирающих деньги на школьную экскурсию, после переезда из Упсалы она не видела ни разу. В этом районе Сёдермальма живут люди или до тридцати, или далеко за пятьдесят. Если пара решает завести детей, то не успеют высохнуть чернила на справке о беременности, как семейство уже торопится перебраться в районы поспокойнее – в Хегерстен или Туресё.

Посмотрела на часы.

Сразу отлегло. Посыльный.

Она поправила блузку, пригладила волосы. Сегодня в кои-то веки заставила себя одеться – не все же время таскаться по комнатам в халате. Мягкие хлопковые брюки жмут на животе.

Никак не может привыкнуть. До сих пор кажется неприличным просить кого-то привозить тебе еду. Она может сколотить полку или починить текущий кран, так почему нельзя сходить в магазин и купить все, что нужно?

Парень в белой бейсболке. Вымученная улыбка.

– Ваш заказ.

– Поставь в углу, – безразлично кивнула Глория.

Порылась в бумажнике. Наличные кончаются – надо взять в банкомате и разменять в “Прессбюро”. Это тот же парень, что и в прошлый раз. Глория сглотнула слюну, поблагодарила и протянула ему двадцать крон.

Он молча взял ассигнацию. Постарался не прикоснуться к ее руке. Или показалось?

Она прислушалась к шагам – торопливо сбегает по лестнице. Почему-то дождалась, когда хлопнет дверь в подъезде, и только тогда открыла пакет.

Ему и не надо было ничего говорить. К примеру, мог бы заметить, что ей дешевле обошлось бы самой добежать до угла или что принесенной им еды хватит на целую казарму – все это читалось на его лице. Но она-то знала: не успеет открыть дверь в магазин, начнутся перешептывания, презрительные взгляды… Ну нет, возможность заказать еду на дом – благословение божье. Хотя не исключено, что и взгляды, и шепотки ей просто мерещатся. Но воображаемое, как известно, трудно отличить от реальности. А иной раз и невозможно.

Глория отнесла пакеты в кухню. Выложила продукты на разделочный стол, и настроение сразу улучшилось. Улыбнулась упаковке с шоколадными вафлями… представила, что и вафли улыбнулись в ответ. Ей уже несколько дней мерещились эти вафли. И хлеб тот, что надо, не ватный нарезной, как в последний раз, а грубоватая, неправильной формы буханка с толстой коркой. И мякоть в дырках, как на хорошем сыре.

Положила буханку в хлебницу и услышала, что кто-то скребется в дверь. В животе похолодело, даже дышать перестала. Открыла дверь – вырвался вздох облегчения.

– Ф-фу…

На пороге стояла Биби.

– Пора пить кофе? У тебя идеальный тайминг.

На непокорные густые волосы накинут красный платок. Цветастая туника и штук десять таких же ярких браслетов, пять на правой руке, пять на левой. Сосчитать трудно.

– Я просто хотела узнать, как ты…

– Че-пу-ха! – по складам произнесла Глория и втащила соседку в прихожую. – Я уже включила кофеварку. Погоди, только разберу продукты.

Они прошли в кухню. Биби с интересом глянула на пакеты.

– Тоже хотела попробовать, но как-то… А это не дорого?

– А… все равно.

Глория поставила на стол молоко и йогурт. Принесла кофейник. Пакеты так и остались неразобранными, можно этим заняться потом.

– А ты уже не пользуешься этими… подсластителями? – Биби присела за стол, не сводя глаз с белой упаковки сахара-рафинада.

– Давай не будем об этом.

Биби рассмеялась.

– И не будем. Сахар и сахар… что может быть вкуснее? А вот что меня насторожило – эти воздушные сигары или как их там…

Теперь расхохоталась Глория.

– AirFood, ты имеешь в виду? Питание будущего! Взрыв вкуса – ноль калорий.

– Сохрани меня Господь.

– И меня возьми в компанию. Пусть и меня сохранит. Но теперь все, я покончила с этим кривляньем. – Она подула на горячий кофе, решительно тряхнула головой, подошла к неразобранным пакетам и сложила руки под внушительной грудью. – Вот именно! Покончила. Кстати, тут есть шоколадные вафли.

– Нет необходимости, – сдержанно отказалась Биби.

– У меня есть! Есть такая необходимость!

Она высыпала вафли в корзинку и взяла сразу две.

Биби молча отхлебнула кофе.

– У тебя все в порядке? Вид немного… усталый, что ли.

– Племянница…

– Малин?

Биби опустила глаза и уставилась в чашку, будто рассматривала что-то.

– О, Глория… разве я не рассказывала? Столько всего навалилось в последнее время. Значит, забыла.

– Она больна?

Биби помолчала, будто прикидывала, стоит ли рассказывать.

– Мы даже не догадывались, что дела настолько плохи. Ты же знаешь, как молодые в нынешние времена травят друг дружку в интернете. А Малин… – Она всхлипнула.

– О нет!

– Приняла какие-то таблетки. Промывали желудок, но…

Глория судорожно сглотнула. Только не Малин.

– Когда это случилось?

– Две недели уже.

Глория онемела. Да, у девочки всегда были комплексы по поводу веса, но… как она не заметила? Из всех людей на земле кому бы и забить тревогу, как не ей?

– Хотела стать писателем… – тихо сказала она. – В прошлом году просила с ней позаниматься. “Буду приходить, когда вам удобно, Глория… Прибираться, заполнять бланки, варить кофе. Я так хочу стать писателем, все остальное мне неинтересно, ну пожалуйста, пожалуйста… всего пару недель”. Пока она пересказывала слова Малин, сдавило горло. Наверняка слышны слезы в голосе.

А Биби заплакала по-настоящему.

– Я знаю. Она рассказывала.

– Надо было с ней поговорить.

– Ее мать, моя сестра, сказала, что из этого ничего не выйдет. Она в последнее время совершенно замкнулась.

– Сколько ей было? Шестнадцать?

– Пятнадцать.

– Какой ужас…

– Ну вот, явилась с плохими новостями. Не надо было портить тебе день.

– Особенно нечего портить… И до твоего прихода день не сводился к порханию среди цветов.

Биби горько засмеялась.

– В каком странном мире мы живем.

– Кто бы мог подумать? Кто бы мог в самых диких фантазиях предположить, что все так обернется?

– Юхан Сверд, полагаю. Что он вбил себе в голову? Что за бес нашептал ему весь этот бред?

– Бес? Знаешь, сидела я вчера, писала что-то, и тут словно ударило – а вдруг этот поворот неизбежен? Вспомни весь этот треп лет десять назад! Телевидение, газеты – настоящий бум. Ах, ожирение, ах, адинамия, ах, здоровый образ жизни. Тысячи советов, как похудеть. Чуть ли не шаманы какие-то лезли в ящик с советами.

– Ну нет, это не одно и то же. Тогда ты мог выключить телевизор, читать другие газеты. Кто хочет, пусть голодает, бегает, прыгает, падает в обморок – тебя это не касалось.

– Ты права и не права. Юхан Сверд оседлал этот психоз – и, надо признать, мастерски. Потянул за нитку, которая и дураку была видна. Другой вопрос – почему он это сделал? Зачем?

– Вот-вот. – Биби подняла чашку, словно захотела чокнуться. – Ответишь на этот вопрос – получишь еще одну Августовскую премию.

– Августовскую премию писателям с ЖМК больше сорока двух в нынешние времена не видать как своих ушей.

– Тогда можешь взять псевдоним, – бледно усмехнулась Биби.

– У меня… – Глория потянулась еще за одной вафлей, – у меня есть предчувствие, что император Сверд свалится со своего трона раньше, чем мы предполагаем.

– Остается только надеяться, что ты права. – Биби зажмурилась и трижды постучала по деревянной столешнице.

В этот час на кладбище в Хаммарбю обычно никого нет. И сейчас пусто, если не считать двух подростков на парковке – прибежали покурить тайком. Склеп Петерсов с другой стороны леска, у самой ограды. Рите поставили отдельный камень рядом с отцом. Ландон уже больше часа сидел на зеленой деревянной скамейке. Смотрел на каменную птичку, на давно увядшие розы на могильной плите.

Если бы я только…

Рита так часто повторяла эти слова, когда речь заходила о Леннарте, ее отце. Теперь-то он понимал, что она хотела сказать.

И ведь он знал! Бессмысленно себя уговаривать – дескать, они давно уже не вместе, он не знал, откуда ему знать… Ложь. Он знал. Ее бледность, вялость, нежелание ничего делать. Сидела у телевизора, скорее всего понимая, что гибнет, – и ничего не предпринимала. Есть такое понятие – бороться с болезнью, бороться за жизнь. Рита боролась с жизнью. Тогда, после смерти Леннарта, Ландон сидел с платком, вытирал ей слезы, подставлял плечо, все делал за нее.

И все же предал.

Врачи в Академическом госпитале сказали – аутофагия. Тело за недостатком питания начало пожирать внутренние органы. Еще что-то про дисбаланс электролитов.

Ландон никогда не забудет это зрелище. Когда он открыл дверь квартиры на Лютхагсэспланаден, Рита была уже мертва. Давно мертва. Окоченение прошло, серая кожа свисала мешком, тонкие волоски на руках. Мертвые волоски.

Шкафчик в ванной набит лекарствами для похудения. В кухне нераспечатанные пакеты с пищевыми добавками и протеиновым порошком. На плите кухонные весы, настроенные на децилитры, – очевидно, что-то измеряла. Врачи сказали – она уже больше месяца ничего существенного не ела. К тому же эта так называемая вакцина Purify, неразумно при ее весе.

Так и сказали: неразумно. Будто речь идет о небольшой ошибке, случайно принятом решении – неразумном, но поправимом.

Больше он ничего не помнит.

Опять пошел мокрый снег. Скоро растает – зима идет к концу. Работа… что – работа? Время от времени Ландон появлялся на кафедре и что-то говорил, с трудом произнося слова.

Зажмурился и сжал в кармане маленькую плюшевую собачку в полосатой пижамке. Хотел положить на могилу, но сейчас мысль показалась глупой и неуместной. Искра жизни в царстве смерти. Будто пробегал ребенок и обронил игрушку.

Хруст шагов по гравию. Ландон поднял голову: пожилая женщина в клетчатой юбке бодро шагает к соседнему участку. Желтые тюльпаны, в другой руке зеленая пластмассовая ваза, притворяющаяся маленькой урной. Взгляды встретились, и она весело помахала ему тюльпанами. Должно быть, на могилу родителей, подумал Ландон с внезапной завистью. Или старшей подруги. К кому-то, кто умер в назначенный природой срок.

Первая мысль была – подать в суд. На университет. На Юхана Сверда. На Телевидение Здоровья, на поликлинику. И что? Риту не вернешь. Он часами лежал на диване и тяжело дышал, будто ему наступили сапогом на грудь. Даже не мог заставить себя поехать на Каварё и объяснить Хелене.

Прошло уже пять месяцев.

Проводил глазами женщину с тюльпанами. Та наклонилась над могилой, вдавила в землю вазу и тут же выпрямилась.

Быстро справилась, с неприязнью подумал Ландон. А почему с неприязнью? У каждого была бабушка, пекла лучшие в мире булочки с кардамоном и в один прекрасный день исчезла. Его бабушка, к примеру, любила птиц и Повела Рамеля[20]. А какая-нибудь другая бабушка обожала свою рыжую собачку и крутила восковые свечи к Рождеству. Раз в год потомки зажигают лампадку на могиле и уходят. Словно уверены, что некоторым там и место – в двух метрах под землей. Так, мол, устроено на нашей планете. Придет время – все там будем.

Но Рита… она-то что там делает? Ее-то время еще не пришло!

Ландон не мог заставить себя примириться. Рите не место под землей.

Клетчатая дама опять прошла мимо, теперь в обратную сторону. Приветливо кивнула. Он обратил внимание: вид у нее уже не такой бодрый. Вяло приподнял руку – ответил на приветствие, встал и пошел к машине. Подростки на парковке все еще курили, воровато оглядываясь.

Йогурт? Или последний ломоть шоколадного торта? Не надо… нельзя, ты ешь слишком много.

Глория подавила сомнения. Не начинай снова.

Уже пятый раз подходит к дверце холодильника. Подойдет, постоит – и назад в комнату. Полдня прошло в этих челночных рейсах. И забытый голос в голове, даже не голос, а рев – снова встала на дыбы и рычит голодная медведица.

В изнеможении присела на табурет и попыталась вспомнить голос Зигмунда Эрикссона.

Твое самое сильное желание?

Открыла холодильник и обвела взглядом полки. Торт. Бутербродные вафли, шоколадные вафли. Два пакета чипсов.

Намечается вечеринка… Или? Кто-нибудь приглашен, кроме тебя?

Вспомнила, как посыльный взял чаевые кончиками большого и указательного пальцев, словно боялся заразиться.

Покосилась на разделочный стол. Последнее песочное печенье с утра сунула в пакет, чтобы не мозолило глаза. В хлебнице коричные булочки – Биби притащила.

Прислушайся к себе, Глория. Прислушайся к своим желаниям и примирись. Ты не можешь жить чужими желаниями. Каждый человек – вселенная, похожих нет.

Стало хуже. Можно сколько угодно себя успокаивать, но факт остается фактом – стало хуже. Ночью встала и съела все, что попалось на глаза. Если посветить ультрафиолетом, из кухни к постели наверняка тянется фосфоресцирующий сахарный след.

И зачем она столько сидит у телевизора? Интервью с Грегором Сёсселем. Тема? Ну разумеется, “Глобальная пандемия ожирения”.

Мрачная действительность опровергает все прогнозы. Широкая, плохо ассоциирующаяся с мрачной действительностью улыбка. Ожиревшие люди – отнюдь не веселые толстяки из комедий. Ожиревшие люди не хотят ничего. Они хотят умереть.

Глория возненавидела Грегора Сёсселя почти так же, как Ольгу Джеймс. Деревенский врач заделался телевизионным гуру, главным проповедником незамысловатой максимы: народ должен заботиться о себе сам.

И как ему удалось стать директором Института питания? Может, пожертвовал такие суммы на деятельность института, что тут же его и возглавил? Это было бы естественно, но вряд ли. Скорее всего, протеже Сверда. Телевидение Здоровья не только сменило название, оно изменило лицо. Обязательный тест на здоровье при получении гражданства. Лимит веса для внутренних авиарейсов. ЖМК выше сорока двух – иди пешком. Ничего удивительного, что партия первым делом упразднила должность омбудсмена, уполномоченного по борьбе с дискриминацией.

Она опустилась на стул, не в силах оторвать глаз от завязанного пакета. Сколько там булочек осталось? Три? Четыре? А если смазать маслом и разогреть в духовке?

Сначала чувство, Глория. Прислушайся к чувству.

Тряхнула головой, будто сбросила дурное видение, открыла блокнот. Ее спасение. Всегда было спасением, текст проясняет мысли. Но на этот раз уже неделю не может разродиться. Каждый день начинается с уговоров: возьми ручку, Глория, тебе сразу будет легче. Если знаешь и понимаешь врага, страх проходит. Понимание и страх исключают друг друга.

“Следить за деньгами”. Запись на чистом листе обведена в кружок. И другая, поменьше: “Кому выгодно?” На эти навязшие в зубах детективные вопросы прямого ответа не было. Индустрия голодания расцвела еще до прихода Партии Здоровья к власти. Там крутились немыслимые деньги. Частные клиники, предлагающие липосакцию, шунтирование или перевязку желудка, росли в Стокгольме как грибы. Институт питания обеспечил фармакологическим предприятиям миллиардные доходы. Да, соблазнительно… самое простое решение вопроса: жадность. Но невозможно объяснить массовый психоз только деньгами. Большая часть здравоохранения зависит от народных денег, поэтому Сверд не устает повторять: ожирение обходится людям очень дорого.

Но разве этого достаточно? Его идеология чересчур радикальна, чтобы заразить всю нацию. Никто не становится фанатиком только потому, что его огорчает разбазаривание денег налогоплательщиков.

Глория погрызла ручку. Ей представилась коричная булочка с маслом и сахаром.

Не хватает мотива. Рационального мотива. Почему полемика вокруг ожирения с самого начала приобрела характер истерики? Почему человек с лишним весом неприемлем в обществе? Когда Сверд впервые появился на телеэкране, народ словно бы издал вздох облегчения: наконец-то нашелся человек, высказался. А как же! Мы-то давно так думали. И сам он как реклама здорового образа жизни – красивый, энергичный, спортивный.

Перевернула страницу и начала писать. А может быть, проблема в народе? Сработала известная всему миру шведская умеренность? Надежность “вольво”, практичность “ИКЕА”? Кто еще, кроме шведов, стал бы хвалиться умением сдерживаться и не выпячивать свои достоинства?

А лишний вес и есть выпячивание. Достаточно взглянуть на эти пышные формы, и всякому ясно: их обладательницы делают все, чтобы привлечь к себе внимание. Статс-министр нашел золотой прииск. Стигматизация полноты того же рода, что и стигматизация гомосексуализма. “Они не хотят стать такими, как мы” – простое решение космически сложного вопроса. Толстая баба-обжора, в Средние века таких сжигали на кострах. Сейчас не сжигают, но здоровое общество говорит таким: мы запрещаем. Для вашей же пользы.

Козлы отпущения, написала Глория крупно. Вечером же оформит заметки в осмысленный текст.

Она положила ручку на стол, расправила затекшие плечи. На этот раз не стала просвечивать рентгеном пакет с булочками у мойки, а посмотрела в окно – голубое, без единого облачка небо. Будто и не было утреннего дождя.

И стало намного спокойнее. Слова – не больше чем слова. Несколько букв в определенном порядке. Но откуда взялась их загадочная магия, в какой эволюции сформировалась? С каких небес свалились метафоры и неразгаданные чудеса синтаксиса?

Именно поэтому она начала писать так рано. Все, что можно описать, сделать текстом, – все это можно понять и почувствовать. А значит, пережить.

Решительно поднялась, достала из холодильника масленку и включила духовку.

Хелена несколько раз собиралась ему позвонить. Неделю назад открыла “Эниро”, нашла телефон Ландона Томсона-Егера, хотела набрать, но не решилась. Не лучше ли дождаться, пока он позвонит сам? Даже если не позвонит, наверняка скоро вернется.

Но нет. Шла неделя за неделей. Через месяц она поняла: его временная, случайная, вызванная какими-то неизвестными ей обстоятельствами поездка в Упсалу оказалась такой же временной, как принимаемые статс-министром Свердом “временные меры”. Сосед с двойной фамилией оказался самым обычным дачником: приехал на пару недель, подышал деревенским воздухом – и только его и видели. Мать всегда говорила: поди пойми, что у них на уме, у городских. Держи на всякий случай ушки на макушке.

Молли, слава богу, не очень переживала из-за его отсутствия. Уже через неделю после отъезда Ландона в доме появился приблудный котенок и вытеснил из ее головенки образ бананового наркофана. Поначалу они боялись, что котенок не выживет: истощенный, вялый, бумажная мышка на нитке не вызывает ни малейшего интереса. Но зверек отъелся, шерстка заблестела, и уже через пару месяцев вырос так, что издалека его принимали за собаку. Мастер, как его назвала Молли, целиком поглощал ее внимание.

– Что скажешь, Мастер-кнастер? – Хелена погладила маленький малярный верстачок. Кот, пришедший проконтролировать, что делает в подвале одна из его сожительниц, пошевелил ушами и посмотрел на нее равнодушно и загадочно. – Сойдет?

Положила наждачную шкурку и оценила работу. Сначала она решила, что на верстаке неплохо будет смотреться горшок с цветами, но сколько ни шкурила, старые доски выглядели именно как старые доски – серые, шершавые и унылые. Может, покрасить? А почему бы и нет? Покрасить и отнести в комнату Молли. А еще лучше, пусть сама покрасит. Ей тоже нужно чем-то заполнять скучные зимние дни.

Зима выдалась долгой. В деревне ни одной живой души, кроме Мастера, если не считать двух кассирш в мини-супермаркете в Эрегрунде и соседа в Йиму. Обязательный визит в поликлинику… она постаралась про него забыть. Не верить же успокаивающим уговорам – ну что вы, ничего страшного, рутинное взвешивание для общенациональной базы данных. А самое скверное за весь день – забирать почту. Хелена открывала почтовый ящик и зажмуривалась, собиралась с силами. Сердце на секунду проваливалось в пятки. Что там они еще придумали? Официальное предупреждение? Выговор? Вызов на принудительную операцию? Но пока ничего подобного. Даже не увеличилось количество предложений липосакции.

Иногда возникало ощущение – они в тюрьме. Каждый раз, уходя из дома, Хелена невольно оглядывалась. Пока школа не напоминала о себе, вроде бы примирились с отсутствием Молли. Но так же не может продолжаться вечно! Постоянный сосущий холод под ложечкой… Хорошо, хоть Молли ничего не замечает.

Отцу в доме престарелых стало хуже, но она не решалась его навестить. Что, если они увидят Молли и донесут властям?

Хелена опять взялась шкурить верстак, теперь ножки. Оправдается как-нибудь. Теперь она стала почти таким же виртуозом по части самооправданий, как ее сбежавший сосед. Что он там наплел? Нужен своей бывшей подружке?

Нельзя сказать, чтобы Молли окончательно забыла своего приятеля. Каждый день бегает к его дому, проверяет почту и притаскивает кучу рекламных листовок, которые тут же отправляются в контейнер для бумажного мусора. Изредка попадается почта, ее они складывают в коробку из-под детских башмачков. “Изредка” – не преувеличение, за все эти месяцы пришло четыре письма. Хелена почти не сомневалась, что это тоже реклама, только так называемая адресная. Но на всякий случай оставила. Один-единственный раз ей удалось ознакомиться с содержанием, поскольку это было не письмо, а открытка. Хелена положила ее на самый верх. Все же какой-то признак жизни.

Дорогой Беппе!

Здесь, на Кипре, тоже зима, а на самом деле весна в самом разгаре. И разноцветное море – тысяча оттенков голубого и зеленого. Жаль, что тебя со мной нет.

Горячо (как солнце) обнимаю.

Барбру

Хелена невольно засмеялась. Оказывается, у отца Ландона, помимо сбежавшей жены, есть еще и поклонница! Да еще и с поэтическими пристрастиями. Жену-то, приемную мать Ландона, зовут Амбер! Ей захотелось увидеть мину соседа при этом известии.

Наверное, глупо поддерживать в Молли надежду – а надежда у нее есть. Иначе зачем бы она каждый день бегала за его почтой. Пусть бегает, какое-никакое занятие. Играть с котом и читать детские журнальчики все же маловато для оставшейся в одиночестве восьмилетней девчушки.

Дочка и в самом деле одинока. Даже мысль вызывает чувство дискомфорта: одинокая восьмилетняя девочка. Может, настоять, чтобы читала школьные учебники? Решала задачи? Само собой, Хелена занималась с Молли, чтобы та не оказалась в отстающих, но уверенности, что этого достаточно, не было никакой. Пожалуй, даже наоборот. Хорошо… а какой выбор? Если бы продолжала ходить в школу в Йиму… детская травля еще страшнее. И успокаивающая мысль: достаточно. Больше чем достаточно. Когда вся эта история закончится, Молли будет знать не меньше, а скорее даже больше, чем ее одноклассники.

Когда закончится…

Мастер потянулся, спустился по лестнице, хотел было, как полагается, потереться о ногу, но, заметив древесную пыль, плюнул на правила хорошего тона и начал кататься в опилках. Она топнула ногой, кот подпрыгнул от неожиданности и осуждающе уставился на нее.

– Молли! – засмеялась Хелена. – Иди сюда, пора стирать твоего любимца.

– Что ты наделала? – Молли, прыгая через ступеньку, спустилась в подвал.

– Я? Посмотри на нас. Кто выглядит виноватым?

– Бедный Мастер! – Молли попыталась стряхнуть опилки, но кот увернулся, в два прыжка преодолел подвальную лестницу и исчез.

– Он на правильном пути. Иди открой ему дверь.

– А почему ты его не пропылесосила?

– Я? Думай, что говоришь. А то и тебя вываляю в опилках!

Дочь раздраженно хмыкнула и исчезла так же быстро, как и появилась.

Что пошло не так? Она же хотела пошутить, развеселить, подбодрить девочку, а получилось наоборот. В Молли вселился дух противоречия. Скорее всего, ей и в самом деле скучно. Целую зиму никого не видит, кроме матери. Можно понять. И через неделю с ума сойдешь, а тут месяцы.

Хелена сменила истертую наждачную шкурку. Может быть, нарушить заданный порядок? Свозить Молли в Эрегрунд, оттуда на пароме добраться до Грэсё? Поесть на природе, послушать птиц. Страшно… а почему страшно? Ни у кого не вызовет подозрений. Подумаешь, большое дело – мама с дочкой на экскурсии. Никто и не заметит.

Начинается паранойя, решила Хелена. Конечно, никто на них и не посмотрит.

Сняла фартук, стряхнула, как могла, опилки и поднялась в дом. От такого предложения у дочки сразу поднимется настроение.

– Молли? Ты где?

Никто не ответил.

ВСТРЕЧАЙТЕ ДЕТЕЙ, КОТОРЫМ НЕ ГРОЗИТ ОЖИРЕНИЕ

Глория глазам своим не верила. На вкладке снимок крошечной девочки на горчично-желтом больничном одеяле. Большие, совершенно круглые глаза, розовые ручонки сжаты в кулачки. Живот над подгузниками стянут белой повязкой. И ниже подпись: “Операция проведена в Каролинском госпитале в Стокгольме”. Сотни будущих родителей давно высказывали интерес к проекту, и сегодня наконец выполнено первое вмешательство.

Сжав зубы и задыхаясь от ярости, Глория подошла к окну. Черный после дождя асфальт, кое-где белые зернистые островки выпавшего града. Небо с каждой минутой темнеет, наливается сизо-розовым адским светом – готовится к новой грозе.

Вернулась к столу и заставила себя дочитать статью.

У толстых родителей гораздо чаще рождаются дети с избыточным весом. Нельзя забывать о генетической предрасположенности. Попытки ознакомить родителей с необходимой информацией, а также эксперименты с голоданием во время беременности удовлетворительных результатов не принесли. Поэтому принято решение о превентивном лечении детей с риском ожирения.

Пилотные исследования проведены учеными в Институте питания.

Рядом с кроваткой стоял человек в белом халате и победно усмехался. Глорию так и передернуло от этой улыбки. Стефан Морд, гласила подпись, детский хирург. Детский…

При сегодняшнем уровне науки мы можем точно предсказать, кому из детей грозит ожирение, а кому нет. И это не догадки, а статистически достоверные цифры. Дети ожиревших матерей быстро набирают избыточный вес. Девять из десяти. Вопрос только в том, насколько рано проявится эта тенденция. Поэтому мы должны разорвать этот порочный круг. Наследственность – главное и тайное оружие эпидемии ожирения. Она продолжается, заражая поколение за поколением.

Вмешательство совсем несложное – вариант бандажирования желудка. В возрасте от двенадцати до четырнадцати месяцев желудок перетягивают силиконовой лентой, разделяя на два отдела – верхний, небольшой, и нижний. Двенадцатиперстную кишку подшиваем к верхней части. Таким образом, желудок сам блокирует избыточную нагрузку, он не в состоянии принять пищи больше, чем необходимо для поддержания жизнедеятельности. Через год операцию повторяют, препятствуя заложенной в мышечной структуре тенденции к растяжению.

Проект уникален – во всем мире нет ничего подобного. Мало того что он уникален – это огромный шаг в оздоровлении нации. Следующее поколение шведов будет не только здоровее своих родителей – оно будет избавлено от связанных с ожирением психических травм. Мы спасаем целое поколение от угрозы переедания. Наши дети просто-напросто не смогут переедать!

“Риски, связанные с операцией, минимальны, – поясняет доктор Морд. – Само вмешательство длится не более получаса. Я прекрасно осознаю, что для многих эксперимент покажется, мягко говоря, противоречивым. Но как врач могу заверить: все не так страшно. Конечно, люди настороженно относятся к детской хирургии. Они уверены, что тело новорожденного прекрасно устроено и не требует никакой коррекции. Но здесь-то и кроется ловушка. Эти дети осуждены на ожирение генетически! Наша тактика призвана оспорить этот приговор. Оспорить и пересмотреть. Мы даем детям чистый лист, на котором они могут сами нарисовать свое будущее.

Как только закончим пилотную стадию, показания будут расширены. Всех молодых родителей обяжут регулярно проходить тест на избыточный вес, и даже больше – на предрасположенность к избыточному весу. И всем находящимся в зоне риска детям будет предложена эта простая, но эффективная операция. Родители с нормальным весом также получат возможность предотвратить опасность ожирения у своих детей.

Разумеется, на такой ранней стадии трудно делать окончательные выводы, но позвольте сказать вот что: у каждого есть право обеспечить детям полноценную жизнь. И если родители с нормальным весом захотят гарантированно обезопасить будущее своих детей, мы рассмотрим такую возможность. Всем будет предоставлен шанс постройнеть и избавиться от проклятия лишнего веса.

Юхан Сверд дал нашему замыслу самую положительную оценку. Мало того: правительство спонсировало проект дополнительными ассигнованиями Институту питания. Провожая наших детей в мир, мы ни о чем так не мечтаем, как дать им все предпосылки для счастливой жизни. Наш метод можно назвать хирургической вакциной против ожирения, и он позволит избавить от проклятия целое поколение. Мы придаем ценность человеческой жизни. Даже не придаем, а возвращаем то, что предусмотрено природой. Можно ли вообразить лучший дар ребенку?”

Глория скомкала газетный лист и простонала от жалости и отвращения. Круглые розовые щечки, трогательный лепет маленького ротика, еще не способного произносить слова…

В прошлом году они начали оперировать подростков. Этой зимой она слышала, что ученикам начальных классов производят липосакцию по направлению школы. Но грудные дети? Операция ушивания желудка у новорожденных? От Юхана Сверда можно ждать что угодно, но это переходит все границы.

Небо совсем потемнело и вдруг раскололось долгим рокочущим громом, завершившимся оглушительным взрывом. Молнию она не заметила.

– О Боже, Боже… – взмолилась Глория, еще не сформулировав молитву.

Не-по-сти-жи-мо… Охваченные паникой родители тащат детей в операционную, дабы “обеспечить детям полноценную жизнь”, – это более или менее понятно. Годы агрессивной пропаганды сделали свое дело. Массовый психоз. Но врачи? Неужели врачи готовы пойти на такое? Люди, давшие клятву Гиппократа? Неужели забыли главную заповедь: noli nocere? Не навреди?

Ценность человеческой жизни, вспомнила она выражение из газеты.

Подошла к окну, посмотрела на беспорядочно колышущиеся мокрые зонты. После посещения поликлиники она ни разу не выходила из дома.

Даже вспоминать не хочется. Медсестра с наигранной симпатией и наигранным пониманием. Вы же сами все знаете. Довольно долго заносила данные Глории в компьютер, ряды цифр занимали по нескольку строк. Вручила брошюры – те же самые или похожие на те, что ей дал нутриционист при увольнении. Адреса клиник, выполняющих операции бандажирования и шунтирования желудка. Карманные калькуляторы калорийности продуктов.

Другая медсестра, отвечающая, очевидно, за самую важную процедуру – процедуру взвешивания, уставилась на дисплей компьютера и подняла глаза.

– Глория Эстер? Писательница Глория Эстер?

Глории захотелось провалиться под землю. Уже сама вынужденная процедура контроля и взвешивания была достаточно унизительной, но при этом еще и быть узнанной – в сто раз хуже.

Глория отложила газету. Зачем она это читает? Она же дала себе слово не прикасаться к прессе, пока Юхан Сверд не купит билет в Нью-Йорк и не поклянется никогда больше не возвращаться. Наклонная плоскость… – кричали агитаторы во время предвыборной кампании. Швеция катится по наклонной плоскости.

Наклонная плоскость за пару-тройку лет превратилась в обрыв. Заслуга Партии Здоровья. Единственный выход – притворяться, что ее не существует.

Иногда заходит Биби, это самые лучшие дни. Они играют в покер или слушают старые записи Rolling Stones, пока не подкрадывается иллюзия, что мир за окном исчез. Пекут бисквиты, пьют красное вино до рассвета. Биби опять начала курить.

Что за разница? Конец света – вот он. Он уже тут.

Иногда Глория с ней соглашалась. И правда, что за разница? Иллюзию разрушали хлопнувшаяся на пол утренняя газета или встретившийся на лестнице злобный сосед. Игнорировать действительность не получится, как ни старайся.

Комнату осветила двойная вспышка молнии, и почти сразу резкий, шипящий удар грома. Глория вздрогнула. Гроза совсем рядом.

Какое счастье, что у нее нет детей. Малин… Не одна Малин, таких много. Биби рассказала о дочке подруги, та зациклилась на похудении и принимала убивающие аппетит препараты, пока не дошла до того, что не смогла встать. Осложнения следуют одно за другим, врачи не знают, что предпринять. Сейчас она весит сорок килограммов, и никто не может сказать, выживет или нет.

Но об этом молчат. Когда ученые доказали, что полные люди живут в среднем дольше, чем худые, началась настоящая истерика. Диабет! Сердечно-сосудистые катастрофы! Ни в коем случае! Понятно – куда легче иметь дело с изможденным, легко управляемым населением. Куда подевались левые революции, о которых так мечтало, и не только мечтало – за которые сражалось ее поколение? У нынешнего поколения нет сил, чтобы за что-то сражаться. Они добровольно отправляются на кладбище, морги переполнены иссохшими трупами женщин. Юхан Сверд и вообразить себе не мог таких послушных подданных.

И она не лучше. Молчит. Нет, не совсем, все же пытается писать, но не глупость ли надеяться, что кто-то это опубликует? Единственное, что продается, – диетические библии и брошюры “Помоги себе сам”. Как-то она прочитала про забавную группку в Калифорнии, нечто вроде секты. Они не считают лишний вес недостатком и живут припеваючи. Какой шум поднялся! На сектантов посыпались письма с угрозами, а в Швеции запретили все интервью с этими людьми: “Кем надо быть, чтобы пропагандировать нездоровый образ жизни?”

Если открыто заявить, что именно неумеренное голодание и есть корень зла, тут же обрушится водопад помоев. Врачи, добровольцы, “стражи здоровья” сотрут в порошок. И боже упаси употребить слово “толерантность” – оно стало неприличным, как и у всех фашистов.

Надо протестовать, но как? Еще десять лет назад она была бы в первых рядах протестующих. Выкрикивала бы лозунги, лезла на баррикады. А сейчас отводит глаза, когда посыльные приносят пакеты с едой.

Пошла в спальню и переоделась. Порой, не в силах преодолеть парализующую волю апатию, она бродит в пижаме до середины дня. Пора с этим кончать. Надела голубую шелковую блузку и посмотрела в зеркало.

Наверное, стоит сходить к парикмахеру.

“МЫ НЕ ПРИЗНАЕМ КОМПРОМИССОВ” – СТАТС-МИНИСТР О СВОИХ РЕШИТЕЛЬНЫХ МЕРАХ

СВЕРД ИГРАЕТ МУСКУЛАМИ В КОПЕНГАГЕНЕ

“САМЫЙ ЯРКИЙ ПОЛИТИК” – ЭТОТ ТИТУЛ ПРИСВОЕН СТАТС-МИНИСТРУ ШВЕЦИИ

Доска объявлений в конторе Юхана вспухла от газетных вырезок. В начале его правления похвалы и критика шли бок о бок, сейчас остались только восторги. Иногда он задумывался – уж не отбирают ли для него исключительно хвалебные материалы?

– Они вас любят, Юхан, – пожал плечами секретарь. – Что с этим сделаешь?

Начал листать папки. На самом верху – статистика. Среди детей процент ожиревших уменьшился, но далеко не так достоверно, как ожидалось. Последние данные: ЖМК у более чем полумиллиона шведов по-прежнему выше установленной нормы. Лучше, чем было, да, но у тех, чья квота выходит за рамки, показатели стали хуже.

Юхан глазам не поверил. Похоже, они не просто не худеют. Они жиреют.

Проверил кривые на диаграмме. Как это возможно? Результаты за неделю удручающие. Ввели чувствительный налог на сахар – потребление снизилось на два процента. Жалкие два процента. Выглядит так, что кто-то, далеко не все, но кто-то отказал себе в банке мармелада на месяц. Налоги на процент жирности немного повлияли на покупательские привычки, но без учета приграничной торговли. Если и ее брать в расчет, шведы жрут жирное еще больше.

Четыре года непрерывных успехов – и как заклинило. Люди перестали соблюдать диету? Надоело лечебное голодание? Неужели все объясняется так просто? Жрут и жрут, будто им за это платят.

Юхан побарабанил пальцами по диаграмме. Зная эту статистику, он не имеет права рисковать и допускать народ к урнам для голосования. Партия Здоровья обещала сделать Швецию самой стройной нацией в Европе. Народ должен был выполнить эту задачу еще до конца мандатного периода. Даже если и есть смягчающие обстоятельства, он не может идти на выборы с полумиллионом толстяков в рюкзаке.

Необходимы решительные меры. Поменять правила игры. Его работа, его миссия – изменить страну к лучшему. Но в голову ничего не приходит. Что еще можно сделать?

Увеличить дотацию регионам? Делать больше операций?

Быстро пробежал глазами бумаги в другой папке. Лучше всего дела обстоят, как и ожидалось, в Стокгольме. Самые убогие цифры в Евле и Эребру. Данные по детям более или менее, а вот подростки… если верить кривым, подростки жиреют. Не только подростки – и мужчины, и женщины в возрасте сорок плюс.

Юхан подчеркнул красным фломастером сумму. Что-то не сходится. Экономические факторы давно известны: люди с низкими доходами более склонны к ожирению, чем богатые. Сахар, мучное, фастфуд, ничтожная физическая активность. Это понятно. А вот остальные показатели расшифровать труднее. Почему? Водопады необходимой информации в массмедиа, Институт питания каждую неделю печатает новые, все более убедительные брошюры. Огромные скидки на операции.

Он перепробовал все. Кнут и пряник, морковку и палку. Субсидии на лекарства. И тем не менее есть общественная прослойка, на которую пропаганда не действует. Даже не надо искать и сравнивать цифры, он и так знает, что это за люди. ЖМК пятьдесят или больше. Самые толстые. Валяются на своих истертых диванах, смотрят телевизор в обнимку с двухлитровой бутылью кока-колы и ржут ему в лицо. Ленивые ублюдки, никаких интересов. Жиреют и дожидаются, пока провалится его проект. Им плевать, что они позорят нацию. Мало того – им плевать, что они позорят самих себя. И это не просто отвратительно – это глубоко аморально. Преступление против общего блага.

Юхан с яростью сжал ручку. Преступники.

Надо бы классифицировать такое поведение как преступление, но как их прищучить? Юристы наверняка начнут кочевряжиться – скажут, незаконно. Противоречит Конституции. Черт с ними, с юристами, кто их слушает. И черт с ней, с Конституцией, никто не заметит. Дело не в этом. Дело в том, что до каждого не доберешься – рассеяны по всей стране.

А если попробовать… если попробовать собрать их в одном месте?

Встал и подошел к окну. Дождь кончился. Одинокий прохожий, перепрыгивая лужи, выгуливает таксу.

Остается полгода.

За это время можно попробовать вычистить несколько сот тысяч шведов из статистики. Никакого резона надеяться на их здравый смысл. С чего бы они вдруг решили сбросить вес добровольно, если даже угроза безработицы на них не подействовала? Не только угроза – реальная безработица. Надо еще закрутить гайки. Может, насильственная депортация?

Отчего же насильственная? Ведь не сдают же квартиры курильщикам и владельцам домашних животных. Вот таким, как этот, с таксой. Мы не допустим аллергенов в нашем жилье. Дома без аллергенов. А почему бы не освободить дома не только от аллергенов, но и от ожиревших свиней? Дом без жира…

Стерилизация? Нет… обществу слишком хорошо знаком этот термин. Во-первых, дискредитирован, во-вторых, звучит постыдно, а в-третьих, реализация такого проекта займет целую вечность. Самое малое – поколение. Ждать результата времени нет. У него всего шесть месяцев.

Шесть проклятых месяцев.

Юхан вздохнул и направился к столу. Нужен более эффективный метод. Необходимо придумать, как выманить этих подонков из их свинарников и загнать в угол, откуда они не сумеют ускользнуть.

Загнать в угол.

Не дойдя до стола, остановился и замер.

Нью-Йоркский университет, Корнеллский университет, Колумбийский университет.

Брошюры и распечатки лежат на столе Ландона слоями, как опавшие листья в осеннем саду. Рядом с толстенной стопкой каталогов – старая, потертая на сгибах карта Манхэттена и вчерашний номер “Нью-Йорк таймс”, купленный импульсивно, для атмосферы. На компьютере открыта страница почты – с утра ни одного письма.

Ландон покосился на цифры в правом нижнем углу дисплея. Сколько там сейчас? Шесть часов разницы. Профессор наверняка еще спит.

Настругал сырорезкой чеддер и водрузил на поджаренный ломоть хлеба. За исключением двух-трех случаев, когда, не удержавшись, покупал пиццу, Ландон традиционно ел бутерброды с сыром на завтрак, обед и ужин. Вообще-то он очень любил поесть, но после смерти Риты интерес куда-то испарился. Накануне купил два батончика соевой колбасы в “Прессбюро”, чтобы избежать недоуменных и осуждающих взглядов в супермаркете.

А почему бы не посмотреть, что там в шкафу? Надо только дождаться ответа из Нью-Йорка.

Покосился на дисплей – по-прежнему пусто.

Он работал дистанционно уже несколько недель, но каждый раз, когда появлялся на кафедре, в почтовой ячейке ожидало очередное предупреждение или вызов на контрольный медосмотр. Его не удивило бы и направление на операцию. А эта бумажка в подъезде… как раз та самая соломинка, которой дождался терпеливый верблюд.

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

16 апреля в 19:00

внеочередное собрание жилищного кооператива.

Повестка:

многие кооперативы на Скулгатан уже приняли решение об участии в программе “Дом без жира”.

Какое решение примем мы в нашем доме №12?

Ваше присутствие важно, поскольку не исключено проведение голосования.

Более подробно ознакомиться с проектом вы можете на сайте Партии Здоровья

halsopartiet/se/Millan

Ландон снова взял сырный рубаночек (сыроческу, как его называла Рита), отстругал еще пару тонких ломтиков. Лучше б, конечно, бутерброд с печеночным паштетом или ломтиком багрового, с янтарными прожилками прошутто, но в нынешние времена не только прошутто, даже свинину трудно достать. Фермеры долго проводили демонстрации у парламента, но не выдержали и начали понемногу избавляться от свинарников. Несколько дней назад зашел в ICA[21] – полки, где обычно лежат ветчины и бекон, пусты.

Еще раз проверил почту. Если профессор из Колумбийского не ответит, можно попытаться с Корнеллом. В прошлом году они же взяли Мартина, одного из вновь защитившихся. А если удастся получить грант Ученого совета, оторвут с руками. Мартин написал, как работает система: никто не откажется от дармового работника.

Оппонентом Ландона на защите диссертации должен был быть лауреат Пулитцеровской премии профессор Гэри Стальберг, ни больше ни меньше. “Должен”… Нет, разумеется, ничего ему Стальберг не должен. Даже обращаться к нему с просьбой и то походило на манию величия. Ландон так и сказал научному руководителю: “Он же, черт бы его подрал, мировая знаменитость!”

Нет, в оппоненты Стальберга заполучить не вышло. Тот вежливо отказался, но написал: внимательно слежу за вашими публикациями. Для Ландона – как Нобелевка. Сам Стальберг!

Опять посмотрел на часы. Шесть часов разницы во времени и Атлантика между ним и Юханом Свердом! Соблазн неотразимый. К тому же это Америка. Конечно, и в Америке полно политических и религиозных нелепостей, но что касается свободы личности – никаких компромиссов.

В США будет хорошо. Толерантность. Открытость. Несокрушимая вера, что каждый человек заслуживает улыбку.

Вот так рассуждал Ландон. Нарисовал себе картину будущего и не собирался от нее отказываться, пока не вынудят горький опыт или чрезвычайные обстоятельства.

Еще раз посмотрел на стопку брошюр с фотографиями на обложках: старинные, красного кирпича университетские здания, подстриженные газоны кампуса, по ним, как сомнамбулы, бродят уткнувшиеся в книги студенты. Русские пишут, что так называемая американская свобода – призрак, химера, не более того. Но противостоять ей невозможно. Уже много недель эта химера заставляла его вставать с постели по утрам, иначе так бы и валялся весь день.

Еще раз открыл почту.

Может быть, он неуклюже сформулировал свою просьбу? Гэри Стальберг не просто гениальный журналист. Он ученый-историк огромного масштаба. Взять хотя бы его книгу о вьетнамской войне – предисловие вызвало взрыв возмущения и восхищения в равных пропорциях! Оказывается, Стальберг “случайно” нашел документы, раскрывающие ошибки американского правительства. Я сидел и, не веря своим глазам, читал формулировки в переписке посольств. Чувство было такое, что мне, как Ньютону, упало яблоко на голову.

Удостоенная Пулитцеровской премии книга написана лет тридцать назад, значит, сейчас Стальбергу около шестидесяти или немного за. Ответит ли? Почему бы нет… Ландон попытался успокоить себя тем, что в прошлый раз профессор ответил на его письмо почти сразу. К тому же у него шведские корни. Пусть люди уже из несколько поколений Стальбергов перестали ставить кружочек над буквой “А”, не исключено, что он испытывает некоторую слабость к стране предков.

Ландон обреченно вздохнул. К чему этот самообман. У профессора наверняка есть более важные дела, чем просматривать просьбы пост-доков.

Он закрыл почту, перешел на сайт Колумбийского университета и нашел в списке сотрудников Гэри Стальберга. Не успел начать читать, замигал символ электронного письма. Вернулся в почту и прочитал вот что:

Дорогой доктор Томсон-Егер!

Разумеется, я Вас помню. Мне доставляет радость сообщить Вам, что мы хорошо знакомы с Вашими научными достижениями…

Ландон закрыл глаза, перевел дух и, благодарно кивая каждому слову, прочитал последнюю строчку.

…и с удовольствием приглашаем Вас прочитать курс лекций в конце мая, перед экзаменами…

Не дочитав завершающие письмо формулы вежливости, Ландон щелкнул “ответить”.

Все будет хорошо, подумал он, набирая “разумеется, согласен” и “с радостью”.

Наконец-то.

– Твое здоровье! – Ханс Кристиан Миккельсен одним ловким движением забросил ноги на стеклянный стол и обвел взглядом скромно, но богато и стильно обставленный кабинет. – Красиво тут у тебя.

Юхан пригубил вино.

– Сойдет.

– Это все твое или как? Можешь забрать мебель, когда будешь уходить?

– Я не собираюсь уходить. Наоборот, собираюсь остаться.

– Вот как! – Друг детства победным жестом взметнул бокал. – Статс-министр скромностью не страдает. – Отхлебнул и добавил: – И никогда не страдал.

– Я всего лишь реалист. Я реалист, а народ не дурак, он даст мне возможность завершить начатое. Пока мы не…

– Что?..

– Пока мы не станем самой поджарой и здоровой нацией в Европе.

– По-моему, французов тебе не догнать.

– Норвежцев обошли уже в прошлом году. И голландцев.

– При чем тут голландцы? Я говорю о французах. О Франции, Юхан. Этот траханый Диор и все такое прочее.

Юхан качнул головой:

– Посмотрим.

– А что, разве не важно, что тебя кто-то опередил? К тому же, насколько мне известно, у тебя зуб на французов.

Юхан беззаботно пожал плечами, но беззаботность далась не без труда. Ханс Кристиан бестактно намекнул на Эми. Еще в Нью-Йорке Эми ушла к какому-то французу, с которым только что познакомилась. Это выше меня, Юхан. С ним я почувствовала себя настоящей женщиной.

– Дело не во Франции, – сказал он. – Важно победить.

Ханс Кристиан поцокал языком.

– Победить… По правде говоря, не думаю, что тебе это удастся. Люди настолько наголодались, что скоро вернутся к прежним привычкам. К тому же многие плевать хотели на твои указы.

– Вижу, вижу… – Юхан кивнул на намечающееся пивное брюшко приятеля.

Ханс Кристиан натянуто улыбнулся.

– Тогда выпьем… Ты большой мастер портить настроение, этого у тебя не отнять.

Юхан неохотно поднял бокал.

– А что будет после? – поинтересовался Ханс Кристиан.

– После чего?

– Как твои реформы будут продолжаться? Ну хорошо, все похудели до неузнаваемости. А дальше что? Стратегические планы или как там у вас это называется?

– Это и есть стратегический план.

– Школы, промышленность? Занятость?

– Всему свое время.

– Всему свое время? Не обижайся, Юхан… иногда меня удивляет, какая муха укусила тех, кто за тебя голосовал. Ваши стратегические планы развития страны? Все отощают, как скелеты, вот вам и планы.

– А ты совсем не читаешь газет? Я – народный герой Швеции.

– По-моему, это все больше говорит о народе, чем о тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Впрочем, ладно. Не бери в голову.

Юхан сделал большой глоток вина. Не стоило бы пить в такой ранний час, но у него не получалось перехватить инициативу в разговоре. Почти забытое, но очень неприятное чувство.

– А ты? Как дела у тебя? Чем занимаешься в последнее время? Ты же знаменитый фотограф и оператор.

– В последнее время? Снимаю китов для NRK[22]. Всю прошлую неделю провел на севере Норвегии. Увлекательная штука.

– Нарвик?

– Тромсё. Красивые места. И народ симпатичный, не перепьешь. – Он покачал головой: – Годы дают о себе знать.

– Не так уж мы и стары.

– Я – да. Ты-то нет, конечно. Тебя назвали самым сексуальным мужчиной в стране.

– Не мужчиной, а политиком. Самым сексуальным политиком, – произнес Юхан раздельно, с ударением на последнем слове. – Честно говоря, такой забег выиграть нетрудно.

Ханс Кристиан засмеялся.

Юхан сделал еще глоток. Наконец-то алкоголь начал действовать. Настроение поднялось. Какая разница? Он и Миккельсен как братья. “Мы как братья”, – наперебой заверяли они друг друга. Особенно после пары кружек пива. Братья-то братья, но в последнее время требовался определенный разбег, чтобы вновь ощутить это братство.

Их знакомство состоялось почти сорок лет назад. Ханс Кристиан с матерью переехали в дом неподалеку, и Хо-Ко пошел в одиночку знакомиться с окрестностями. И попался на глаза Туссе, престарелой соседской овчарке, которая терпеть не могла, когда окружающие ее предметы передвигаются чересчур быстро.

Вой услышал Юхан. И это была не полицейская сирена, не “скорая помощь” и не назойливый клаксон мороженщика (единственный звук, который Юхан за свою семилетнюю жизнь связывал с Чем-то Отличающимся от Обычного). Этот новый звук был достаточно интересен, чтобы бросить модель самолета. Он выскочил на улицу и увидел у забора согнувшегося в три погибели мальчишку – и Туссе, вцепившегося в его руку.

– Не тронь! – заорал Юхан, подбежал и схватил мальчика за руку.

Туссе неохотно отпустил руку и побрел к будке. Но мальчишка продолжал реветь. Юхан приблизил голову так, что они едва не стукнулись лбами, и приложил палец к губам:

– Тсс…

Мальчик внезапно замолчал, будто кто-то щелкнул выключателем.

– Хорошо. – Юхан улыбнулся, скрестил руки на груди и торжествующе посмотрел на нового приятеля. – Очень хорошо.

Через неделю явилась фру Миккельсен. Одной рукой она держала сына, а другой сжимала пышный букет цветов. На руке у мальчика красовался пластырь. Юхан услышал стук ее каблуков по каменной плитке и отложил надоевшую модель, с которой возился чуть не месяц. Правда, урывками.

Вышел на крыльцо и показал на руку:

– Как рука?

– Хорошо… – пропищал Ханс Кристиан. – Он вообще-то не укусил, только прихватил. Но все равно пришлось уколы делать.

– Окей. Меня он тоже прихватывал.

– Тебя тоже?

– Не страшно. И не больно, только не надо дергаться.

Ханс Кристиан уставился на него с восхищением. Юхану это польстило.

– Хочешь посмотреть на могилу? – спросил он, когда фру Миккельсен ушла.

– Могилу?

– Ну да. Могилу Туссе. Ну, пса, который тебя тяпнул. Соседка закопала пепел на заднем дворе. Там даже крест есть на дереве.

– Пепел? Она что, сожгла собаку?

На лице мальчика был написан такой ужас, что Юхан рассмеялся.

– Не живьем, конечно. Сначала усыпили.

– А мама сказала, его отвезли в деревню. Отучить кусаться.

– О чем ты говоришь? Пес мертв. Мертвее быть не может. Пошли, покажу.

Юхан потащил мальчика на задний двор, подвел к забору и показал на дерево по другую сторону:

– Видишь? Вон там, на дереве? Узенький крест…

Мальчик широко раскрыл глаза.

– Настоящая могила, – тихо сказал он, глядя на черную землю на газоне.

И заплакал.

Печальная участь Туссе дала толчок долгой и верной дружбе. Они были разными – Принц и Гадкий утенок. Юхан смел и дерзок, не лез в карман за словом, Ханс Кристиан – верный оруженосец. Только один раз за все годы роли поменялись – когда Юхан оказался в роли брошенного любовника. Ханс Кристиан приехал в Вашингтон по делам и застал будущего статс-министра в глубокой депрессии. Тот уехал из Нью-Йорка в тот же день, что и Эми, – не хотел оставаться в “запачканном”, как он выразился, городе. В снятой Юханом однокомнатной квартирке царил полный хаос. Картонки из-под пиццы, пустые пивные банки. Сам он лежал на диване и отхлебывал виски из бутылки.

– Надо передохнуть от всего этого дерьма, – последовало мрачное пояснение.

Ханс Кристиан прибрался в квартире и затолкал друга под душ.

– Хочешь спиться – спивайся красиво.

Они бродили по барам вокруг здания Конгресса, наблюдали за известными политиками и их подругами – все будто только что из-под скальпеля пластических хирургов. Так продолжалось, пока худшие переживания не стали забываться. Впервые в жизни распределение ролей стало, пусть лишь на какое-то время, более равномерным. Юхан надолго сохранил благодарность другу детства за помощь в те не лучшие для него дни. Он не то чтобы перестал думать об Эми. Нет, не перестал, но острота стерлась.

Они никогда больше этот эпизод не вспоминали. Но не забыли – ни тот ни другой.

Ханс Кристиан показал на старинное зеркало на каминной полке.

– А это что, настоящее золото? – спросил он.

– А ты думал? Не забывай, я правлю Швецией.

– Но ты же министр, а не король! Пусть и главный, но все же министр. – Ханс Кристиан усмехнулся: – Ладно… так и быть, ничего ему не скажу, нашему королю.

Зазвонил правительственный старомодный телефон. Юхан взял трубку. Закончив разговор, оглянулся – Ханс Кристиан исчез. Дверь в рабочую комнату приоткрыта. Зашел и увидел – Ханс Кристиан стоит у стола и перелистывает бумаги.

– Не тронь! – прошипел Юхан и с яростью вырвал папку.

– Ты что, спятил? – Ханс Кристиан вытаращил глаза.

Юхан посмотрел: на черной папке красовалась наклейка “Меры 50”. Он точно помнил, что там лежит, до последней справки.

– Что ты успел увидеть?

– Успел? Бог с тобой, Юхан, успокойся. А что именно я не должен был видеть?

Юхан поставил папку на полку.

– Шпион чертов…

– Ты спятил, Юхан? За кого ты меня принимаешь? Я здесь пробыл три секунды. И не важничай – обычные люди плевать хотели на все это канцелярское дерьмо.

– Эти документы не предназначены для посторонних глаз.

– Папка была открыта.

– Черт с ней.

– Извини.

– Забудем.

Они уселись в те же кресла, но на этот раз Ханс Кристиан не решился положить ноги на стол.

– Еще по бокальчику, пока ты здесь?

– А ты не занят? Надо же управлять страной. Не забыл?

– В это время дня страна сама собой правит. И неплохо справляется.

– До поры до времени… Пока никто вроде меня не покушается на государственную безопасность.

– Ты покушаешься, конечно, но не так успешно, как бы тебе хотелось.

Ханс Кристиан растянул рот в улыбке.

ГЛОРИЯ ЭСТЕР ЖМК 54

Групповая принадлежность: ЖМК > 50

Вызов направлен

Глория как примерзшая стояла в прихожей и перечитывала извещение раз за разом. Похоже на результаты анализов – время от времени полагалось сдавать анализ крови. Сахар, длинный сахар, холестерин, насыщенные жиры, ненасыщенные жиры… Но эта бумажка куда лаконичнее. И обратный адрес другой – не поликлиника, а Институт питания. У нее каждый раз холодело в животе, когда она видела черный логотип на конверте.

Ты ожирела, читалось между строк. Принадлежать к группе > 50 так же малоутешительно, как и к обозначенной теми же цифрами возрастной группе, но с возрастом ничего уже не сделаешь. Но какой еще “вызов”? Куда направлен? И когда?

Глория перевернула лист – пусто. Направлен вызов – и все.

Глубоко вдохнула, задержала дыхание и попыталась себя уговорить. Какая разница? Могут слать вызовы хоть каждые полчаса, ни к какому врачу она не пойдет. Что они там себе вообразили? Что она сдастся и начнет голодовку? Их методы так же смехотворны, как и высосанные из пальца жиро-мышечные квоты.

– Вас не существует, – громко и раздельно произнесла Глория и скомкала конверт.

Эту банду из Института питания она видела по ТВ. Именно такие в тридцатые годы прошлого века носились с кронциркулями, измеряли черепа и носы. Рвущиеся к власти нацисты с дипломами. Хотят предложить липосакцию – пусть предлагают. Она не перешагнет порог больницы до тех пор, пока Юхан Сверд не окажется за решеткой и не займет положенное ему место в учебниках истории. В рубрике “Политические катастрофы XXI века”.

Посмотрела на часы. Пора к письменному столу.

Не успела войти в гостиную, с улицы донесся детский крик. Выглянула в окно – очень толстая женщина вынула из коляски орущего ребенка, за несколько секунд успокоила, положила назад и заторопилась дальше, покачивая необъятным задом. Глория удивилась – давно не видела таких толстух. Еще одна “жертва эпидемии”, как сказал бы Юхан Сверд.

Ей захотелось открыть окно, задержать ее, спросить – не страшно ли ей? И ребенок…

Она вспомнила журнальную фотографию годовалой малышки после операции. Крошечные пухлые розовые щечки.

Прошла в кухню, остановилась перед холодильником и долго смотрела на снежно-белую дверцу, испещренную цветными магнитиками.

Ландон притормозил велосипед и опустил правую ногу на асфальт. На вымощенной в незапамятные времена Соборной площади пять машин такси и сотни людей, по виду – стоят в очереди. Встретился взглядом с какой-то женщиной, та смущенно опустила глаза. Он понял, что не просто “встретился взглядом”, а уставился, чуть не в упор. Неприлично, разумеется, но надо же понять, что происходит.

Так странно. Эти люди… они же все другие…

С одной стороны, сегодня Вознесение, с другой – совершенно не похоже на обычных прихожан, пришедших на мессу. Митинг толстяков? Уличная демонстрация сторонников терпимости к избыточному весу?

Вряд ли. Общественные организации подобного рода после прихода Сверда к власти постепенно куда-то исчезли, словно их и не было.

Спрыгнул на землю и, придерживая руль, пошел в Густавианум[23], то и дело оглядываясь на странное сборище. Уже несколько лет Ландон не видел людей таких недопустимых габаритов и в таком количестве.

Остановился у перехода и пропустил женщину с девочкой. Розовая курточка… как у Молли. Сердце ёкнуло.

Полицейский “вольво” свернул с Епископской улицы и остановился позади машин такси. Ландон вспомнил женщину у церкви Триединства, ту, что вручила ему листовку с цитатой из Библии. Потом прочитал в газете: оказывается, есть группа верующих, своего рода секта. Они утверждают, что Юхан Сверд послан дьяволом как недвусмысленное напоминание о предстоящем конце света. Больше о них не писали, а секта куда-то исчезла, ушла в песок.

Он вгляделся, пытаясь различить лицо за ветровым стеклом полицейской машины. Что ж такое? Сама мысль, что нашлись люди, посмевшие выйти на демонстрацию, внушала надежду. Но почему у людей в толпе такой испуганный вид? Страх – последнее, что должны испытывать те, кто решился на подобный шаг. Если это и протестное движение, решил он, то в самом зачатке. В колыбели. Люди действуют инстинктивно, не имея ни лидера, ни продуманного плана.

Он опять сел на велосипед и покатил на площадь Святого Эрика, свернул у крытого рынка и остановился у светофора на перекрестке на улице Святого Улофа. Кафедральный собор, огромный, всему миру известный Кафедральный собор в Упсале, построенный больше семисот лет назад, остался, пожалуй, единственной церковью в городе, которую не затронули реформы. Архиепископ в резкой форме отказался, и Сверд вынужден был пойти на попятный. Неизвестно, надолго ли у главы церкви хватит мужества настаивать на своем. И все же – что за демонстрацию он видел? Неужели опять на повестке дня установка тренажеров в старейшем, если не сказать главном, соборе королевства? Или Юхану удалось уговорить архиепископа созвать самых толстых прихожан на первую, как он ее называл, “мессу здоровья”?

Фитнес в Кафедральном соборе? Велотренажеры на могилах шведских королей и святых? Его чуть не стошнило, но надо смотреть правде в глаза: такое предположение куда более реалистично, чем революция толстяков.

Зажегся зеленый – наконец-то.

Он проехал мимо всегда такой оживленной, а ныне пустой кондитерской Овандаля. В рюкзаке, в толстом коричневом конверте, лежали только что полученные на кафедре переведенные на английский необходимые документы, запрошенные Колумбийским университетом. И, конечно, оригинал докторского диплома с сургучной печатью. PhD – доктор философии Ландон Томсон-Егер.

Через две недели он будет там. Обратный билет не куплен. Его лекции начнутся в сентябре, обещал Стальберг. От одной мысли по спине побежали мурашки.

В Штатах все по-другому. Никто не станет коситься на него, как на урода на ярмарке, только потому, что он весит на несколько килограммов больше положенного. Никто не станет отпускать язвительные замечания по поводу его гастрономических предпочтений. Что он ест, что ему следовало бы есть и что не следовало.

Остается вопрос с Хеленой. Он съездит на Каварё на Троицу, прямо перед отлетом. Раз за разом прокручивал в голове все, что собирается ей сказать. Рита, работа, планы отъезда. Я был вынужден, скажет он. Так же, как ты.

Если Хелена не захочет его видеть, надо, по крайней мере, проверить, все ли в порядке в доме. В ноябре, когда позвонила Ритина мама, он схватил сумку и уехал, оставил все как есть. Даже не уверен, закрыл ли окна.

У него не укладывалось в голове – как могло пройти столько времени? Земля на кладбище в Хаммарбю успела промерзнуть и оттаять. Последний раз, когда он был на Ритиной могиле, в канавах желтели заросли мать-и-мачехи. Сорвал несколько цветков и положил на могильную плиту.

Ему мало-помалу становилось понятно, что происходило с Ритой после смерти отца. Постепенно нарастающий паралич воли. Самые простые, ежедневные обязанности кажутся невыполнимыми – обязанности, которые она раньше даже не замечала. Петля, накинутая на окружающий мир, стягивается все туже, органы чувств работают вполсилы, словно после обезболивающего укола. Рита ушла в другой, понятный только ей мир, где она могла существовать. Он понял, потому что его осенило: он и сам реагирует на болезнь точно так же. Бессознательно подавляет импульсы деятельности, впадает в незаметную для окружающих кому. Уходит от ответственности.

Он въехал на задний двор, поставил велосипед в гнездо велопарковки. В подъезде намеренно отвернулся от доски объявлений. Сел за стол. Положил паспорт и диплом рядом с биографией американского президента, о котором должен был читать пробную лекцию. Посмотрел на улыбающуюся физиономию своего героя на обложке.

Скоро и я буду там. В Нью-Йорке. На свободе.

Невозможно было привыкнуть к этой ошеломляющей мысли. Слегка закружилась голова.

Глория так и сидела неподвижно со странным посланием в руке. Никак не могла определиться. Что делать? Пойти и зарегистрироваться – хотя бы ради того, чтобы узнать, зачем ее вызывают? Если обычная партийная пропаганда, ничто не мешает повернуться и уйти. А можно, как обычно, проигнорировать послание и остаться дома. Как она чаще всего и делала.

Она еще раз рассмотрела вызов. Что за мутные формулировки! Приложение к письму напоминало обычную рекламную брошюрку, какие издавали сотнями тысяч, если не миллионами.

Чувствуешь себя обойденным? Долой дискриминацию на рабочих местах! Твой голос будет учтен!

Само письмо выглядело более личным (если можно считать личным обращением форму “Тебе с ЖМК > 50”). И более доверительным, что ли.

Каждый из приглашенных получит личного инструктора, который поможет с успехом вернуться к привычной работе.

И дальше:

Мы обеспечим присутствие представителей агентства по трудоустройству, а также юристов, с которыми можно будет обсудить вопросы компенсации за временную утрату доходов.

Целью встречи является повышение уровня толерантности в обществе.

И что это такое? Очередная месса, восхваляющая здоровый образ жизни? Маркетинг какого-то нового продукта? Они уже вложили несчитаные миллионы в рекламу Purify и AirFood. Но эта встреча особая – они арендуют Хувет[24]. Ни больше ни меньше. Интересно, во что это им вылилось? Сумма наверняка заоблачная. И разумеется, логотип Института питания на конверте, пиктограмма человечка с победно поднятыми руками.

Никакого желания лезть в пасть к гиенам она не испытывала, как бы сердечно и многообещающе ни выглядело предложение. Но в то же время… неплохо было бы поговорить с юристом. Имел ли университет законное право на ее увольнение? И как себя вести, если ей предложат ту же работу? Есть ли право требовать возмещения, даже если она не собирается возвращаться?

Юридические вопросы, связанные с увольнением и другими конфликтами.

А нельзя ли подать в суд на эту сволочь?

Уже несколько дней об этом долдонят по радио. Видимо, Юхан Сверд обеспокоился рейтингом. Высокий процент безработицы, при этом многие отрасли задыхаются от отсутствия квалифицированной рабочей силы, вряд ли такое способствует вспышке радостного доверия к власти. А вдруг перед выборами правительство все же отзовет наиболее радикальные реформы? Ничего невозможного.

Разумно. Но ее грызли сомнения. Если она правильно понимает психологический профиль Сверда, тот скорее отдаст власть, чем пойдет на возвращение ожиревших, как он нас называет, на рабочие места.

А может, он все же изменил своей маниакальной решительности?

Посмотрела на календарь. Двадцать четвертое мая. Праздник Святой Троицы.

Что скрывать – ей попросту страшно. И пугает не столько предстоящее странное собрание, сколько сама необходимость покинуть свое убежище. Чуть не каждый, стоит ей появиться на улице, смотрит на нее как на чудовище. И почему в Хувете все должно быть по-иному? Сотни, если не тысячи людей среди бела дня. Даже если они подчеркивают: мы приглашаем всех с ЖМК выше 50, вряд ли все до одного явятся на это сборище.

Она никогда не отличалась социальными дарованиями. Даже в интервью корреспонденту при вручении Августовской премии несколько раз подчеркнула: я по природе отшельница. И эта замкнутость, страсть к уединению с годами усилилась. В последнее время ее так часто унижали и оскорбляли из-за лишнего веса, что способность пропускать все это мимо ушей начала давать сбои. Она избегала соседей, даже с Биби иной раз чувствовала себя не в своей тарелке. Присутствие в комнате кого-то другого стало стеснять. Куда деть руки? Когда надо улыбнуться, вовремя вставить словечко?

Может, попросить Биби пойти с ней на эту встречу?

Заглянула в бумажку.

Персональная регистрация в фойе.

Вздохнула. Нет… судя по всему, она должна прийти одна. Биби никто персонально не зарегистрирует. Посмотрела на второй листок в послании. Впервые за четыре года она видела в официальной бумаге слово “дискриминация”. Причем без всякого разъяснения. Они признали свои собственные меры дискриминирующими? Ой, не верится… Все это звучит настолько многообещающе, что попахивает очередной коварной уловкой.

Если вся эта загадочная история – всего лишь часть избирательной кампании, то посулы и приманки звучат более чем странно. Юхан Сверд манипулировал политическим дискурсом с первого дня. Употреблял далеко не всем понятные англицизмы, избегал любого намека на притеснение большой группы населения.

Дискриминация. Похоже на попытки феминисток превратить мужчину в женщину. Не она, не он, а некое оно. Интересная мысль: революция зависит от слов. Слова могут спровоцировать революцию, и слова же могут сделать ее невозможной. Достаточно возбудить толпу, а еще надежнее – на кого-то натравить. А потом успокоить, дескать, погорячились. Головокружение от успехов[25], извините. Самых рьяных исполнителей затолкать в дальний угол, а еще лучше уничтожить.

Глория сложила письмо и сунула в сумку. Она была почти уверена – врут. Ни единого шанса, что у них наступило просветление в головах. Неужели они считают свой народ за сборище идиотов?

Она все же сходит в Хувет в воскресенье. Посмотреть, что они затевают.

У нее резко улучшилось настроение. Им не удастся ее обмануть.

Въехав во двор, Ландон невольно улыбнулся: весь газон покрыт цветами печеночницы. Даже каменное крыльцо в розово-сиреневом венке. Как он мог так долго не приезжать?

Вышел из машины и с некоторой тревогой глянул на крышу. Зимой бывали сильные ветра, но нет, никаких катастроф не случилось. Никаких повреждений на первый взгляд нет, дом целый. Внутри холодно и сыро, слегка попахивает плесенью. А может, показалось. Проверил окна – все в порядке, все же догадался закрыть при спешном отъезде. Мертвые, уже высохшие мухи на занавесках. Прошарил буфет – ничего страшного. Мыши особых успехов не достигли, опасения не оправдались. Вымыть полки и зарядить мышеловки, больше ничего не потребуется.

Открыл настежь окна и пошел проверить почту. К его удивлению, в ящике было пусто, если не считать одинокого рекламного листка. Рассмотрел с обеих сторон, но дату так и не обнаружил. Должно быть, почтальон сообразил, что почту никто не забирает, и стал заносить рекламные проспекты и каталоги тем, кого они интересуют. В таком случае браво, проявил сообразительность и гибкость мышления. С почтальонами такое не часто случается. В Упсале, когда он вернулся с Каварё, отнес в макулатуру такое количество брошюр “А ты готов сбросить вес?”, что хватило бы на туалетную бумагу для половины города.

Постоял на лестнице. Солнце уже совершенно летнее. Птицы поют, будто им не давали петь лет десять. Счастливо улыбнулся: на сосне за сараем гоняются друг за другом две красавицы-белки. Идиллия почти смехотворная. Не хватает только Рённердаля[26] в белой рубахе до пят, и картина завершена.

И последний штрих пасторали – восторженный детский визг. Молли бежала к нему, улыбаясь во весь рот.

– Банан! Я знала, знала, что ты приедешь! Твоя машина фырчит как динозавр, я сразу услышала!

– Привет, Молли. Рад встрече.

Розовая мордашка внезапно сделалась серьезной.

– Ты где пропадал?

Без предисловий, как и ее мать. Ландон проглотил слюну.

– Был в Упсале. Задержался дольше, чем…

– А у меня кот! Мама говорит, если придется переезжать в Йиму, возьмем его с собой. У него, может, и был хозяин, но теперь кот наш. Остальных хозяев я аннигилировала.

– Аннулировала, – догадался Ландон и кивнул: – Правильно. Нечего с ними церемониться.

– Его зовут Мастер. Полное имя Мастеркот.

– Теперь и мышей, наверное, нет.

Молли посмотрела на него с осуждением и внезапно нахмурилась.

– Нам и мыши нравятся. Так я спрашиваю: где ты пропадал? Бананы сажал?

– А то! Всю зиму. В багажнике целый ящик.

– Ну да, как же. – Молли скептически улыбнулась.

Ландон поднял голову и посмотрел на дорогу. Никого.

– А как мама?

– Хорошо.

– Я даже не знал, что вы все еще здесь.

– Только до осени. До выборов. А там посмотрим. Но мама сказала знаешь как? Что так, что эдак – вот как она сказала. – Молли помолчала и с удовольствием повторила, подражая интонации матери: – Что так, что эдак. Никаких спецклассов.

Ландон молча кивнул. Хелене будет почти невозможно отвертеться.

– А что там в Упсале? Нам с мамой нужна обычная школа. Есть такие?

Ландон замялся. Что на это ответишь? Положение очень запутанное.

– Пока везде одни и те же правила. Подчеркиваю: пока.

– Вот как… одни и те же… – огорчилась Молли.

– Скоро все изменится, – поторопился добавить Ландон.

Молли вздохнула, но глаза тут же весело заблестели.

– Придешь или как? Ты же обязан поздороваться с Мастером.

– Да, только сначала я должен…

А что он должен? Ничего он не должен. Должен продумать, как извиниться, – вот что он и в самом деле должен. Всю дорогу конструировал оправдательные монологи, но так ничего и не сконструировал.

– Наведу порядок… надо кое-что разобрать…

– За-ну-да, – обиженно определила Молли, повернулась и пошла домой. Оглянулась и со слезой добавила: – Банан-зануда!

– После полудня обязательно! – крикнул он вдогонку и тут же пожалел: теперь не улизнуть.

Молли остановилась у калитки рядом с почтовым ящиком.

– Вся твоя почта у меня.

– Вот как? Тогда понятно…

– Что тебе понятно?

– Почти все. Спасибо.

Девочка пожала плечами и убежала.

Спустя пару часов он возлежал в розовом старом гамаке с чашкой кофе в руке. Рядом пристроился Мастеркот. Большой, отъевшийся. Наверняка начнет получать уведомления из Института питания. Задние лапы вздрагивают во сне – неужели котам тоже снятся сны?

Хелена молча щурилась на солнце.

– Ты знаешь, они начали выселять людей из некоторых домов.

Она кивнула, не открывая глаз:

– Слышала.

– “Дом без жира”. В нашем кооперативе проголосовали “за”.

– Господи, какая мерзость.

– Вот так. Мерзость, но факт. Мерзкий факт.

– А что хотят? В чем смысл?

– Полагают, люди настолько испугаются остаться без крыши над головой, что начнут голодать.

Хелена обреченно вздохнула.

– Можно и наоборот. В духе Сверда: похудеешь, будешь как сыр в масле кататься, извини за неполиткорректное сравнение. Какой сыр? Какое масло? Короче, начнется новая прекрасная жизнь. Он любит такие перевертыши. Печенкой понимает: покажи людям морковку…

– Политика позитивных ультиматумов.

– Морковная политика. Смысл тот же, а звучит не так страшно.

Она захохотала, резко и неприятно. В смехе не было ни искорки веселья.

– Не могу сказать, что ты явился из цивилизованного мира с хорошими новостями.

– Цивилизация – дерьмо собачье… Посмотри на Мастера. В его мире полнейшая гармония. Цивилизация портит все, до чего дотянется.

– При чем тут цивилизация? Люди… Люди непредсказуемы и иррациональны. Много всего намешано. Успех политика – нащупать в этой мешанине самую подлую струнку и на ней играть. Ненависть, зависть, ксенофобия. Кольцо врагов. Арийцы – евреи, черные – белые, верующие – атеисты, богатые – бедные. Люди – да… только копнуть. А некоторые исчезают, не сказав ни слова, и считают, так и надо.

Ландон прикусил губу.

– Прости еще раз. Я должен был позвонить.

– Нет-нет… я так. Для красного словца. Ты не мог…

– Мог, наверное… позвонить мог, а заставить себя позвонить – нет. Не мог. Как паралич – человек все понимает, но не может пальцем пошевелить. По-другому не объяснишь. После смерти Риты… – Он замолк, ища слова. – После смерти Риты я как бы выпал из окружающего мира. Как щенок из корзинки, а хозяин даже не заметил. Всю зиму так. Даже на работе – чисто автоматически нес что-то с кафедры. Мне кажется, студенты переглядывались. А может, и нет, мне было все равно.

– А теперь?

– Теперь?

– Ты приехал на Каварё. Что изменилось?

– Будущее… – неопределенно ответил Ландон. Ему не хотелось рассказывать про Нью-Йорк. Только не сейчас.

Хелена повернулась и уставилась на него – пристально и вопрошающе.

– Выборы, к примеру. Всегда есть надежда.

Она, не сводя с него взгляда, постучала по деревянному подлокотнику садового кресла:

– Тук-тук.

Он принужденно улыбнулся:

– Против таких, как Сверд, заговоры не действуют.

– Еще четыре года с этим фашистом? Я этого не выдержу. – Хелена медленно покачала опущенной головой. – Не вы-дер-жу.

– Да, конечно… – Или сказать прямо сейчас? “Да, кстати… я уезжаю из страны”. Нет. Невозможно, решил Ландон, а вслух произнес вот что: – Мало кто выдержит.

Из ниоткуда возникла Молли с садовым шлангом в руке.

– Можно я включу брызгалку?

– Сейчас? Не знаю, старушка. Купаться еще рано.

– Как это рано, как это рано? Такая жара, просто супер!

– По совести, я даже не знаю, где у нас купальники.

– Могу надеть дождевик.

Ландон постарался скрыть улыбку.

– А тебе не кажется, что средства расходятся с целью?

– Как это?

– Ты хочешь искупаться – это цель. А дождевик такой цели не способствует.

Молли на секунду озадачилась. Но тут же заверещала:

– Ну пожалуйста, пожалуйста! Я очень быстро, две секунды, и все.

– Окей, – уступила Хелена. – Но купальник искать придется самой. Мне надо поговорить с Ландоном.

– Искать! Тоже мне! Я и так знаю, где он!

Хелена пожала плечами:

– А ведь она права. Настало лето. Вышло солнце из-за туч – и пожалуйста, Молли ищет купальник. Большинство событий в природе подчиняется законам, о которых мы понятия не имеем. А ведь будущее… будущее ведь тоже в какой-то степени явление природы, да?

– Будущее работает на нас, – улыбнулся он. – Любая неожиданность работает на нас.

Через несколько минут из дома вприпрыжку вылетела Молли в купальных трусиках.

– И все-то ты находишь, когда надо тебе, а не кому-то, – проворчала Хелена, встала и пошла ей помочь. Не успела приблизиться, как коварная Молли открыла кран. – Молли!!! – Хелена отбросила шланг. Тот запрыгал по воде в туче брызг.

Хелена поймала хохочущую Молли и подкинула в воздух. Поймала и подкинула еще раз.

Мокрая до нитки, вернулась к Ландону. Он отвел глаза и покраснел. Блузка стала совершенно прозрачной, сквозь нее явственно просвечивала большая грудь с набухшими темными сосками.

– Завидно? – спросила она. – Тоже хочешь искупаться?

– Боюсь, я уже староват для такого душа.

– Большое дело! Я могу, а это значит, что и ты можешь.

Хелена отжала волосы и села рядом с гамаком.

– Хорошо, что приехал. Даже если надумаешь исчезнуть с наступлением темноты.

– Неужели тут так тоскливо, что даже…

– Расслабься, не делай стойку. Если обронишь хрустальный башмачок, не помчусь искать тебя по всему свету.

– Отомстила…

– Я поняла главное – ты уехал не из-за меня. Не для того, чтобы избавиться от моего общества. Хотя, признаюсь, поняла не сразу.

– Да, не из-за тебя. Но вернулся-то я точно из-за тебя.

Хелена грустно улыбнулась, и ему стало стыдно. Не надо было этого говорить. Не надо было приходить сюда. Он не сказал самого главного.

– Ну… – он лихорадочно искал нейтральную тему, – как прошло Рождество?

– Рождество? – Она посмотрела с такой иронией, что он смутился.

– Я так… поддерживаю беседу, – сказал Ландон, пытаясь нащупать шутливый тон.

– А ты?

– Что – я?

– Как ты провел Рождество?

– Хуже не бывает.

Она весело расхохоталась. От недавней грусти не осталось и следа.

У него внезапно стало очень легко на душе. Эту естественную и ненатужную близость Ландон ощущал с первой встречи. Почему он так боялся? Они же знают друг друга.

Неожиданно Хелена резко нагнулась, схватила его руку и подняла к лицу. Ландон вздрогнул.

– Кокцинелла, – прошептала Хелена и тронула его запястье. Потом резко отпустила руку и подняла палец вверх. – Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, – тихо пропела она. С пальца сорвался крошечный красный жучок и исчез в ореоле трепещущих крылышек.

Всего-то. Божья коровка… Вспомнил урок биологии в школе: coccinella septempunctata.

– Ничего смешного. Может, и глупо, но это обязательно. Во-первых, божьих коровок надо отпускать, а во-вторых – отпускать с песенкой. Забыл – жди несчастья.

– Я многое пропустил в энтомологии. Прогулял, должно быть.

– Бабушка называла их “золотушка Фригга”[27]. Говорила, что Фригга, богиня любви, очень любит этих жучков.

– А я слышал, божьи коровки приносят хорошую погоду. Думаю, моя теория вернее. – Он, не поворачиваясь, мотнул головой в сторону по-летнему горячего солнца.

– Хлеб, солнце… это все метафоры. Божьи коровки приносят любовь, а любовь заменяет и хлеб, и солнце, и голубое небо. – Хелена отвела взгляд и посмотрела на Молли. Та по-прежнему скакала в радужном посверкивании брызг. – Думаю, самое время спасать детей от первого летнего насморка.

Через полчаса перешли в дом. Прибежала Молли, вручила Ландону толстую пачку почты и исчезла. Просмотрел несколько официальных писем и все выкинул, сохранил только открытку от какой-то Барбру. Надо передать отчиму, наверняка обрадуется. Тайная жизнь Беппе. Беппе… так называли Бертиля только самые близкие.

– Девяносто девять процентов всей почты за последние годы так и выглядит, – сказал он мрачно, хотя никакого разочарования не испытал. А что еще ожидать, кроме привычного тоскливого недоумения. – Если не реклама “самых надежных методов похудения”, то настойчивые призывы правительства немедленно сбросить вес.

– А ты получил выписку из национального регистра?

– С моим ЖМК? Разумеется. Все получили.

Хелена открыла кухонный шкафчик, достала с верхней полки конверт и протянула Ландону:

– Полюбуйся.

ХЕЛЕНА АНДЕРССОН ЖМК 52

МОЛЛИ АНДЕРССОН ЖМК 51

Групповая принадлежность: ЖМК > 50

Вызов направлен

Ландон пожал плечами:

– И что? Данные регистра, не более того.

– А вызов? Что это значит?

– Это, ну… понятия не имею. Может, какая-то местная инициатива? К примеру, поликлиника в Йиму?

– Ты так думаешь? С этим лого?

Что тут думать… В нынешние времена любое известие из Института питания внушает тревогу.

– А тебе тоже “направлен вызов”?

– Нет. Не помню.

– Еще не все. Я получила приглашение на какую-то “информационную встречу”, – она протянула Ландону еще один конверт, – пыталась сообразить, что бы это значило, но так и не додумалась. Наверное, это и есть вызов. Все равно не пошла.

– Так…

– Встреча была на Вознесение, в церкви в Эстерхаммаре. У Молли болел живот, я не хотела ее оставлять.

Точно услышав свое имя, в кухню ворвалась Молли.

– Мама, я не могу найти Мастера. Ты его не видела?

Хелена резко вырвала у Ландона конверт и быстро скомкала.

– Спокойно, милое дитя! Без паники! Пошел пройтись.

– Он ничего не съел.

– Молли! Твой кот только и делает, что ест. Он такой толстый, что может несколько недель обходиться вообще без еды.

– Никакой он не толстый! Он красивый!

Ландон невольно улыбнулся. Прошла зима, кончается весна – ничего не изменилось. Мать и дочь. Посмотрел в окно – солнце начало клониться к закату.

Господи… все это как раз то, чего он всей душой хотел избежать. Но как трудно заставить себя подняться и уйти! Этот день – лучший за полгода. Вне конкуренции.

– Заснул? – Молли фамильярно ткнула его в бок. – Алло! Вас вызывает Земля!

Ландон очнулся.

– Ты что-то спросила? Заснул, бывает.

– Придется повторить, старушка, – засмеялась Хелена.

– А что?

– Я спрашиваю: можно я схожу к тебе домой? Мастер иногда туда бегает.

– Конечно, можно. Сейчас пойдем вместе искать твоего Мастера.

– А мне пора браться за готовку. И нужно декларацию отправить в налоговую. Там все равно не сдадутся. – Она повернулась к Ландону: – Можешь сказать ей в семь часов, чтобы немедленно шла домой?

– Я сама могу посмотреть на часы, – обиделась Молли.

– Само собой, само собой. Никаких проблем, – улыбнулся Ландон.

– И если будет надоедать…

– Не будет.

Молли потянула его за рукав и сказала с интонацией, не оставлявшей сомнений, что она имитирует кого-то из взрослых:

– Мы идем или нет?

– Приходи и ты, если проголодаешься, – крикнула Хелена вдогонку.

Ландон кивнул. Прийти на ужин… Естественно, он не должен приходить. Нельзя морочить людям голову.

Он уезжает. Не надо забывать. Он уезжает в Штаты.

– Эстер, Глория?

– Да, это я.

Охранник в черной форме поставил крестик напротив ее фамилии, равнодушно кивнул, вернул водительские права и вручил листок в рамке – выглядит как программа. Сунула в сумочку, прошла на стадион и скептически огляделась. Раздвижная крыша закрыта, хотя погода прекрасная, ни намека на дождь. Под потолком зеленые и розовые баннеры: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ТВОЕ НОВОЕ “Я”! НАЧИНАЮТСЯ НОВЫЕ ВРЕМЕНА! А вдоль трибун растянута огромная лента: А ТЫ НЕ УСТАЛ БОРОТЬСЯ С ГРАВИТАЦИЕЙ?

Народу очень много. Толпой к ней прижало женщину, и Глория вздрогнула. Только сейчас обратила внимание: все вокруг были такие же, как она, или еще толще.

Охранник с папкой в руках оттеснил ее в сторону.

– Извините, уважаемая фру, извините! – Вежливо, но напористо показал кивком: – Вам туда.

И сверился с папкой. Она успела заметить длинные списки. Что это? Фамилии и имена приглашенных?

Ну нет, это невозможно. Одним взмахом палочки собрать всех?

Кто-то опять толкнул ее в бок.

– Прошу прощения, – сказал запыхавшийся мужчина, обдав ее несвежим дыханием. – Черт знает сколько народа.

С брезгливой гримасой отодвинулась, но тут же наткнулась на кого-то еще.

Глория никак не ожидала увидеть такую толпу. И настроение… она сразу почувствовала, едва вошла. Все мгновенно отводят глаза, но даже за этот короткий миг понятно: люди испуганы и взволнованы.

Повернула голову – толкнувший ее мужчина куда-то исчез. Поискала глазами хоть кого-то из организаторов или волонтеров – где там. Кого можно найти в такой толчее? Толпа волокла ее за собой.

Она бывала здесь и раньше, приятель приглашал ее на концерт – отбор кого-то куда-то, на какой-то то ли европейский, то ли всемирный конкурс. Концерт шел в прямой трансляции. Между рядами ходили молодые ребята с плакатами. На больших кусках плотного картона смайлики. Они поднимали их по знаку невидимого дирижера, как только операторы направляли камеры на публику. Призыв немедленно улыбнуться – и многие, как ни странно, послушно улыбались. Хотя смайлики были довольно забавны, процедура испортила настроение. Как же все-таки легко манипулировать людьми… Она даже не ожидала, что может так среагировать на подобную чушь.

На контроле у нее отобрали “сникерс”. Оказывается, на приглашении было примечание мелким шрифтом: еду приносить запрещено.

Она было начала протестовать, но контролер только ухмыльнулся:

– Ну, вам-то до голодной смерти еще жить да жить.

В конце концов ее вынесло к трибунам. Она удивилась: почти всё уже занято. Внизу, у беговой дорожки, толкутся люди, пытаются высмотреть свободное место.

Сзади по-прежнему напирали. Спустилась на несколько ступенек и покосилась на арену. А где же организаторы? Бюро по трудоустройству, персональные ассистенты? Никого. Даже подиума нет. Ни одного официального лица, если не считать мускулистых парней из службы безопасности, эти – в кои-то веки! – в форме. Черные мундиры спортивного покроя, перехваченные широкими поясами с бесчисленными карманами. Бледные лица, угрожающие позы, настороженно рыскают глазами по сторонам. Должно быть, начальство накрутило. Сказали: от таких можно ждать чего угодно.

Опять кто-то толкнул. Она мысленно выругалась – куда они все торопятся? Обернулась – женщина в цветастой блузке с галстуком. Полная, упругая грудь уперлась в спину.

– Двигайтесь же, – прошипела дама. – Что вы застряли?

– А что за спешка?

– Что за спешка, – передразнила та. – Надо же занять места, пока не началось. Или так и будем торчать в проходе?

– А что должно тут происходить? Я так и не поняла.

– В программе написано. Читать надо.

– Юхан Сверд будет выступать. – Мужской голос.

Поискала глазами говорившего, но так и не нашла.

– Юхан Сверд? – Вопрос в пространство. – А что ему здесь делать?

– И я то же самое слышала, – подтвердила женщина в блузке и поправила широкий галстук.

– Слухи, – брезгливо произнес пожилой мужчина двумя рядами выше. – В программе этого нет.

Наконец Глория увидела два пустующих места, протиснулась, опустила сиденье и с облегчением села. Женщина в блузке, проигнорировав свободное место, прошла вперед и уселась перед ней.

Чтобы не сесть рядом…

Неужели и она заразилась охватившим толпу чувством взаимной неприязни?

Что это за люди? Почти демонстративно враждебны. Как там написано в программе? Повышение уровня толерантности…

Пока не повысился. Скорее, наоборот.

Она выпрямила спину и выдохнула, как учили когда-то на курсах йоги. Не открывая глаз, несколько раз повернула голову – направо, налево, направо, налево. Нарочито медленно.

– Похоже, готовитесь к тому же, что и я.

Глория открыла глаза. Рядом с ней сидел пожилой мужчина и улыбался.

– Вы, наверное, тоже слышали, что может явиться Юхан Сверд. Явится, не явится – неизвестно. На всякий случай захватил коробку с тухлыми яйцами. Мало ли что…

Она напряглась от неожиданности, потом рассмеялась.

– Хасслер, – сказал сосед с довольным видом и протянул руку. Седая, довольно длинная, но ухоженная борода. – Вальдемар Хасслер.

Она пожала руку:

– Глория.

Он задержал ее руку и посмотрел изучающе.

– Мы где-то встречались?

– Не знаю. Не думаю.

Он отпустил руку и наморщил лоб.

– Странно… почти уверен, что встречались. Я, во всяком случае, вас где-то видел.

Конечно, видел. В газете. Или на обороте обложки, где обычно помещают портрет автора. Но сейчас ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то раскрыл ее временное инкогнито. Глория Эстер. Писатель. Приятно, когда тебя узнают, но только не сегодня. Не в этих обстоятельствах.

Она поспешила сменить тему:

– Что вы сказали насчет Сверда?

– Должно быть, слухи. Шепотки на ушко. Ш-ш-ш… Люди пытаются понять размах этой вакханалии.

Глория оценила – не каждый день в разговорах встречается слово “вакханалия”. Звучный, с металлом, гётеборгский выговор. К тому же он не так стар, как ей показалось. Плюс-минус шестьдесят.

– Могу позаимствовать половину?

Вальдемар Хасслер удивился:

– Какую половину?

– Тухлых яиц. Когда-то я была чемпионкой школы по дартсу.

Он расхохотался.

– Само собой. Мои яйца – ваши яйца.

Она улыбнулась сомнительной шутке и откинулась на стуле. Он прав. Если статс-министр появится на этом помосте, не успеет произнести даже свое традиционное “Дорогие сограждане!”, как на него посыплется град виртуальных тухлых яиц и гнилых помидоров – вряд ли кому удалось их пронести, в том числе и ее соседу. Собрание вовсе не выглядело как митинг сторонников Партии Здоровья.

Впрочем, кто знает.

Она стала разглядывать публику. Сборище людей со сломленной психикой. Тысячи шведов, тысячи миров, стократно превышающих по сложности и богатству вес их тел. Сидят с виноватым видом, гнутся под собственной тяжестью, внезапно сделавшейся проклятием. Странно, что пришло так много. Наверняка все боятся того же, что и она, – быть высмеянными и униженными.

Объяснение одно: теплится надежда на перемены.

– Не думаю. Вряд ли он приедет.

– А вы видели его хотя бы раз? Я имею в виду – живьем?

– Нет. Только в образе. Когда он старается быть таким же очаровательным, как слепленный им образ.

– Я не про это…

– Красота и Здоровье. Красота и Здоровье, Глория. Больше ничто в расчет не идет.

– Ну да, – вздохнула она. – За этим мы и пришли. За красотой и здоровьем.

– Хотят убедить нас, что мы должны больше думать о своей красоте и своем здоровье? Возможно… Но позволю себе предположить: нас собрали не для того, чтобы мы о чем-то думали, а чтобы не думали обо всем остальном. Безработица, зашкаливающий государственный долг, в здравоохранении катастрофически не хватает специалистов. И так далее и тому подобное. Загибайте пальцы на руках, на ногах, берите взаймы у знакомых – все равно мало. Я уж не говорю о фундаментальной проблеме, про которую все молчат. Кто будет заниматься модернизацией страны, когда так называемые школьные реформы превратят все молодое поколение в полуграмотных анорексиков? Гитлер хотел сделать из детей помешанных на патриотизме солдат – можно понять, хотя и с трудом. Только и вещал – как бы нам не уронить славное знамя тевтонов. А эти…

Глория подивилась его отваге: он открыто говорил то, о чем она думала днем и ночью. Впервые за долгое время она столкнулась с такой бесстрашной откровенностью.

– Следующее поколение будет состоять из самодовольных жертв пластической хирургии, идиотов, способных сосчитать разве что процент жира вокруг собственных пупков. Еще точнее – из тех, кто выживет. Боюсь, таких будет немного, если учесть количество препаратов для похудения, которые в них впихивает коллективный доктор Менгеле.

Глория вспомнила Малин, ее забавный, журчащий смех.

– Самое страшное вот что: все, что происходит, вполне логично, – тихо, словно бы для себя, сказала она. – Давно к этому шло.

– Ну да. Оруэлловское общество. Большой Брат всегда с тобой. Черт-те что, лучшие умы чуть не в истерике колотились, предупреждали, били во все колокола. И вот пожалуйста – люди, как бараны, дефилируют под бесчисленными камерами и позволяют вписывать себя в какие-то рожденные в больной голове регистры. Кончится тем, что всем без исключения вживят шагомеры в запястье. А вы заметили, что тут еще и классовый фактор присутствует? Те, кто победнее, как правило, далеки от власти. К тому же им куда труднее следить за собственным весом. У них нет ни персональных тренеров, ни денег, чтобы покупать так называемую здоровую пищу. Вот их-то права и ущемляются, и никто не пикнет. Кто-то помрет, ну что ж: лес рубят – щепки летят. Неизбежные жертвы на пути к счастью.

Глория поморщилась – неприятная судорога в животе.

Вальдемар Хасслер не сводил с нее умных, страдающих глаз.

– Юхан Сверд может называть себя социал-демократом сколько влезет. То, что он делает, – давно устаревший дикий капитализм. Девятнадцатый век. Дискриминация слабых.

– Он, по-моему, и не называет. Давно не слышала, чтобы он что-то говорил о социальной программе. Даже пенсионный возраст повысил; помните, что он сказал? Для здоровых людей это не возраст.

Вальдемар засмеялся.

– Вот именно. Вы правы, он не называет себя социалистом. Если не ошибаюсь, он обозначил свою идеологию просто и не без кокетства: “будущее”.

– Да… в мании величия ему не откажешь.

Вальдемар кивнул и положил руку на ее запястье. Глаза его внезапно потеплели.

– Должен признаться, никак не ожидал встретить на этом сборище такую приятную собеседницу.

У Глории загорелись щеки. Она попыталась вспомнить: когда это было? Когда в последний раз ее касалась мужская рука?

Она огляделась – постаралась, чтобы вышло как можно непринужденнее.

– Зачем они согнали сюда столько народа?

В партере шла ожесточенная борьба за несколько оставшихся мест.

Откуда-то донесся детский плач. Значит, и дети… ей не хотелось об этом думать.

– Что-то не так, – тихо сказал Вальдемар. – Скорее всего, ничего хорошего.

У Глории было точно такое же чувство.

Что-то происходит, и что-то не так.

Между ними внезапно просунулась голова – мужчина с верхнего ряда. Согнулся в три погибели.

– Поговаривали, Сверд должен приехать. Но тут шепчутся – отменили.

Глория пожала плечами. Откуда берутся эти идиотские слухи? Достаточно поглядеть на собравшихся, и сразу ясно: никакой Сверд сюда не приедет. Здесь собраны люди, больше всех страдающие от его реформ.

И вдруг ее осенило: вполне может быть! Эти люди – избиратели Партии Здоровья! Ведь они голосовали за Сверда не потому, что тот собирался разделаться с толстяками, а потому, что он всем обещал помочь похудеть! Его обещания как минимум не меньше, а то и больше привлекательны для тучных, чем для людей с нормальным весом. Те-то могут продолжать жить как ни в чем не бывало, им ничто не грозит. Они не замечают ничего необычного в реформах Сверда, потому что их они не коснулись! Вот оно что… Партия Здоровья выиграла выборы не потому, что в обществе ненавидят толстых, а потому, что толстые ненавидят сами себя.

Ей это чувство знакомо больше, чем кому бы то ни было. Она еще в юности испытала точно такую же деструктивную ненависть к самой себе. Чтобы сбросить пару килограммов, готова была продать душу дьяволу. Если бы не Зигмунд Эрикссон, прежняя Глория Эстер вполне могла бы прийти на это сборище и ждать чудес от Юхана Сверда.

Внезапно накатила волна сострадания.

Эти люди вовсе не злы и не глупы. Их ввели в заблуждение. Разве они не делали все, что им предписывали? Разве не сидели часами у телевизоров, не слушали, как внушают дикторы: все зависит от самоконтроля! Разве не читали бесчисленные рекламные брошюры: ваша жизнь станет адом, если окружность талии на десять сантиметров превысит предписанную?..

Да святится имя твое, Зигмунд Эрикссон! Без тебя я стала бы одной из них.

Уже! Из легких словно выпустили воздух, она почти физически почувствовала, как скребут друг о друга пересохшие альвеолы. Я уже одна из них! Иначе зачем я сюда пришла?

Ее вдруг охватило неодолимое желание поскорее уйти. Она уже увидела все, что хотела.

– Пойдемте отсюда.

Они с Вальдемаром начали пробиваться сквозь толпу, но через несколько метров остановились. Люди колыхались сплошной массой перед натянутой веревкой, а у дверей, уперев руки в бока, стояли десятка два парней из службы безопасности.

Она в отчаянии повернулась к Вальдемару:

– Вы поняли? Это очередь на выход!

Из толпы слышались возмущенные возгласы. Один из охранников предупреждающе поднял руку:

– Придется подождать. Мы получили приказ никого до начала не выпускать.

Маленькая девочка рядом сунула руку между ног и ныла:

– Мамочка, я больше не могу… ну мамочка, ну пожалуйста… Мне очень надо…

– Простите, – обратилась женщина к охраннику. – Моей дочери срочно надо в туалет. У нее диабет… может, у вас есть какая-то печать или что-то в этом роде… отметку сделать. Уверяю, она вернется.

Охранник даже не повернулся в ее сторону.

Глории стало трудно дышать – сзади напирали все сильнее. Оказывается, не они одни потеряли терпение.

У Вальдемара заиграли желваки на скулах, даже под бородой заметно.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросила Глория, задыхаясь.

– Что тут понимать. Перекрыли выход.

Они вернулись на трибуну. Охранники потянулись к выходу, отгоняя напирающую толпу. Дверь захлопнулась, послышался глухой металлический звук. И в другом проходе – тот же удар.

Она похолодела.

Они заперли двери на засов.

– Третья секция, – шепотом крикнул Вальдемар. – Быстро!

К третьей секции, шаркая ногами, медленно двигалась целая толпа. Она подавила страх. Что будет, если начнется паника?

Хасслер сделал несколько шагов, остановился и обернулся:

– У вас есть мобильник?

Глория начала лихорадочно шарить в сумке. Как же она сама не догадалась?

Какой-то коротышка, бегущий сверху, толкнул ее так, что она выронила сумку. Нагнулась, чтобы поднять, – еще один толчок, на этот раз в спину. Глория упала ничком.

– Глория! – отчаянно крикнул Вальдемар. – Как вы? Не ушиблись?

– Ничего… – Задыхаясь, она поднялась на четвереньки. – Люди начинают сходить с ума.

Извлекла телефон, посмотрела на дисплей и растерянно прошептала:

– Нет покрытия.

– Этого я и боялся, – сказал Вальдемар будто про себя.

Глория подняла телефон повыше – никакого эффекта. Начала лихорадочно жать на кнопки.

– Странно. Ни разу не отказывал.

– Неважно. Это не играет роли. Глория… забудьте про телефон. Попробуем пробиться на другую сторону.

Они спустились к первому ряду. Глория в толкотне нечаянно наступила на ногу какой-то женщине.

– Осторожней, ты! – взвизгнула та. – Свиноматка хренова!

Глория посмотрела на нее ошалело: раза в два толще, чем она.

– Наплевать, – нервно крикнул Вальдемар. – Быстрее, быстрее.

– Вы слышали, что она сказала?

– Наплевать! – повторил он. – Надо спешить.

Наконец они перебрались к противоположной трибуне, поднялись – и Вальдемар остановился как вкопанный.

– Смотрите…

Пожилой мужчина изо всех сил колотил в стальную дверь. Искаженное отчаянием лицо свекольного цвета, – казалось, еще миг, и толстяк лопнет.

– Какого черта! – выкрикивал он раз за разом с одной и той же интонацией. – Какого черта!

В конце концов разбежался, ударил в дверь всем телом и завыл от боли. Передохнул, разбежался, ударил еще раз – и опять завыл.

Глория оглянулась – никто не обращал на несчастного ни малейшего внимания.

Наверняка он уже долго бился в эту проклятую дверь.

Они словно ставят эксперимент: где тот предел отчаяния, до которого можно довести людей?

Лицо бедняги перекосилось, он замер, схватился за грудь и осел на пол.

Вальдемар рванулся к нему.

– Вы знаете, что делать? – крикнул он Глории на бегу. – Первая помощь при остановке сердца?

Она отрицательно замотала головой. Ее охватил такой страх, какого она не испытывала с юности.

Вальдемар начал ритмично, но явно неумело нажимать на грудь.

– Есть здесь врачи?! Среди вас врачи есть?! – не переставая кричала Глория.

Никто не отозвался. На какую-то секунду умирающий открыл глаза, спокойно и укоризненно глянул на Вальдемара. Взгляд мгновенно потерял выражение, и лицо начало оплывать, как восковая свеча. Вальдемар положил руку на мокрый лоб умершего и одним плавным движением закрыл веки.

Глорию парализовал страх, но она не могла оторвать глаз от покойника. Человек умер. Люди заперты в этом чертовом Хувете, и один из них уже умер. Синие тренировочные брюки обтягивают толстые ляжки, живот свисает по бокам, как небрежно наброшенная подушка. Как раз то, о чем долдонит Юхан Сверд с подручными: у вас лишний вес, сосуды зарастают жиром, инфаркт обеспечен.

Глянула на потолок. На нее таращились маслянисто-черные равнодушные зенки многочисленных камер наблюдения.

Она проглотила слюну. Только теперь до нее дошло: так и задумано.

Вальдемар взял ее за руку:

– Пойдемте, Глория. Присядем где-нибудь.

Ее трясло.

– Он… он…

– Попробуйте не думать про это.

– Как про белую обезьяну? Сами попробуйте. Вы что, не поняли? Они сидят и наблюдают. Гляньте на потолок. Я кричала “врача, врача” – никто и пальцем не шевельнул.

– Глория… такое случается. Внезапная смерть. Видите, там, наверху? С зелеными стрелками? Выходы для экстренной эвакуации. Не могли же они и их закрыть.

– Может, все-таки позвать на помощь? Разница же есть. Одно дело – выйти пописать, а другое – грохотать в дверь, достучаться до охранников. Несчастный случай, человек умер, надо… надо… – Она внезапно замолчала.

Достучаться до охранников.

Именно это и пытался сделать умерший.

Достучался.

– Не думаю… не откроют. – Вальдемар будто прочитал ее мысли.

– Но он же мертв! Боже ты мой, он же мертв! – У нее больше не было сил сдерживаться. Глория зарыдала.

Вальдемар осторожно погладил ее по руке.

– Несчастный случай. Будем горевать, когда выберемся из этой западни. А сейчас главное – постараться улизнуть.

Он прав. Чтобы вырваться из мышеловки, нужно собраться с мыслями. Если лечь рядом с покойником и тоже умереть, никому это не поможет.

Она сделала несколько глубоких вдохов.

– Как только придете в себя, будем пробираться наверх.

– Уже пришла. – Глория решительно выпрямилась.

Когда они подошли к лестнице, Вальдемар внезапно остановился и поднял голову. Глория проследила за его взглядом – он смотрел на объективы камер.

Хелена вынула противень, бутылку с рапсовым маслом и принялась чистить картошку. Из головы не лез вызов, который она показывала Ландону. Спросила, не получал ли он что-то подобное, – нет, не получал. Выписку из регистра – да, получил, а вызов – нет. ЖМК выше пятидесяти, а у него-то наверняка меньше. Он парень здоровенный, но лишнего жира нет. Одни мышцы. Даже работу сохранил, никто его не трогал. В пояснении стоит: собрание посвящено возвращению на рынок труда. Интересно, что они имеют в виду?

Что бы они в виду ни имели, у нее нет времени на поездку в Эстхаммар. Да, там написано “явка обязательна”, но ни слова, какие последствия ждут тех, кто проигнорирует приглашение. Вполне возможно, что “явка обязательна” вставили по настоянию агентства по трудоустройству. Им надо знать, кого оставлять в списках, а кого нет.

А возможно, опять какой-нибудь дурацкий спектакль (первое, что приходит в голову: приветливые худощавые юноши в белых одеждах с лучезарными улыбками прямо у входа вручают направление на операцию). Или Юхан Сверд испугался и слегка притормозил. Если ничего не изменится, растущая армия безработных проголосует за оппозицию. И он это прекрасно понимает, недаром в последнем интервью по радио обещал принять “драматические меры” и радикально снизить безработицу. Чем быстрее мы вернем народ на рынок труда, сказал Юхан Сверд, тем лучше. У нас нет времени на раскачку.

Слова как слова, но в устах Сверда приобретают жутковатый оттенок. На жаргоне Партии Здоровья “вернуть на рынок труда” означает только одно – заставить всех оставшихся без работы похудеть. Наверняка и на этом собрании они будут долдонить про то же. Рынок труда, работоспособное состояние, хирургия желудка за полцены.

Короткая волна озноба. Хелена повела плечами, стряхнула наваждение. Правильно сделала, что не поехала. Врачи, похоже, тоже посходили с ума, как и правительство. Или польстились на большие деньги, но тогда они никакие не врачи.

Выложила на противень ломтики картошки, нарезала морковку, сбрызнула маслом, посолила, поперчила, посыпала тимьяном и сунула всё в духовку.

Можно заняться декларацией – незамысловатое блюдо прекрасно готовится само по себе, не спалить, и только.

Посмотрела на часы: полпятого.

Как пусто в доме без Молли. Пусто и странно. Когда-то была нянька, но так давно, что Хелена уже подзабыла ощущения, каково это – видеть своего ребенка только по вечерам. А теперь Молли рядом, но страдает от одиночества. Даже грустно было смотреть, как радовалась она Ландону. А ведь он их предал. Что ж… типичная Молли. Всегда готова простить. Даже идиоток в ICA – те начали допытываться, как Молли удалось наесть такой пухлый животик. Да ладно, мама… Не злись. Им просто интересно.

А может, и правду говорят: дети – ангелы. Молли, по крайней мере. Куда добрее и лучше матери.

Заглянула в духовку – на картошке выступила прозрачная роса. Еще минут сорок, не меньше.

Интересно, о чем они так долго говорят? Только бы Молли не начала болтать лишнее. И сама хороша – зачем показала Ландону этот вызов на регистрацию? Нашла чем хвалиться, лишним весом… И в самом деле, долгая изоляция не прошла даром. Социальные навыки тоже надо постоянно тренировать.

Хелена села за кухонный стол и положила перед собой большой конверт из налогового управления. Вполне можно управиться до прихода Молли. Если повезет. А если еще больше повезет…

Она поняла за долгие месяцы одиночества, что Ландон Томсон-Егер не из тех, кому можно доверять. И все равно ей очень хотелось, чтобы Молли притащила его назад. К тому же шестое или даже седьмое женское чувство редко обманывает: его тоже к ней тянет.

В духовке что-то щелкнуло. Она вздрогнула.

Что это с ней? Молли ненадолго ушла, и она уже забыла о своей роли матери, размечталась, как изнемогающая от похоти шестнадцатилетка. Хелена встряхнулась, разорвала синий прозрачный пластик и положила перед собой желтую тетрадку декларации. Не пора ли вернуться к действительности? Впрочем, действительность все больше смахивает на повседневный кошмар.

Неохотно взяла ручку. Персональный номер, адрес. Предварительные данные финансового года. Следующая клетка: “ЖМК 52”. Уже помечена жирным типографским крестиком. Налог на избыточный вес.

Глория совершенно взмокла. Последние месяцы она даже по лестнице в подъезде поднималась нечасто, так что лезть по крутым ступеням прохода между трибунами – все равно что покорять Эверест. Не то чтобы она боялась нагрузок – пока она не сняла квартирку в Упсале, ей довольно часто приходилось бежать на вокзал, чтобы не опоздать на пригородный поезд. Но тут впервые задумалась о своем здоровье. Из головы не выходил этот мужчина в трениках, его багровая физиономия прилипла к сетчатке. А если бы открыли дверь? Может, остался бы в живых? Или это судьба? Больное сердце…

Она не помнила, чтобы ей за последнее время проверяли сердце в поликлинике. Давление – да, давление измеряли. Из всего остального она помнила только весы с подрагивающими цифрами на дисплее.

Хватит. Во-первых, она намного моложе того мужчины. Во-вторых, не такая грузная. Хотя… кто знает? Войдя на стадион, Глория с облегчением подумала: все остальные намного толще. Иллюзия? Самоуспокоение? Вполне возможно.

Она вгляделась в колышущееся море людей. Теперь казалось, что все наоборот. Уже давно она не чувствовала себя такой непристойно жирной. Даже ноги приходится расставлять пошире, чтобы не терлись друг о друга бедра. Не бедра, подумала Глория с ненавистью. Не бедра, а ляжки. Надо срочно худеть.

Не успела подумать, услышала голос Зигмунда Эрикссона:

“Что ты, собственно говоря, хочешь, Глория?”

На этот раз ему не понадобилось повторять вопрос.

“Твое самое сильное желание?..”

Тысячи людей заперты в Хувете. Она представила жидкокристаллические экраны телевизоров. Большой Брат показывает шоу: парад толстяков. Народ умирает со смеху. А может, и не весь народ, а только статс-министр? Все эти камеры смонтировали ради его забавы? Юхану Сверду захотелось развлечься, посмотреть на бои гладиаторов в собственном Колизее. Захочет – запустит львов и тигров.

Она ухватилась за перила и остановилась перевести дух.

Вальдемар обернулся:

– Мы уже почти у цели.

Какое там – у цели… еще столько же осталось, если не больше. Почему он так уверен, что экстренные выходы открыты? Она, конечно, тоже видела эти зеленые стрелки, но и охранники их видели. Вряд ли они забыли перекрыть последние спасательные клапаны экстренной эвакуации. Но какая разница? Он дал ей цель, и это как раз то, что ей было нужно. Цель: взобраться по крутой лестнице с неправдоподобно огромными ступеньками. Все что угодно, только не сидеть с глазу на глаз со Смертью.

Еще два пролета – и на этот раз остановился Вальдемар.

Глория забеспокоилась:

– Как вы?

– Ничего, – притворно бодро произнес он. – Сейчас… передохну немного.

– Здесь все скоро передохнут, – не удержалась Глория от писательской привычки играть словами.

Он принужденно усмехнулся.

– Столько народу… неправдоподобно много. Мне кажется, больше, чем вмещают трибуны.

– И уже душно. Если они не откроют двери… для такой толпы нужно много кислорода. А если… ну нет, невозможно. На такой риск они не пойдут. Превратить стадион в душегубку? Будет колоссальный скандал.

А если все же пойдут? Представила насмешливое кудахтанье Ольги Джеймс. Кто, собственно, должен скандалить? Те немногие, кого беспокоят изуродованные желудочки грудничков? Те, кто устраивает одиночные пикеты по поводу отказа в образовании, если ребенок не укладывается в их нормы? Или возмущаются, что тысячи шведов оказались чуть ли не в канаве после введения этих идиотских “свободных от жира” кооперативов? Там, внизу, лежит только что умерший человек. И никого это, похоже, не беспокоит.

Глянула на арену, и ей показалось, что она стоит на краю бездны.

– Остался всего один пролет. Смотрите – вон там, за верхним рядом.

Она подняла голову. Действительно, там, наверху, ярко, будто только что вымытые, горели зеленые плафоны со стрелками и пиктограммами бегущих человечков.

Внезапно ее словно ударили кинжалом – острая боль в груди.

Она застыла.

Только не это.

Боль продолжалась секунду, не больше, но Глории показалось, что прошла вечность. Она судорожно схватилась за стальные перила. Ее парализовал страх.

Положила руку на грудь и заставила себя успокоиться.

Все нормально. Глубокий вдох. Выдох. Еще вдох.

Она, ни о чем не думая, прислушиваясь к внутренним ощущениям, поднялась на площадку. Подошла к двери с зеленым человечком и дернула за ручку.

– Глория…

Она оглянулась. Оказывается, Вальдемар сидит на полу, сжав руками голову, и слегка раскачивается из стороны в сторону.

– Простите… – Из него словно выпустили воздух. Куда подевались азарт и решительность? Он даже не смотрел на нее. – Бессмысленно… зря мы сюда лезли.

Она села рядом.

– Откуда вам было знать?

Не она одна – он тоже выбился из сил. Руки дрожат, на светлой сорочке темные пятна пота.

– Может, и надо было последовать их совету, – вяло, почти без выражения сказал Вальдемар. – Крутить тренажеры, поднимать гири и все такое. Вместо того чтобы… вместо того чтобы жить. Если бы они не трубили целыми днями “сбрось вес! сбрось вес!”, может, я бы так не растолстел. Начал голодать… и развился такой зверский аппетит, что принялся поглощать все подряд. Жрал и корил себя, корил и жрал.

– Чему тут удивляться, – ласково сказала Глория. – Старо как мир – эффект маятника. Худеем, во всем себе отказываем, а потом… набираем все назад, еще и с избытком. Чем дальше оттянешь маятник, тем сильнее он качнется в противоположную сторону. По-моему, всем этим затеям место не в газетах и не в партийных программах, а в учебниках истории. Крестовые походы, Черная смерть[28], религиозные войны… и, конечно, выдуманная фанатиком эпидемия ожирения в далеком двадцать первом веке… Какие были дикари, подумают дети через сто лет.

– Даже древние греки понимали, что при самой удачной диете человек немного поправляется.

Она прислонилась лбом к запертой двери и вздохнула:

– Господи… какая сила нас сюда занесла?

– Провидение, Глория.

– Вот именно. Провидение сработало на славу. Господь постарался.

– Он делает все, что может. Не Бог виноват, а мы сами. Наша вера. Легко тянуть за ниточки, если куклы не осознают морального долга перед Создателем. И не обременены христианской ответственностью за ближнего. Не последнее дело, между прочим.

Глория уставилась на него с недоумением.

– Я пастор.

– Что, серьезно?

– В высшей степени. Серьезнее не бывает.

Вот почему он сидел на полу с закрытыми глазами! Молился. Не столько устал от лестниц, сколько почувствовал необходимость помолиться за усопшего.

– Сорок лет. Сорок долгих, насыщенных лет. Именно насыщенных – не сочтите за пафос. А потом кому-то пришла в голову мысль, что из церкви Святой Катарины выйдет неплохой фитнес-зал. Не согласны – ваше дело. Никто вас здесь не держит.

– Я вам очень сочувствую.

– Что – я… Не во мне дело. Катарина… прихожане по-прежнему нуждаются в Катарине.

– Неужели они отменили все службы?

– В принципе – да. Убрали скамьи. Никогда не забуду это зрелище… Велоэргометры, гребные тренажеры, силовые станки в свете старинных витражей.

Что на это скажешь? Она ходила в церковь только на концерты, и то не часто. А с тех пор как начала набирать обороты Служба Здоровья, вообще не была ни разу.

– Все равно время пришло, – тихо сказал Вальдемар. – В этом году мне стукнуло шестьдесят пять. Но если бы мой уход был связан с возрастом, я бы принял как должное. И даже с радостью.

– Прекрасно вас понимаю. У меня похожая история.

– А где вы работали?

– Упсальский университет. Кафедра литературоведения.

– Скоро в стране вообще не останется учителей.

– А вы не слышали, что сказал Сверд? Если мы и делаем исключения, то стараемся делать их как можно чаще, чтобы исключения превратились в правило.

– Так и сказал? – Вальдемар рассмеялся. – Потрясающая логика…

– Возможно, я сформулировала более… философично, что ли. Но смысл именно такой.

– Все, что он говорит, звучит как штамп. Клише.

Глория кивнула.

– Почему ты так много ешь? Это не я, это вилка.

Вальдемар сморщился.

– Мне кажется, к этому шло давно, еще до Сверда и его подельников. Люди давно стали беспокоиться.

– Беспокоиться?

– Потеряли духовные корни. Дерево со слабыми корнями… даже легкого ветерка хватает.

– Вы так думаете? Не знаю. Не уверена. Не думаю, чтобы все объяснялось недостатком веры. Вспомните, ведь церковь сама нередко выступала в роли партии власти. И что? Ваши “крепкие корни” травили еретиков, ведьм, колдунов… на кострах сжигали. Извините, но вы как священник… неужели вы и вправду считаете, что люди начали ненавидеть толстых только потому, что перестали ходить в церковь? Не думаю, чтобы все было так уж просто.

– Не будьте так уверены. В обществе без духовного авторитета люди хватаются за все, что попадется на глаза. В отсутствие духа люди обращаются к тому, что ближе и понятнее. – Он похлопал себя по круглому животу: – К телу. Наше тело – это единственное, что мы можем более или менее контролировать. И когда вместо заповедей возникает свод правил, каким оно должно быть, ваше тело… что ж, свято место пусто не бывает. Эти правила становятся новой догмой. Но не забывайте: в любой религиозной культуре уже существуют четкие диетологические инструкции. Что можно есть, чего нельзя. Где, когда и сколько. Как вы думаете – почему?

– Естественная потребность структурирования. Человеку свойственно пытаться упорядочить хаос. Вся наша жизнь в какой-то степени – борьба с энтропией.

– Да, такая потребность, безусловно, есть. Но есть еще и потребность в спасении души. И вот что интересно: без дьявола схема не работает. Человеку нужен кто-то, кто отвечал бы за его грехи.

– Ну да. Бес попутал. Дьявола не только изображают в облике козла, он заодно и козел отпущения. – Глория пожала плечами: – Классическое объяснение.

– А вы считаете, такая модель не работает?

– Значит, мы здесь в роли дьяволов? Нас ждет наказание? Вы и в самом деле так думаете?

– Звучит дико. Полное безумие. Но именно поэтому… скорее всего, так оно и есть.

– А если эта затея зайдет слишком далеко? Вообще-то уже зашла.

– Да… иногда кажется, что Господь от нас отвернулся. Признаюсь, у меня тоже бывают такие мысли. Но когда меньше всего ждешь…

Он внезапно замолчал и прислушался. Внизу происходило какое-то движение, слышались злобные выкрики. Волнение нарастало.

– Кажется, началось, – сказал Вальдемар.

Публика начала покидать свои места. Все почему-то стремились вниз, к арене. Крики становились все яростнее.

Глория посмотрела на Вальдемара:

– Вы понимаете, что там происходит?

– Как я и думал, – сквозь сжатые зубы тихо произнес Вальдемар. – Юхану Сверду даже приезжать не надо.

– Ну что, уже можно войти?

Молли нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

– Мы идем на званый ужин, – наставительно произнес Ландон. – И не забудь, что я сказал про цветы.

Она подняла зажатый в руке букет, закатила глаза к небу, поджала губы и укоризненно покачала головой: ну сколько можно возиться! Но и это игра, на самом деле Молли была очень довольна. Давно уже ей не доводилось играть с кем-то, кроме матери.

Ландон выпрямил спину, расправил плечи, попросил Молли сделать то же самое – как в балете – и торжественно постучал в дверь.

– Она нас выгонит, – страшным шепотом прошипела девочка. – Подумает, мы спятили.

– Не исключено, – улыбнулся Ландон и постучал еще раз.

Никто не открыл. Он с притворным ужасом глянул на Молли и постучал погромче.

Хелена появилась на крыльце.

– С чего это вы грохочете, дверь же…

Она не успела договорить. Молли протянула ей большой букет полевых цветов, сделала реверанс и отчетливо, нараспев произнесла:

– Добрый вечер, фру Андерссон.

– Это еще что такое?

Молли растерянно оглянулась на Ландона.

– Прошу вас… – одними губами подсказал он.

– Прошу вас! – пропела Молли и опять присела в реверансе, еще глубже первого.

Хелена засмеялась, приняла букет и тоже сделала книксен.

Молли дернула Ландона за рукав и прошептала:

– Здорово, правда?

– Лучше быть не может.

Хелена зарылась лицом в цветы. Благодарно посмотрела на Ландона и игриво подмигнула. Молли уже была на пороге кухни:

– А что мы будем есть?

– Пом-фри с морковкой, исключительно домашнего изготовления. И, конечно, жареные фрикадельки для юной леди. И еще всякие мелочи.

Ландон прошел вслед за Хеленой в кухню. Стол уже был накрыт.

– Я правильно догадалась, – возбужденно затараторила Молли. – Мастер сбежал к Банану! Мы его звали домой, но он отказался. А это не пом-фри!

– Вроде пом-фри. Должно быть, Ландон ему понравился, – сделала вывод Хелена. – Или у Ландона понравилось. Другого объяснения нет. А руки ты вымыла?

Молли развернулась и на одной ноге поскакала в ванную.

Хелена молча показала Ландону на стул.

– Как с декларацией?

– Как всегда. Истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Но, слава богу, закончила. Спасибо, что развлек Молли.

– Мне никого не пришлось развлекать. В самом прямом смысле. Всю работу делал кот, а я просто бездельничал.

– И цветы тоже кот собирал? Нет, серьезно, ты мне очень помог. Завтра последний день подачи деклараций.

– Всегда готов.

Хелена села напротив и посмотрела ему в глаза:

– Я рада, что ты вернулся, Ландон.

– А я думал, злишься.

– Не без этого. Ты еще не знаешь, что я тебе насыпала в тарелку.

– Могу представить…

– Ты опять собираешься уехать? Точно так же, не сказав ни слова?

– Ни в коем случае! Грандиозная отвальная с шампанским, подарками на память, тортом “Наполеон” и домашними шоколадными трюфелями с орехами.

– Сам все и съешь, и выпьешь, – сказала Хелена без улыбки. – В этом доме отъезды не празднуют. Только приезды.

– Подумаю. – Он проклинал себя за неуместную шутку: Хелена заметно огорчилась. – Если и придется уехать, то не сегодня.

Она отмахнулась.

– А сам-то веришь в то, что говоришь? Нечего обещать, если не уверен.

Ландон вернулся домой в двенадцатом часу. Не надо было заходить так далеко. Он понял это, когда Хелена отвела его руку от голой груди и прошептала:

– Не забывай про Молли.

Не надо было, не надо… Но не из-за Молли. На столе в Упсале лежит билет в Нью-Йорк. В один конец. И он ни слова ей не сказал. Он ничего не обещал, но… какая разница? Разве телесная близость – не обещание?

Типичная для него история – все не вовремя. “Не вовремя” – мягко сказано. Можно “не вовремя” зайти к шефу, к примеру. Или съесть кабаносси перед лекцией и полтора часа мучиться от жажды. Мало ли что можно сделать не вовремя. На шкале от единицы до десяти у сегодняшнего “не вовремя” несомненная десятка. Если бы он только знал, что все так обернется… и что бы он сделал? Сдал билет? Отказался от будущего и переехал к Хелене в ее таунхаус в Йиму? Удочерил Молли, а Гэри Стальберг принял бы под крылышко другого, более перспективного докторанта?

Он бросился на постель, не раздеваясь. Она просто потрясающая. Достаточно вспомнить – и по телу проходит сладкая судорога. Как она обнимала его за шею, наматывала волосы на палец. Наматывала, отпускала и снова наматывала.

Опять жизнь поставила перед необходимостью выбора. Перспектива “свободного от жира дома”, уже написанное заявление об увольнении – теперь это казалось не таким важным. С другой стороны, он ничего так не хочет, как уехать. Но оставить ее именно сейчас кажется совершенно немыслимым.

Он закрыл глаза. Влажные, дикие губы… У него чуть джинсы не лопнули. Даже у Риты он никогда не замечал такого… голода. По коже побежали мурашки, настолько двусмысленно прозвучало это слово.

Рита…

Посмотрел в потолок. Надо успокоиться.

Завтра, она сказала. Она сказала: завтра.

Он подавил желание вернуться тут же, сейчас.

Ни в коем случае. Самое разумное сейчас – собраться и уехать. Не откладывая. Вот так и надо сделать – прыгнуть в машину и исчезнуть из ее жизни.

Наверняка не удивится. Чего еще ждать от такого, как он?

– О дьявол… – пробормотал Ландон, глядя в потолок. И громко повторил: – О дьявол!

Но какой у него выбор? Остаться и привязаться к ней еще сильнее?

Он же влюбился с первого дня знакомства. И она это знала. А если даже точно не знала, то наверняка чувствовала. Женская интуиция загадочна. Поэтому и впустила в дом, когда он вернулся. Преодолела легко объяснимую обиду.

Она-то впустила, да… но вернулся ли он? Можно ли употребить это слово – вернулся?

В календарике написано: Каварё. А на следующий день: Упсала. А еще через несколько дней заглавными буквами: НЬЮ-ЙОРК. И точное время отлета, час и минуты обведены в кружочек, будто он дождаться не может этого мига. Мига, когда же колеса шасси оторвутся от земли.

Лег на бок, подоткнул плечом подушку и попробовал расслабиться.

Бред какой-то. Ничего так не хочется, как вернуться к Хелене. Ничего так не хочется, как сесть в самолет и дождаться, когда погаснут святящиеся бабочки – символы пристегнутых ремней.

А если взять ее с собой? Но как? У нее дементный отец в доме престарелых в Эстхаммаре. На что они будут жить? Ей же нужно сначала получить визу, в Америку до сих пор нужна виза. Хотя получить ее можно очень быстро…

Нет. Единственный разумный план – следовать плану. Можно было бы попробовать договориться с Колумбийским университетом и остаться до конца лета, но Хелена наверняка на это не пойдет. Едва услышит про Штаты, пошлет его ко всем чертям.

Опять повернулся и долго смотрел на висящие на стене старинные часы с маятником. Он не заводил их с осени, но и так понятно: уже больше полуночи. Возвращаться в это время? Исключено. И вообще решения, принятые ночью, почти всегда ошибочны. Амбер, приемная мать, не так уж много чему его научила, но на этом правиле почему-то настаивала: утро вечера мудренее. Пусть сначала солнце встанет. Нет в мире ничего такого важного, что не может дождаться рассвета.

И когда Ландону удалось уговорить себя помедлить с решением, взять паузу на несколько часов – заснул как убитый. Ему приснилось, что он слышит рычание тяжелого грузовика во дворе, скрежет шин по гравию – его приемный отец приехал с эвакуатором забрать “вольво”. Вот он идет к машине, поднимает кулак и кричит: “Как ты смел зайти так далеко! Как ты смел! Все пошло вразнос!”

Ландон хотел было ответить, но и Беппе, и “вольво” уже исчезли.

Тревога провыла в три часа ночи. Они с Вальдемаром нашли место на центральной трибуне, где-то посередине. Искать выходы уже не пытались. Глории было страшно даже подумать об этом. Перед глазами стояла картинка: обезумевший толстяк, бьющийся в стальную дверь. И через несколько секунд – его остекленевшие глаза. Никто не поверит, что такое может быть. Толпы измученных людей, давя друг друга, осаждают стальные двери стадиона.

Они сидели, держали друг друга за руки и повторяли, как молитву:

– Скоро все кончится. Скоро все кончится.

После оглушительного сигнала тревоги в бесчисленных динамиках захрипело, пауза – и раздался мужской голос, с трудом различимый из-за многократного эха:

– Во многих районах Стокгольма произошла внезапная обесточка. Просим извинения за задержку.

Глория растерянно посмотрела на Вальдемара.

– Выход “А” в ближайшие минуты будет разблокирован. Просим освободить стадион как можно быстрее.

Громкоговорители смолкли. Тишина, сменившая тысячеголосый гомон, показалась оглушительной.

– Вы что-нибудь понимаете?

Он покачал втянутой в плечи головой.

– И я не понимаю.

Снова треск в динамиках и тот же голос:

– Просим всех немедленно покинуть помещение стадиона. Настоятельно призываем не блокировать выходы.

На лице Вальдемара написано все что угодно, кроме облегчения.

– Пойдемте на выход?

– Думаю, надежнее немного выждать…

Никаких причин для паники.

Одна из дверей в проходе открылась. Саму дверь не видно, но туда устремился поток людей. Давка была меньше, чем Глория опасалась. После многих часов безрезультатных попыток вырваться силы у людей были на исходе. Она посмотрела наверх и ахнула: на них ползла, как тесто из опары, огромная толпа, заполняя лестницы до отказа.

– Пошли, – внезапно крикнул Вальдемар. – Немедленно!

– Вы уверены?

– Интуиция. А может, голос свыше.

Глория последовала за ним. Они влились в то и дело останавливающуюся толпу. Люди двигались медленно, крошечными шажками.

Голос в динамиках начал все сначала:

– …просим извинения за задержку.

– Задержку! – вскинулась Глория. – Сволочи. Несколько тысяч людей уже десять часов в таком аду. В обычных условиях через десять минут приехали бы спасатели. И при чем тут обесточка? Все врут, сволочи.

– Надо исходить из того, что не врут. Возможно и такое.

Они втиснулись в одну из очередей на поле. Отсюда видно выход – если встать на цыпочки. Женщина перед ней споткнулась и упала. Никто ее не поддержал – наоборот, расступились, обошли и двинулись дальше. Упавшая умоляюще глянула на Глорию, но чем она может ей помочь, когда ее несет такое течение? Несколько шаркающих шажков – и опять стоп. На этот раз стояли довольно долго.

Несчастный в тренировочном костюме… Это невозможно забыть. Окровавленные кулаки, колотящие в глухую стальную дверь. Укоризненный предсмертный взгляд. Ей вдруг стало не по себе.

– А дверь открыта? Я не вижу.

Никто не ответил. Через пару минут очередь качнулась и двинулась дальше. Те же шаркающие, на полступни, шаги. Она сморщила нос от нестерпимой вони пота, мочи и испражнений.

Чем ближе к выходу, тем больше замедлялось движение. Глория посмотрела наверх – трибуны почти пусты, но проходы забиты людьми.

– Да шевелитесь же! – злобный крик позади.

Она оглянулась – Вальдемар исчез. Она встала на цыпочки – не видно. Словно ветром сдуло.

Вот, наконец, и дверь. Дальше длинный узкий коридор. Теперь понятно, почему очередь двигалась так медленно, – бутылочное горлышко. И почти ничего не видно, лишь слабая красная лампочка тускло светится на потолке. Почему не зажгли свет? Опять обесточка?

Какая обесточка? Там, на стадионе, все залито светом.

Во многих районах Стокгольма произошла внезапная обесточка.

За спиной хлопок двери. По обе стороны стоят полицейские заграждения и ряды спецназовцев. Кто-то ухватил ее сумку. Она сжала ее изо всех сил, но вскрикнула и отпустила, получив страшный удар сапогом по голени. Глория застонала от боли, машинально оглянулась, ища помощи, и увидела, что дверь позади закрыта. Она была из последних, кого выпустили.

Чуть поодаль стоял грузовик с крытым кузовом, ощерившийся десятком дополнительных фар на радиаторе и кабине.

В дверь постучали. Ландон, кто же еще.

Хелена, еще толком не проснувшись, села на постели и поправила волосы. Приятный, хотя и тревожный холодок в животе. И что… открыть? Но Молли же может в любой момент проснуться.

Опять стук в дверь – громче и настойчивей.

– Да погоди же ты… – окончательно просыпаясь, пробормотала Хелена.

Дернули за ручку. Она насторожилась – с чего бы такое нетерпение? Что-то случилось?

Тяжелые удары по двери. По коже побежали мурашки. Неужели Ландон не соображает, что разбудит Молли? Или отпраздновал любовную победу и выпил бутылку виски?

Накинула халат и подбежала к окну.

На газоне стоял грузовик. Если это грабители, мелкими кражами не ограничатся, вывезут весь дом.

– Мама! – Молли слетела по лестнице и обхватила ее изо всех сил. – Мама, кто-то к нам ломится!

– Ничего страшного, старушка. – Хелена обняла дочь, подняла и осторожно опустила. – Ничего страшного.

– А вдруг это грабители? – Глаза девочки сделались совершенно круглыми.

Дверь опять сильно дернули.

– Помогите… – пискнула Молли.

Хелена торопливо зажала ей рот.

– Ничего страшного, – повторила она и приложила палец к губам. – Но давай на всякий случай сделаем так: ты залезешь на чердак и закроешь за собой люк. И сиди там тихо как мышь, пока я за тобой не приду. Обещай, что сделаешь, как я сказала.

– Но я боюсь!

– Не бойся. Мастер на страже. Поторопись.

Молли вскарабкалась по лесенке и скрылась на чердаке. Хелена подождала, пока скрипнет задвижка, подошла к порогу и прислушалась к мужским голосам. Поплотнее запахнула халат, повернула ключ и еле успела отскочить от распахнувшейся двери. Широкоплечий парень в темной форме и пилотке. За спиной еще один, такой же, только без пилотки.

Военные?

– Хелена Андерссон?

– А что, не видно? – усмехнулся второй.

– Я спрашиваю: Хелена Андерссон?

Она отступила на шаг. Нырнуть в подвал… ружье?

– Если вы будете сотрудничать, всем будет легче.

– Сотрудничать? Не понимаю, о чем вы.

Даже если получится улизнуть в подвал, отпереть оружейный сейф – целая вечность. Она схватилась за стул.

– Что вам надо?

Этот, в пилотке, шагнул к ней. Она подняла стул:

– Оставьте меня в покое!

Усмехнулся.

– Она здесь одна?

– Еще девчонка, – сказал второй услужливо.

Парень в пилотке посмотрел на нее с немым вопросом.

– Она в Грисслехамне… у отца. Поехала на Троицу… кататься на катере.

Шагнул к ней, вырвал стул, схватил за руку и подтолкнул к напарнику.

– Справишься? Мне кажется, она врет.

Напарник неожиданно выхватил пистолет.

– Следуй за мной.

Хелена не двинулась с места.

– Давай, давай, шевелись!

Она подчинилась.

Вышли во двор. Влажная от росы трава под ногами.

Не дай им найти Молли.

Молилась так, как не молилась ни разу в жизни.

Она вообще почти никогда не молилась, но эту молитву будет повторять.

Будет повторять, даже когда исчезнут и потеряют значение все слова, кроме короткой фразы:

Господи, не дай им найти Молли.

05:15: санация. Количество: 582; см. приложение. Без осложнений и задержек.

Факс пришел как раз в тот момент, когда Юхан Сверд листал утренний номер “Свенска дагбладет”. Чашка эспрессо из итальянской машины стояла нетронутой.

Открыл “Дагенс нюхетер”. Пробежал глазами, сделал глубокий вдох, выпрямил спину и расправил плечи. Наклонил голову, откинул назад, медленно покрутил и повторил упражнение.

Месяц стресса дает о себе знать. Давно не засыпал раньше четырех, а сегодня вообще не сомкнул глаз. Ежедневный просмотр утренних газет – процедура настолько нервная, что уже после завтрака чувствует себя совершенно измотанным. Он прекрасно знает, что есть Росси, а у Росси есть люди, которые проверяют всё построчно задолго до ротационных машин. Знает, что его пресс-секретарь Том Брадке приятельствует со всеми главными редакторами крупных изданий. Все это он знает – но все равно не спит. А если удается задремать, снятся кошмары: скандальные рубрики в газетах. Сначала в Швеции, через полчаса по всему миру.

Маловероятно. А слухи? Что – слухи? Кто станет беспокоиться, куда исчез тот или иной ожиревший до свинского состояния субъект? Воздух станет чище. Даже если кто-то заикнется в газете, никто и не почешется. Росси просто гений. Ни слова про эвакуацию из Хувета. Ни слова, даже в соцсетях! А операция продолжалась чуть не всю ночь.

Вечерние таблоиды – да, конечно, те обскачут всех. Новости, новости… но эти новости будут подаваться точно по лекалам Росси. Лагеря похудения. Звучит совсем не страшно, даже попахивает идиллией. Помощь тем, кто в одиночку не в силах справиться с эпидемией ожирения.

На первой странице – фотография митинга в Осло. Вводят налог на лишний вес. Норвежцы все больше вдохновляются примером Verdens vekraste – самого красивого мужчины в мире.

Цитата принадлежит женщине, депутату стортинга. Юхан поморщился. Подобные комплименты ему не столько льстили, сколько смущали. Как и вечные разговоры про его якобы “магический взгляд”. Неприятны и душещипательные истории про детишек до и после операции. Ханс Кристиан как-то спросил: “Зачем ты читаешь столько газет? Все они, сколько ни перебирай, одна и та же газета. То, что хочет видеть читатель, говорят они. Врут. Просто-напросто трусят, ты их запугал”.

Скорее всего, он прав.

Юхан Сверд уже собрался отложить утреннюю пачку прессы, как на глаза ему попалась обложка приложения к какой-то газете – теперь все наперебой создают пухлые тетради приложений к каждому номеру, посвященные здоровью нации.

ОЖИРЕНИЕ – ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ?

ПРОФЕССОР ГАРВАРДА: “ПРОБЛЕМА В МОЗГЕ”

Группа американских исследователей обнаружила, что у людей с избыточным весом так называемый центр вознаграждения в мозге большего размера, чем у имеющих нормальный вес. Это объясняет не только то, что полные люди больше едят, но и почему им труднее избавляться от лишнего веса. С помощью небольшого хирургического вмешательства, а именно глубокой мозговой стимуляции, удастся ингибировать центр вознаграждения у пациентов с ожирением. Результаты эксперимента – выше всяких ожиданий, ученые настроены весьма оптимистично.

Юхан вгляделся в не особенно четкую картинку с магнитно-резонансного томографа. На маленькое, миллиметра два-три, не больше, пятнышко показывала жирная красная стрелка. И подпись:

Nucleus accumbens. Прилежащее ядро, важная часть мезолимбического пути, главное звено в системе вознаграждения.

И что? Это ядрышко… да какое там ядрышко – крошечное семечко в мозге и является причиной охватившей человечество эпидемии? Той эпидемии, отчаянной борьбе с которой он посвятил четыре года жизни? Выглядит как насмешка. Пощекотать эту фигульку, и человек теряет интерес к еде? В таком случае все его методы грубы, примитивны и даже жестоки. Если американцы правы, разработанный им и Максом Росси план не только не нужен – он иррационален и преступен.

Его даже затошнило. Почему ему никто ничего не сказал? На него работает огромный штаб ученых, исследователей, врачей, фармакологов. В Институте питания больше сотрудников, чем во всех научных центрах и всех университетах страны вместе взятых. Если бы он знал…

Но он не знал. Он не знал… и делал все, что в его силах, чтобы выстоять, спасти нацию, побороть эпидемию. Налоги на лишний вес, жирное мясо вдвое дороже, количество калорий на упаковках пишут едва ли не крупнее, чем само название. Рестораторов обязали указывать в меню содержание жиров и углеводов в каждом блюде – стонали на все королевство. Учебные планы реформированы, введены дополнительные занятия физкультурой – их, как и фитнес-клубы, больше чем наполовину спонсирует государство. Бесплатное вакцинирование, последние достижения в борьбе с ожирением используют даже в детских больницах.

Он дочитал статью.

Пока речь идет о лабораторных исследованиях. Эксперименты проводились на мышах.

На мышах… Юхан выдохнул с облегчением. То есть он ничего не пропустил. У него не было ни единого шанса использовать новый, щадящий метод. Его просто еще не существует в природе. Выборы в сентябре. И было бы грубой ошибкой позволить толстякам пытаться худеть естественным путем.

Один из этих исследователей утверждает, что лишний вес надо классифицировать и лечить как психическое заболевание. Теперь доказано, что главная проблема – некоторые особенности развития головного мозга, определил этот умник с присущей лабораторным ученым сдержанностью.

Некоторые особенности…

Юхан не смог сдержать улыбки. Какие еще особенности! Раз психическая болезнь, то и лечить ее надо в специальных клиниках, желательно за пределами городов. К тому же… ну конечно! Появляется возможность заблаговременно определить, у кого есть предрасположенность к ожирению.

Обязательное обследование младших школьников. Сделали коллективную фотографию первоклашек – будьте любезны, пожалуйте на МРТ.

– Маг-нит-но-ре-зо-нанс-ная то-мо-гра-фия! – произнес он раздельно и засмеялся в голос.

Блеск! И прежде всего – важно для будущего. Билет первого класса на следующие четыре года на посту статс-министра. Со всеми удобствами.

Протянул руку за блокнотиком со стикерами post-it.

Классифицировать излишний вес как психическое заболевание. Социальному управлению, комиссии по классификации синдромов и болезней, бывшему институту психиатрии (?)

Закрытые и неиспользуемые клиники (?)

И это еще далеко не все. Можно извлечь гораздо больше. И кто знает, вдруг удастся их успешно лечить? Новая, великодушная и доброжелательная Партия Здоровья. То, что нужно.

Вырвал лист из газеты. Сохранит его как память о своей гениальной комбинации.

– Дрова для камина кончились?

Юхан вздрогнул, обернулся и расплылся в улыбке:

– Утенок!

– Или туалетная бумага? Сказал бы – я б забежал в ICA по дороге.

– Я уж не помню, когда в последний раз использовал “Дагенс нюхетер” как подтирку.

– В этой газетенке и так хватает говна. Без твоей жопы.

Юхан захохотал.

– Ты не меняешься… “Долой буржуазию! Все на борьбу пролетариата за свои права!” Как там поживает “порше”, который ты хотел купить?

– Спасибо. Все еще красный. Все еще хочу.

– Садись. – Юхан продолжал смеяться. – Рано встал?

– Уже на боковую пора. – Ханс Кристиан звучно зевнул и опустился в кресло.

– Пьянствовал всю ночь? Не знал, что ты по-прежнему… Помнишь, как говорила твоя мать? По-прежнему ведешь образ жизни…

– При чем тут образ? Приехал ночным поездом.

– Ах да… ты же говорил, что собираешься на континент. Снимать фильм про ос.

– Пчел.

– А какая разница?

– Пчелы толще и волосатее.

– Это ты о себе?

Ханс Кристиан растянул губы в фальшиво-веселой улыбке.

– Господин статс-министр начал готовиться к карьере стендап-комика?

– Да ладно… просто хорошее настроение.

– Уедешь ненадолго – и на тебе, он уже комик. Сменил профессию. Запомни: пчелы волосатее, а осы полосатее. Но это так… А знаешь ли ты, что медоносные пчелы на грани вымирания? В Европе, по крайней мере. Мрут как мухи. И никто не знает почему.

– Экзистенциальная тоска?

– Не предмет для шуток. Без пчел половина цветов исчезнет – некому опылять. Может кончиться скверно.

Юхан молча пожал плечами.

Ханс Кристиан кивнул на вырванный лист:

– А это что?

Юхан протянул ему статью:

– Новейшее открытие. Оказывается, причина ожирения в мозгу.

– Час от часу не легче. Смотри, как бы тебе осенью не скатиться с трона.

– Не волнуйся. Все под контролем.

– Ты всегда так говоришь.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что сказал. Не стоит ли тебе подумать о тех, кто сидит без работы, с декларацией, где указан налог на лишние килограммы, в одной руке и бюллетенем для голосования – в другой? Ты хоть приблизительно представляешь их количество?

Юхан уже не улыбался.

– Ты что-нибудь слышал?

– Недовольство. Вопрос не во мне. А ты? Что слышал ты?

Юхан не ответил.

– Медовый месяц закончился. Если хочешь выиграть, удила должен грызть, чтобы вернуть их на свою сторону. Я тебе уже говорил – ехал ночным поездом. Люди не просто недовольны, они в ярости. Безработица, дети не ходят в школу, бесконечный контроль… Народ устал.

– Так всегда обстояло. Массам очень трудно понять…

– Вот именно! – прервал Ханс Кристиан. – Именно этот тезис ты должен сжевать, выплюнуть и забыть. Если хочешь выиграть выборы, а ты ведь хочешь… ты ничего так не хочешь. Запомни: избиратели терпеть не могут, когда их поучают.

– Никогда ничего неуместного не говорил. И никого не поучал – публично, по крайней мере.

– “Неуместного”… Кроме неуместного, есть еще уместное. А ничего уместного ты тоже не говорил.

– Я же выиграл выборы!

– Ты выиграл выборы, потому что был в новинку. Показался народу этаким крутым парнем, свежатиной. Твой дайвинг, дельтапланы… Люди поверили, что ты хочешь им добра. Мечтаешь, чтобы все стали такими же крутапончиками, как ты. Но прошло четыре года, а страна по-прежнему в дерьме. Плюс сотни тысяч разочарованных и обозленных.

– Неправда! Я люблю людей!

Ханс Кристиан захохотал, вытирая слезы.

– Любишь людей? Ты? No way, Juan. Ты любишь, когда они тебя любят. Вот что ты любишь. Дальше этого дело не идет.

– Болтовня.

– Супермен из тебя бы не вышел. Ты бы театрально, с шумом-блеском спасал дома и забывал, что там, внутри, еще и люди копошатся. Как ты, впрочем, и поступал всю жизнь.

Юхан прикусил губу. Удар ниже пояса. Этого он не ожидал.

– Я их спас, – скрывая ярость, прошипел он. – Спроси кого угодно. Ничтожная часть осталась, малая дробь.

– За дробями люди…

– Цифры, Хо-Ко. Только цифры и идут в счет. По определению.

– А без определений?

– Партия Здоровья не работает вне определений. Это дилетантство.

Ханс Кристиан хотел что-то возразить, но вместо этого широко улыбнулся.

– Ты упрям как осел, Юхан. Поэтому кое-кому и нравишься.

– И поэтому я и выиграю.

– Самое смешное, что я готов тебе поверить.

Приступа раздражения как не бывало. Юхан Сверд тоже улыбнулся и выглянул в окно.

– Пошли прогуляемся? – предложил он. – Сколько можно сидеть взаперти? Посмотрим заодно – глядишь, попадется какая-нибудь библиотека. А мы с тобой ее р-раз! – и будьте любезны: новый фитнес-зал. Бесплатный.

– Прогуляться можно. Но только если ты меня не будешь вмешивать в свои затеи. Вовсе не хочу оказаться в списке виновных, когда следующее поколение будет писать диссертации о катастрофе, постигшей шведскую культуру в двадцать первом веке.

– Культура подала в отставку. Поняла, что есть более умные способы зарабатывать деньги.

– Умные? Вот уж это слово я бы употребил в последнюю очередь.

– Не понял… Кто здесь у нас статс-министр?

– А разве у этой должности есть что-то общее с умом?

Юхан Сверд хохотнул.

– А почему бы нам не позавтракать? За государственный счет.

– Смотри-ка… – удивился Ханс Кристиан. – Государство собирается потратить деньги… на еду?!

Ландона разбудил детский крик.

Молли.

Вскочил и бросился к двери.

Розовая пижама, опухшая от слез мордашка.

– Что случилось, Молли?

Девочка бросилась к нему и что есть сил обхватила Ландона руками.

– Они ее забрали! – Малышка с судорожным всхлипом втянула воздух.

– Что случилось, Молли? Хелена?

Страшно смотреть: трясет, как в тяжелой лихорадке.

– Она сказала, чтобы я… чтобы на чердаке, я обещала!..

Ландон с трудом разбирал слова. Даже присел на корточки и взял ее за плечи, пытаясь успокоить.

– Они даже на чердак, а я… я спряталась, а они… мама велела…

– Я не понимаю, Молли. Кто – они?

– Они забрали маму! Я все слышала… А она говорит, сиди как мышь, а я обещала! Обещала!!!

Девочка опять разрыдалась. Ландон начал терять терпение.

– Приехал большой грузовик, и они ее взяли! – Глянула с отчаянием – наверняка решила, что он ей не верит. И никто на свете ей не верит.

Ландон поднялся:

– Я иду с тобой, и мы посмотрим…

– Нет! Не ходи! – Молли вцепилась ему в ногу.

Ландон осторожно поднял девочку на руки. Теперь ее пальцы сверлили спину.

– Я же должен посмотреть, в чем дело, – сказал он шепотом как можно спокойнее. – Пожалуйста.

– Нет! Нет! Они и тебя заберут!

Он погладил ее по спине и выждал, пока девочка немного успокоится.

– Несколько дядек пришли… приехали… мы даже думали, воры. Мама велела спрятаться на чердаке, говорит, я за тобой приду. И не пришла, не пришла! Я слышала, как она на них кричала, но…

– Когда? Когда это было? Прямо сейчас?

– Не знаю… – Она уткнулась лицом в его плечо.

– Девочка моя… я должен пойти и посмотреть, в чем дело. Ложись на мою постель, я запру дверь. Здесь ты в безопасности.

– Я не хочу оставаться одна!

– Я очень быстро. Сразу вернусь.

Он накинул куртку и снял с крючка ключ.

– А если они…

– Видишь часы? Вон там, на стене? Через десять минут.

– Иди лесом. Они на своих грузовиках…

У Ландона похолодело в животе. Его сон… отец с эвакуатором… значит, это был не сон? Не совсем сон?

Он запер за собой дверь. Дом Хелены едва различим в молочной пелене густого предутреннего тумана. Последовал совету Молли – пошел через рощицу. Пересек газон. Дверь распахнута настежь.

Скомканный коврик в прихожей. На полу валяется стул со сломанной ножкой.

Взбежал по лестнице. В маленькой спальне шторы опущены, постель не застелена.

– Хелена?

Поднял голову – люк на чердак открыт. Спустился в подвал, краем глаза заметил на комоде бумажник Хелены и ключи.

Куртка на вешалке. Даже ботинки, в которых она все время ходила, стоят на полу.

Они забрали маму.

Он вышел на крыльцо. Начинало светать, но клочья тумана по-прежнему бродили по лугу.

И он увидел.

Следы шин. В траве у въезда. Широкие, глубокие следы.

Ландон пошел назад, ускоряя шаг, потом перешел на бег. Открыл дверь, совершенно задохнувшись. Отвратительный металлический вкус во рту, даже голова закружилась.

– Молли?

Бросился в спальню – никого.

Сердце чуть не выскочило из груди, волосы на руках встали дыбом.

– Молли!!!

Тихое хныканье.

Он встал на колени и заглянул под кровать.

– Я вернулся, Молли, я с тобой.

Широко раскрытые глаза сверкают, как у испуганного зверька.

– Т-ты в-видел? – прошептала она, заикаясь. – Теперь ты мне веришь?

– Мамы там нет. И никого нет. Знаешь, Молли, я думаю, никакой опасности…

– Мама кричала! – перебила его девочка. – Она кричала!

Ландон с трудом проглотил слюну.

– А эти? Дядьки? Они что-нибудь говорили?

– У них был грузовик… я видела! Там, на чердаке, окошко.

– Может, это просто-напросто… Я звоню в полицию.

– Скажи, пусть они поторопятся! Поторопятся-поторопятся!

– Обязательно скажу. Пусть торопятся изо всех сил.

Опасения Ландона оправдались. Женщина в полиции, с которой ему в конце концов удалось поговорить, вежливо объяснила: исчезнувшие персоны в девяти случаев из десяти никуда не исчезают. Просто не дают о себе знать. Возможно, Хелена пошла прогуляться… мозги проветрить, сказала женщина и заговорщицки хихикнула. Мало ли что дети себе навоображают.

Вот тебе и обратился в полицию. Он присел рядом с Молли на кровать. Она уже не плакала, но от этого Ландону стало еще хуже. Что-то в ней сломалось.

– Не волнуйся, – он осторожно, боясь напугать, погладил ее по голове, – все образуется.

– А они приедут?

– Кто?

– Полиция.

– Сказали – рано. Но как только пройдет установленный срок… не знаю сколько. Полсуток, сутки – начнут искать.

– Как с Эмилем. Они никогда не отдают, кого забрали.

Ландон уставился на нее:

– С каким Эмилем?

– А потом они исчезают. Ну, кого забрали. Так было с Эмилем. А мы уехали.

Один мальчонка из ее класса погиб прямо на операционном столе, вспомнил Ландон рассказ Хелены. Поэтому мы сюда сбежали.

– Но… это же не значит, что…

– Надо было лучше прятаться, – сказала Молли по-взрослому задумчиво.

– Но ведь то, что произошло в школе, к маме не имеет никакого отношения…

Молли закрыла глаза – не поверила.

Хелена Андерссон, сказала женщина в полиции. Сейчас посмотрим.

Молли права. Иначе почему бы Хелена оказалась в каком-то из их регистров?

Полиция действует по каким-то и где-то записанным правилам – попытался он себя уговорить. Как же еще? Человек пропал! Первое, что делают, – идентификация, ищут все, что с ним связано.

Покосился на Молли – девочка уже посапывала носом.

Спит.

– Вставай, соня-пересоня. – Ландон погладил спящую Молли по щеке. – Во сне ничего не дождешься.

Молли словно не заметила протянутой руки.

– Куда собираемся?

– Поедем искать маму.

– Но где?

– Пока не знаю. Везде.

Девочка смотрела на него с заметным недоверием.

– Я имею в виду именно это: везде. Надо будет ехать далеко – поедем далеко.

Они перекусили и пошли к машине. Говоря по правде, он не имел ни малейшего плана, но что-то же надо предпринять. По крайней мере, ради Молли. Девочка должна видеть, что он не сидит сложа руки, а пытается найти ее маму.

Заехали домой к Хелене – Молли надо переодеться, она прибежала в пижамке. Пока девочка одевалась, Ландон спустился в подвал. Сырой, холодный воздух, здесь словно спряталась зима, выжидала, когда придет ее время. Одинокая слабая лампочка на потолке будто подчеркивала неуют. Грозный неуют, вспомнил он строчку из какого-то стихотворения. Подвал не предназначен для гостей. Так и должно быть. Подошел к металлическом сейфу, провел рукой по крышке. Как и ожидал – ключ именно там.

Он не держал в руках оружия после армии. Старое ружье Эдварда выглядело вовсе не таким древним, как Ландон опасался. Две нераспечатанные, с пятнами масла, коробки с патронами.

Положил оружие в дерматиновый футляр и закрыл сейф.

Через полчаса они остановились возле кафе в Эресунде позавтракать. Около кассы стенд с вечерними газетами. На первой странице ярко-желтая рубрика:

ЕЖОВЫЕ РУКАВИЦЫ СВЕРДА: ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ ЛАГЕРЯ ПОХУДЕНИЯ ДЛЯ ПОСЛЕДНИХ ЛЕЖЕБОК

Он снял со стенда газету.

Сосед забыл забрать почту? Не волнуйтесь, через полгода он вернется новым человеком!

Последние шведы с избыточным весом отправлены в обязательные лечебные лагеря для похудения.

Женщины и мужчины с ЖМК выше 50 как раз в эти часы направляются в лагеря, чтобы пройти двух-, трех-, четырех-, пяти- или шестимесячный курс улучшения состояния здоровья. В специально оборудованных Партией Здоровья усадьбах детокс и семинары по диетологии чередуются с интенсивными тренировками и обучением приемам самоконтроля. Наш корреспондент побывал в одном из таких лагерей и утверждает, что слово “лагерь” показалось ему неуместным. Это скорее гибрид санатория и фитнес-клуба, место, предназначенное для быстрейшего достижения ожидаемого результата – снижения массы тела.

Инициатор и руководитель проекта Макс Росси сообщает, что набор в лагеря уже начался…

– О дьявол… – пробормотал Ландон.

– Что? – Молли дернула его за рукав. – Что там написано?

Ландон взял газету и пошел к кассе. В машине еще раз внимательно перечитал статью, и чем больше читал, тем больше зрело убеждение: Молли права.

Они забрали Хелену.

Он повернул ключ. Мотор исправно заурчал.

– Я знаю, где искать маму, – сказал он. – Во всяком случае, думаю, что знаю.

– Там так написано? В газете? Где искать маму?

– Нет, не написано.

Молли скептически поджала губы.

– Тогда я не понимаю…

– Потом расскажу, – прервал ее Ландон, выключил зажигание и открыл лежащий на коленях пакет.

Вытащил два бутерброда и внимательно посмотрел на Молли.

– Думаю, я возьму тот, что побольше.

– Ты? А бананов не было? – Молли бледно улыбнулась.

Наконец-то. Наконец-то девочка немного отошла от шока.

Биби никогда не ругалась, а тут выругалась. Десятый раз, а может, и больше она натыкалась на автоответчик. Глория словно провалилась сквозь землю. Вчера заглянула в почтовую щель, углядела ворох газет на полу в прихожей и несколько раз крикнула: “Глория!” А вдруг соседка лежит там без сознания? Смысла никакого: если Глория без сознания, то она без сознания и, значит, ответить не может. Но что тут еще придумаешь?

Посчитала, что утро вечера мудренее, и легла спать. Проснулась и сообразила: и что – утро? Ничем не мудренее вечера. Можно еще раз попробовать, но почему следующее утро должно быть мудренее этого? Ведь вот же оно, утро, за окном. Вряд ли завтрашнее будет мудренее.

И Биби решилась.

Позвонила на всякий случай еще раз, выслушала просьбу оставить сообщение и пошла в прихожую. Глория почти болезненно охраняла свою частную жизнь, но на всякий случай дала ей ключи. Даже не на всякий случай, а на случай вполне определенный: поливать цветы, когда она уезжает. При нормальных обстоятельствах Биби ни за что бы не осмелилась. Мысленно прикинула, можно ли нынешние обстоятельства назвать нормальными? И сама себе ответила: нет. Эти обстоятельства нормальными назвать нельзя. И из всех ненормальных обстоятельств решающее вот какое: вчера утром Глория обещала забежать, помочь ей с компьютером – и так и не появилась. Это на нее не похоже.

Ключи висели в специальном, в виде скворечника, шкафчике у двери. Биби запахнула свой яркий халат (Глория как-то сказала, что она в нем напоминает художника эпохи Возрождения), решительно подошла к двери и позвонила. Еще раз, и еще.

Сунула ключ в скважину, повернула, вошла в прихожую и остановилась перевести дух – так забилось сердце.

– Глория?

Молчание.

Прошла дальше. Квартира пуста, это несомненно. Две шелковые блузки валяются на кровати – видно, переодевалась в спешке. В гостиной включенный компьютер, экран темный, но маленькая зеленая лампочка мигает. Вспомнила английское выражение stand by и повторила вслух:

– Стэнд бай.

На пороге кухни остановилась. Подоконник уставлен цветочными горшками.

Это мои домашние животные, часто говорила Глория. Очень удобно. Не надо каждый день подметать кошачью или собачью шерсть.

Когда она попросила Биби присмотреть за цветами в первый раз, то оставила подробнейшие инструкции. Сколько миллилитров воды в сутки нужно каждому цветку и какой температуры. Какие убирать в тень, если на улице солнце, а какие не убирать. Несмотря на письменные указания, один цветок Биби все же загубила. Орхидею. Глория ни слова не написала про нее в своих наставлениях. Как потом объяснила, не могла даже подумать, что человеку в здравом уме придет в голову заливать орхидею теплой водой, пока та не захлебнется. Биби немножко обиделась, но компенсировала утрату прелестным бонсаем, после чего мир был восстановлен.

Уехала? Ну нет. Глория ни за что не бросила бы свои цветы на произвол судьбы. Даже под дулом пистолета.

Биби вернулась в гостиную – может, найдутся какие-то объяснения внезапному исчезновению. Подошла к заваленному бумагами письменному столу и поежилась: даже глядеть на них – и то чувствуешь себя взломщицей. Рядом с клавиатурой толстая стопка исписанных листов. Биби осторожно взяла верхний.

РЕПОРТАЖ ИЗ ЦЕНТРА ЭПИДЕМИИ

Глория Эстер

Биби бросила лист, будто у нее в руках оказалась ядовитая змея. Рукопись… Никому, кроме издателя, Глория не имеет права показывать написанное. Она сама не раз жаловалась, насколько обременительно для нее это условие. Если и есть что-то сугубо личное и секретное в этой квартире, то только неопубликованные рукописи. Даже название засекречено. Ни за что Глория не оставила бы рукопись на столе, если бы не была уверена, что быстро вернется.

Биби опустилась на стул. Теперь ясно: что-то случилось. Вышла в магазин и попала под машину? Решила сходить в ICA – и инфаркт? Какой еще ICA? Ей доставляют еду на дом. Заболела? Схватила такси и поехала в больницу? Может быть… А там что-то нашли и оставили, пока не будут готовы анализы.

Биби посмотрела на телефон. Единственное, что она может сделать, – обзвонить общих знакомых. А поскольку таких нет, то, значит, звонить в приемные отделения всех стокгольмских больниц. Не привозили ли за последние сутки женщину с такими-то приметами? В сериалах всегда так делают. Если не найдется – позвонить в полицию, пусть объявляют в розыск.

Начала набирать номер – и рука застыла в воздухе. А блузки на постели? Что они означают? Ответ один: Глория решила приодеться. Может, какое-то литературное сборище? Корпоратив в издательстве или что-то в этом роде? С другой стороны, она предпочитает отнекиваться от вечеринок после катастрофы с тортом на церемонии вручения ей Августовской премии. Или какое-то репортерское поручение? Тоже маловероятно. С работы ее уволили. Какие могут быть поручения? Она даже на лестничную площадку старается не выходить.

Срочное дело в издательстве – еще одна возможность. Глория всегда утверждала, что у нее фобия к родственным связям, но с издателем были чуть ли не семейные отношения. Он, к примеру, предоставил ей свой летний домик в шхерах для работы – совершенно бесплатно. Именно туда она уезжала, когда просила Биби приглядеть за цветами. Об издателе Глория всегда говорила с уважением и даже любовью.

Стиг, вспомнила Биби. Его зовут Стиг. И какая-то морская фамилия.

Выдвинула верхний ящик стола, достала черную записную книжку и начала листать.

Вот он: Стиг Экерё[29]. Вот именно. Не совсем морская, но близко.

Она набрала номер.

Женский голос:

– Еще раз, пожалуйста. Кого вы ищете?

– Стиг Экерё. – Она помедлила немного – а вдруг что-то перепутала? – Стиг Экерё. Издатель писательницы Глории Эстер.

– Глория… кто?

– Эстер. Глория. Но это не…

– Мы не сообщаем контакты наших авторов.

Десять минут странной музыки, пока она ждала соединения, были куда приятнее. Она прокашлялась и начала сначала.

– Я прошу соединить меня с издателем Глории Эстер Стигом Экерё. – Биби постаралась придать голосу максимальную решительность. – Мне сказали, это его прямой телефон.

– А по какому вопросу вы звоните?

– Я же сказала. Речь идет об одном из его авторов. Если бы вы могли меня соединить…

– Дело касается выступления? В таком случае вы должны звонить в писательский союз.

– Я вас очень прошу… Я ждала соединения десять минут, мне очень нужно…

– Стига на этой неделе не будет.

– Вот как… – Биби еле сдерживала ярость. Почему сразу не сказала, стерва? – А когда он будет?

– Во вторник на следующей неделе. Хотите оставить сообщение?

– Во вторник? Тогда мне необходимо поговорить с кем-то еще. Это очень важно. Редактор Глории? Или… не знаю… пресс-атташе?

– Вы звоните из газеты?

– Нет, нет, я только…

– Мы не предоставляем информацию о писателях посторонним.

О боже…

– Я же сказала, это очень важно. Мне нужно срочно поговорить с кем-то, кто поддерживает с Глорией контакт.

– Сегодня почти у всех выходной.

– В понедельник?

– Сегодня второй день Троицы.

Да, верно. Тут мало что можно сделать.

– В таком случае я оставлю ему сообщение.

После двух сигналов она услышала голос Стига Экерё и немедленно поняла, почему Глория ему так симпатизирует. Говорит медленно, торжественно и очень четко, почти с актерской артикуляцией. Сочные, певучие согласные. Даже стандартное сообщение на автоответчике звучит так, будто абонент взвешивает каждое слово на аптекарских весах и понимает, что его транслируют на всю планету.

Запишите ваше сообщение после сигнала.

Биби прокашлялась – ей ужасно захотелось, чтобы ее слова прозвучали так же красиво и значительно.

– Мое имя Биби Линдваль, я звоню, потому что беспокоюсь о моей подруге Глории Эстер. Мне важно знать, видели ли вы ее в последние дни…

Она прервалась и прижала трубку к груди. А если… если все намного проще? Глория и Стиг?

Как она сказала? Стига на этой неделе не будет.

Невероятно, но… а почему бы нет?

Шелковые блузки на кровати. Рукопись, над которой она работала до последнего. Может, он приходил? И они вместе уехали?

У Стига летний домик в шхерах. Я могу пользоваться им когда захочу. Ты бы только видела, Биби! Книги от пола до потолка, и никто не мешает. Настоящий парадиз!

Глория никогда не рассказывала о своих любовных приключениях, и Биби сделала вывод, что у нее их попросту нет. А вполне может быть и по-другому: не делилась, потому что скрывала. Экерё – ее издатель. Нехорошо, если пойдут сплетни, она же у него не единственный автор. К тому же это Глория… Сто килограммов чистого золота. Издательство наверняка приложило бы все усилия, чтобы их связь оставалась тайной.

Биби повесила трубку. Ей почему-то стало неловко, будто она сделала что-то непристойное. Опасения наверняка преувеличены. Не говоря уж о взломе квартиры соседки. Не взлом, конечно, у нее есть ключи, но все же…

Положила на место записную книжку и задвинула ящик. Вернула лист с заглавием на место и тщательно выровняла стопку.

Надо уходить. Огляделась – не нарушила ли что-то в привычном укладе? К чему она прикасалась? Разумеется, она не станет скрывать от соседки, что проникла в ее квартиру, но сколько времени она здесь провела, Глории знать необязательно.

Прошла в кухню и просияла. Цветы! Глория не поймет, если она скажет, что была у нее в квартире в самую жару и не полила цветы.

Открыла хозяйственный шкаф, достала зеленую лейку и налила воды из-под крана. Все равно очень странно. Даже если Глория влюблена по уши, забыть про цветы точно не могла. Но, как ни крути, это единственное разумное объяснение. Надо выбирать между двумя версиями: либо Глорию охватило любовное томление такой силы, что она забыла про все на свете и сбежала со своим избранником, либо ее похитили.

Отсутствие новостей – хорошая новость, как говорят англичане. Мудрая пословица. Глория вернется. Во вторник на следующей неделе, как сказала та стервозная баба в издательстве.

Биби повернула красный гибискус на пол-оборота и начала медленно, помня заветы Глории, поливать.

Силуэт Кафедрального собора четко выделялся на фоне прояснившегося неба. Движения почти не было. Ландон машинально вел “вольво” и думал о Рите. Мало кто любил Упсалу, как Рита. Ей, наверное, казалось, что если у города есть хозяйка, то это именно она. Рита знала наизусть все древние городские байки, неважно, шла речь об убийстве Стуре[30], Карле фон Линнее или первых патологоанатомических вскрытиях в Густавиануме. На встречах бывших студентов могла ни с того ни с сего встать и затянуть какую-нибудь старинную студенческую песню – и странно, но солидные господа с наивысшими учеными степенями тут же без всякого смущения подхватывали. Ландон мысленно слышал ее резковатый, но все равно красивый голос: “Богом данная Упсала”.

Он то и дело поглядывал на все увеличивающуюся гигантскую красную башню собора с двумя шпилями. Иногда ему хотелось верить, что и в самом деле существует некое Царство Небесное. Не такое, как описывают, с ангелами, перелетающими с облака на облако под звуки арфы, нет; но место, где Рита могла бы бродить в своей вечной полосатой майке и печь коричные булочки. Она их обожала, пока не помешалась на здоровом образе жизни. Где-то там они наверняка встретились, отец и она.

Ландон чертыхнулся: задумавшись, проскочил съезд на трассу Е-4. Затормозил так, что машину немного занесло.

Молли ойкнула и вцепилась в ручку дверцы.

Он зажмурился – совершенно забыл про ее существование.

– Извини, – мягко, как говорят с детьми, произнес Ландон. – Проспал.

– Ты спал?! – Глаза Молли округлились от ужаса. – За рулем?!

– Ну не то чтобы спал, – поправился Ландон, поднял указательный палец и важно произнес: – Потерял концентрацию.

Все эти видения и мечты – защитный механизм, способ уйти от действительности. Может, и полезно время от времени уходить от действительности, но уж точно не сегодня.

– Ты есть хочешь?

Молли отрицательно покачала головой.

– Мы же можем остановиться и что-то поесть. До Стокгольма еще примерно час.

– А что мы будем делать в Стокгольме?

– Искать Хелену.

– Ничего не понимаю, – сказала Молли с абсолютно взрослой интонацией, смесь удивления и раздражения.

– Видишь ли… я прочитал в газете… правительство…

Макс Росси. Если бы только узнать, где они построили эти сволочные “лагеря похудения”, они бы поехали туда и выцарапали Хелену.

– Я никак не мог дозвониться, поэтому нам пришлось ехать.

– Куда? В правительство?

– Да.

– А разве так можно? Взять и приехать в правительство?

Ландон всмотрелся в дорогу, ища места для разворота.

Это и в самом деле вопрос. Можно ли, как точно выразилась Молли, “взять и приехать в правительство”?

– А я-то думала, мы сразу начнем искать.

– Так и сделаем, только сначала надо узнать где.

– Что – где?

– Где искать. Надо найти кого-то, кто знает, иначе будем искать сто лет.

Он заметил разворот, поехал в обратном направлении и свернул на трассу на Стокгольм.

Молли посмотрела на синий щит.

– А долго еще осталось?

– Нет… по трассе быстро. Я поднажму.

– Только опять не засни.

– Я и не спал.

Молли откинулась на сиденье, водрузила ноги на приборную панель и сощурилась от солнца.

– Надеюсь, с мамой все в порядке, – произнесла она – опять с явно подслушанной у взрослых интонацией.

Ландон сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле.

– Конечно, – сказал он. – Не волнуйся.

– Я слишком толстая, – ни с того ни с сего огорченно сказала Молли, когда они проехали поворот на Арланду. – Все из-за меня. Мне и в школе говорили.

– Ничего подобного… – Ландон лихорадочно искал нужные слова. – Ничего ты не толстая, Молли. И к тому же нет ничего плохого в том, чтобы быть толстым. Так же, как нет ничего особенно хорошего в том, чтобы быть худым.

– Но остальные же худые!

Девочка каждый раз поворачивала голову – пыталась успеть прочитать мелькающие вдоль дороги рекламные щиты. Ландон был настолько занят своими мыслями, что не обращал на них внимания. А сейчас сообразил: чем ближе к Стокгольму, тем больше ярких, кричащих призывов.

УСТАЛ ОТ ЛИШНЕГО ЖИРА?

В КЛИНИКЕ БЕРГА ТЕБЕ ПОМОГУТ

ЗА 30 МИНУТ!

СДЕЛАЙ СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ ПЕРВЫМ

В ТВОЕЙ НОВОЙ ЖИЗНИ!

GO FIGURE, НОРР МЕЛАРСТРАНД

SWEDISH BEAUTY:

ПЕРМАНЕНТНОЕ УДАЛЕНИЕ ВОЛОС.

КРАСИВАЯ НЕЖНАЯ КОЖА

ЗА 15 МИНУТ!

Все что угодно: лазерное лечение в обеденный перерыв, бандажирование желудка за полцены, открыто по субботам. На фотографиях совершенно одинаковые полуголые модели с втянутыми щеками и бедрами не толще предплечий. Женщина с перманентно удаленными за пятнадцать минут волосами выглядит умирающей. Ее улыбка вызвана скорее ожиданием предстоящей встречи с Всевышним, чем восторгом от наконец-то достигнутой безволосости.

– Не смотри на эту чушь. Всего лишь реклама.

– Да, но все такие худые…

– Мне кажется, они выглядят больными. Как будто их вот-вот вырвет.

Молли похлопала себя по животу и задумчиво произнесла:

– Уш-ш-ш…

Ландон сжал руль так, что побелели костяшки. Хелена была права, когда увезла девочку на старый хутор, где ее единственным другом стал огромный толстопузый кот.

– Молли… – попытался он привлечь ее внимание, но она по-прежнему смотрела на пролетающие вдоль шоссе и по стенам домов огромные рекламы.

– Молли!

– А?

– Как дела с ветеринарией?

Наконец-то повернула голову.

– Что?

– Разве ты не собираешься стать ветеринаром?

Ну давай же, Молли, отвлекись от этого безумия.

– Не просто ветеринаром. Котологом.

– А разве есть такая специализация?

– Конечно. Кошачьи болезни и их лечение.

– А, да. Разумеется. Я просто забыл. А в школе?

– Все больше математика, – Молли пожала плечами, – ну… и биология тоже. Нетрудно. Справляюсь.

– Ясное дело, справляешься. А потом в ветеринарный институт.

– Да. В Упсале.

– Хорошее место. Ты же знаешь, я живу в Упсале.

– А я буду жить с тобой.

Ландон, еле сдержав улыбку, кивнул:

– Обсудим. Возможно, со временем твои желания изменятся.

Молли покачала головой – нет, не изменятся.

– Я открою свою больницу.

– Только для кошек?

– Почему – только? И для собак. А еще мне нравятся морские свинки и хомячки. А кролики не очень. Они свирепые – просто ужас. Берешь на руки, а он брыкается. Знаешь как? Со всей силы.

И показала руками, как брыкаются свирепые кролики.

– Да… пожалуй, ты права. Кроликов не возьмем.

Ему стало немного легче. Он посмотрел на часы. Только бы удалось. Только бы не навредить, только бы не нарушить задуманную Хеленой изоляцию дочери от спятившего общества.

А что делать? Чем ближе к Стокгольму, тем яснее: они едут в никуда.

За поворотом на Сольну движение заметно сгустилось. Еще не пробка, но близко.

Он хотел было перестроиться в левый ряд, но вовремя глянул в зеркало. Его обогнал крытый грузовик с рекламой на борту: плетеная булка, посыпанная крупным декоративным сахаром.

AIRFOOD – ТЕПЕРЬ КОРИЧНЫЕ БУЛОЧКИ

– А знаешь, Молли? У меня тоже был кот, когда я был маленький.

– Какой? – немедленно клюнула Молли.

– Рыжий в полоску. Даже оранжевый. Его звали Тигр.

Ландон свернул на парковку у Дворцового причала. Смутные сомнения, терзавшие его всю дорогу, постепенно источили первоначальную решимость. Его охватило ощущение безнадежности. Что он здесь делает? Статья в газете послужила спусковым крючком, но выстрел оказался холостым, и он чувствовал себя полным идиотом.

Даже Молли и та поняла глупость всей затеи. Неужели он полагал, что его впустят в правительственную канцелярию? “Мне тут надо кое-что выяснить…” – “А, мы вас давно ждали. Проходите, проходите, ваше «кое-что» сейчас выяснится”.

Глупость… такое могло прийти в голову только законченному скандалисту и сутяге, причем безмозглому. А он все же ученый. Университетский ученый.

Выключил мотор и посмотрел в окно. Обратного пути нет. Сделав над собой усилие, вышел из машины и открыл дверцу для Молли, постарался, чтобы вышло по-джентльменски. Покосился на багажник. Только этого не хватало – явиться в высший государственный орган с ружьем наперевес!

– А ты не наденешь курточку?

– Мне тепло.

Розовая облегающая майка, Молли утверждает, что она приносит счастье: “Я в ней нашла Мастера”. Ландон не решился просить ее переодеться.

Он захлопнул дверцу машины и глянул на свое отражение в стекле. Типичный террорист – не особо ухоженный, здоровенный и бородатый.

Взял Молли за руку, и они медленно пошли вдоль набережной к правительственному кварталу.

С интересом посмотрел на внушительных размеров здание. До этого он бывал в Стокгольме всего два раза, и то в детстве. Первый раз в Скансене, второй – в луна-парке Gröna Lund, “Зеленая роща”.

– Нам туда, – он показал Молли на сводчатый портал за мостом, – там сидит правительство.

Молли отвела взгляд от замершей на парапете чайки и вскинула на него полные ужаса глаза. Он вздрогнул. Ему тоже стало не по себе – настолько грозно и неприветливо выглядел дом по другую сторону пролива. Огромные, кажущиеся черными зеркальные окна. Желто-голубой флаг на крыше слегка шевелится на ветру.

Рита… здесь окопались ее убийцы.

Молли с неожиданной решимостью дернула его за руку:

– Ну что? Идем или нет?

Ландон даже не заметил, что они остановились.

Молли смотрела на него огромными, теперь уже спокойными и ясными глазами. Волосы слегка развеваются на ветру – только сейчас он заметил, как она похожа на мать. Сжал маленькую сухую ладошку. Переходя через мост, набрал воздуха в легкие, будто собрался нырнуть.

Часть третья

Ландон безразлично оглядел комнату. Закрытый ноутбук на кухонном столе, под ним стопка университетских брошюр. Два стакана и купленный утром пакет молока. Остатки фокаччи. На самом краю стола – темно-красный паспорт с вложенным билетом. Арланда 10:15 – ДФК 1:05, среда 27 мая.

Сегодня уже двадцать восьмое.

Молли на полу что-то вырезает из старых газет. Скорее всего, фотографии, она часто так делает. Отрезает головы и подклеивает к чужим туловищам. В чем смысл, он так и не понял.

Надо бы поставить молоко в холодильник… а может, пакет пуст? Почему он тогда его не выкинул?

Каждый раз, когда с улицы слышались полицейские сирены, его начинал бить озноб. Вскакивал, проверял, хорошо ли закрыты жалюзи.

И сейчас тоже – подошел к двери и прислушался, нет ли кого на лестничной клетке. А Молли…

Спрятана. Он прячет Молли.

Полицейская машина поехала куда-то в сторону реки. Молли и бровью не повела.

Ландон сделал несколько упражнений: вытянул шею и опустил плечи, а потом наоборот – плечи поднял, как мог, а голову втянул. Надо как-то расслабиться. Нельзя каждый раз впадать в панику при звуках полицейской сирены.

Женщина в правительственной канцелярии потребовала назвать имя Молли и ее персональный номер, но он отказался.

Через десять минут подошел охранник и положил ему руку на плечо:

– У вас какие-то проблемы?

Спросил спокойно, но со скрытой угрозой.

Почему вдруг забеспокоилась охрана?

Оглянулся и понял почему. Ландон впервые в жизни видел его так близко.

Темный костюм, гладко зачесанные, возможно набриолиненные, волосы, идеальный пробор. Красивое, со здоровой матовой бледностью лицо.

– У меня есть вопрос к господину статс-министру. – Он собрался с духом и придвинулся вплотную к Молли.

Охранник поднял руку.

Юхан Сверд обернулся и несколько секунд переводил взгляд с Ландона на Молли.

– У меня есть вопрос! – Ландон придал голосу максимальную настойчивость. – Вопрос касается моей дочери.

Статс-министр посмотрел на него так, что Ландон попятился.

Юхан Сверд кивнул охранникам: все спокойно, ребята. Ландону показалось, что статс-министр забавляется.

– И что за вопрос?

Ландон хотел отвести взгляд, но не смог.

– Я хочу спросить… хочу спросить…

– Это мы уже знаем.

У Ландона загорелись щеки. Взгляд Юхана Сверда был почти невыносим.

– Мать девочки пропала. У меня есть все основания думать, что она в одном из ваших лагерей.

Глаза статс-министра сузились:

– Вот как?

– К ней приехали домой и насильно затащили в грузовик.

Ничего не выражающий, но сверлящий взгляд.

Ландон сжал кулаки.

– Я знаю, чем вы занимаетесь. – Он с трудом заставил себя произнести эту угрозу. – Знаю, и скоро это узнают все.

За Риту. За Хелену. За изуродованных детей.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь, господин…

Ландона начало трясти.

– У вас ничего не выйдет! – почти выкрикнул он.

Статс-министр сделал охраннику знак: довольно. И прошипел:

– Позаботьтесь о вашей дочери. Ей, похоже, тоже необходим лагерь.

Он мало что помнил. Обратная поездка как в тумане. Уже потом сообразил: вести машину в таком состоянии было небезопасно. Сначала они поехали на Каварё захватить кота. Молли почти всю дорогу плакала, и ему никак не удавалось ее утешить.

Идиот… зачем он поперся в правительственную канцелярию? Если бы у него была не одна, а сорок винтовок в багажнике, даже если бы род Томсон-Егер был на три века древнее, ничто бы не помогло. На стороне Юхана Сверда целая партия. Допустим, ему удалось бы укокошить Сверда – это не решило бы проблему. Проблема не в человеке по имени Юхан Сверд. Проблема в его несокрушимой убежденности в своей правоте.

Молли вырвала из газеты еще одну страницу. Ландон прикусил губу. Прошло уже три дня. С Хеленой могло случиться все что угодно.

Опять посмотрел на молочный пакет. Надо бы выйти и купить что-то из еды.

– Что ты делаешь? – Молли неожиданно подняла глаза.

– Не знаю…

Девочка, похоже, удовлетворилась этим дурацким ответом.

– А ты что делаешь? Что ты вырезаешь?

– Людей.

– И что ты с ними собираешься делать?

– Хочу сделать их лучше.

– Лучше?

– Да. Лучше, – уверенно сказала она и намазала клеем вырезанную голову.

Ландон подошел к дивану и сел. На полу рядом с Молли лежал целый ворох вырезанных голов, тут же еще одна кучка, ноги и руки. Она брала то ногу, то руку, то голову, то туловище и приклеивала на лист. Одна фигура представляла собой три склеенных вместе лица. У другой восемь ног, растопыренных в разные стороны наподобие звезды. Ландон попытался уловить принцип, но не смог.

Что он должен сделать? Что на его месте сделала бы Хелена?

Молли, хищно поджав губы, налепила одну изможденную женскую физиономию на другую. Ландону стало не по себе.

– Мне нужно выйти кое-что купить, – сказал он. – Обойдешься без меня несколько минут?

– Окей.

Ландон вышел в прихожую. И надел ботинки.

– Не выпусти Мастера! – крикнула Молли вдогонку.

Огромный кот свернулся в клубок вокруг единственной пары маленьких сандаликов. Мяукал всю ночь, а теперь решил – самое время поспать.

Надо что-то делать. Дальше так продолжаться не может. Привыкший к свободе кот, запертый в маленькой квартире, – символ нелепости и даже невозможности их положения. Что делать? Просто ждать? В полиции якобы открыли дело об исчезновении человека, но по голосу он понял, что вряд ли они собираются начинать поиски или вообще что-то предпринимать.

Он закрыл за собой дверь и прислушался к звукам в лестничном пролете. Тишина. После того как соседи дружно проголосовали за “дом без жира”, Ландону не хотелось привлекать к себе внимание. Осторожно, стараясь не шуметь, спустился и вышел на улицу. Свинцовое предгрозовое небо, где-то вдали ворчливые раскаты грома.

Интересно, слышит ли Хелена эти раскаты? Ландон представил тренировочный зал, сотни полных, задыхающихся людей в спортивных костюмах, истошно орущих тренеров.

Хелена наверняка надеется на его помощь. И Молли. Само собой, Молли.

Предгрозовая тревожная тишина всегда выводила его из равновесия, он словно начинал ощущать тяжесть давящего на плечи многокилометрового атмосферного столба. А теперь прибавилась еще и почти невыносимая тяжесть ответственности. Если дождь начнется до того, как я вернусь, завтра же с раннего утра сажусь в машину и еду искать.

А если не начнется? То же самое. Внутренние переговоры и загадывания бессмысленны. Другого выхода нет.

Ночью пришла мысль. Ландон сел в постели – от сна не осталось и следа.

Военные лагеря.

Юхан Сверд заметно снизил расходы бюджета на оборону – одна из немногих его затей, вызвавших протесты. Журналисты начали обвинять статс-министра, что он ставит под угрозу национальную безопасность. Дебаты продолжались несколько месяцев. Ландона куда больше раздражала эта публичная свара, чем якобы голодный, а фактически не такой уж голодный паек армии.

Но статс-министр настоял на своем. Больше десятка военных лагерей закрылись. “Упсальская Новая газета” то и дело помещала на первой странице фотографии пустых армейских палаток и заброшенных аэродромов.

Пустые помещения… Как и церкви. Все, до чего дотянулись пальчики Сверда. Ему и карты в руки – армейские лагеря. Вместительны, не на виду, сконструированы и оборудованы именно для этой цели – физическое совершенствование. Как там было в газетной статье? Гибрид санатория и фитнес-клуба.

Ландон зажмурился и представил Хелену, скорчившуюся на верхней лежанке ярусной кровати, такой же, на какой он сам спал три месяца в военном лагере под Буденом. Неужели там выдали всем одинаковую одежду? Как в лагере? Наверняка – ее куртка так и висит на вешалке в доме на Каварё.

У них был большой грузовик, они ее забрали.

Ландон вздрогнул и открыл глаза: Молли постучала ножницами по комоду. Стоит и смотрит на него большими ясными глазами. За окном шуршит дождь.

В детстве он старался угадать слова в этом шепоте.

Биби в оцепенении уставилась на побеги орхидеи. Цветы опали, скоро появятся новые. В ушах все еще звучали раздраженные интонации Стига Экерё.

Не понимаю, о чем вы говорите. Я во Франции.

Уже сложившийся сюжет душещипательного романа треснул по всем швам, как только она услышала голос издателя.

Да, он получил ее сообщение.

Что за странная фантазия? Конечно же, я не выкрадывал Глорию, не увозил ее в свой райский домик в шхерах, не нашептывал на ухо стихи Транстрёмера[31]. Вы перепутали. Я ее издатель, а не любовник. Если вам кажется, что это одно и то же, вы ошибаетесь.

И правда – как ей могла прийти в голову такая дичь? Глория сама утверждала: я замужем за литературой. У Биби не было причин ей не верить: за последние годы Глория почти не покидала квартиру, если не считать поездок в Упсалу раз или два в неделю, когда у нее были лекции или семинары. А после увольнения вообще никуда не выходила. Режим, введенный Партией Здоровья, она называла комендантским часом. Биби не раз говорила, что такой образ жизни опасен. Если Глория будет избегать общества, может развиться социофобия. Глория отмахивалась.

Сижу в норке, пишу и носа не высовываю. Жду, пока режим сам свалится.

Биби побарабанила пальцами по столешнице.

Была ли какая-то борьба? Нет, ничто на это не указывает. Дверь заперта, сумочки нет.

Несчастный случай – вот, пожалуй, единственное объяснение. Никто ее не выкрал. Вышла из дому по собственной воле, вышла и не вернулась. Что еще могло произойти? Не дай бог…

Биби тут же отбросила эту мысль. Она уже приходила ей в голову. Малин. Но Малин – юная, неопытная, ранимая девочка. О Глории ничего такого не скажешь.

Посмотрела на цветы. Сциндапсус воспользовался случаем, одна ветка уже зацепилась и карабкается по гардине. А остальные заметно задумались. Герань уже начала брюзгливо поджимать розовые лепестки.

Биби машинально повернула горшок – согласно инструкции, на пол-оборота. Скверный знак. Очень скверный знак. Что это значит? А вот что: Глория ушла из дому добровольно и оставила цветы погибать. Может, и вправду у нее были суицидальные мысли?

Биби решительно встала. Нет, так дальше продолжаться не может. Надо что-то предпринять. Взяла пачку нераспечатанных писем. Самое верхнее – выписка из регистра Института питания.

ГЛОРИЯ ЭСТЕР ЖМК 54

Групповая принадлежность: ЖМК > 50

Вызов направлен

Биби задумалась. Она тоже получала такие выписки, но они выглядели по-другому. Посмотрела с обратной стороны – пусто. Просмотрела почту на столе и нашла еще один конверт с логотипом Института питания. Открыла клапан – пусто.

Без колебаний подошла к компьютеру. После позорной истории со Стигом Экерё уже ничего не страшно. Когда Глория вернется, придется давать столько объяснений, что взлом компьютера покажется мелочью.

Нажала первую попавшуюся клавишу. Экран засветился, появился портрет Глории и надпись в рамочке: “Введите пароль”.

Биби набрала наугад несколько слов и поняла – бессмысленно. Как она может угадать пароль? Такое случается только в кино. В отчаянии нажала на все клавиши сразу – почему нет? Иной раз достаточно стукнуть по телеящику, и картинка возвращается. Или вынуть вилку из розетки и через некоторое время опять воткнуть. Тоже помогает.

Но не в этом случае.

Ей показалось, что портрет Глории в кружочке над требованием ввести пароль издевательски ухмыляется.

Ну помоги же мне, Глория.

Экран погас. Она взяла телефон, и по телу прошла знобкая дрожь.

Надо обзванивать морги.

Ландон спустился к машине около семи. Молли еще спала, но кот, слава богу, при ней. Комиксы положил рядом с кроватью и написал записку.

В холодильнике готовые бутерброды, обещай позавтракать, когда проснешься.

На кухонном столе фломастеры и стопка бумаги, чтобы не скучала.

Подумал и добавил:

Есть и йогурт, и шоколадный пудинг.

Свернул на улицу Ремесленников.

С Молли все будет в порядке, уговаривал себя Ландон. Постараюсь вернуться как можно скорее.

Посмотрел на карту на пассажирском сиденье. Сначала гарнизонный лагерь к северу от Эстхаммара, потом два поменьше в Руслагене.

Он заранее обвел их красными кружками. Если понадобится, по дороге домой заедет на авиабазу F16.

Остановился у светофора на перекрестке с Лютхагсэспланаден. Переключил дворники на самый медленный режим – ночной дождь еще напоминал о себе время от время возникающей моросью, но синоптики обещали замечательный день: солнце, двадцать пять градусов. Сегодня ожидается прекрасная летняя погода, сообщили по радио.

Опять красный свет. Ландон стиснул руль. Полкилометра не проехал, а уже нервничает. Даже если найдет Хелену, как ему удастся ее вызволить?

Буду играть в идиота, решил он, но при этом держаться как можно ближе к правде. И легенда вроде бы звучит неплохо.

Я из Упсальского университета, пишу диссертацию об эпидемии ожирения. Мы получили задание изучить новые инициативы, направленные на оздоровление населения. Если нет возможности проинтервьюировать больных, очень бы просил предоставить мне список для дальнейшей объективной оценки состояния этих людей.

Высосано из пальца, но может сработать. А какая альтернатива? Пробраться незамеченным? Взять болторез, перекусить колючую проволоку и проникнуть на территорию? Слишком рискованно, к тому же с чего он вообразил, что там нет охраны? Наверняка есть. Если Юхан Сверд и был в чем-то чемпионом, то это по части сохранения своих затей в секрете.

А что, если его разоблачат? Ружье-то у него есть, но…

Его не покидало чувство нереальности происходящего. Несколько дней назад он сидел на диване у Хелены. Первый поцелуй… а теперь сидит в машине с заряженным ружьем ее отца… И что он будет с этим ружьем делать? Грозить? Стрелять по людям? И где гарантия, что его не скрутят и не поместят в тот же лагерь? Он ведь тоже не из балетных.

Ландон выключил дворники. Небо на севере постепенно, но как-то очень быстро поголубело, будто кто-то вылил туда ушат проявителя. Проехал Гренбю, дальше началась упландская степь с редкими фермами и хуторами. А вот и солнце – оно словно растолкало облака, и весь пейзаж заиграл яркими весенними красками. Из ворот одного из дальних хуторов беззвучно выполз маленький трактор – открытка, да и только.

Огромная фура на соседней полосе пошла на обгон. У Ландона ёкнуло сердце, но он тут же успокоился: на борту прицепа двухметровыми буквами выведен логотип “ИКЕА”.

Глупость какая… Неужели он решил, что это тот самый грузовик, который Молли видела возле своего дома на Каварё?

Он проводил грузовик взглядом. А почему бы и нет? Что он хотел? Чтобы на кузове написали “похищенные люди”? Он вспомнил: в Советском Союзе перевозили заключенных в машинах с надписью “Мясо” или “Хлеб”. Не ставить же на таких грузовиках логотип Партии Здоровья…

Но нет – грузовик свернул и укатил куда-то на запад. Ландон потянулся, чтобы включить радио, но раздумал. Лучше провести этот час в тишине. Кто знает, что его ждет.

Его мир, его будущее, которое он с таким трудом спланировал и почти выстроил, в любой момент может рухнуть.

Нет, ни в одну из больниц пациентка по имени Глория Эстер не поступала. В полиции сказали – оснований для возбуждения уголовного дела об исчезновении нет. Такое случается постоянно, успокоил ее молодой баритон на коммутаторе, а когда Биби спросила, следует ли ей позвонить, если появятся новые данные, сказал: нет-нет, не надо.

Биби чувствовала себя смертельно уставшей, хотя весь день не делала ровным счетом ничего. Бродила из угла в угол и строила домыслы.

Без сил присела за стол и машинально начала просматривать утренние газеты. Широкая добродушная улыбка статс-министра во всю первую страницу ее никак не успокоила.

А это что?

Лагеря похудения спасут Швецию. “Это не наказание, а спасательный круг”, – говорит Макс Росси, сопредседатель Партии Здоровья.

И фотография: человек десять веселых толстяков, мужчин и женщин, на беговой дорожке. Биби вздрогнула: одна из женщин справа, коротко стриженная, очень напоминает Глорию.

Заложено около тридцати лагерей, сообщалось далее в статье. Туда будут направлены все шведы, чья жиро-мышечная квота превышает пятьдесят единиц. Они проведут там летние месяцы, пока их вес не попадет в “приемлемый сегмент”.

Макс Росси рассказывал читателям газеты, что первые лагеря уже функционируют. Люди там живут вместе, тренируются вместе, вместе питаются – в специально оборудованной столовой под наблюдением диетологов. Как скаутский лагерь, только для крупных детей, пошутил сопредседатель партии.

Ну нет, “лагерь похудения”, как они его называют, никак не похож на скаутский лагерь. День начинается с шести-восьмичасовой тренировки. Питание три раза в день, минимум углеводов, программа детокс. Лагеря организованы по образцу аналогичных американских лагерей, но требования выше.

Последний шаг в борьбе с фатальным ожирением нации, сказал Росси.

И еще, в самом конце статьи: мы больше не можем ждать отстающих.

Биби похолодела. Этот вызов, что она видела, выписка из регистра… Глория Эстер, ЖМК 54… это оно и есть?

Это объяснило бы не только ее отсутствие, но и то, почему она не сказала ни слова. Слишком велико унижение. Но отчего Глория покинула квартиру в такой спешке?

Что-то не сходится. Если человек едет в подобный лагерь, то берет тренировочный костюм, а не дорогущие шелковые блузки. Детокс? Шесть часов тренировок? Насколько она знает Глорию, та ни за что не согласилась бы на такое добровольно.

– Не совсем понимаю, что вы хотите, – сказала женщина на коммутаторе Института питания. – Как правило, данные для национального регистра дают поликлиники.

– Но вызов же пришел от вас. Из Института питания.

– Я советую вам обратиться в ближайшую поликлинику, если цифры в регистре не совпадают… по вашему мнению.

– Не в этом дело…

– К сожалению, больше ничем не могу помочь.

Биби поблагодарила и положила трубку. Бессмысленно продолжать разговор.

Набрала номер правительственной канцелярии.

– Первым делом проверьте слэш – fat camps.

– Простите?

Девушка в приемной говорила так невнятно и с такой скоростью, что Биби почти ничего не поняла. Какая разница с барской, сочащейся красивыми обертонами артикуляцией Стига Экерё!

– У вас же есть интернет.

– Э-э-э…

– Партия Здоровья. Hälsopartiet dot se. Слэш – fat camps.

Биби разволновалась не столько из-за непонятных слов, сколько из-за пулеметных очередей, которыми сыпала дежурная.

– А не могли бы вы соединить меня с кем-нибудь из тех, кто этими лагерями занимается? Мне и в самом деле необходимо…

Молчание. Современные телефоны разъединяются украдкой, без коротких гудков. Замолк – и гадай, слушают тебя или уже повесили трубку.

– Спасибо, – на всякий случай пробормотала Биби.

И что делать дальше?

Компьютера у нее нет. Все, что связано с интернетом, делает за нее сестра. А к компьютеру Глории не подобраться – надо знать пароль.

Биби пошла домой, захватила из сумки красную телефонную книжку и вернулась. Глория будет в ярости от этих походов, но можно пережить. Пусть злится, лишь бы вернулась.

Как только показались бараки на опушке, Ландон снизил скорость. Солнце било в глаза, пришлось опустить солнцезащитный козырек. Удивительно – он свернул на Эстхаммар и после этого не встретил ни единой машины. Вообще-то ничего удивительного, бараки выглядят необитаемыми. Заколоченные двери, пыльные стекла. А может, он ошибается? Все его логические построения, которые накануне вечером представлялись ясными и убедительными, сегодня кажутся попросту смехотворными.

На уже начавшей зарастать травой грунтовой дороге никаких следов.

Он въехал на площадку для разворота и опустил боковое стекло. Низкое темное строение выглядит как давно заброшенная фабричка или мастерская. Ржавая проволочная ограда, на воротах висячий замок. Желтая пластиковая лента с грозной красной надписью “ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН” оторвалась и бессильно свисает с забора. Даже из машины выходить не надо – военный лагерь давно заброшен.

Ландон развернулся и поехал назад. На перекрестке остановился и задумался. На его карте три красных кружка, три адреса. Не исключено, что он найдет то, что ищет. Не исключено… хотя сейчас ему казалось, что весь его проект состоит из собранных в стройную цепочку бредовых идей. Вся многочасовая поездка закончится удручающим разочарованием. И ради этого он оставил восьмилетнюю девчушку в полном одиночестве?

Начал – надо продолжать. По крайней мере, проверить отмеченные на карте точки.

Следующий военный лагерь в десяти километрах на восток, почти на взморье.

Выехал на трассу и включил радио. Врач из Гётеборга рассказывал о новом методе внутриутробного контроля плода у склонных к ожирению беременных.

– С этической точки зрения это может вызвать вопросы. На эти вопросы предстоит ответить, но мы уверены, что направление выбрано правильно. Надо начинать на самой ранней стадии. Возможно, тогда мы сможем избавиться от самой больной проблемы нашего общества.

“Избавиться”? Ландон вздрогнул – ну и словцо. Избавиться от проблемы – а проблема в ком? В нерожденных детях? Или Сверд собирается избавиться от их матерей?

Он рефлекторно свернул к обочине, когда, истерически сигналя, на большой скорости его обогнал грузовик. Через пару секунд высоченный прицеп с зарешеченным маленьким окошком исчез за поворотом. Что это? Перевозка животных? Коров? В этом районе множество небольших частных боен. Бойни разрешено строить только в подобных безлюдных местах. Не стоит напоминать людям, каким образом на их столы попадает говядина и свинина. Рита постоянно повторяла выражение кого-то из борцов за права животных: если бы на бойнях были стеклянные стены, все бы давно стали вегетарианцами.

Перед ним до самого горизонта расстилались поля. Если где-то и не чувствовалось присутствие Партии Здоровья, то именно здесь. Ни толстых, ни худых, вообще никого – ровная засеянная земля до самого горизонта. И на Каварё то же самое. В этой стране только природу оставили в покое. Кто знает – может быть, временно. К примеру, запретят удобрения. Люди станут стройнее, а потом и вообще вымрут – от голода.

Грузовик, который Молли несколько дней назад видела на Каварё, стоял позади хутора Улы Шёгрена в Фалунде, чуть севернее Эстхаммара. Приказ Макса Росси всем сотрудникам: с 9 до 23 часов машинам нигде не показываться. Никаких исключений.

Днем на хуторе оставались всего двое, не считая хозяина. Сидели на раскладных стульчиках у ворот и слушали радио. Это называлось у них “зафиксировать проход”. Ула недоумевал: уже несколько недель он не видел поблизости ни одной машины, за исключением его собственного серебристого BMW.

Этот автомобиль на хуторе был единственным новичком, все остальное имело самое малое двадцать лет за плечами. Неоново-желтая жестяная вывеска на фасаде выцвела и пошла пятнами. “СВИНИНА ИЗ ФАЛУНДЫ. Лучшая свинина в королевстве”, – хвастливо сообщала она в середине восьмидесятых. И еще два рекламных щита. Если и новее, то ненамного. “Чем веселее хрюшка, тем лучше бекон” – с портретом этой самой улыбающейся хрюшки с телесно-розовым пятачком. И второй, без рисунка, но с надписью большими буквами на фоне шведского флага: “Нам вы можете доверять”.

Семейное предприятие пришлось закрыть – заказчиков переманили более крупные поставщики. Несколько лет семья проживала накопленные сбережения, потом Ула заказал новую вывеску, зеленую, с упором на экологию, но и этот проект сел на мель: инспекторы усомнились, можно ли свинину, даже выращенную в домашних условиях, считать экологически чистым продуктом.

Два взрослых сына переехали в Стокгольм, а вскоре обнародовали постановление правящей Партии Здоровья о резком сокращении производства свинины. Фру Шёгрен покинула семейный корабль, уехала, а Ула кое-как продал за полцены оставшихся вроде бы экологических, но, как оказалось, недостаточно экологических поросят и запил. Иногда даже не хватало сил добраться до кровати, засыпал прямо во дворе.

Когда пару недель назад Макс Росси в первый раз появился на полузаброшенном хуторе, у Улы упало сердце – решил, что прибыл судебный исполнитель по иску налогового управления. Другой вариант – адвокат жены по делу о разводе, хотя Ула сильно сомневался, что она может позволить себе нанять адвоката в таком дорогущем костюме и с такими барскими ухватками. Вряд ли. При условии, конечно, что она живет в Стокгольме одна и горько раскаивается. О другой возможности Ула даже думать не хотел.

Макс Росси поднялся на крыльцо:

– Ула Шёгрен?

Ула присмотрелся. Золотые часы – наверняка стоят как хороший автомобиль.

Он прокашлялся.

– А в чем дело?

– Макс Росси, – незнакомец протянул руку для пожатия, – Партия Здоровья.

Через двадцать минут беседы с ближайшим соратником Юхана Сверда Ула пошел в кухню, достал бутылку виски и постарался потщательнее отмыть два мутных до непрозрачности стакана. Предложение, мягко говоря, подозрительное, но, похоже, речь о деньгах. О больших деньгах. И надо же – этот тип пёрся аж из самого Стокгольма, чтобы его уговорить.

– Глоток виски?

– Нет, спасибо, я за рулем.

– Да, конечно… я заметил, – поспешил сказать Ула, опасаясь подозрений в невнимательности и, как следствие, утраты доверия.

– Итак, самое главное, – с видимым нетерпением сказал Макс Росси. – В этом деле главное – абсолютная конфиденциальность. – Посмотрел на Улу и на всякий случай поправился: – Абсолютная секретность. Никаких вопросов, никаких посещений. Никого не нанимать. Я имею в виду, без нашей рекомендации.

– У меня-то команда была дай бог, – мечтательно сказал Ула. – Но это, как я понял, не…

– Может быть… но только водители. Хорошо, что сказали. Я сообщу, если освободятся места. Нам люди нужны.

– Да… самый старый грузовик – вон он стоит. Остальные забрали.

– Непростые были времена. Для всех.

Ула отхлебнул виски.

– Одного не понимаю. Если ничего не путаю, это же ваша партийная затея – угробить шведское свиноводство? А теперь, значит, вам хутора понадобились?

– Мы никогда не желали зла фермерам, – наставительно произнес Макс Росси. – Не надо слушать, о чем трезвонят медиа. Партия Здоровья заботится о процветании всех отраслей экономики, а сельского хозяйства в особенности. К тому же свинина в больших количествах производится на фабриках…

– На фабриках! – перебил Ула, поднял стакан и со стуком поставил на стол. – На фабриках… Я вот что вам скажу, а я не новичок в этой отрасли. То, что вы там нарешали, – ошибка. Грубая. Люди не хотят с фабрики, люди хотят местную свинину. Свою, шведскую, свеженькую, какую еще наши прадеды поставляли. Откорм, простор… и все такое. На ваших фабриках свиньи рыло поднять не могут.

– Мы сейчас не говорим обо всех людях, – холодно сказал Макс Росси. – И не обсуждаем, чего они хотят и чего не хотят. Мы говорим о вас. А для вас главное, чтобы машинерия заработала. Не так ли? – Он достал из портфеля пачку бумаг. – Речь идет о шести месяцах. Самое большее. Поскольку мы привозим собственный штат, вы лично получаете двойную компенсацию. Освобожденную от налогов.

Ула скептически просмотрел договор, подивился некоторым формулировкам.

– Не похоже на те договора, что я подписывал. Сразу скажу – совсем не похоже.

– А, не обращайте внимания. Формальности. Гарантия безопасности, если хотите. Гарантия, что деньги попадут в нужные руки. – Росси улыбнулся. – Под нужными руками я, как вы наверняка поняли, имею в виду не чьи-нибудь руки, а ваши.

Ула облегченно хохотнул.

– Да… места у нас здесь такие. Простор.

– Не сомневаюсь.

Еще раз просмотрел контракт.

– Вы сказали – без налогов? Я правильно понял?

Макс Росси кивнул и поднял указательный палец:

– Но имейте в виду, будет много ночной работы. Это вы почувствуете очень скоро. Наши парни будут дежурить круглосуточно. А поставки ночью. Вернее, ранним утром, между четырьмя и пятью.

– Тут-то все в порядке. – Ула щелкнул по стакану с остатками виски. – Ранняя пташка клюв набивает, как отец говорил. Здесь-то мы с петухами встаем, а проспал петух – так и раньше.

– И еще одно. Вы отвечаете за хутор только формально. На бумаге, так сказать. Всю работу будут делать мои парни.

– То есть мне ничего разгребать не придется, так я понял?

– Именно так. – Росси положил руку на контракт и пристально посмотрел Уле в глаза. – Имейте в виду, Ула, дело чрезвычайно щекотливое. Как я уже сказал, речь идет о заразной болезни, распространению которой мы должны всеми силами помешать. Опасная, между прочим, история. На кону государственная безопасность.

Ула Шёгрен посмотрел на Росси с уважением.

– Вам ни во что не надо вмешиваться. Наши парни отвечают за все. Только так мы сможем избежать распространения болезни. Дело обстоит хуже, чем мы предполагали. Поэтому, хоть и с некоторым опозданием, принимаем все меры безопасности.

– Да уж… поговаривают, дело плохо.

– Два миллиметра до катастрофы. Два! У нас нет другого выхода, кроме решительной санации. Но, разумеется, данная информация абсолютно конфиденциальна. – На этот раз Росси произнес замысловатое слово без тени сомнения в понятливости Улы. – Вы можете легко представить, какую панику вызовет любая утечка.

– Утечка? – растерянно переспросил Ула.

– Любая. У вас, кажется, двое сыновей, Ула?

– Да, но они… не здесь они. В Стокгольме.

– А что бы вы сказали, если бы вам дали возможность вновь учредить семейное предприятие? Как в старые добрые времена, а?

– Это когда? Вы же сказали – шесть месяцев.

– Да, сказал. Но имейте в виду: когда мы победим эпидемию, настанут новые времена. Мелкие предприниматели получат новые, невиданные возможности. Мы снизим налоги, ваши ребята вернутся в родной дом. Купите сорок-пятьдесят поросят. Вы совершенно правы, на сегодняшний день ничего местного не найти. Все централизовано, малым предприятиям конкуренция не под силу. Но льготы, налоговая политика… все пойдет как по маслу.

Ула смотрел на Росси со все возрастающим восхищением. Как он угадал, этот горожанин? Как он угадал его главную, заветную мечту? Вернуть домой Буббена и Томми! Если бы удалось, если бы только удалось…

Росси вытащил ручку с логотипом Партии Здоровья.

– Мы рассчитываем начать в мае. Задаток переведем на ваш счет двадцать пятого. – Он указал место для подписи. – Вы, конечно, можете подумать, взвесить… но, по совести говоря, что тут взвешивать?

А ведь он прав. Что тут взвешивать? Ему практически дарят билет в новое будущее Фалунды.

Ула черкнул свою подпись и протянул контракт гостю.

– Что ж… тогда поехали.

Когда через несколько недель в Фалунду прибыл первый груз, Улу разбудил крик. Толком не проснувшись, прошаркал к окну, отодвинул штору – и похолодел. Волосы на спине встали дыбом.

– Сколько же их… вот это да…

Он так и стоял у окна, пока не уехал последний грузовик. Прошло почти два часа. Ула замерз, свело шею.

Шок продолжался до половины второй бутылки, потом он уже не чувствовал ни страха, ни холода, ни окоченевших мышц.

После этой он каждую ночь включал радио на кухне и подкручивал звук до максимума.

На втором этаже проигрыватель работал в режиме бесконечного повтора одного и того же лота.

В музыке ему иногда мерещилось пение птиц.

– Что это они, сволочи, распелись, – бормотал он, наливая очередной стакан. – Никогда такого не было.

Он передвигался по дому, как в вакууме. Мыл руки с мылом, тер от локтя, как показывали врачи по телику. Вытирал не забытым фру Шёгрен махровым полотенцем, а бумажными салфетками и сразу выкидывал в черный полиэтиленовый мешок. Обработал все щели средством от насекомых. Пол в прихожей стал скользким, он ежедневно натирал его жидкостью от муравьев.

Когда в конце мая в Фалунду прибыла четвертая партия, в которой была и Хелена Андерссон, ЖМК 52, Ула поднялся в спальню жены и достал из комода оставленный Росси пистолет.

– На всякий случай, – сказал Макс Росси на прощанье.

Позвонил Никлас, приятель и коллега из “Упсальской Новой газеты”. Некий журналист разговаривал с дамой, которая посреди ночи видела грузовики у Кафедрального собора. Интервью не публиковалось. А теперь Никласу позвонила тетка. Ее история сильно напоминала все то, что происходило в Упсале.

– Одно исчезновение? Или несколько?

– Нет… не знаю. Пока речь идет о соседке Биби, моей тетки. Глория Эстер, возможно, ты ее знаешь, а не знаешь, так слышал. Лауреат Августовской премии, человек известный… тетушка решила, что газета может заинтересоваться. Она уже обзвонила всех, кого могла, и ответа не добилась.

– Полиция? Больницы?

– Никто ничего не знает. Она предполагает, что это как-то связано с новой затеей правительства. Ну, эти… лагеря похудения, ты наверняка слышал.

– Твоя тетка читает много детективов.

– Может быть, но это серьезно.

– Кафедральный собор?

– Хотя бы.

Ханс Кристиан промолчал. Дама, интервью с которой так и не вышло, видела, как людей тащили в машины. Посреди ночи.

– К кому же мне еще обращаться? Ты у нас в какой-то степени… инсайдер.

– О работе правительства я знаю столько, сколько и ты. Они много чего вытворяют подозрительного, но чтобы людей похищать посреди ночи… маловероятно.

– Они уже сделали законными увольнения, потом эти, как их… “дома без жира”. Как ты думаешь, люди идут на это добровольно? Сильно сомневаюсь. А вот и следующий шаг.

Ханс Кристиан снова промолчал.

– Послушай… я и сам понимаю, насколько дико все это звучит, – сказал Никлас примирительно. – Давай сделаем так. Я пошлю тебе кое-что из того, что уже собрал, и ты составишь свое мнение. Прямо сейчас, твой электронный адрес у меня есть. Кстати, можешь позвонить Биби и поговорить с ней. Она, конечно, немножко из другого века, но честная и добрая. Она мне очень помогла, когда болел отец, и я был бы рад хоть как-то ее отблагодарить. Посылаю номер и той дамы из Упсалы, которая видела грузовики. Ее зовут Лена Мюррхаге. Насколько я понимаю, она не говорила ни с кем, кроме нас… а я уже сказал – главред отказался публиковать интервью. Говорит – утка.

– И если я что-то раскопаю?

– Спроси Юхана Сверда. Внеси ясность. Или продай в “Экспрессен”.

– Внеси ясность… Если в этой истории есть хоть крупица правды, Юхан – последний человек, с кем бы я хотел вносить в нее ясность.

– Поступай как знаешь, Хо-Ко. Но очень прошу – позвони Биби. Ради старой дружбы, ладно? Даже если не собираешься ей помогать. Она совершенно растерялась, никто не хочет ее слушать.

– All right. Только не жди чего-то сверхъестественного. Нет – значит, нет. Чтобы выжать из нуля единицу, надо сунуть его под дорожный каток.

Ханс Кристиан положил трубку, сел за стол и кликнул мышью. Прочитал неизданное короткое интервью с упсальской свидетельницей, открыл Google и нашел Глорию Эстер. Посмотрел на фотографию на сайте издательства и покачал головой. Понял, что имел в виду Никлас.

Ему стало не по себе. В то же время мысль, что Юхан начал интернировать толстяков, казалась дикой. Да, никто не спорит, партийная пропаганда то и дело прибегает к запугиванию, но это всего лишь риторика. Как только рейтинг станет более или менее удовлетворительным, Юхан сразу успокоится.

Прежде всего, его друг не тот человек. Никто не становится Сталиным только потому, что страдает манией величия. Да, трудно отрицать, за эти годы он стал намного капризнее и подозрительнее, но в душе-то он тот же славный парень. С собаками получается хорошо, с людьми – хуже.

Еще раз посмотрел на снимок Глории Эстер, поджал губы и покачал головой. Даже его более чем умеренное пивное брюшко вызывает косые взгляды, так что говорить про такую матрону?

Еще раз проглядел почту, взял мобильник и набрал номер тетки Никласа.

Биби ответила после первого гудка.

Через несколько часов Ханс Кристиан сидел в прокуренной квартире Лены Мюррхаге на Дроттнинггатан в Упсале. Очень пожилая хозяйка принесла кофейник, две чашки и поставила на стол блюдо с пшеничными лепешками, знававшими лучшие времена.

– Не возражаете? Я запишу наш разговор. – Он по-прежнему пользовался старинным диктофоном.

Лена скептически глянула на черную коробочку и пожала плечами:

– Записывайте.

Ханс Кристиан положил диктофон на стол. Ему было не по себе. Собеседница оказалась намного старше, чем он предполагал. Густые седые волосы забраны в сетку, на запястье тонкий прозрачный шланг с миниатюрным краником. Почему-то в ночном халате, хотя уже далеко за полдень. Два часа дня, если быть точным.

Фру Мюррхаге, с трудом подняв руку, придвинула к нему кофейник.

– Я бы вам сама налила, но бывают дни, когда мне и переодеться-то трудно.

Он невольно посмотрел на ее отечные руки. Пальцы казались сросшимися, а правая рука скорее напоминала птичью лапу.

– Ну что вы, – ему стало неудобно, – позвольте мне…

Она склонила голову набок, тоже как-то по-птичьи.

– Вы ведь из “Упсальской Новой”?

– Нет-нет. Независимый журналист.

– Ну-ну… “УНГ” совсем выцвела, никуда не годится. Одна вода. Я и тем сказала, которые до вас приходили. Больше не подпишусь.

Ханс Кристиан вежливо улыбнулся и украдкой заглянул в блокнот. Удастся ли что-то вытянуть из старой леди или она так и будет продолжать светский разговор за чашкой кофе с прошлогодними булками?

– Булки… – Она точно угадала его мысли. – Уж больно быстро вы явились. Только позвонили – и через час тут как тут. Больше ничего дома нет.

– Превосходные булки, возраст им к лицу, – неуклюже пошутил Ханс Кристиан.

Она даже не улыбнулась, и ему стало неловко: сообразил, что в ее присутствии любые шутки про возраст неуместны.

– Ну хорошо… значит, это было на Вознесение? У Кафедрала?

– Ну да. Я в окно видела. Как низкое давление – не сплю. Все тело протестует. Если помните, утром гроза была такая, что… Но еще до грозы… – По лицу пробежала тень. – А встала-то я воды налить.

– В какое время?

– Три часа тридцать девять минут, – сообщила Лена Мюррхаге с неожиданной точностью. – Час волка, как говорят.

Глаза старческие, но совершенно честные. И что? Мало ли что могут вообразить старики? Особенно в четыре утра.

– Это было у длинной стороны собора, – продолжила Лена. – На Епископской. Там, где лестницы.

Ханс Кристиан встал и подошел к кухонному окну.

– Вот отсюда вы их и видели?

Старуха молча кивнула.

Он присмотрелся. Из окна виден сад, очевидно, последний в городе, и часть площади. Не такая большая, но достаточно, чтобы заметить грузовик. К тому же ночи сейчас короткие, в четыре утра уже почти светло. Но детали, разумеется, вряд ли ей удалось различить.

– В таких грузовиках скотину возят. Здоровенные.

Лена добрела до стола и села. Именно так она сказала и Никласу: скотину возят.

– Не слишком-то приятно… вонь в этих грузовиках жуткая.

– И они грузили туда людей? Я правильно понял?

– Сотнями. А может, тысяча или больше.

Ханс Кристиан вздрогнул.

– Тысяча?

Лена Мюррхаге задумалась и сама себе покивала.

– Я не поняла, что происходит, – надо же, столько людей посреди ночи… И в полицию звонить бессмысленно – они были там, полицейские.

– А дальше? Что вы еще видели?

– Настоящие слоны. Эти люди, я имею в виду. Таких по ТВ показывают.

– Те, кто выходил из собора?

– Господи помилуй, ну да… – Она кокетливо наморщила нос, что выглядело довольно странно на ее изможденном, безжизненном лице. – И как им не стыдно так себя запускать? Просто безобразие!

Старуха тяжело, натужно закашлялась, со стонами хватая воздух в секундных перерывах между приступами.

Ханс Кристиан протянул ей салфетку.

Что на это сказать? Ясно одно: она позвонила в газету вовсе не из сочувствия.

– Спрашивайте, – чуть ли не приказала Лена, отдышавшись.

– А вы уверены, что там была полиция?

Она вытерла салфеткой набежавшие слезы и посмотрела на него с удивлением:

– А кто же еще?

– Значит, скотовозы… – пробормотал Ханс Кристиан и сделал пометку в блокноте.

Неужели правда?

– Свиней в таких перевозят. А может, и коров, не знаю. Но в газетах-то нет ничего, а этот журналист из “Новой”… Наверняка решил – из ума выжила старая ведьма.

Ханс Кристиан улыбнулся.

– Не думаю. – Огляделся и спросил: – А у вас бинокль есть?

Она внезапно смутилась.

– Какой бинокль?

– Я имею в виду, в ту ночь… у вас был бинокль?

– Я… – неуверенно произнесла Лена. – В ту ночь… ну да, был у меня бинокль. Вон он лежит, на книгах. – Она кивнула на старинный, неумело, от руки раскрашенный розово-голубым орнаментом кухонный шкаф.

Ханс Кристиан взял бинокль и снова занял позицию у окна. Посмотрел на улицу. Зеленый велосипед на стоянке у входа в церковь. Подкрутил резкость – на багажнике пакет из супермаркета Hemköp. Логотип виден совершенно ясно. Бинокль что надо. Настоящий морской бинокль.

С таким биноклем Лена могла видеть все, что происходит, в мельчайших подробностях. Несмотря на девяносто лет за плечами.

Удивительно, что никто больше не обращался с подобными заявлениями. А впрочем, ничего удивительного. Во-первых, не так много квартир, откуда видна лестница Кафедрала, во-вторых, кому придет в голову хвататься за бинокль в четыре часа утра? Кафедральный собор окружен нежилыми зданиями – Густавианум, церковь Святой Троицы. Там-то уж точно некому было наблюдать за ночными событиями.

Он положил бинокль на подоконник. Вокруг одной из башен Кафедрала кружила с душераздирающими воплями стая галок, словно предвещая беду.

Выписка из регистра жгла карман. Он взял ее у тетки Никласа два часа назад – специально съездил в Стокгольм.

А вот еще конверт, сказала Биби. Думаю, это и есть вызов.

Неужели Юхан зашел так далеко?

– У вас все? – спросила Лена Мюррхаге и опять закашлялась.

Ханс Кристиан очнулся, подошел к столу и выключил диктофон.

В лице старой дамы не было ни кровинки.

Влажный, скользкий бетонный пол в боксе. Глория изо всех сил старалась не потерять сознание, пыталась сообразить, что происходит, но, очевидно, в сознании случилась авария, порвались какие-то связи, и ей никак не удавалось соединить обрывки мыслей во что-то более или менее целостное.

Сквозь щели в потолке пробивался слабый свет, но утренний или вечерний – определить невозможно.

Грузовик ехал из Стокгольма несколько часов. Кого-то рядом беспрерывно рвало, кого – разглядеть не удавалось. Рвотные массы застревали в одежде и медленно высыхали, но она этого не замечала. И эта нестерпимая вонь…

Когда-то у нее был студент, страстный зоозащитник. Он рассказывал о шведском свиноводстве – гораздо больше, чем ей хотелось бы знать. Даже показывал фильмы, снятые скрытой камерой где-то на севере Упланда, – на свиноферме с животными обращались так безобразно, что кто-то написал заявление в полицию. Несмотря на неопровержимые доказательства, фермеры отделались символическим штрафом, вроде и приняли для вида какие-то меры, но через несколько дней все вернулось к старому. Глория тогда обратила внимание на грязную шкуру животных, залитый кровавой слизью пол. И какой-то уродливый, багровый комок. Студент пояснил – спонтанный выкидыш, поросенок с чудовищными врожденными уродствами.

Такое происходит постоянно, сказал он со страдальческой миной.

Но больше всего ее поразили не кровь, не грязь, не покрытая коростой шкура животных.

Глаза. Круглые, ясные глаза поросят. Ей тогда показалось, что они смотрят не на кого-то, а именно на нее.

Будто знают.

А теперь на их месте она сама. И она, и все остальные.

– Вальдемар! – неожиданно для себя самой крикнула она и тут же похолодела. Никто не откликнулся, зато все начали наперебой выкликать другие имена:

– Томми! Фрида! Фри-и-ида! ФРИ-И-И-ДА-А!!!

Потом все стихло, если не считать слабых голосов у противоположной стены. Какой-то мужчина залез на ограду и беспрерывно что-то говорил. Вначале призывал всех объединиться, выломать дверь. Потом обнаружил, что эти призывы не встречают никакого отклика, но все же нашел несколько человек, готовых выслушать его предложения.

– Если наляжем все вместе, может получиться. А если нет, то… Раньше или позже они будут вынуждены открыть, принести хотя бы воду, и если мы вместе…

– Никто не придет.

– А если? Мы должны быть наготове…

– Ты видел оружие? Если мы попытаемся убежать, начнут стрелять.

– Но если мы все вместе… если мы… нас же тут несколько сотен! Всех не расстреляют.

– Присмотрись… многие даже не встают.

– Он прав, – чей-то голос из темноты, – и лучше начать прямо сейчас.

Глория встрепенулась – ей показалось, она слышит голос Вальдемара, такой же сочный гётеборгский акцент. Но нет – этот намного моложе.

– Пока никого нет, надо воспользоваться возможностью, поднять ограду…

– Возможностью, – повторил кто-то. – Никакой такой возможности нет. Ограда наглухо забетонирована в пол. Мы уже попробовали.

– Но что-то ведь не забетонировано! Корыта? Жбан у двери?

– Всё на цепях.

Глория не вмешивалась. Аргументы пошли по второму кругу.

Иногда кажется, что Господь от нас отвернулся.

Вроде бы именно так сказал Вальдемар.

Глория не верила в Бога, но мысленно согласилась с ним. Отвернулся.

– А если встанем в пирамиду? Тогда можно дотянуться до потолка.

– Там тоже всё намертво.

– А если не всё? Свет же…

– Эти щели? Для воздуха. Ни единого шанса через них пролезть. Особенно нам…

– Откуда вам знать? Попробовать-то можно…

Внезапным и жутковатым диссонансом прозвучал чей-то истерический хохот.

– Соображай, что говоришь! Найди здесь хоть одного, кого можно удержать на твоей идиотской пирамиде. Пирамида…

Глория попыталась вытянуть ноги, но вскрикнула от боли. Охранник в Хувете пнул ее сапогом в сустав, словно целился. Она сжала зубы и постаралась дышать носом, дождаться, пока боль утихнет. У противоположной стены кто-то тихо всхлипывал. Она даже знала, кто это. Маленькая девчушка. Мать хотела напоить ее водой из ведра у двери, но девочку тут же вырвало. Глория уже пробовала ее утешить – дескать, они нас хотят напугать, но мы очень смелые.

А матери сказала вот что:

– Это их тактика.

Как раз те слова, которыми она пыталась успокоить саму себя. Юхан Сверд – тяжелый психопат, это ясно. Вполне может додуматься до чего-то в этом роде. Шоковая терапия. Эксперимент.

Наверняка какой-то тест. Их жизни ничто не угрожает.

Она потянулась. Попробовала согнуть ногу, но почувствовала свирепый укус боли. Надо бы наложить тугую повязку, но чем? Брюки и блузка, ничего больше на ней нет. Никогда не ощущала недостатки одежды так остро.

В соседнем боксе послышался стук. Какой-то мужчина молотил по железному пруту ограды башмаком, все сильнее и сильнее. Кто-то на него шикнул.

Глория опустила голову и закрыла глаза. Во рту пересохло – уже чувствовалось обезвоживание.

Наконец стук прекратился. Бунтарь утихомирился. Воздух с каждой минутой становился все тяжелее. Глория вдруг ужаснулась: наступила внезапная тишина. Даже девочка перестала хныкать. Почему-то это ей показалось особенно тревожным. Ребенок – единственное по-настоящему живое существо в этом загоне. Воплощенное требование продолжения жизни.

Прислушалась… Там, на свободе, идет дождь.

Или показалось?

Только не плакать, уговаривала Глория сама себя. Только не плакать. Если начнет плакать, остановиться не сможет уже никогда.

Ула Шёгрен каждый раз вздрагивал, когда крики пробивались сквозь грохот музыки.

Чертовы птицы.

Он с ужасом смотрел на бутылку в мойке. Проблема, и очень серьезная, заключалась в том, что бутылка пуста. Как он мог забыть? Что за чертовщина – Ула готов поклясться, что еще вчера она была полная. Даже пробка не отвинчена. Он повернулся поглядеть на часы – и не удержался на ногах. Упал и посмотрел на циферблат уже лежа. Выглянул в окно – парни от Росси не появлялись уже несколько дней. Убедились, должно быть, в его надежности и исполнительности.

Час? Уже час?

С трудом встал и оперся о мойку.

Что означает… что означает… а почему на дворе светло?

Посмотрел на часы еще раз. Ага! Вот оно что… час дня!

Хотел сосредоточиться, взять себя в руки, но улыбка сама по себе поползла по физиономии. У него в запасе четыре часа! Вполне успеет в “Системет”[32].

С внезапно и счастливо возродившейся надеждой двинулся в прихожую. На полу валялись одежда и инструменты. До шкафа не добраться – заставлен пластмассовыми ящиками. Порылся в куче на полу, достал красную флисовую куртку и натянул поверх синего рабочего комбинезона. Еще двадцать минут понадобилось, чтобы найти ключи от машины. На выходе сунул ноги в видавшие виды резиновые сапоги.

Уже на крыльце раскаялся в выборе одежды, но что делать? Вернуться и переодеться? И речи быть не может. Солнце палит вовсю, двадцать градусов, а то и все двадцать пять. На солнце точно больше.

И так много времени потерял. Маленький магазинчик в Эрегрунде взял за привычку закрываться раньше времени. То ли спроса нет, то ли хозяину работать неохота. Не беда – если даже уткнется в запертую дверь, поедет в Эстхаммар. На лодочной стоянке всегда можно раздобыть спиртное.

Доковылял до машины и уверенно нажал кнопку с изображением висячего замка с поднятой дужкой. Почему висячий? Несовременно. Дверцы послушно чавкнули. Вроде бы поговаривали, что собираются открыть “Системет” в Норршедике. Очень разумно. Лавка выросла бы раз в пять за первый же год. Место-то какое! Как раз по дороге к лодочной стоянке – и какой дурак удержится? У многих уже припасено, но некоторые забывают. Норршедик, конечно, дыра каких мало, там даже сосисочного киоска нет, но алкогольный магазин на 76-й дороге, в пяти километрах от стоянки, – то, что надо. Не прогорят.

Сел в машину и шумно выдохнул. Воздух в его серебристом BMW чуть не кипел – ничего удивительного, столько часов на солнце. Кожаное сиденье жгло задницу и спину. Нажал кнопку кондиционера и включил вентилятор на максимум. Немного больше горючки жрет, ну и хрен с ним. Все равно надо заправляться.

Остановился у шлагбаума. Щит с надписью “ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН” такой яркий, что ни один лось не подойдет, не говоря уж о заблудившихся туристах.

Вышел, отвел в сторону шлагбаум. Ну и жара. Пот стекает со спины уже ручьями, майка под комбинезоном приклеилась к телу. В машине-то рай. Закрывать? Его не будет час, не больше. Никто и не заметит, а и заметит – подумаешь, шлагбаум. Не страшно. Неохота опять выходить на солнцепек.

Отъехал, глянул в зеркало – смутный укол тревоги. Нагрянет ни с того ни с сего этот партийный бонза, тогда несдобровать. Этим типам избавиться от человека, если он не по душе, раз плюнуть. Но еще ни разу его парни не появлялись раньше чем через несколько часов после заката.

Ула включил радио. Звук отличный, все-таки чуть не дюжина динамиков, а дисплей темный. Это еще что? Машина новехонькая, надо бы заехать на сервис в Эстхаммаре, пусть сделают. Дали гарантию – выполняйте.

В понедельник и съезжу, решил он. Только бы не забыть. Записать, что ли, где-нибудь… да ладно. В следующий раз сяду за руль – вспомню.

Внезапно музыку прервал женский голос. Ула поморщился. Стало невозможно слушать радио – сплошная болтовня. Даже музыку прерывают, чтобы что-то провякать.

Но голос известный – то и дело возникает. Рассказывает, какой она была толстухой, пока не взяла себя в руки. Как сидела перед холодильником и сметала все подряд. А потом решила: сейчас, Мона. Сейчас или никогда. Либо жир, либо карьера. Позвонила в Stockholm Bariatric[33] – и бац! Добро пожаловать в нормальную жизнь.

Ула переключил станцию – то же самое. Бла-бла-бла… И даже не разберешь, где реклама, а где пропаганда.

Опять вспомнил про незакрытый шлагбаум. Узнает Росси – горло перережет.

Он несколько раз сильно зажмурился, каждый раз стараясь после секундного мрака открыть глаза пошире.

Нечего об этом думать.

Не доезжая до Норршедика, свернул на заправку. Хотел уже сунуть карточку в щель, как вспомнил: он же не завтракал. Кажется, не завтракал. Вообще-то он плохо помнил, что было утром. А вчера? Тоже… туман.

Ула сунул карточку в бумажник и захлопнул дверцу. Уже после первых двух шагов вспотел. Страшно хотелось пить. Интересно, продают ли в нынешние времена на заправках народное пиво?[34]

В помещении было заметно прохладнее.

– Пару сосисок, – бросил он парню за кассой и пошел к холодильному шкафу. Хоп-ля! За стеклом выстроилась шеренга пивных банок.

Проглотил набежавшую слюну, взял две банки и вернулся к кассе.

– Горчица? Кетчуп?

– И то и другое. – Ула поставил банки и полез за бумажником.

Кассир встал и открыл дверцу микроволновки:

– Прошу.

Ула с удивлением уставился на тонкие, бледные сосиски на желтой вощеной бумаге.

– А хлеб?

– Очень сожалею.

– Что значит – сожалею?

– Мы не подаем хлеб. Покончили с этим. НДП – новая диетологическая политика. Соевые сосиски. Кетчуп без сахара. Восемьдесят килокалорий.

– Ты шутишь? Какая еще эндэпэ?

– Очень сожалею, – повторил парень. – Семьдесят пять крон.

– Семьдесят пять?!

– Пятнадцать – сосиски. Пиво – тридцать крон штука.

– Ни хрена себе… – Ула с нарастающим раздражением полез в бумажник.

При таких ценах щедрая, как поначалу казалось, компенсация Росси испарится куда быстрее, чем он надеялся.

Парень смотрел на него с искренним сочувствием.

– Мы делаем, что велено. Чтобы народ не обжирался насмерть. А вы не заметили? Теперь везде так. В новостях же говорили. Во всей стране не найдете заправки, где вам дадут хлеб.

Ула достал сотенную бумажку.

– В новостях… откуда мне знать? У вас что ни день, новые правила.

– Добро пожаловать в светлое будущее. – Голос за спиной.

Ула обернулся. Здоровенный молодой мужик с неухоженной бородищей на пол-лица. Можно было бы принять его за норвежца, если б не типичный упландский акцент.

– Погодите, – добавил бородач, – год закончится, и сосискам хана. Даже соевым. – Помолчал и кивнул в сторону пивных банок: – А уж жидкий хлеб, как его называют, пивко – сто крон банка, не меньше. Есть и другой способ – подавать в пипетках.

Ула принял сдачу.

– Что за идиоты… коллективное наказание. Всех под раздачу. Если кто-то обжирается насмерть, я тут при чем?

– Думаю, проблема не в этом, – тихо произнес бородач.

Ула открыл банку. Услышал знакомое шипение и почувствовал, как отпускает напряжение, как все тело словно отмякает, становится податливым и послушным. Будто неделю брел по пустыне без глотка воды.

– За этих, мать их, зануд! – торжественно произнес он, отпил большой глоток и с облегчением рыгнул. – За похудевшую Швецию!

Помахал банкой, но сразу прекратил – так можно все пиво расплескать.

Наклонился к притворяющемуся норвежцем парню и передразнил:

– Год закончится, и сосискам конец. Ну уж нет. Не сосискам. Сосиски были и будут. Этим, кто… ну, вообще… Знаешь, с кем говоришь? С хозяином! Я им хозяин, этим сосискам, разжиревшим в сардельки! Я…

Лицо притворного норвежца изменилось так, что Ула осекся на полуслове.

Что я болтаю? – мысленно ужаснулся он и двинулся к двери. Обернулся и блуждающим взглядом обвел помещение. Где у них часы? Мало того что подают дерьмо за бешеные деньги, даже нормальных часов, сволочи, не завели.

– Осторожно! Там ступенька! – крикнул кассир.

Ула и в самом деле споткнулся, но не упал.

– Мне надо в “Сси…” В “Ссистеммет”… а времени-то сколько? – пробормотал он и толкнул стеклянную дверь.

– На старые дрожжи, – усмехнулся кассир.

Пульс тяжелыми ударами отдавался в висках.

– Кто это был? – Ландон повернулся к парню за кассой. – Ну, этот… во флисе?

– А-а-а, этот… Старый алкаш. Всего-навсего. – Увидел, что посетитель не в себе, и добавил: – Да не обращайте внимания. Безвредный старик.

– Значит, ты знаешь, откуда он?

– Здешний. Фермер. Кажется, из Фалунды.

– Фалунды?

– Ну да. “Свинина из Фалунды”. Разорился пару лет назад. Ула Шёгрен. А черт его знает… может, он из Рёдбю, все равно. И Рёдбю, и Фалунда – все разорились. Деньги кончились, жена ушла. Вот и квасит, чтобы не думать.

Ландон посмотрел во двор. Улу совсем развезло, едва полпути к машине одолел. Вряд ли две банки легкого пива возымели такой эффект. Парень точно сказал: на старые дрожжи. И почему во флисовой куртке, будто на улице зима?

– Это, знаете, тяжелая история. Мужик свиней выращивал, можно сказать, всю жизнь посвятил. А теперь правительство говорит: никакой колбасы. Никаких сосисок. Один вред. – Кассир ухмыльнулся и покачал головой. – Говорят – человек сам себе судьба. Ан нет. Не сам. Кто-то там распорядился – и вся жизнь псу под хвост.

Ландон пробурчал что-то в ответ – вроде согласился. Да, мол, против судьбы не попрешь.

– Вам тоже сосисок? Или?

– Мне… – Ландон не отрываясь смотрел на двор. Разорившийся фермер, покачиваясь, открыл дверцу новехонькой серебристой машины. BMW. Не самая дешевая марка. Пятьсот тридцатая – полмиллиона, а то и больше.

Фермер вел себя как обычный алкаш, почти бродяга. Так может вести себя человек, лишившийся всего, тот, кто уже ничего не ждет от жизни. Откуда у него средства на такую машину?

Ула Шёгрен устроился на сиденье, завел мотор и, видимо, перепутал обозначения на непривычной автоматической коробке: вместо “D” поставил джойстик на “R”. Задний ход. Машина рванула назад. К тому же не сразу нашел тормоз – затормозил в полуметре от массивной кирпичной стены. Зачем-то включил аварийную сигнализацию. Машина замигала всем, чем только могла, будто сама испугалась неизбежной аварии.

– Ничего себе… – пробормотал кассир и покачал головой. – В таком виде он далеко не уедет. Бедняга… Может, в полицию позвонить?

Ландон напрягся.

Год закончится, и им конец.

И внезапно сообразил – этот пьяный, опустившийся фермер что-то знает. Он что-то знает.

Бросил на прилавок деньги, повернулся и побежал к машине.

Серебристо-серый седан полз по дороге, вихляя, как змея. Время от времени Ула жал на газ, ускорялся до положенных семидесяти, но тут же пугался и снижал до тридцати, как на привычном тракторе. Ландон, изнемогая от нетерпения, держался поодаль, но все же недостаточно – будь фермер не так пьян, он бы хоть раз глянул в зеркало и непременно обнаружил преследователя.

Они ехали к побережью. Ландон почти не сомневался: конечная цель – “Систембулагет” в Эрегрунде. Он пока еще не знал, как начать разговор, но сейчас главное другое – не потерять фермера из виду.

Ну прижми же, прижми… Ландон нетерпеливо барабанил пальцами по баранке. Шевелись!

Он выругался: BMW-530 медленно дрейфовал на встречную полосу. Получит в лоб и ни до какого Эрегрунда не доедет. Встречные же едут с предписанной скоростью, а часто и превышают. Вывернется из-за поворота – и два трупа. А то и больше.

Что-то насторожило его в блуждающем взгляде фермера. Где-то на самом дне светлых, наполовину скрытых отечными веками глаз то и дело вспыхивала паника. Взгляд человека, видевшего то, чего ему вовсе не хотелось видеть. У Ландона осталось определенное ощущение – это не алкоголь. Что-то за этим стоит.

BMW снизил скорость до пятнадцати. Мигнул правый поворотник, но тут же погас. Замигал левый, машина свернула на Эрегрунд и через четверть часа, заехав на тротуар, остановилась у желтого фасада “Систембулагета”.

Ландон припарковал “вольво” поодаль. Хотел подойти к фермеру, расспросить, но передумал. А вдруг тот сразу пойдет на попятный? Альтернатива выглядела такой же рискованной, но, по крайней мере, можно выиграть время – а вдруг удастся придумать что-то подейственнее. Главное, не ошибиться, второго такого шанса может и не представиться.

Завел мотор и объехал квартал в поисках более или менее незаметного места для парковки. Остановился, взял в руки карту и на полях записал имя: Ула Шёгрен. Номер машины. Подумал и добавил: серебристо-серая.

И еще два слова. Он еще не знал, что посвятит остаток жизни тому, чтобы их забыть.

Свинина из Фалунды.

Хелена вытерла лоб здоровой рукой и начала массировать темя. Голова болит невыносимо. Ощущение, что глазные яблоки вот-вот взорвутся.

Их уже несколько дней держали взаперти. Она насчитала три, но какое-то время была без сознания, так что могут быть и все четыре. Ночью слышала шелест дождя. Несколько раз вырвало. Все же нашла в себе силы доползти до входа. Хотя бы смочить рот – либо облизать ограду, либо успеть опустить губы в одно из грязных корыт. Каждый день они заливают из шланга воду, но через несколько секунд она собирается в лужи на глиняном полу. Совершенно бессмысленно, особенно если учесть, что почти все уже больны.

Огромное помещение разделено на ряды больших боксов, огороженных металлической решеткой. По сторонам единственного прохода желоба для корма. Густой, вонючий воздух. Запах просачивается в голову, медленно и неуклонно разъедает мозг.

Все время привозят новых. Кто-то в ночном белье, кто-то, как и она, в халате, некоторые почти голые. Возбуждения и возмущения первых часов как не бывало, теперь почти все сутками лежат на полу не двигаясь. Мочатся и испражняются под себя – все равно ничего даже похожего на туалет нет. Даже ведер нет. Она примостилась у короткой стороны бокса, вначале было терпимо, но люди все прибывали. Попыталась устроиться возле низкой, меньше метра, дверцы – оказалось, худшего места не найти. Люди в панике жмутся к выходу в проход, вот-вот задавят. В конце концов перебралась в середину клетки. Показалось, тут безопаснее.

Кое-кто старается помогать товарищам по несчастью. Пожилая дама начала собирать одежду, у кого что, – многие стучали зубами от холода. Рвали нижнее белье на тряпки перевязать раны. В другое время их изобретательность вызвала бы восхищение. Одной женщине наложили на сломанную лучевую кость шину из оторванной подметки, в дело шли даже ремешки от сандалий. Собирали воду, поили детей.

Три дня без воды, три недели без еды, повторяла она про себя. Она все-таки медсестра. А если человек совсем маленький?

Она слишком много наобещала Молли. Намеренно преувеличила свои возможности.

Раненую руку Хелена замотала поясом от халата. Слишком темно, чтобы разглядеть рану, но она и так понимала – ничего хорошего. Ее втолкнули в кузов, и она сильно ударилась рукой обо что-то острое, скорее всего, торчащий кусок арматуры. Мало того что хлынула кровь, видно, задела какую-то небольшую артерию. И боль такая, что вполне может быть и перелом. Деформации нет – ну и что? Бывают же переломы без смещения.

Опять потерла виски и начала себя уговаривать: не надо впадать в отчаяние. Можно научиться писать левой рукой. Купить машину с автоматической коробкой. А разве она и так не хотела купить кухонный комбайн? Эта штука делает за тебя больше половины работы. И Молли может помогать, она любит возиться в кухне и уже кое-чему научилась.

Чуть не брызнули слезы.

Ландон обо мне позаботится, повторяла Хелена, как мантру. Ландон позаботится.

Женщина рядом пронзительно закричала:

– А-а-а-а! Что-то по мне ползет!

Она начала прыгать и отряхиваться, споткнулась и упала прямо на Хелену. На поврежденную руку.

Хелена на секунду потеряла сознание от боли, даже крикнуть не успела. Очнувшись, начала в панике нащупывать узел стягивающего руку пояса. Но было уже поздно, повязка соскользнула. Пульсирующей струей хлынула кровь.

Через сорок пять минут серебристый BMW Улы Шёгрена свернул на ведущую к хутору узкую, кое-как посыпанную гравием и полузаросшую травой дорожку.

Ландон притормозил.

Небольшой щиток предупреждает: дорога частная. У канавы воткнут железный прут с грубо приваренным, насквозь проржавевшим почтовым ящиком. На ящике наклейка: “Семь Шёгрен”.

Ландон не сразу сообразил: не семь Шёгренов, а семья Шёгрен. А вот об этом он почему-то не подумал. А вдруг там их и вправду семь? Или пусть не семь, но кто-то еще, кроме вдребезги пьяного Улы? Вряд ли. Ни малейших признаков, что в жизни фермера был кто-то, кто, к примеру, стирал бы его одежду. Или, по крайней мере, напомнил: на дворе почти лето, а ты вырядился в эту зимнюю куртку. Оденься по-человечески, чудило!

К тому же Ула далеко не молод. Жена, как сказал парень на заправке, ушла. Если и есть дети, то уже взрослые, вряд ли будут торчать на умирающем хуторе. Наверняка съехали.

Выждать десять минут. Дождаться, пока старик откроет первую бутылку.

Ровно в 15:15 Ландон свернул на частный проселок Улы Шёгрена. Дорога пропетляла по леску и закончилась надписью “ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН”. Такую же надпись он видел в заброшенном военном лагере, только здесь надпись была очень яркой и не на ленте, а на новеньком, еще не засиженном мухами щите.

Он притормозил. Подумал и решил, что надпись адресована энтузиастам защиты животных – несколько лет назад они очень оживились, пикетировали свинофермы, коровники и птицефабрики, устраивали акции. И потом, что значит “воспрещен”? Шлагбаум закрыт, но не заперт, ворота настежь. Для зверозащитников – пригласительный билет. Ландон в душе их понимал – жизнь свиней на этих фермах ужасна, и чем большему количеству людей удастся продержаться на бобовых гамбургерах, тем лучше. Понимал, но жалел. Посвятить юные годы спасению мира, а десять лет спустя стоять в пригородной закусочной и жарить ту же фалунскую колбасу[35] для ровесников, у которых хватило ума получить образование. Хватило ума учиться, а не громить свинофермы, не выезжать на суденышках Greenpeace и потом сидеть ночь в каталажке. Тоже, конечно, не страшно, наутро пойдешь домой, но время упущено. Годы проходят в борьбе, которая если и увенчается успехом, то в очень далеком будущем.

Ландон открыл дверь, вышел из машины и сразу почувствовал запах. Удушливый, кисловатый, он никак не вязался со знакомым спектром сельскохозяйственных запахов. А уж тем более с запахом свинарника. Запах свинарника ни с чем не спутаешь. А здесь какая-то гниль. Старик совсем запустил хозяйство.

Он приподнял шлагбаум с рогульки и отвел в сторону. Посмотрел на бетонные столбики – отлиты совсем недавно. Рядом валяется кусок черной, еще не заржавевшей арматуры. И краска на шлагбауме свежая. Странно… ферма разорилась, за каким чертом ставить новенький шлагбаум? На мокрой после ночного дождя глинистой земле следы протекторов – явно не BMW. Грузовик или колесный трактор.

Вернулся к машине и завел мотор. За шлагбаумом дорога поднималась на холм. На фоне голубого, без единого облачка неба словно из земли выросли два огромных сарая, а потом и бледно-желтый двухэтажный дом.

Серебристый BMW припаркован около дома. Ландон поставил машину рядом, но задом к дому, чтобы в случае чего не терять времени на разворот. Что-то ему подсказывало: такое развитие событий не исключено.

Подождал немного, не снимая руки с ключа зажигания. С верхнего этажа послышалась музыка, и он облегченно выдохнул.

Старик уже начал пировать.

Вышел из машины. Здесь запах еще сильнее, чем на въезде. Посмотрел на большой бетонный сарай. Отсутствие окон делало его похожим скорее на фабрику, чем на помещение для животных. Вокруг полицейские заграждения. К зданию прислонены длинные стальные трубы, бликующие под солнцем.

Death row, подумал Ландон. Камера смертников.

Его начало тошнить.

Подошел поближе – надо понять, откуда исходит эта удушливая вонь. Неужели старик совсем ополоумел, запер оставшихся свиней и оставил их подыхать?

Посмотрел на черную, влажную глину. Во всем, что он видел, было что-то неестественное. Даже трава не растет.

Он уже собрался пойти в дом поговорить с Улой, как услышал звук.

Резко обернулся. Неужели там еще живут свиньи?

Должно быть, почудилось.

Нет, не почудилось. Точно такой же… крик?

Кричит человек.

Ландон бросился к сараю. Его чуть не сбила с ног чудовищная вонь, накатившая, как девятый вал. Он закашлялся, закрыл рот и нос рукой и протиснулся сквозь заграждения. Дверь заперта на толстый засов с большим висячим замком. Руками не открыть.

– Есть там кто?

Опять отчаянный крик. И еще, и еще.

Он уставился на дверь.

Он их там запер. Старик совершенно спятил.

И не успел он поставить этот диагноз, раздался выстрел. Пуля сухо щелкнула о бетонную стену, оставив заметную вмятину. Ландон резко обернулся. На крыльце стоял Ула Шёгрен и целился в него из пистолета. Ландон рванул с места и успел забежать за угол, прежде чем раздался следующий выстрел.

Законченный психопат, садист и убийца. Мало того что запер людей в бетонном сарае. Он стреляет не чтобы напугать, а чтобы убить. И если бы не был так пьян, возможно, и попал бы.

Ландон, оглядываясь в поисках убежища, побежал вдоль стены. Второй свинарник далеко, до него открытое место, если не считать большого зеленого контейнера на полпути к леску.

Риск слишком велик, но единственный выход – бежать туда и постараться укрыться за этим здоровенным контейнером. Не так близко, но надежда есть: стрелок вдрызг пьян.

Выглянул из-за угла, увидел фермера, неверным шагом бредущего к свинарнику, выдохнул и побежал. Через несколько секунд грохнул еще один выстрел, но он даже свиста пули не слышал. Забежал за контейнер и бросился плашмя на землю, ударившись коленом о камень.

– О дьявол…

Нельзя сказать, что он в хорошей форме. Легкие горят, во рту вкус крови. И что? Надо преодолеть боль, выбрать момент и бежать к лесу. Но сначала попытаться определить, где его преследователь. Встал, схватился за липкий край контейнера, заглянул внутрь – и чуть опять не упал, на этот раз от ужаса.

Контейнер набит трупами. Разлагающиеся тела, густо облепленные насекомыми.

Опустился на колени, и его начало рвать.

Комбинезон промок насквозь, хоть выжимай. Так и совсем можно испариться – откуда столько пота? Вся жидкость из организма уйдет – и пиши пропало. И главное, палец скользкий, срывается со спускового крючка.

Вот теперь он действительно угодил в дерьмо. Он тут ни при чем, его вины нет, но кто будет слушать? Уж он-то знает, как они рассуждают. Никто и спрашивать не станет, уж не сам ли он, часом, пригласил этого мерзавца на “вольво”? Росси сто раз подчеркивал: за то, чтобы на ферме не было нежеланных гостей, отвечает он, Ула Шёгрен. И никто больше. И если он напортачит…

– Ты или я, парень… ты или я… – бормотал он, высматривая нарушителя.

Крик в свинарнике – давно такого не слышал. Должно быть, он дал им о себе знать.

Хрен с ним. Все равно ему не жить. “Вольво” можно отогнать в лес, пока те не прибыли.

Да что ж они так орут!

Он споткнулся и взвыл от боли в большом пальце. Чертов курятник! За каким хреном он собрался его строить? Так и не достроил. Теперь он ни к чему, а доски валяются и гниют. Пнул их ногой – стало еще больнее.

Но дело надо доделывать.

Он захромал к контейнеру, в паре метров остановился, поднял пистолет и положил палец на спусковой крючок.

Свекольная физиономия, рот перекошен в нелепой гримасе, язык вывалился. Похож на заразившегося бешенством пса.

Ландон пригнулся, еле увернулся от пули и, хромая, забежал на другую сторону контейнера. Взгляд его упал на прислоненную к железной стенке лопату. Схватил, метнулся к углу. Единственный шанс – опередить. Не дать ему выстрелить.

– Из-звини, п-парень… – Голос звучал с бульканьем, будто он одновременно полоскал горло.

Старик и в самом деле совершенно пьян.

Ландон поднял лопату и изготовился к удару.

Он не успеет среагировать. Он пьян. Я обязан его опередить.

Выстрелить Ула Шёгрен успел, а вскрикнуть – нет. Ландон рассчитал точно, ребро стального полотна лопаты врезалось именно туда, куда он целился. В темя.

Но выстрелить все же успел. Выстрелил, молча упал и затих.

Ландон никак не мог унять дрожь в руках, сердце провалилось вниз живота. В углу рта фермера показалась кровь и медленной струйкой стекла на подбородок.

Он долго смотрел на грудь – дышит или нет?

Ни малейшего шевеления.

А дом? Не видел ли кто? Или слышал? Все-таки выстрелы, не каждый день тут стреляют.

Переждал и захромал к свинарнику. Пистолет оттягивает руку, как гиря, и колено болит ужасно.

Трупы в контейнере. И живые… пока живые, запертые на замок в бетонном свинарнике. Пьяный фермер не мог все это сделать один. Даже если у него мания величия.

Это они…

Стало трудно дышать.

Срочно нужны ключи. Ключи… Ландон остановился и зажмурился. Сама мысль возвращаться к трупу убитого им человека и шарить в его карманах показалась невыносимой. А если попытаться отстрелить замок? Вряд ли… даже не вряд ли, а невозможно – Ландон вспомнил массивный, в кулак величиной, замок на стальном засове.

Как он сказал, этот ублюдок? Я им хозяин…

И трупы в контейнере… люди с избыточным весом. Все до одного.

Он беспомощно посмотрел на стальной засов. Какой у него выбор? Искать в карманах мертвеца или обшарить дом… на это могут уйти часы.

Но можно же уехать, сообщить, поднять тревогу… Ну нет. Полиция работает, как партия прикажет. Все они поставлены или куплены Свердом и его подельниками.

– Хелена! – почти прошептал он.

Безумие. Он понимал – безумие. Почему она должна быть именно здесь? Они же говорили “лагеря”. Значит, не один Ула? Таких много?

– Хелена! – Он повысил голос.

И опять… Ландон не смог различить ни единого слова, крики и вопли слились в сплошной непроницаемый звуковой барьер.

– ХЕЛЕНА!!!

Безнадежно.

И тут он услышал звук автомобильного мотора. Помчался к машине. Трясущимися руками открыл дверцу и запустил двигатель. Единственный способ уйти незамеченным – ехать в другую сторону, через поле. Посмотрел в зеркало: пока никого, но они будут здесь в любую минуту.

Придавил педаль газа. Машина пересекла двор. Выехал на раскисшее после ночного дождя поле. “Вольво” водило из стороны в сторону, он крутил руль, как гонщик на ралли. Слава богу, старый надежный друг, то и дело буксуя, с натужным ревом двигался вперед.

И в конце концов все же застрял. В паре десятков метров от опушки.

– О дьявол…

Он вспомнил деда, отца Бертиля, его уроки вождения. Вторая передача, мой мальчик… только вторая, ни в коем случае не первая, и не газуй, не газуй. Продвигаемся легкими рывками, иначе выроем под колесами яму и будет еще хуже.

Рывками так рывками. Но каждое нажатие на педаль сцепления причиняет острую боль.

– Ну давай же, давай… милая… – бормотал он, не разжимая зубов. Слова прерывались то ли нервным смехом, то ли рыданиями, он и сам не мог определить.

Внезапно глина чавкнула и отпустила жертву.

Он опять посмотрел в зеркало. Двор как на ладони. Если он видит двор, значит, и со двора он тоже виден. С другой стороны, если он не видит преследователей, то и они его не видят. Скорее всего…

Лес был гуще, чем он предполагал, но, на счастье, сосновый, без подлеска. Пока кое-как удавалось протискиваться между стволами. Машина гремела и скрипела всеми своими изношенными стальными суставами, спотыкалась на могучих корнях и подскакивала так, что Ландон даже долбанулся головой в потолок. Солнце сюда не доставало, только грубая чешуя стволов ближе к верхушке светилась, как старая бронзовая кольчуга.

Все. Фалунды уже не видно. Вряд ли они начнут погоню раньше, чем обнаружат тело. Если повезет, найдут не сразу. Контейнер довольно далеко и от дома, и от свинарников, и если фермер все же очнется, то маловероятно, что это произойдет так быстро. Если очнется… Ландона передернуло – ему вовсе не хотелось осознавать себя убийцей.

Остается одно – ехать сколько позволит лес, а потом бросить машину и плестись пешком. Ветви то и дело царапали по лобовому стеклу, словно приглашали остановить машину и выйти.

Выйти и идти пешком? С таким коленом далеко не уйдешь.

Но метров через двести лес, до этого неумолимо сгущавшийся, неожиданно начал расступаться, появился проблеск надежды – и тут вновь забуксовало заднее колесо.

И опять зазвучал в ушах добродушный дедовский говорок.

Яйцо под акселератором, мальчик. Яйцо под педалью, смотри не раздави. И рывочками, рывочками, главное – расшевелить нашу девушку.

Ритмичные, легкие нажатия. Даже раскачиваться начал вперед-назад, будто подталкивал.

Ну давай же, давай…

Вспотела голова, словно съел горсть черного перца.

Наконец-то безотказный “вольво” нащупал опору и выбрался на более или менее сухое место. Уже не разбирая дороги, Ландон продрался сквозь молодой кустарник и выехал из леска. До самого горизонта ни одного дома, но посреди поля стоит слегка покосившийся трактор.

Присмотрелся – не хватает только наткнуться на соседей. Особенно добропорядочных, такие непременно побегут к Уле доносить.

Но нет. В тракторе никого. Вдоль опушки петляет мокрая, но все же кое-как утрамбованная и посыпанная гравием дорога – по крайней мере, нет риска завязнуть. Ландон выдохнул и прибавил скорость. Наверняка рано или поздно этот проселок выведет его на большую дорогу.

Выведет ли? Примерно через километр дорога круто забирала влево. Если все время ехать налево, не исключено, что опять угодит в Фалунду.

Поразмышлял и включил скорость. Все равно другого пути у него нет. Альтернатива – навсегда застрять в грязи.

Ни машин, ни людей, ни полиции. Пустынная дорога.

Успокойся. Ты унес ноги.

Ландон попытался успокоиться. Может, свернуть на первую же из примыкающих, даже не показанных на карте дорог и выждать немного? Или предпринять что-то иррациональное? Допустим, доехать до Черпа, оставить машину на привокзальной площади и сесть на поезд?

Никак не удается избавиться от ощущения: его преследуют. Следов он вроде бы не оставил, машину никто не видел… но это под вопросом. Если уж они выбрали это место, вполне могли поставить камеры наблюдения.

Тоже вряд ли. А вдруг записи с камер попадут в чужие руки?

Нет, опасения напрасны.

На дороге начали появляться щиты с километражем до Эрегрунда.

Ландона охватила непреодолимая, парализующая усталость. Единственное, о чем он мечтал, – вернуться на Каварё и начать жизнь сначала.

Он с трудом шевелил руками, но мозг работал на полных оборотах.

Юхан Сверд решил избавиться от “ожиревших свиней” – это выражение то и дело проскальзывало в его речах. От тех, кто портит ему статистику. Другого объяснения нет.

Но как? Ну, в недавней мировой истории легко найти ответ, как решаются подобные задачи.

Когда все закончится, они попросту сровняют Фалунду с землей. Заметут следы. Скорее всего, и хозяина фермы ждала та же судьба, если бы Ландон их не опередил.

Он вспомнил разлагающиеся трупы в контейнере и опять с трудом подавил рвоту.

Фермер их просто-напросто ликвидировал. Убил и оттащил в контейнер. А может, и не он, даже скорее всего не он. Еще хуже. Если Хелена там, ее ждет та же судьба.

Указатель на Эстхаммар. Ландон резко остановился и съехал на обочину. Включил аварийную сигнализацию.

Если Хелена там… Как он может ее оставить?

Он изо всех сил прижал руки к вискам.

Что он должен делать? Что он может сделать?

Как ему справиться с этим замком? Болторез? Болгарка?

Дужка диаметром миллиметров восемь. Большой болторез должен взять. Или болгарка… но где для болгарки взять питание? Правда, он слышал, что появились болгарки на аккумуляторе, но он таких пока не видел. Можно спросить на заправке.

Не отнимая рук, Ландон опустил голову на руль.

Думай… думай…

Надо загнать машину на первую попавшуюся лесную дорожку и дождаться темноты.

Рядом остановился красный “сааб”. Водитель опустил стекло:

– Помощь нужна?

Ландон, не открывая окна, поднял руку и помотал головой: нет, спасибо, все в порядке.

Выключил сигнализацию. Не стоит привлекать внимание.

Водитель “сааба” еще несколько мгновений смотрел на него испытующе, потом пожал плечами и уехал. Ландон немного выждал и двинулся за ним.

На въезде в Эстхаммар заметил автомастерскую.

Опустил солнцезащитный козырек, глянул в зеркало и сразу понял, почему так подозрительно смотрел на него парень в “саабе”. Налитые кровью глаза, слипшиеся, мокрые от пота волосы.

Вытер физиономию футболкой, сделал несколько глубоких вдохов и произнес:

– Никто ничего не знает.

Хотел сказать громко, но вышло шепотом.

Сжал зубы и мысленно повторил:

Никто ничего не знает.

В мастерской было темно, прохладно и безлюдно – ни души. Ландон сел у конторки на высокий, как в баре, табурет.

Никого. Несколько раз обвел взглядом помещение, подождал и хотел было уходить, но тут в дальнем конце большого помещения из-за машины вынырнул худой длинноволосый парень с промасленной тряпкой в руке. Волосы зачесаны назад, на лбу бандана.

– Привет.

Парень, не отвечая, кивнул на припаркованный “вольво”:

– Барахлит старушка?

– Да нет… вроде нет. Я хотел попросить кое-какой инструмент напрокат.

– Ну что ж… оставишь залог… А какой?

– Болторез. Побольше.

Почему все смотрят на него с подозрением?

– А в “Лоссмед”[36] не обращался? – Механик отложил тряпку и улыбнулся. – Ладно… не похоже, что ты собрался ограбить банк.

– Они теперь не занимаются висячими замками, – сказал Ландон первое, что пришло в голову. – Переквалифицировались. Теперь у них что-то вроде интернет-банка.

– Висячий? На даче, что ль?

– Фриггебуд[37]. Старый… – Ландон совершенно взмок. Он не любил, а главное, не умел врать. – Купил участок, а хозяин потерял ключ, старый хрен.

Парень открыл шкаф на стене, достал большой грязный болторез и со стуком выложил на стол.

– Не уверен, что перекусишь. Эта штука хороша для тросов, велосипедных замков… но висячий замок? Литье он плохо берет. Не уверен. Особенно если новый. Лучше ножовка по металлу. Или газорезка.

– Давай и то и другое. Я слышал, теперь есть и болгарки без кабеля. На аккумуляторах.

– У меня такой нет. И газорезку не дам. Еще взорвешься – отвечай потом. Но точно говорю, “Лоссмед” надежнее. А может, и дешевле.

– Начну с этого, – Ландон постарался выглядеть решительно, – а там посмотрим. Удастся – значит, удастся, а нет – буду звонить хоть черту-дьяволу.

Он вытащил бумажник.

Механик недоуменно пожал плечами. Ушел в другой конец мастерской и принес ножовку.

– Слушай… я вижу, ты спец. А отстрелить не получится? – спросил Ландон.

– Как это – отстрелить?

– Ну, как… отстрелить.

– Из чего?

– Из ружья. Или из пистолета.

Глаза парня сузились.

– Да ладно… просто спросил.

– Не советую. Отстрелить, – усмехнулся парень. – Яйца себе смотри не отстрели. Дверь, конечно, разнесешь в щепки, а замок как висел, так и будет висеть. Лучше не пробовать.

Ландон молча выложил на стол ассигнацию в пятьсот крон.

Парень дал сдачу.

– Погоди-ка, приятель!

Ландон напрягся и заставил себя повернуться.

Парень достал из ящика стола нечто похожее на гибкую железную спицу с загнутым, как у рыболовного крючка, кончиком.

– Иногда удается… бывает, клиенты ключи теряют. Смотри…

Парень взял спицу в кулак и показал.

– Называется “пиявка”. Сначала заводишь как можно глубже. А потом медленно вынимаешь и поворачиваешь туда-сюда… ну, не туда-сюда, а против часовой стрелки, как ключ. Нажал – повернул, нажал – повернул. Не сразу… но иногда удается. Чаще удается, вообще-то.

– Спасибо за совет.

– Только если попадешься, на меня не ссылайся. Не говори, кто тебе дал эту хреновину.

– Куда я должен попасться?

Парень расплылся в улыбке.

– Вот теперь ты точно похож на взломщика. Дураку ясно: пошел банк потрошить.

Снимок старый, но превосходный. Солнечный день несколько лет назад. Юхан стоит перед правительственной канцелярией. Удивительно: центр города, а ощущение полнейшей, чуть ли не деревенской идиллии. Зеркальная, словно политая голубым маслом вода – как в рекламе пива “Приппс”. Фотографу даже удалось поймать в объектив парящих чаек. Длинные, красивые волосы слегка приподняты ветром – вылитая рок-звезда.

– А создание рабочих мест? Здесь просто: мы избавляемся от нежелательных элементов и даем дорогу более динамичным соискателям.

Юхан отложил вырезку из датской дамской газеты и поднял голову на Сикстена Рогарда. Последняя фраза словно выплыла из ниоткуда и повисла в воздухе – он давно перестал слушать скучное бормотание советника.

Обычная сессия со спичрайтером занимала не больше получаса, но сегодня затянулась.

– Нет, – сказал Юхан, – это жвачка. Динамичным соискателям, – иронично протянул он. – Не то. Акт любви к грядущим поколениям. Великое будущее для молодых. И вставь знаешь что?.. Ты хорошо сформулировал несколько минут назад. Мы – арбористы. Подрезаем ветви, чтобы оздоровить дерево.

Сикстен Рогард замялся.

– Вопрос только… народ не настолько глуп, чтобы не сложить два и два. Нельзя выложить половину правды, если вторую половину невозможно комментировать.

– Мы опередим. Они и рот не успеют открыть. Неужели вы подумали о стерилизации? Ничего подобного даже близко нет. Вытащим жвачку у них изо рта, и вкуса не почувствуют.

– Может, ты и прав. Но риск есть. Появятся рубрики в пол-листа, и куда жирнее, чем мы бы того хотели.

– Сошлемся на доклад Института. Тот, после Рождества… – Поймав недоуменный взгляд, Юхан раздраженно добавил: – Наследственные факторы и все такое прочее.

Посмотрел на часы. Рассчитывал на полчаса передышки перед заседанием в пять – осталось шесть минут.

Насколько легче было вначале! Тогда он принимал решения сам. А теперь все усложнилось, ставки повысились. Стоять у руля государства и составлять собственные обращения к нации физически невозможно. Нужны советники, спичрайтеры. И чем их больше, тем труднее понять, что у них в голове.

Он резко встал:

– Сможешь представить черновик к утру? К раннему утру? Мне надо подготовиться.

Сикстен Рогард если и задержался на стуле, то на долю секунды, не более, – вскочил, будто подброшенный пружиной.

– Никаких проблем. Получишь еще до завтрака.

– До завтрака… можно подумать, что я успеваю позавтракать в нынешние времена.

– В полном соответствии с идеологией. – Сикстен позволил себе пошутить.

– Вот! Как ты думаешь, сколько раз я слышал эту шутку? Мне-то казалось, вы, писатели, должны быть поизобретательнее.

– Да перестань, Юхан. Ты же сам прекрасно знаешь: клише. Деньги приносят только клише. За творчество не платят.

Юхан поднял глаза к небу и покачал головой. Дождался, пока Сикстен уйдет, и опять посмотрел на вырезку.

Хо-Ко не прав. Он не вообразил себя суперменом, он и в самом деле супермен. Как они пишут, датчане? Smukkeste. Самый красивый супермен в мире.

Взял присланную Максом Росси заготовку писем родственникам. Информационные листки, такие же пасторальные, как и веб-сайты. Детокс-курсы для измученных мам.

Скоро папа явится домой, веселый и худощавый.

Собрался было послать Росси мейл с одобрением, как зазвонил телефон. Личная линия.

– Что тебе известно о собрании в Кафедральном соборе в Упсале на Вознесение?

– Что? А… Хо-Ко…

– Сотни полных людей? Скотовозы?

Юхан прикусил губу, прикрыл трубку рукой и быстро оглянулся.

– Не знаю, о чем ты.

– Юхан… поздно. Я по голосу слышу – ты все знаешь.

Сверд медленно, чтобы не сорвать голос, прошел к окну, вслушиваясь в запаленное дыхание друга детства.

– Я знаю, Юхан. Повторяю: я знаю. Куда ты их отправил?

– Кого – их? Объясни же, наконец!

– Еще раз: я знаю. Знаю дату, знаю место. Знаю имена.

Юхан вцепился в подоконник так, что побелели пальцы. Опять пошел дождь. Тучи заволокли небо. Стало темно, хотя еще только пять.

– Ты выпил, что ли? Обкурился?

– Вопрос не в том, что сделал я. Вопрос в том, что сделал ты.

Юхан промолчал. Разговор тревожный, даже если Хо-Ко вдребезги пьян. С другой стороны, смягчающее обстоятельство. Назавтра все забудет. Появится что-то другое. Свара на работе, строптивая подруга.

– Я запускаю эту историю в медиа. Так или иначе, все узнаю, будь спокоен. От тебя или от кого-то другого. Думаю, отклики ждать не придется.

– Я кладу трубку. Придешь в себя, позвонишь.

Юхан Сверд нажал кнопку отбоя и прикусил губу. Как он мог узнать? Никто ничего не знает. Никто ничего не видел.

Знаю имена…

Имена?

Дождь усилился, звучно забарабанил по жестяному откосу окна. Где-то пророкотал гром.

Так оставить нельзя. Необходимо выяснить, откуда утечка, и заткнуть кран. Самый скверный вариант, если Хо-Ко получил информацию от кого-то из своих приятелей-журналюг.

Он набрал две цифры.

Макс Росси рассвирепел.

– Что он сказал точно?

– Знает дату акции в Упсале. И имена… говорит, что знает имена.

– Имена? Чьи?

– Этого он не сказал. Но говорит – знает. И про скотовозы тоже.

– А ты?

– Что – я? “Иди проспись”, а что еще я мог ему посоветовать?

В трубке застрекотала клавиатура компьютера.

Юхан с трудом сдерживал раздражение. Его ошибки нет. Это они. Где-то напортачили.

– Ты же говорил мне – все чисто! Без единой помарки!

– Так и было. Не помню точно насчет Упсалы, но… погоди минутку.

Новый взрыв клавиш. Потом в трубке послышалось шуршание бумаги.

– Вот… нашел. Кафедральный собор… погоди-ка… нет. Никаких осложнений. Но он кто? Журналист?

– Фрилансер. Собственно, фотограф. Много работает для “Упсальской Новой газеты”.

– Да… неувязка. Побежит и…

– Хо-Ко никуда не побежит. Дело не в нем. Произошла утечка.

– Как ты можешь быть так уверен? Он журналист, работает на неохваченную газетенку. Наверняка уже что-то предпринимает.

– Ну нет. Он не стукач. Я его сто лет знаю. Даже представить себе такое не могу.

– Розовые очки?

– Да пойми – не в нем проблема! Кто-то из твоих парней обосрался.

– Не уверен.

Росси опять застучал по клавиатуре.

– Как его найти? Хо-Ко – это что?

– Я уже сказал: займусь сам. Оставь его в покое.

– Кончай.

Юхан не успел ответить. Небо прорезала двойная вспышка, тут же оглушительный сухой грохот. Он непроизвольно втянул голову в плечи. Почему всегда двойная?

– Юхан? Назови мне одну-единственную причину, почему мы должны… как ты выразился? Оставить его в покое.

– Причина одна: работайте как положено, а не тяп-ляп. И на фермах позаботьтесь об охране.

– Но если выплыло, то выплыло.

– Ничего не выплыло. Слухи.

– Имя. Ради нашего дела, Юхан. Дай мне имя.

– Я…

– Как ты заткнешь утечку, если не знаешь, откуда течет?

Опять несколько ослепительных вспышек над Рыцарским заливом. И взрыв грома, совсем близко. Он выглянул в окно – пузырчатые потоки на мостовой.

Юхан зажмурился. Это же дело его жизни…

Вспомнил слова Ханса Кристиана.

Супермен из тебя бы не вышел.

Ему было очень и очень не по себе.

– Имя, Юхан.

– Ханс Кристиан Миккельсен. С двумя “к”. Датское написание.

– Спасибо. Займусь.

Юхан так и остался стоять с телефоном правительственной связи. Гром ударил и в третий раз, но он даже не вздрогнул. Не обратил внимания.

Ландон запил соевую сосиску отвратительным кофе. Водянистое безвкусное полупроцентное молоко, а главное, никакой реакции на кофеин, хотя это уже вторая чашка. Ни тело, ни мозг будто не заметили стимулятор. Разорвал пластиковую упаковку с резиновым, уже облупленным яйцом. Разрезал пополам, скупо посолил из приложенного крошечного пакетика.

Теперь так. На заправке так же трудно найти углеводы, как в Стокгольме. Богатые протеином печенья, “с лихвой замещающие ланч”, лежащие за акриловым стеклом прилавка, напоминают коровьи лепешки.

Сжевал вторую половину яйца и посмотрел на часы.

Все предприятие – сплошное безумие. Поразмыслив, он даже не рассматривал простейший вариант: позвонить в полицию. Единственный номер, который набрал за весь день, – свой собственный, домашний.

Молли ответила на первый же звонок. Она съела все оставленные бутерброды, а сейчас смотрит программу, где тренер угрожает зашить рты всем, у кого ЖМК превышает сорок два.

Но с мамой же они это не сделают?

И заплакала.

Попытался, насколько мог, утешить девочку.

Нет-нет, Молли, ну что ты, конечно, нет. Никому и в голову такое не придет.

– Я вечером приеду, Молли. Самое позднее – утром. Самое, самое позднее. Или завтра, чуть попозже. – Ландон продолжал лихорадочно нанизывать друг на друга взаимоисключающие обещания.

В конце концов поклялся, что выполнит все посулы, а Молли, в свою очередь, сказала, что обязательно поест. И накормит Мастера, хотя готовые бутерброды кончились. И после настоятельных просьб согласилась выключить телевизор.

Насчет последнего обещания – Ландон сильно сомневался, что Молли его выполнит. Вряд ли. Обругал самого себя, что не догадался обрезать кабель питания, но теперь ему ничего не оставалось, как довериться сознательности восьмилетней девчонки.

Покрутил затекшей шеей. У него до сих пор не было ясного плана. Чужое ружье, украденный пистолет, болторез, ножовка по металлу, отмычка – со всей этой экипировкой ему надо проникнуть ночью на ферму и спасти людей, которых он даже не знает. При этом он уже убил человека.

Наверное, убил, тут же поправил Ландон формулировку и прислушался к ощущениям.

Легче не стало.

И человека ли?

Оглянулся на заправку. То ли от этого соевого дерьма, то ли от внезапного осознания почти полной неосуществимости задуманного предприятия его затошнило. Мало того – начал колотить озноб, дико разболелась голова. Полез в бардачок, но там ничего не было, кроме сервисной книжки и пачки одноразовых носовых платков. Вытащил один, вытер лоб и вернулся на заправку.

Звякнул дверной колокольчик. Парень за прилавком поглядел на него и удивился.

– Неужели так хороши сосиски? – спросил он то ли с насмешкой, то ли с участием.

– Лучше некуда, – пробормотал Ландон. – У тебя альведон есть?

– Надеюсь, все же не из-за сосисок. Дерьмо, конечно, но пока никто не заболел.

– Гроза в воздухе. Дышать нечем.

– А-а-а… да. Метеопатам, конечно, тяжеловато.

– Таблетки от головной боли есть? – повторил Ландон.

– Мы, к сожалению, не держим лекарств. Пластыри, ну там… что там в аптечке.

Ландон вздохнул и поморщился – голову сдавил очередной спазм.

– Погоди-ка. – Парень поглядел на него с сочувствием, исчез за прилавком, вынырнул с серебристым блистером болеутоляющих таблеток и выдавил одну в руку Ландона. – Вот, – посмотрел на упаковку, – только одна и осталась.

– Это твое лекарство? Ну, не так уж необхо… – Ландон прервал фразу и вцепился в край прилавка – внезапно и очень сильно закружилась голова.

Парень вздохнул, выдавил последнюю таблетку и протянул Ландону.

– Боюсь, одной не обойтись. Через часок примешь вторую. На твоем месте я бы так и сделал.

– Я так и сделаю на своем месте, – с трудом пошутил Ландон, напряженно улыбнулся и пошел к двери.

– Ты и в самом деле сядешь за руль?

– Ничего страшного.

– Подумай как следует. Я могу вызвать такси.

– Нет-нет… все нормально.

Ландон сел в машину и посмотрел на часы. Девятнадцать ноль три. Перевел взгляд на небо – просветлело. Гроза, похоже, прошла стороной, только на юге еще громоздились темно-синие тучи.

Слишком светло.

Еще пару часов подождать, подумал Ландон и положил на язык белую таблетку.

Что это было? Таблетки? Усталость?

Ландон очнулся в первом часу ночи на пустынной парковке в гавани. Обругал себя – как же он не догадался поставить будильник на мобильном телефоне? И тут же утешился – а может, к лучшему. Чем позднее попадет в Фалунду, тем безопаснее. Даже если кто-то там есть, темнота – лучшая защита. Хотя в конце мая вряд ли вообще можно рассчитывать на темноту. Нет, все-таки можно: три-четыре темных часа обеспечены.

Доехать незаметно, повторял он про себя последовательность действий. Спрятать машину, взломать замок, освободить Хелену. Позвонить в полицию… возможно, позвонить в полицию. В этом пункте он не был уверен.

Тайминг не определить, слишком много переменных. Хронология хромает. Мысленно упрекнул себя за недопустимый ассонанс – хр-хр. Писал бы статью, тут же поправил бы: хромология. Усмехнулся, но легче не стало. Все-таки позвонить в полицию сразу? Нет. Он не будет вмешивать власти, пока точно не узнает, что происходит. Ему пришло в голову почти сразу: если Партия Здоровья как-то замешана в оргию смерти Улы Шёгрена, то в полицию звонить – глупее не придумаешь. Надо отдать должное Юхану Сверду: за четыре года он превратил полицию в послушного исполнителя своих диких проектов. Таков modus operandi[38] всех диктаторов-психопатов: первым делом подкормить, а потом и приручить суды и органы правопорядка. Сделать их соучастниками, пусть понимают: обратной дороги нет.

Интерпол? Организация Объединенных Наций?

Вспомнил про авиабилет на письменном столе на Скулгатан. Нью-Йорк. Сейчас он уже был бы там. Прогуливался бы по Центральному парку с теплым бубликом в руке и размышлял о будущей жизни. А вместо этого сидит тут с орудиями взлома и отсчитывает быстро тающие минуты, которые – в теории – могли бы обеспечить ему безопасность.

Завел мотор, добрался до трассы. Посмотрел на спидометр – ровно семьдесят. Придавил педаль – плюс десять. Радаров здесь никогда не было, а пикеты… бывают, конечно, но он не мог вспомнить, когда в последний раз видел на дороге полицейскую машину.

Достал отмычку. Первые полтора часа ожидания в Эстхаммаре он посвятил попыткам открыть висячий замок, купленный на той же заправке. Небольшой, гораздо меньше того, что висит на свинарнике, но конструкция похожа. И с пятого или шестого раза добился успеха – нащупал нужный язычок. Запер на ключ и попробовал еще раз, дело пошло быстрее. “Пиявка”, как ее назвал тот парень, работала отменно.

Пятнадцать секунд. Если у него будут эти пятнадцать секунд в Фалунде…

Ландон даже почувствовал нечто вроде гордости. Он уже горел нетерпением испытать свое мастерство взломщика в реальности. А вот желания пустить в дело ружье или пистолет у него вовсе не было. К тому же сколько патронов осталось в пистолете? Сколько раз стрелял фермер? Четыре? Или пять? Он помнил еще с военных лагерей: в магазине пистолета “глок” чуть ли не пятнадцать патронов. Не останавливая машину, дрожащими руками вынул магазин. Восемь штук. Хватит.

Хватит… для чего?

До Фалунды осталось два-три километра. Ландон выключил свет и снизил скорость. Пробираться по лесу, да еще в темноте, – и думать нечего. Старый “вольво” Беппе и так получил серьезную взбучку.

Остановил машину на дальней опушке. Хорошо, что гроза прошла стороной. Небо прояснилось, над одинокой сосной висел яркий стеариновый полумесяц. Взял тяжелый пакет с инструментами, пистолет сунул за пояс и вышел из машины. Как всегда – чем чище небо, тем холоднее. Поежился, открыл багажник и достал ружье. Ружье Хелены. Почему-то это показалось важным. Не вообще ружье, а ее ружье.

Над горизонтом все еще тлела семужно-розовая, словно подернутая пеплом полоса.

Там, за этим перелеском, – Фалунда.

Да, так и есть. В майском ночном полумраке угадывались поле и постройки хутора.

У Ландона все еще не было четко выстроенного плана. Вернее, был, но только один. Один-единственный план. Приехать, взломать замок, выпустить людей. Найти Хелену. Он даже думать не хотел, что будет, если что-то пойдет не так.

Огромный свинарник почти заслоняет дом. Контуры зеленого контейнера видны очень четко, хотя в лунном свете он кажется черным.

Ландон застыл и несколько секунд не решался двинуться дальше. Худшие опасения не оправдались. Он уже представлял вращающиеся голубые мигалки, шарящий по окрестностям вертолетный прожектор – ищут убийцу фермера.

Ничего похожего. Сделал несколько шагов в сторону – в доме темно, ни одно окно не освещено. И вся ферма темная – должно быть, именно так затемняли жилые дома во время войны.

Пошел вдоль опушки, чтобы сократить перебежку по открытому полю. Все как будто бы спокойно, но и превращаться в бегущую мишень без всякой на то необходимости нет никакого резона.

А это еще что? Ландон замер – послышалось урчание автомобильного мотора. Или показалось? Нет, не показалось. Откуда-то со стороны закрытого шлагбаумом въезда. Спрятался за куст. По дому заерзали блики света от фар.

Он раздвинул ветки и осторожно выглянул.

Грузовик остановился рядом со свинарником. Отсюда слышны голоса, но различить что-либо, кроме мечущихся теней, невозможно.

Подъехал еще один грузовик. На этот раз ясно виден большой ребристый кузов.

Скотовоз.

Несколько человек быстро и с грохотом разобрали полицейские решетки вокруг свинарника и составили их в виде коридора.

Ландон решился и подполз ближе. Люди в форме. Молодые парни, судя по голосам.

Открыли кузов и опустили пандус. Ландон охнул – кузов пуст.

Приехали, чтобы их забрать.

Парни встали по обе стороны перекрытого прохода. Двое открыли дверь свинарника. Крики, стоны, плач, проход заполнился бесформенными, качающимися тенями. Кто-то падал, таких затаптывали. Солдат пнул одного из лежащих – тот не пошевелился.

Ландон зажмурился – ему показалось, что это ребенок. Прикусил рукав, чтобы не закричать, и в ужасе понял, что вот-вот потеряет сознание.

Как они могут? Как они могут?

Пронзительный женский крик. В сердце точно воткнули нож.

Хелена?

В контровом свете от фар видно, как людей заталкивают в кузов. Солдаты начинали терять терпение, то и дело слышались хриплые крики и глухие удары дубинок.

Это его последний шанс. Если Хелена среди них…

Ландон вскочил в холодном поту. Джинсы совершенно промокли от ночной росы. Стараясь не хрустнуть случайной веткой, побежал по леску к машине.

Это его последняя возможность. Если Хелена среди них…

Внезапно раздался выстрел. Он вздрогнул. Чуть не упал, но все же продолжал бежать к машине, то и дело оскользаясь на покрытых влажным мхом камнях. Рванул дверцу “вольво”, бросил ружье на пассажирское сиденье, включил скорость, вернулся к въезду на ферму. Щит с надписью “Свинина из Фалунды” в лунном свете казался совершенно белым, чуть ли не фосфоресцировал.

И почти сразу Ландон услышал звук мотора. Через полкилометра – въезд на другой хутор. Успеет, если они не будут гнать как сумасшедшие.

Хотя кто же они еще? Сумасшедшие. Тяжелые, неизлечимые психопаты.

Пучок света от фар мелькнул в зеркале заднего вида, когда он уже был у цели. Притормозил и с визгом свернул на дорожку, ведущую к соседу Улы Шёгрена. Через десять секунд грузовик, хрустя гравием, прогрохотал мимо.

Ландон вытер пот со лба, вырулил на дорогу и поехал за грузовиком.

Окей, непрерывно бормотал он, окей… Хотя расстояние между “окей” и положением, в котором он находился, можно измерять в световых годах. Но теперь, по крайней мере, он преследовал скотовоз с людьми. Он знает, что там люди, и постарается не упустить. Шансы на успех его первого плана были настолько малы, что теперешнюю ситуацию, пожалуй, и можно охарактеризовать как “окей”. Зависит от того, что и как сравнивать.

Он посмотрел в зеркало. А второй грузовик? Уже уехал? Или остался там, а он преследует первый?

Наверняка скоро выяснится.

– Все сразу, быстро!

– Встать у дверей!

– Тихо… притворяемся, что спим.

Притворяемся, что мертвы, подумала Глория.

Ближе к правде.

Сколько же прошло с того дня, когда их схватили в Хувете? Она потеряла счет времени. Поначалу Глория считала дни по рассветам, просачивающимся сквозь щели в потолке. Но она столько раз теряла сознание, что ее расчеты вряд ли достоверны. Нога болела, как только она пыталась на нее опереться. А сегодня утром боль выстрелила от колена до промежности с такой силой, что она опять отключилась. В который раз.

Больше всего ее пугало остаться одной из последних. Или самой последней. Вдохнуть заменивший воздух всепроникающий смрад нескольких тонн разлагающейся человеческой плоти – и умереть.

Под вечер обычно лили воду из шлангов. Счастливчикам, тем, кто еще сохранил достаточно сил, удавалось смочить рот, но влага, впитавшая трупный запах, проникала повсюду. Почти всех рвало желчью.

Глория посмотрела на дверь. За стеной возня – лязганье заградительных решеток, натужный скрип опускаемого пандуса.

Они приехали опять.

Почти никто не шевелится. Смогут ли они уйти, если им дадут такой шанс? Если сейчас откроют двери настежь, половина так и останется лежать на полу.

Ну нет. Она поползла на коленях к выходу. Суждено умереть – что ж, никто не вечен. Но почему-то казалось очень важным умереть не в свинарнике, а под чистым, открытым небом. Глория вцепилась в проволочную решетку и заставила себя встать. До двери – всего два бокса.

– Как только они откроют дверь, мы нажмем и сметем их. Только дружно. Все вместе.

Опять начинается…

– А если у них оружие?

– Они же не могут расстрелять нас всех одновременно!

– И бежать в разные стороны!

– Нет, нет… поодиночке нам не уцелеть. Лучше держаться вместе.

– Но многие даже идти не могут. Надо же помочь…

– Надо помогать себе самим. Это единственный шанс!

Глория, держась за решетку, доковыляла до следующего бокса. Дальше выход.

Резкий хлопок.

Что они собираются делать? Отпустить нас?

Какое там – отпустить… Глорию окатила ледяная волна такой тоски, какую она не испытывала ни разу в жизни.

По обе стороны прохода стояли вооруженные солдаты. Один из них то и дело взмахивал какой-то веревкой… никакой не веревкой.

Кнутом.

Она огляделась. Неподалеку еще один большой свинарник, а чуть поодаль – красный дом с зажженными фонарями на крыльце.

– Быстро, быстро… поднимайтесь в кузов, жирные сволочи! Шевелитесь!

Ступила на ведущий в кузов пандус и остановилась. Тяжелая, удушливая вонь точно ударила в грудь.

Неужели опять… неужели опять…

Удар кнута по спине.

Глория не почувствовала боли. Двинулась дальше – мелкими, шаркающими шажками, как и все.

Пришла в себя, только когда задняя стена кузова слегка откинулась, поползла вниз и превратилась в пандус.

Как дверца духовки, смутно звякнула в ней писательская струнка.

Глория закашлялась, горло точно забито глиной. Дала себе слово – бежать, насколько хватит сил, но не могла даже шевельнуться.

Провела рукой по лбу – кровь. Откуда?

Медленно, очень медленно встала и пошла к выходу. Прямо под ноги упала полуголая женщина. Глаза Глории заплыли слезами. Что бы ни ожидало – бежать. Пусть стреляют. Она слишком долго жила в призрачном мире литературы, настало время действовать. Бежать. Хватит на три метра – значит, на три. На пять – значит, на пять.

В щеку ткнулось вороненое дуло карабина.

– Давай-давай, – молодой парень добродушно ухмылялся, – поторапливайся. Свинячий праздник вот-вот начнется.

Глория с трудом спустилась по грязному пандусу и ступила на траву. Земля под ногами покачнулась. Солдаты подталкивали ее прикладами – не сильно, но чувствительно. Толпа медленно и неравномерно протискивалась сквозь узкий проход между стальными заграждениями. Опять ферма.

Но…

Она с ужасом уставилась на низкое строение.

Глория так и не успела понять, что происходит. Яркие, мертвенно белые трубки на потолке больно резали отвыкшие от света глаза. И какой-то глухой, то усиливающийся, то ослабевающий шум из-под земли, будто там проложена линия метрополитена.

По коридору разнесся рев. Какой-то мужчина там, впереди, бросился в сторону и пытался взобраться на стену. Ногти царапали белую, гладко окрашенную поверхность. Она с ужасом заметила длинную окровавленную бороду.

Вальдемар.

Ее затолкали в низкий стальной бокс. Через несколько секунд возобновилось урчание подземных машин. Вальдемар поднял руки и исчез. Провалился сквозь пол и исчез. И не он один.

Все. Западня. Отсюда не выбраться.

Несколько секунд перерыва – и настала очередь следующей группы.

Крик, воздетые руки – и молчание. Она попыталась отступить, но где там… Сзади напирала подгоняемая окриками и хлюпающими ударами толпа.

Внезапно коридор кончился. За спиной послышался скрип закрываемой решетки.

В глазах потемнело. Словно в тумане увидела человека в белом, лицо закрыто медицинской маской, кокетливая сеточка на волосах.

Он поднял руку и нажал на рычаг.

Пол под ногами закружился, и Глория, не успев даже вскрикнуть, провалилась в шахту.

Четыреста двадцать пять.

Юхан Сверд с отвращением смотрел на испещренные цифрами листки. Донесение из Крусбакки – 340 женщин, 76 мужчин. Девять малолетних, среди них четыре девочки и пять мальчиков. И сопроводительная, с примерной тщательностью распечатанная таблица:

Не дочитав, отложил листы. Разболелась голова. Далеко не первый подобный отчет, но этот всерьез испортил настроение. Маркировка малолетних жертв эпидемии, принятая Партией Здоровья, показалась излишне конкретной. Помеченный звездочкой Хуго Кранс не давал покоя.

Високосный мальчик, родился двадцать девятого февраля. Как и он сам. Магический день, которого, вообще-то, существовать не должно. Юхан был уверен, что сама дата его рождения предполагает сверхчеловеческие возможности.

Очевидно, этот мистический закон распространяется не на всех.

Смял лист и сунул в шредер. Рука заметно дрожала. Какого дьявола они подсовывают ему это дерьмо? Исполнительные, но амбициозные идиоты…

Он резко встал и направился в маленький рабочий кабинет в дальнем конце комнаты. Потянулся к дверце бара в углу, но передумал. Подошел к окну. Белая ночь… тоже не без мистики. Чайки, вяло переругиваясь, носятся над самой водой.

Молодая пара в тренировочных костюмах, по очереди фотографируют друг друга. У парня на животе майка вот-вот лопнет. Женщина, тоже толстуха, держит на руках пухленького хохочущего малыша. Американские туристы, кому же еще не спится ночью? Джетлаг никто не отменял.

Из головы не выходит Крусбакка. Забыть как можно скорее. Его единственная и главная забота математического свойства. Сотни тысяч должны превратиться в ноль. Вот его главная забота. А Хуго Кранс… что же, в любом большом деле огрехи неизбежны. Лес рубят – щепки летят.

Он еще раз глянул на упитанного ребенка на руках у американки. В этой весовой категории все дети одной ногой в могиле уже от рождения. Ну нет… избавиться от таких, как Хуго Кранс, не просто экономия денег налогоплательщиков. Это еще и экономия инвестиций в образование, которые никогда не окупятся. И, как ни странно, народ с этим согласен.

Росси обещал закончить акцию в сентябре, но Юхан попросил его пересмотреть планы. Чем быстрее, тем лучше. Если они достигнут поставленной цели – ноль ожиревших – к концу лета, можно считать, что выборы выиграны.

Я имею в виду не только акцию, сказал он Росси, я имею в виду чисто вымытый пол. Свидетельства, эмиграционные документы – весь набор. Так, чтобы и комар носа не подточил.

Швеция станет легче на миллион килограммов. У него до сих пор при этой мысли по спине пробегал приятный холодок. Несколько сот свиней в день вроде бы и не так много, но Крусбакка – далеко не самая крупная бойня. “Свинина Госберга” в Сконе дает цифры посерьезнее – до двух тысяч за ночь, что на пятнадцать процентов превышает план.

Эти, в Сконе, знают толк в поросятине, хохотнул Росси.

Молодые родители закончили фотосессию. Мамаша сунула ребенка в коляску и достала бутылку кока-колы. Цены на подобные напитки увеличились чуть ли не вчетверо, но этим американским свиньям, очевидно, плевать. В этом и есть главная проблема: покуда есть сахар, люди будут его покупать. И не только заезжие туристы вроде этих, но и шведы. Казалось бы, можно закончить эти рыночные игры с ценами, запретить – и проблема решена. Как выяснилось, нет. Так просто не запретишь. Промышленность взвоет.

Юхан задержался у окна. Раньше он любил Америку. Прямота, уверенность. Я делаю свое дело, главное – держаться. Универсальное fuck you словно встроено в американский менталитет. Отстаньте, вам до меня нет дела. А мне – до вас. Он восхищался этим мировоззрением. Дома, в Швеции, ему не хватало американской независимости.

Счастливый толстяк на улице потянулся за банкой. Женщина мгновенно подняла ее на вытянутой руке и даже встала на цыпочки. Он подпрыгнул – но впустую; она сделала шаг назад, потеряла равновесие, пролила чуть не полбанки и изобразила гримасу ужаса. Оба хохочут.

Интересно, что они думают о скандинавах с их жирофобией и безумными ценами на сладкие напитки? Наверное, уверены – они спятили.

А я все равно куплю. Пусть позавидуют, шведанки-недоумки.

Когда-то они с Эми этим и занимались. Смеялись над шведами. Как они ржали, наблюдая за шведской компанией в ресторане в Нью-Йорке! В течение всего ужина шведы нарушили молчание один раз – удивились непомерной величине порций. Сидели, искоса поглядывая друг на друга, и молча жевали знаменитые стейки величиной со скаковое седло. Или тридцатилетние балбесы с обритой головой, таскающие за собой пластиковые контейнеры с домашней едой на пикник в Центральном парке. Эми чуть не сгибалась пополам от хохота.

Юхан поморщился. С чего бы он вдруг про нее вспомнил?

Не до нее.

Отошел к письменному столу.

Он, по сути, самый могущественный человек в Швеции. А она? Поехала со своим мотоциклистом в Париж, чтобы еще хоть на пару недель… как она там выразилась? Почувствовать себя женщиной… Скорее всего, этот парижанин натрахался вволю и бросил случайную подружку. А она вернулась в свой Вермонт плакать в жилетку какому-нибудь провинциальному идиоту из ее одноклассников.

Юхан мог бы ее найти – проще простого. Пару раз он даже погуглил ее фамилию, даже открыл фейсбук, но на том все и закончилось.

Она это не заслужила.

Но все равно заноза осталась. Как сложилась ее судьба?

Больше всего ей хотелось умереть. За последние дни желания сменялись: Молли, вода, еда, тепло, дом… все что угодно, только не этот ад. Но теперь уже ничто не казалось важным. Хелена хотела умереть. Невыносимая головная боль рассекала голову и отдавалась электрическими разрядами в каких-то шейных нервах. Она мечтала только об одном – об освобождении. А в ее положении путь к освобождению тоже только один: умереть.

Опять их куда-то повезли. Опять скотовоз, опять выкрики, ругань, сыплющиеся удары. Перед тем как поднять пандус, загрузили черные мешки с покойниками.

Все. Я больше не могу.

Тысячу раз ей приходила в голову эта мысль, но грудная клетка продолжала упрямо подниматься и опускаться, словно это имело хоть какой-то смысл – дышать.

Если полузабытье можно назвать сном, ей снился Ландон, как он ее спасает. Как-то проснулась и услышала: он ее зовет. Откликнулась, но, конечно же, он ее не услышал. И не мог услышать: тут же начал истошно вопить весь барак. Определить, что это было, сон или взрыв коллективной паники, она не смогла. Через несколько минут все стихло.

А вчера она видела отца. Он вылез из канализационного люка с ружьем на спине.

Хелена, солнышко, ты видела лису? Видела лису-у-у…

И вдруг за считаные секунды изменился: тело высохло до скелета, испарилось белым дымком, рот искривился в мучительной гримасе, слюна превращалась в мыльные пузыри, они медленно поднимались к потолку.

Хеле-е-е-е… су-у-у…

Она хотела его потрогать, но не смогла встать. Рот отца округлился, он дышал, как пойманная рыба.

Хеле-е-е-е…

Теперь и лицо растворилось, как в кислоте, остался только череп.

Хелена закричала – ей показалось, за ней приходила сама смерть.

Грузовик накренился, ее прижало к груде мешков с трупами.

Человеческая кожа. В медицинском училище она научилась зашивать раны. Она и сейчас помнила свое удивление – насколько же прочна и эластична кожа человека! Прогибается почти на длину идеально заточенной иглы, но никак не хочет прокалываться. Хелена с восхищением смотрела на уверенные действия хирурга: подумать только, как легко отремонтировать человека!

Потом, конечно, первое впечатление поблекло. До нее постепенно дошло: медицина не всесильна.

Ей суждено умереть. Рядом какая-то пожилая женщина что-то бормочет, старается изо всех сил. Хочет что-то сказать? Или просто пытается дышать? Хелена открыла рот, чтобы как-то ее утешить, но губы несчастной внезапно перестали двигаться. Голова упала на грудь.

Наверное, сейчас все и произойдет.

Молли…

Она зажмурилась.

Не переживай, моя девочка. Все будет хорошо. Ты вырастешь большой и сильной.

Постаралась представить лицо Ландона. Жесткая светлая борода. Голубые, как весеннее небо, глаза, мягкие пушистые волосы на руках.

Он, конечно, забрал Молли. Она совершенно уверена: он забрал Молли к себе. И наверняка уехал в Упсалу, там безопаснее. Хелена представила картину: Ландон сидит на краю кровати в своих истертых джинсах, а Молли спит, волосы раскиданы по подушке.

Молли, Молли…

Мысли путались, но вдруг грузовик затормозил так резко, что ее отбросило вперед. Сонливость как рукой сняло.

А теперь они будут нас хоронить. Сбросят в какой-нибудь ров вместе с трупами и пустят бульдозер.

Услышала, как опускается пандус, и уперлась в пол руками, пытаясь встать.

– Погоди открывать! Мы еще не поставили заграждение!

– Какая разница? Они все либо мертвые, либо совсем дохляки. Не убегут.

Пандус опустился. Уже светает – а она-то думала, никогда больше не увидит небо.

– По двое с каждой стороны! Быстро!

Странно: она увидела свет, и ей расхотелось умирать. С трудом встала на ноги и двинулась к пандусу. Болело все тело, но Хелена решила не сдаваться. Солнечный свет – символ жизни, а не смерти. Как только ноги коснутся земли, она побежит. Сколько пробежит – столько пробежит. Будет бежать, пока не подломятся ноги, пока не догонит пуля.

Они еще не поставили заграждение.

Посмотрела на растущий с каждым шагом лоскут по-рассветному блеклого неба.

Дошла до пандуса и увидела людей с железными палками в руках, а позади них – длинное низкое строение.

Снова подняла глаза и прищурилась.

И тут грянул первый выстрел.

Ландон сразу понял: она. Даже со спины. Это ее спина, ее волосы, хотя спутаны и перепачканы кровью.

Сотни людей спускались по наклонному пандусу из огромного скотовоза и брели в низкое приземистое здание. На крыше красовалась вывеска:

БОЙНЯ УКЕРЁ

После секундного колебания поднял пистолет и выстрелил в воздух. Произошло все именно так, как он мысленно репетировал тысячу раз.

– Хелена!

Она повернулась и увидела. Рот приоткрылся, чтобы что-то крикнуть, но в эту секунду грохнул еще один выстрел. С другой стороны.

Ландон похолодел.

О боже…

Споткнулся, чуть не упал, но побежал вперед. С каждым прыжком становилось заметнее, в каком состоянии Хелена, и в нем закипела такая ярость, какой он не испытывал ни разу в жизни.

Он прицелился в стоящего за ее спиной солдата – на этот раз стрелял, чтобы убить. И даже не посмотрел, попал или нет.

Хелену заметно качало, чудовищно грязный, окровавленный халат висел на ней как тряпка. И что с рукой?

Опять выстрел. Голова Хелены дернулась, щека залилась кровью.

– Беги! – хрипло крикнул он. – К машине! Беги!

Она, казалось, не поняла.

– Беги! Я с тобой! – Он поднял пистолет.

Охранники заметались из стороны в сторону. Только сейчас по их растерянности, по их повадкам он догадался: это не солдаты. Вырядили в форму каких-то негодяев.

Измученные люди кинулись бежать к лесу, но многие не добежали – не хватило сил. Упали на полдороге.

Похолодел от ужаса – где Хелена?! Нет… вот она… прошла несколько метров. Сама не успеет. Он выстрелил в воздух и бросился к ней, обхватил за талию и потащил за собой, молясь, чтобы она смогла удержаться на ногах.

– Быстрее! Быстрее!

Выстрелы следовали один за другим. Куда они стреляют? По бегущим и падающим женщинам?

Ландон оставил “вольво” у подножия холма. Расчет был один: чтобы машина не бросалась в глаза. Оказалось – удачно, по дороге им удалось спрятаться за грузовик. Но в любой момент их могут заметить.

На башмаках налипло по полпуда грязи. Хелена начала медленно оседать. Она не сопротивлялась, но и не двигалась.

– Я не дойду, – произнесла Хелена с потрясшим его спокойствием.

– Умоляю… еще совсем немного.

Она закашлялась.

– М-м-м?.. – Бессильный шепот. – Молли?

– Со мной! Молли со мной!

Она пробормотала что-то неразборчиво.

До машины оставалось всего несколько метров, но это был самый длинный пробег в его жизни. Ландон рванул дверцу и кое-как затолкал Хелену на заднее сиденье. Она непрерывно стонала. Правая рука повисла плетью, кровоточащая рана на щеке.

– Все будет хорошо, – лихорадочно бормотал он раз за разом.

Дрожащими руками Ландон повернул ключ зажигания. “Вольво” пробуксовал на мокрой траве, но послушно двинулся, набирая скорость. Посмотрел в зеркало – там продолжалась суматоха. Вряд ли кому-то еще удастся спастись.

– Хелена?

В машине остро пахло гнилью и разложением.

– Все будет хорошо… Все будет хорошо… Не бойся…

– Как… ты… узнал? – прохрипела она и закашлялась.

– Мы едем домой. Все остальное неважно. Постарайся не шевелиться.

Ландон покосился на боковое зеркало и облегченно выдохнул. Их никто не преследовал.

Хелена застонала.

Ей нужен врач, но ехать в больницу он не решался.

Вот и перекресток.

На дороге никого. Он повернул на юг. Солнце уже показалось из-за горизонта. По полям бродили клочья еще не рассеявшегося утреннего тумана.

– Хелена? Как ты? – Он попытался повернуть зеркало так, чтобы ее видеть.

Она не ответила.

Ландон свернул на первую же заправку в Йиму.

Несколько раз окликал Хелену, но она молчала.

Открыл заднюю дверцу.

– Очнись… ты должна очнуться…

Хелена лишь простонала что-то.

Ландон осторожно погладил ее по лбу. Она внезапно открыла глаза и бессмысленно уставилась на него, не мигая.

– Мы в Йиму. Ты же раньше работала здесь в поликлинике… я ничего не перепутал?

По-прежнему смотрит. Должно быть, не поняла.

– Поликлиника в Йиму? Ну пожалуйста! Хелена! Ты знаешь хоть кого-то, кто может помочь? Врач? Кто-то, кому ты доверяешь? Может, дружила с кем-то из сестер?

Хелена закрыла глаза, она выглядела совсем иначе, чем несколько дней назад. И дело даже не в испачканном кровью мокром халате.

– Ничего не надо… – прошептала еле слышно.

– Ты ранена, может быть, серьезно.

Она промолчала.

– Ну пожалуйста, Хелена! Тебя по крайней мере перевяжут – и едем в Упсалу.

– А Молли… ты не соврал? Она у тебя? – В глазах на секунду полыхнула тревога.

– Да.

– С ней все в порядке?

– В полном. Она с котом. С Мастером.

Глаза опять потухли. Мелко задрожали губы.

Ландон услышал за спиной шум мотора и резко обернулся. Сердце екнуло.

За ними…

Нет – водитель вышел, нажал кнопку. Машина мигнула, послушно икнули замки, все разом. Даже не поглядев в их сторону, пошел в магазинчик при заправке.

– Как хочешь. Я еду в поликлинику.

Невинный эпизод вновь вызвал панику. Этому надо на заправку, а они? Они могут появиться в любой момент.

– Нет!

– Тебе нужна помощь. Ты потеряла много крови.

Хелена посмотрела на него. Внезапно взгляд стал умоляющим.

– Только не туда. Не в поликлинику. Там… там… нехорошо.

– Назови место, где хорошо. Нигде не хорошо, Хелена. Но… я не могу ехать в Упсалу, не будучи уверенным…

Не будучи уверенным, что ты не умрешь по дороге.

– Клас… – выдохнула Хелена.

– Что? Какой Клас?

– Клас Бремминг.

Голос совсем слабый, вот-вот прервется.

– Клас Бремминг. Врач. Он тоже ушел, когда… когда…

Она закашлялась.

– Ничего, ничего… не волнуйся.

Подождал, пока успокоится кашель.

– Где он живет?

– Океригатан. Ты уже проехал церковь?

– Э-э-э… нет. Похоже, еще нет. Или погоди… да.

– Вернись. За церковью… сразу… направо. – Хелена переводила дыхание чуть не на каждом слоге.

– Понял. Понял.

Развернулся, выехал на упсальское шоссе и почти сразу увидел белую церковь, словно парящую в голубеющем с каждой минутой небе.

Через пять минут остановился около желтого деревянного дома, окруженного яблонями. Трава не стрижена. Даже не просто не стрижена – видно, что за газоном давно никто не ухаживает.

– Ты уверена, что это тот дом?

Она с трудом подняла голову и огляделась.

– Да… он тут живет.

– Подожди… лучше приляг на сиденье, чтобы тебя не видели. Я сбегаю посмотрю, что и как. – Ландон с трудом заставлял себя говорить спокойно.

На часах начало пятого. Насколько Хелена может быть уверена в этом типе? Дело даже не в раннем часе, его беспокоило другое. Этот Бремминг – врач. Если и было профессиональное сообщество, быстро, охотно и безоговорочно принявшее сторону Партии Здоровья, то это они. Врачи.

Нажал на кнопку звонка. Другого выхода нет.

Подождал, нажал еще раз, и еще. Никто не откликнулся. Хотел уже вернуться к машине, как услышал шаги. Человек, выглянувший в приоткрытую дверь, был ненамного старше его самого. Не ошиблась ли Хелена?

Дверь открылась, и он сразу понял – нет, не ошиблась. Перед ним стоял настоящий Гаргантюа. Халат чуть не лопается на животе.

– Клас Бремминг?

Толстяк осмотрел его с явным подозрением, увидел окровавленные руки, и подозрение перешло в тревогу. Схватился за ручку и сделал шаг назад, готовый в любой момент захлопнуть дверь.

– Хелена… Хелена Андерссон. Она работала с вами в поли…

– Что случилось?

– Она ранена. Я не хочу ехать в больницу, потому что…

Он осекся. Хозяин уже бежал к машине, босиком по выложенной брусчаткой дорожке. Ландон поспешил за ним.

Бремминг ухватил Хелену под мышки.

– Да помогайте же!

Ландон помог вытащить Хелену из машины. Краем глаза увидел: все сиденье перепачкано кровью.

Они занесли ее в спальню. Бремминг отправил Ландона в кухню.

– Надо будет – позову.

Походил из угла в угол и не выдержал – вернулся.

– Нам надо как можно быстрее уехать.

Бремминг обернулся:

– Щека… ничего страшного, но это же огнестрельное ранение!

Прозвучало как обвинение.

Плевать.

– Молли у меня дома. Одна. Дочь Хелены.

– Я прекрасно знаю, кто такая Молли, – рявкнул Бремминг. – Я не знаю, кто вы.

– Я ее сюда привез, вы не забыли? – Ландон начал злиться. – Если сможете хоть как-то перевязать раны, мы должны тут же уехать.

– Перевязать? – Бремминг резко и гневно повернулся к Хелене: – Кто в тебя стрелял?

Ландон сжал зубы, чтобы не выйти из себя. После такого дня мог бы броситься на доктора с кулаками.

– Слушайте меня внимательно, – холодно процедил он, стараясь не кричать. – Хелену заперли вместе с сотнями других на свиной ферме к северу от Эстхаммара. Я ее выкрал. Нет никаких “лагерей похудения”, это вранье. Прикрытие.

Бремминг недоверчиво уставился на Ландона.

– Понимаю, звучит как бред. Но вы же знаете, как они… Хелена сказала, что и вас тоже…

Он остановился на полуслове. Что, собственно, сказала Хелена? Ничего. Доктор Бремминг ушел из поликлиники. Не рассказ Хелены, а телосложение уволенного эскулапа лучше любых слов говорило: доктор прекрасно понимает, о ком и о чем речь.

– Партия Здоровья, – продолжил он, стараясь не сводить глаз с Бремминга. – Вы и без меня знаете, что они вытворяют. Но то, что я видел, – в тысячу раз хуже.

– Свиноферма?..

– Они свозят туда людей в скотовозах. Сотнями.

– Зачем, ради всего святого?

– Затем, чтобы убить.

Бремминг недоверчиво покачал головой.

– Этого не может быть. Это неправда. – Он вопросительно уставился на Хелену.

Она молчала, но по лицу бежали слезы.

Бремминг не двигался. Ему нужно было время переварить сказанное.

– Нам надо уехать, – напомнил Ландон. – Как можно скорее.

– Куда вы хотите ее забрать?

– Для начала в Упсалу. А потом… – он пожал плечами, – не знаю. Может быть, за границу.

– А в полицию вы звонили?

– А вы?

Дурацкий ответ, но Бремминг прекрасно понял, что имеет в виду Ландон.

– Потому-то вы и не поехали в больницу…

– Я уже насмотрелся на учреждения Сверда. Отвезу ее в Данию или Норвегию.

– Не лелейте чересчур больших надежд. Там вас тоже могут не принять. В Дании уже классифицируют пациентов по весу. Свыше ста килограммов – отказывают в лечении. А для женщин еще меньше. Девяносто килограммов – предел. А в Осло обезьянничают, делают то же, что и в Стокгольме. Открыли особые клиники для толстых.

Ландон не нашелся что сказать. Мог бы и сам додуматься. Вся Скандинавия точно провалилась в открытую Свердом черную дыру. Некуда деться.

Он подавленно промолчал и вышел в кухню. Из спальни до него доносился мягкий, успокаивающий голос врача и тихие, болезненные вскрики Хелены. Низкое солнце просачивалось сквозь изящные бамбуковые жалюзи. Почему-то это ласковое утреннее тепло совсем не обрадовало. Наоборот, он внезапно почувствовал такое бессилие, что опустился на пол, закрыл лицо руками и заплакал – сначала чуть слышно, а потом в голос.

Господи, а как же остальные? Их там так много…

– Что с вами?

Ландон даже не заметил, когда Бремминг появился в кухне.

Пожал плечами и кивнул – ничего страшного.

– Я только хотел сказать, что с Хеленой все в порядке. Обезвоживание, конечно… но я уже принял меры.

Ландон опять кивнул. Молча.

– Ей нужен отдых. Да и вам, как я погляжу, тоже неплохо бы перевести дух.

– Нам надо ехать. – Голос сорвался.

Он откашлялся.

– Давайте сделаем так, – Бремминг выставил ладонь, – я позабочусь о Хелене, а вы, как только придете в себя, съездите в Упсалу за Молли. Здесь самое безопасное место. Никто же не знает, что вы здесь.

– Если они не начали погоню.

– Судя по вашему рассказу, у них сейчас полно других дел. К тому же нельзя везти Хелену в таком состоянии. Они, конечно, могли заметить вашу машину… Так что поставьте “вольво” в гараж и возьмите мою.

Ландон пристально посмотрел на Бремминга. Уже несколько лет назад он решил: в этой стране нельзя верить никому. Ни единому человеку. Особенно врачу.

– Я не хочу оставлять ее опять.

– Я же сказал: позабочусь.

– Я даже не знаю, кто вы такой.

– А я? Я вас знаю еще меньше. Но я вижу ясно: Хелена вам дорога. И мне тоже.

Ландон хотел было возразить, но уловил во взгляде врача такую тоску, что промолчал.

– Ну хорошо. Мы остаемся. Только до тех пор, пока Хелене не станет лучше.

Бремминг протянул руку и помог ему подняться.

– Если вы ничего не имеете против, мне хотелось бы глянуть и на вашу ногу.

– Да нет, это так… – Перед глазами встало безжизненное тело Улы Шёгрена. Он даже почувствовал тяжесть лопаты в руке. – Споткнулся и ударился о камень.

Бремминг выдвинул стул из-под стола:

– Садитесь.

И надавил на колено.

Ландон вскрикнул.

– И вы с такой ногой управляли машиной?

– Да… управлял.

Бремминг открыл было рот, но Ландон его прервал:

– Очень прошу вас, займитесь Хеленой. Ей вы нужнее, чем мне.

– Я почти уверен, что если ей кто-то и нужен, так это вы.

Бремминг встал, подошел к шкафчику и достал упаковку с таблетками.

– У меня есть и посильнее, но тогда я не могу позволить вам сесть за руль. Можно сделать и по-другому. За Молли могу съездить я, но тогда вам надо объяснить очень точно… я плохо знаю Упсалу и к тому же топографический идиот.

– Нет. Поеду я.

– Я так и думал. – Бремминг покачал головой, весьма красноречиво – мол, всегда удивляюсь, насколько деструктивно человеческое упрямство.

Пошел в спальню, но в дверях обернулся:

– Я много думал о ней. Нас уволили одновременно, но она так и не сказала, что собирается делать.

– Такие времена.

Бремминг помедлил, словно не решаясь задать следующий вопрос.

– Вы хотите сказать… они перевозят людей как скот?

– Я похитил ее у ворот бойни.

– Немыслимо… немыслимо… за порогом человеческого сознания.

– В том скотовозе было несколько сот людей. Уже мертвых и полумертвых. Но… – Ландон проглотил слюну. – Я смог помочь только Хелене.

– Вы спасли ей жизнь.

– Да. Но только ей.

Он впервые высказал вслух мысль, которая его терзала.

– А что вы могли сделать? Вы же тоже были один.

Почему-то именно эта простая констатация факта потрясла Ландона. Никогда в жизни не испытывал он такого отчаяния. Словно невидимая сила гнула его к земле. Хотелось упасть на пол и зарыдать в голос.

Клас Бремминг поднялся на второй этаж, а Ландон прошел в спальню, сел рядом с Хеленой и молча положил руку ей на живот.

– Ландон… – прошептала она еле слышно.

– Я тут, рядом. Сейчас еду за Молли. Клас останется с тобой.

Хелена облизала пересохшие губы.

– Обещай.

– Я уже обещал Молли. Под честное слово.

На глазах ее выступили слезы.

– Спасибо.

– Не за что благодарить.

– Ты позаботился о ней, как родной отец.

– Это я должен ее благодарить. В жизни бы не поел на ужин шоколадный пудинг, если бы не Молли, – натужно пошутил Ландон.

Хелена слабо улыбнулась сквозь слезы.

– Будь осторожен.

Ландон молча кивнул.

Странное чувство – он переступил порог своей квартиры так, будто отсутствовал несколько месяцев.

– Молли? Не волнуйся, это я.

Прошел в спальню и похолодел: кровать пуста. Одеяло исчезло.

Сердце забилось так, что пришлось прижать руку к груди.

Внезапно под кроватью что-то зашевелилось. Поморщившись от боли, встал на колени и увидел под кроватью пару зеленых, опасно светящихся в темноте глаз. Кот. А еще глубже – одеяло.

– Молли, – сказал он насколько мог ласково.

Никакого движения.

– Молли… я нашел маму.

Одеяло приоткрылось. Опухшее от слез личико, красные глаза. Забилось и больно защемило сердце. Сколько же она там провела, под кроватью? Всю ночь?

– И мама пришла?

– Она в Йиму, у доктора по имени Клас. С ней все в порядке. Мы сейчас туда поедем, как только ты оденешься.

– А ты не врешь?

– Не вру. Первое, что мама спросила: как Молли?

Ландон протянул руку погладить кота – тот, очевидно, тоже пребывал в состоянии стресса, иначе с чего бы ему забиваться под кровать?

Молли ужом выскользнула из-под кровати и бросилась ему на шею.

Ландон обнял ее, но тут же отпустил – испугался сделать больно.

– Я думала, ты меня бросил.

– Ну что ты… просто понадобилось больше времени, чем я рассчитывал.

– А мама не ранена?

– Не волнуйся, скоро поправится.

– Ну поехали же!

– Как только соберешься – сразу.

– А ты тоже ударился? – Заметила хромоту.

– Немножко. Коленка – ты же знаешь, как это бывает. Чуть что – сразу коленка.

Опять вспомнил открытый пандус скотовоза, лунатически покачивающуюся Хелену, окровавленные волосы.

Забыть, забыть. Только не сейчас.

– А ты ей сказал?

Забыть, забыть, забыть…

– Алло? Ты оглох?

– Что?

– Ты ей сказал, что я не одна? Что я с Мастером?

– Само собой.

– А она что?

Забыть. Забыть…

Набрал в легкие воздух, резко выдохнул и повернулся к Молли:

– Она сказала, тебе повезло, вот что она сказала. Сказала, вынесет Мастеру благодарность: этот замечательный зверь взял на себя труд и позаботился о тебе, пока меня не было. Как ты думаешь, свежая салака подойдет? Или лучше орден?

Впервые Молли улыбнулась.

– Неправда. Она так не говорила.

– Как это – не говорила? Еще как говорила… Молли, собирай свои вещи.

Он пошел в кухню и налил стакан воды. Вновь разболелась голова.

– Надо же взять сумку… как ты думаешь? Мы сюда вернемся?

И что ей сказать?

– Не знаю.

Как ни странно, этот уклончивый ответ вполне удовлетворил Молли. Она кивнула, аккуратно сложила курточку в четыре раза и сунула в сумку, где уже лежал ее плюшевый кенгуру. Озабоченно огляделась. Ландон исподтишка наблюдал. За эти сутки девочка повзрослела года на три, не меньше.

Из головы не выходил ее вопрос: а мы сюда вернемся?

И в самом деле: вернутся ли они? Когда-нибудь?

Может быть, когда-нибудь,

Где-нибудь и как-нибудь

Мы построим что-нибудь…

Песенка из виденной когда-то, еще в детстве, музыкальной сказки. Теперь они оказались в этом странном мире, где все основано на что-нибудь, где-нибудь и когда-нибудь.

Мы от них скроемся. Мы их победим. Когда-нибудь и как-нибудь – мы их победим.

Прежде всего, найти безопасное место для Молли и Хелены. Потом займется остальными. Свяжется с Интерполом. Найдет независимых журналистов. Пока у него нет доказательств, но он, скорее всего, не один. Есть шанс, что в устроенной им суматохе и панической перестрелке успели сбежать и другие. И им-то наверняка не терпится рассказать, что с ними произошло. И если есть свидетели…

Он сглотнул слюну. А успели ли? Последнее, что он видел в зеркале заднего вида, – солдаты, палящие по еле-еле передвигающимся женщинам.

– А можно взять вот это?

В руках у Молли яркая круглая упаковка песочного печенья Digestive.

– Превосходная мысль. Возьми все, что считаешь нужным.

Девочка не двигалась с места. Уставилась круглыми голубыми глазами.

– Что-то не так?

– Они же не заберут маму опять?

Ландон, морщась, присел на корточки и обнял девочку. Настолько был занят своими переживаниями, что даже не подумал, что происходит в ее голове. Бедная девчушка провела всю ночь под кроватью, дрожа от страха. И не без оснований – промедли он несколько минут, и она потеряла бы маму.

– Этого не случится никогда, – сказал он нежно и мягко, хотя предпочел бы, чтобы слова его прозвучали уверенно и твердо. – Обещаю.

– Но… я пойду в школу, и они нас найдут.

Он погладил ее по волосам. Что он может ей обещать? С другой стороны, как удержаться и не обещать? Дети живут в предусмотренной самой природой иллюзии совершенства и безопасности окружающего мира. Надо сделать все, чтобы не разрушать эту иллюзию.

Пора домой, как говорят, победив свору слизистых чудищ, герои американских страшилок. Now it’s time to go home.

– Нет, Молли, такого не случится. Все будет хорошо.

Появился Мастер, тихо мяукнул и потерся о ноги Молли. Она открыла дверцу кошачьей переноски, и он, вольный уличный кот, изящно изогнув спину, забрался туда без всяких возражений.

– Опять ехать, Мастер… ты уж потерпи.

Хелена, Молли, кот, Бремминг… У Ландона появилось чувство, что он отвечает за весь мир.

Пошел в гостиную. Посмотрел на опущенные жалюзи – кажутся почти прозрачными. Выдернул кабель питания, сложил ноутбук, сунул в сумку вместе с десятком флешек и запасным диском.

– Ты где? – неожиданно требовательно крикнула Молли.

Он прикрыл глаза. Опять представилась сцена на бойне. Люди ничего не знают. Даже не догадываются. Что он должен сделать в первую очередь?

Начать разбрасывать листовки? Выложить анонимные посты в интернет? Пройдут недели, прежде чем кто-то среагирует, а может, и месяцы. У этих убийц Фалунда наверняка не единственная подобная ферма. Все, что он видел, было организовано и продумано. То и дело звучит звонок отправления очередной партии на бойню.

– Ты идешь или нет?

Он вышел в прихожую, старательно избегая встретиться с девочкой взглядом. Да, он спас одну жизнь. Этого мало. Этого очень мало.

– Бананчик?

Кот тихо и жалобно мяукнул.

Они спустились на улицу. Ландон помог Молли забраться в машину, погрузил кошачью кибитку. Потянулся за мобильником, набрал первые три цифры – и палец замер в воздухе. А если они вычислили его телефон? Если он позвонит Бреммингу с этого номера… нет. Нельзя.

Телефоны-автоматы исчезли с улиц давным-давно. Он сам видел, как двое грузчиков укладывали в кузов последнюю красную остекленную будку.

Кончилась целая эпоха, подумал он тогда.

Полиция… а на чьей она стороне? У него нет права рисковать.

Макс Росси уставился на дисплей мобильника. Вот так он много лет назад сидел на каменной ограде виллы в Ваксхольме и молился, чтобы скорее пришел отец. Вот сейчас он придет! или сейчас! или сейчас!

Почему, черт побери, не позвонят и не скажут, что все уладилось?

Меньше всего ему хотелось обсуждать эту тему со статс-министром. Юхан Сверд в ярости. Но, наверное, все же не в такой ярости, как он сам. Фермер Шёгрен навалял такого, что вся операция вот-вот пойдет псу под хвост. То, что кто-то шпионил, само по себе плохо. Но как он мог дать ему уйти? Объяснений уже не получишь. Когда охрана его нашла, старик был несколько часов как мертв.

Плевать на детали. “Свинину из Фалунды” стереть с лица земли, причем немедленно. И Сверд того же мнения.

Все вывезти моментально. Ферму спалить.

Он нетерпеливо тискал в руке смартфон, не сводя глаз с дисплея, будто собирался усилием воли вызвать к жизни сигнал.

05:43

05:44

Повинуясь вроде бы искорененной детской привычке, принялся грызть ноготь на большом пальце – на указательном уже нечего грызть, обгрызено до самого мяса. Сколько у него времени? Час? Два? Или он преувеличивает опасность? Больное воображение? Он уже звонил четырежды. Только бы превратить Фалунду в гору обугленных головешек до начала рабочего дня…

Разве он не приказал все спалить? Или это было еще до встречи?

Оправданий у него не так много. Фермер Шёгрен – его и только его, Макса Росси, проект. Сверд сомневался, но, как чаще всего и бывало, поддался на уговоры. Пропойца… да, конечно, но это единственный недостаток. Ула Шёгрен далеко не единственный паяц в ведомости на оплату. Самое главное – надежный старик.

Макс все время сравнивал Улу и своего отца. Тот пил так, будто хотел не получить удовольствие от жизни, а поскорее с ней расстаться. И он, пока отец был жив, еще мальчишка в то время, ничем не мог ему помочь.

Покрутил головой. Сентиментальность – его главная беда. Чертова сентиментальность. Он дал Шёгрену шанс, тот шанс, которого не было у отца. Вот и все. Но выигрышный билет оказался для Улы ловушкой. Ула мертв, а ему расхлебывать всю эту историю. Но ведь вина-то не только его. “Свинина из Фалунды” – идеальное место. Во всех отношениях идеальное. Ни одной сквозной дороги поблизости, ферма со всех сторон окружена лесом. К тому же Ула Шёгрен разорился еще до того, как попал в поле зрения партии, и это тоже важно: никакого шума с увольнениями работников. Значит, и обошлось не так дорого, и развязало Максу руки – он нанимал самых надежных, не раз проверенных людей.

И еще важная деталь: ферма Улы в двух шагах от бойни в Укерё. Несколько километров.

Он сплюнул последнюю чешуйку ногтя и принялся за средний палец.

05:57

Теперь самое важное – как можно быстрее сровнять Фалунду с землей. И, конечно, найти проникшего на ферму убийцу, пока не начал болтать. С другой стороны – кто ему поверит?

Сверд почему-то не сомневался: тот обязательно вернется.

Ты же знаешь, преступников всегда тянет на место преступления. Парень наверняка придет проверять – уж не померещилось ли?

А у Макса такой уверенности не было. Скорее всего, перетрусил чуть не до смерти. В лучшем случае заявится в полицию. Если даже позвонит, в полиции быстро засекут номер мобильника.

А в худшем случае…

Слухи. Всегда, в любом деле, самое скверное – слухи. А в нынешние времена… даже самый безвредный блогер развязывает языки. А если пронюхает какая-нибудь независимая газетенка? Или заграничная пресса? Хотя им-то какое дело? Уже и так гуляют мифы в сети. Есть сайты, которые только и занимаются конспирологическими теориями о деятельности Партии Здоровья. И что? Никто бровью не повел. Сплетней больше, сплетней меньше – можно пережить. Доказательств никаких. Если даже у этого парня была камера…

Наверняка была. О черт… Хотя вряд ли типу, прикончившему старого фермера, придет в голову документировать свои подвиги. Если он не психопат, конечно. Но все равно не хотелось бы, чтобы подобное предположение пришло в голову не только ему, но и Сверду.

После того как Макс в последний раз побывал на ферме, он час стоял под душем, пытаясь отмыть чудовищную вонь. Одежду выкинул, но запах словно въелся в кожу. Он до сих пор иногда его чувствовал. Обонятельные галлюцинации. Вполне возможно.

Посмотрел на дисплей – 06:03. Начал листать прошлогодние летние фотографии. Вот он с младшим сыном у палатки на озере. Штук двадцать снимков старшей дочери и Мимми после родов. И все. Дальше пусто. Слишком много дел было в прошлом году.

Главное – успеть закончить… Если Сверд всерьез взялся за дело, если удастся завершить проект, пока не найдется какой-нибудь Ассанж и не поставит весь мир на уши… Еще три месяца – и он уходит в долгий отпуск. Погрести вволю на байдарке, а потом взять Мимми, детей – и на Ривьеру.

Сверд выйдет из себя. Какая, к черту, Ривьера? Мы должны выиграть еще четыре года!

Непробиваемое спокойствие Сверда иной раз выглядит как провокация. Но последние события, очевидно, пробили серьезную дыру в его всем известном самообладании.

06:06…

Когда телефон пропел первую фразу из арии Тореадора, Росси вздрогнул так, что чуть не свалился со стула. Глянул на номер – мог бы и не глядеть, и так знал.

Наконец-то.

– Никого из чужих?

– Nix.

– Все проверили?

– Внесли старика… смочили немного. В доме полно окурков и пустых бутылок, так что никто и не удивится.

Макс нажал кнопку отбоя и встал. Мочевой пузырь чуть не лопается.

Слишком много кофе. Даже при мысли о кофе начинает болеть желудок.

Закончит эту работу – и завяжет раз и навсегда с кофеином. А что, интересно, они там пьют на Ривьере? Rosé? Кир рояль?

Подумал про вино, вспомнил Улу Шёгрена и представил политый бензином изгвазданный деревянный пол. Лижущие брюки языки пламени.

Абсолютные, совершеннейшие идиоты. Тотальная некомпетентность.

Юхан Сверд побарабанил пальцами по столу. Три сотрудника получили огнестрельные ранения, из них двое умерли. И, как будто этого недостаточно, несколько ожиревших свиней скрылись в лесу. Сколько – никто точно не знает. Никуда не годится. Совершенно неприемлемо.

Потянулся за телефоном. Рука остановилась на полпути: увидел цифры на дисплее. Пять минут десятого, а встреча назначена на девять. Он не любил опаздывать, хотя знал, что некоторые вожди даже очень больших стран опаздывают из принципа. В этом что-то, безусловно, есть – заставить себя ждать. Показать, кто главный. Но ему это никогда не удавалось – привык к точности. Если бы у Росси было что-то новое, позвонил бы сам. В Укерё послали подкрепление еще ночью, тридцать спецназовцев уже прочесывают лес. Фалунду спалили до фундамента. Контейнер с отходами уже на пути в Форсмарк. Все под контролем, сказал Росси. Беглецов штук пятнадцать, не больше.

И что это значит? Это значит, ничто не под контролем.

Росси взял трубку после первого же звонка.

– Как раз хотел тебе звонить. Взяли еще троих.

Юхан с облегчением выдохнул.

– А остальные?

– Не волнуйся, найдем и остальных. Всего восемь штук осталось. Свиньи далеко не уйдут.

– Как только найдете еще кого-то – звони. Я же просил информировать немедленно.

– Говорю же – как раз хотел…

Сверд нажал кнопку отбоя. Встал, глянул в зеркало и вышел в коридор. Пригладил по пути волосы.

Взбодрись же наконец. Если они заметят, что ты сомневаешься… если поймут, что тебе кажется, будто что-то пошло не так, они тут же уверятся: все пошло не так. Стая шакалов. Оступился – прощайся с жизнью.

Он не готовил это собрание (еще одно отступление от принципов), но был уверен, что у остальных найдется чем заполнить повестку. Кроме министров, он пригласил Монссона, совладельца и исполнительного директора “Шведской свинины”. И, конечно, Тома Брадке, пресс-секретаря. Недавно разговаривал с ним – Том уже успел провести информационное собеседование с директором канала ТВЗ-1 и журналистами. Никто ничего не слышал, но остается самый большой риск. Интернет. С другой стороны, в сети столько всяких фейков, что им никто не верит.

Дошел до конца коридора и остановился. Он привык рисковать, но если всерьез рискуешь, нельзя ошибаться. Он, Юхан Сверд, терпеть не может накладок. Непродуманный телефонный разговор, забыли отключить микрофон – сколько серьезных политиков сломали себе шею на подобных мелочах… Он сделал все возможное, чтобы избежать подобных нелепостей, – и на тебе. Восемь беглецов.

Восемь свиней, мысленно поправился Сверд. Он был уверен: никто не воспринимает их иначе. Швеция научилась мыслить.

Том Брадке ждал его у дверей:

– Все в порядке?

Сверд пожал плечами:

– Скоро. Вот-вот.

– Мы выложили фотографии. Оздоровительные лагеря для тучных. Это лучше, чем “лагеря похудения”. Само слово “похудение” как-то не очень…

Юхан пожал плечами – не все ли равно?

– Оздоровительные лагеря в Хесслехольме, в Скаре, в Карлскруне и так далее. Выглядит потрясающе. Веселые потные толстяки на гребных тренажерах, на эллипсах, в бассейнах, на пробежках… Даже если пойдут слухи, никто всерьез не примет. Не только наши газеты, я поместил картинки и в независимых листках. Ребята – настоящие профессионалы, даже замутили некоторые фотографии, вроде как сделаны любителями. Или родственниками, к примеру. Для личных… – Том Брадке изобразил двумя руками кавычки, – для семейных альбомов. И еще запустили несколько блогов, фейсбук там… и подобное дерьмо.

– Что ж… звучит неплохо.

– А все-таки? Как там, на полевых работах? Всех взяли?

– Вопрос времени.

– Да… само собой.

Юхан задержался и кивнул на закрытую дверь:

– Все собрались?

– Думаю, да.

– Тогда поехали.

К одиннадцати часам не нашли только троих.

Юхан позвонил Максу:

– А Укерё?

– Идет приборка, as we speak.

Юхан подошел к окну. Ярко-синее небо, два-три легких белоснежных облачка над водой. В воде отражается монументальное здание книжного издательства с огромными буквами NORSTEDT. Ажурная игла церкви на Рыцарском холме… открыточная идиллия, почти клише. В такие дни население гуляет по улицам и напевает под нос песенки Моники Сеттерлунд[39].

– Далеко не ушли, – продолжил Росси, – всех обнаружили в радиусе километра. Как мы и думали.

– Там поблизости дорога. Кто-то мог проголосовать и уехать.

– В таком виде? Вряд ли…

– Именно в таком виде.

– Кому придет в голову сажать в машину вонючую свинью? No way. Это же не трасса Е-4. И учти – суббота, раннее утро. В этой дыре все отсыпаются после вчерашней пьянки. До десяти утра на дороге ни души. Гарантирую.

– А что мы имеем на стрелка?

– Скорее всего, тот самый, что укокошил старика Шёгрена.

– И что? Кто он?

– Посмотрим. Не только старика, он и пару наших подстрелил. Может, и не остановится на этом.

Юхан промолчал – не мог оторвать глаз от молодой женщины под окнами. Немыслимо худа. Ключицы выпирают, острые плечи, между бедрами трамвай проедет. Неуверенная походка, редкие волосы прилипли к черепу. Он не первый раз видит такие ходячие скелеты, но этот экземпляр вызывает отвращение.

– Юхан! Ты слышал, что я спросил? Как быть с родственниками?

– Родственниками?

– Ну да. И у Палле, и у Аббаса семьи. Как им сообщить, чтобы не началась буча?

– Я ведь уже говорил: пожар. У нас есть и фото, и все доказательства. Несчастный случай на работе, компенсация и все такое.

– Что еще? – быстро и нервно спросил Росси. – Тут люди собираются.

– Больше ничего. Ты остаешься там и руководишь поиском.

– Само собой. Нет проблем.

– Проблем ровно три, и тебе они известны.

Только Юхан нажал кнопку отбоя, телефон в руке завибрировал.

– Я же сказал… – начал было Юхан и осекся.

Это не Росси. Ханс Кристиан.

Зажмурился и прижал трубку к уху.

– Ты жив…

– Звучит, будто ты удивлен. Надеялся на что-то другое?

– Где ты?

– Тебе-то какое дело? Прикажешь меня схватить?

В голосе столько ярости, что Юхан не нашелся что ответить. Промолчал.

– Короче, у меня больше десяти имен. И копии вызовов из Института питания. Кафедральный собор в Упсале, четырнадцатого мая.

Юхан с силой сжал смартфон.

Черт тебя побери, Хо-Ко… Оставь это дерьмо…

– Мы ведь уже говорили на эту тему, Ханс Кристиан. Я не имею ни малейшего представления, чем занимается институт. А главное, никак не могу понять, в чем ты меня обвиняешь.

– Как же… Ты прекрасно все понимаешь.

– Откуда мне…

– Кончай, Юхан. Мы знаем друг друга с шести лет. Уж я-то сразу вижу, когда ты врешь.

– С семи. Тебе было семь.

Ханс Кристиан зашуршал какими-то бумагами.

– Вот… Собрание посвящено повышению уровня толерантности в обществе… Мы обсудим новые возможности вашего карьерного роста…

Юхан Сверд прижал пальцы к виску. Опять заболела голова.

– Я говорил с людьми, которые видели, как грузовики увозили людей из собора. В ночь на пятнадцатое, как раз в тот самый день.

– Не знаю, откуда ты взял этот бред.

– Скотовозы, – тихо сказал Ханс Кристиан. – Вернее, свиновозы.

– Послушай, Хо-Ко, тебе надо бы уехать. Отдохнуть, а главное, перестать искать заговоры.

– Боюсь, когда все вскроется, уезжать придется тебе.

– Кончай… не устраивай сцены, как обиженная любовница.

– Статья появится в “Юлландс-Постен” уже в понедельник. – В голосе Ханса Кристиана звучало откровенное торжество. Юхан поморщился. – Как видишь, не только я ищу заговоры.

– Ты в Дании?.. (Конечно, поэтому они тебя и не нашли.) В Копенгагене?

– А какая тебе разница? Почему тебе так важно знать, где я? Хочешь послать своих головорезов? Или лично выдрать меня за уши? Это финал, Юхан. Если у тебя есть что мне рассказать… не знаю… объяснить… я пока еще могу остановить публикацию. Сейчас или никогда. В противном случае готовь оправдательную речь. И запасись аргументами: во вторник пол-Европы начнет осаду твоей резиденции.

– Что значит – рассказать? Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал?

– Правду.

Телефон жег щеку. Правду… Исключено. Но если журналюги начнут вынюхивать именно сейчас… Спаленная Фалунда, трое в бегах…

– Почему ты это делаешь?

– Я? Я это делаю?!

– Слушай, Хо-Ко. Я всегда принимал твою сторону… никогда не предавал, ни разу не причинил зла или даже неприятностей.

– Речь не о нас с тобой, Юхан. Не обо мне и не о тебе.

– Думаю, именно так дело и обстоит. Ты поганишь нашу дружбу. Попросту завидуешь. Младший брат чего-то достиг, и старший делает все, чтобы спихнуть его с трона.

– Я не твой брат, Юхан. Это во-первых. А во-вторых, если кто и поганит дружбу – ты, а не я. К тому же… сам видишь: стоит только дунуть на твой карточный домик, и он развалится ко всем чертям.

Юхан зажмурился и скрипнул зубами. Как ему объяснишь?

– Чего ты добиваешься, Хо-Ко?

– С тех пор как ты начал с этим дерьмом, с твоим так называемым здоровьем нации, людям приходится очень скверно. Я мало об этом думал, признаюсь, но есть же границы. Ты насильно вывозишь этих несчастных куда-то там с глаз долой… а дальше что? Что происходит, когда их выгружают из твоих вонючих грузовиков? Юхан… умоляю. Если ты промолчишь…

– Не лезь в это дело. Ради себя.

– Уже влез.

– У тебя нет ни малейшего шанса. У меня слишком много сторонников. Люди на моей стороне.

– Да? А как ты думаешь, какую сторону они выберут, когда все откроется? Когда порвется паутина, которой ты опутал страну?

– Ничего не изменится. У моей партии по-прежнему большинство.

– Они дадут материал завтра.

– У них не за что зацепиться.

– Зацепиться? Для начала хватит.

– Не делай этого. – Юхан невольно понизил голос.

– Что?!

– Наплюй на статью и исчезни. Тебя ищут.

– Ты что, серьезно?

– Хо-Ко, ты можешь оказаться среди павших на этой войне.

– А я и не знал, что ты ведешь войну…

– Ты не знал? А я не знал, что ты начнешь совать нос куда не следует.

Юхан уставился на воду, покрытую серебристой искрящейся рябью. Чудесный день. Экскурсионные кораблики наверняка переполнены. Какое удовольствие – полюбоваться архипелагом в такую погоду…

Услышал тяжелое дыхание друга и вздрогнул.

– Не могу поверить…

Чайка уселась на буй, встряхнулась и замерла, поглядывая по сторонам.

– Италия, к примеру? – продолжил Юхан, стараясь избегать угрожающих ноток. – Садись за руль и поезжай в Тоскану. Лопай спагетти болоньезе. Или в Грецию. Ты же любишь Грецию. – Он не отрывал глаз от любопытной чайки. – Стифадо паракало…[40]

– Ты что, серьезно? Ну нет… ты не можешь…

Память услужливо подбросила картинку: ревущий мальчонка. Кудрявые каштановые волосы, рука в пасти огромного пса. Прогал на месте выпавших молочных зубов.

– Но почему?

– Потому что здесь эпидемия. Здесь люди мрут как мухи.

Молчание.

– Я должен заканчивать…

У Юхана появилось ощущение, будто разговор происходит не наяву, а в странном кошмарном сне. Неразборчивые слова, прерываемые вскриками.

– Не могу поверить… не хочу верить!

– Уезжай. Остановить эпидемию не в твоих силах.

– А в чьих?

– Сама пройдет, когда все будет закончено.

– Закончено…

Юхан проглотил слюну и прижал телефон к уху. Он готов ко многому, к ударам судьбы, к потерям… но не к этому.

– У-ез-жай… – прошептал он в трубку. – Ради бога, Хо-Ко. Уезжай – и все.

– Я…

Юхан судорожно нажал на красную кнопку.

Хелена лежит на спине. Голова обмотана бинтами. Пластырь на щеке. Ночная пижама Класа Бремминга. После того как Ландон привез Молли, она спит весь день. Болеутоляющие, пояснил Бремминг. Слона могут свалить.

– Пусть спит.

Они вышли в кухню и поставили кофе. Молли прикорнула рядом с матерью на кушетке.

Солнечные лучи решили поиграть в рентгеновские, насквозь просвечивают тонкие алюминиевые жалюзи. И тишина… После всего, что случилось ночью, покой кажется нереальным.

– Вы слушали новости, пока ехали?

– Слушал. Ни слова.

– А с полицией не говорили?

– Нет. Звонил несколько дней назад, с Каварё. Ну… когда она исчезла. А теперь… мне кажется, они и так в курсе. Партия насовала в полицию своих людей. К тому же после того, что произошло в Укерё, мне меньше всего хочется говорить именно с полицейскими.

– Да, разумеется… Вы правы. И в то же время…

– Конечно. Люди должны узнать правду. Но только вот… – Он не рассказывал Бреммингу про лопату. Про безжизненное тело в красной флисовой куртке на вытоптанной рыжей земле. Не говорил о стрельбе. Он ведь расстрелял почти весь магазин, наверняка в кого-то попал.

– Невозможно поверить. Невозможно… – Бремминг отхлебнул кофе и повторил по слогам: – Не-воз-мож-но.

– Попробовать сообщить в газеты? Судя по содержанию, все или почти все пляшут под дудку Сверда и его партии. А зарубежная пресса потребует доказательств.

– Характер повреждений Хелены… запах от одежды. Я специально не стирал ее халат. Ее показания…

– С нее достаточно.

– Она справится.

– Даже думать не хочу. Представьте: после всего, через что она прошла, оказаться в положении, когда с чем-то нужно справляться. Уже насправлялась. А время не терпит. Думаю, Фалунда не единственная точка.

– Не знаю… трудно представить, чтобы такие… э-э-э… лагеря разместили по всей стране и никто ничего не заметил.

– Почему? Если есть одно такое место, можно представить и несколько. Фалунду же никто не обнаружил. И еще вот: если вы можете представить, что людей хватают в их домах и везут в скотовозах в это… – Ландон замялся, подбирая слово, – в это гетто, почему вам трудно поверить, что таких мест не одно, а много? Если вы можете представить, что они кромсают желудки семилетних малышей, почему вам трудно экстраполировать этот маразм на все остальное? Если детей – только подумайте! – маленьких детей без этой идиотской операции не пускают в школу?

Ландон одним глотком допил кофе и неожиданно для себя невежливо передразнил:

– Трудно представить…

Бремминг, к счастью, не обиделся. А может, и не слышал. Сидел в глубокой задумчивости и помешивал ложечкой в пустой чашке. Вдруг Ландона осенило: Бремминг тоже попал под раздачу.

– Когда вы работали в здравоохранении… – начал он и осекся. Какое он имеет право учинять допрос?

– Меня уволили сразу после Хелены. И еще двоих. Мы не имели даже возможности протестовать. – Бремминг помедлил, словно взвешивая слова, потом довольно сильно стукнул кулаком по колену. – Неправда! Имели! Мы имели такую возможность. Имели, имели. Струсили. Просто-напросто струсили.

Что на это скажешь? Ландон промолчал.

Бремминг подлил ему кофе.

– Так каков ваш план? Куда подадитесь?

– Думаю, на юг. Через мост и дальше. Куда угодно, где не нужно предъявлять паспорта.

– Вы, конечно, уже поняли: можете оставаться у меня сколько хотите. Хелене нужны перевязки и отдых. И Молли, мне кажется, очень устала. И перенервничала.

– Спасибо, конечно, но… боюсь, это невозможно.

– Здесь они вас не найдут.

– Нашли же Хелену на Каварё.

– А если остановят по дороге? На первой же заправке?

Ландон замялся.

– Нет… я не могу остаться. Дело в том, что я собирался уехать из страны давным-давно. Уже несколько месяцев. Даже лет. И если бы не Хелена…

Он сжал зубы. Нью-Йорк. Другая жизнь. Насыщенная, умная жизнь.

– Она считает вас своим героем.

– Преувеличение. Я даже не умею… – Ландон помедлил, вспоминая слово, – даже не умею конопатить окна.

Клас Бремминг промолчал. Глядел без улыбки. Оценивающе, как показалось Ландону.

Покрутил чашку с кофе, посмотрел на крошечный водоворот.

– Я знаю, о чем вы думаете, но это невозможно. Мне нечего им противопоставить.

– Вы знаете правду.

– Я не могу.

Бремминг подошел к шкафчику и достал пачку коричных крендельков. Ландон внезапно понял, что сильно голоден. Как будто не ел уже несколько дней.

Клас распечатал упаковку, взял один кренделек и показал жестом – остальное в вашем распоряжении.

Ландон, почти не жуя, проглотил один, потом другой и взялся за третий, виновато поглядывая на Бремминга. Темные волосы с уже пробивающейся сединой, густые симметричные брови.

– А вы и Хелена… – начал было Ландон и замялся.

Зря… Неужели он и в самом деле хочет знать подробности?

Бремминг долго молчал, потом коротко ответил:

– Очень давно.

И снова замолчал.

Ландон напрягся.

Бремминг отломил половину последнего кренделя, откусил и продолжил:

– Я был женат. Ловиса, моя жена… она решила принимать лекарство для похудения. Может, слышали? “Резерв”. Один из первых разработанных Институтом питания препаратов, еще на стадии эксперимента. Теперь он исчез с рынка, но тогда его покупали все подряд. Ловиса поехала в Эстхаммар, попросила врача выписать ей этот чертов “Резерв”. Самое главное – она и толстой-то не была. Вообразила, как многие… особенно женщины. Под таким прессом пропаганды – неудивительно. Короче, когда я узнал, что она принимает эту отраву, было уже поздно.

– О господи…

– Похудела на тридцать, потом на сорок кило за несколько недель. И конечно, в один прекрасный день не выдержало сердце. Сердце, как известно, тоже нуждается в питании.

– Какой ужас…

– Я не мог на это смотреть… Но она никого и ничего не слушала. Переехал к Хелене. А после смерти Ловисы мы с Хеленой больше не виделись. Но все равно… чувство вины осталось.

Ландон кивнул:

– Мне это знакомо. Моя подруга проделала тот же путь. Доголодалась до смерти. Я ничем не мог ей помочь. Вообще не думаю, что это было возможно. Не достучишься. Необратимые изменения сознания. Как раковая опухоль, только без материального субстрата. Рак психики.

– Очень тяжелая болезнь. Если и излечимая, то с большим трудом и не всегда.

Они замолчали.

– Думаю, его в конце концов пристрелят.

– Кого? – удивился Бремминг.

– Юхана Сверда.

– Хорошая мысль.

– Надеюсь, я не первый, кому она приходит в голову.

– А вы… вы могли бы?

– Я?

– Если бы подвернулся случай?

– Нет… вряд ли. Но разве не странно? Никто даже не попытался. Ни одного покушения. Наверняка у него полно врагов.

– Союзников и последователей тоже много. Если не больше.

– А это еще более странно.

– Все время думаю – когда же народ очнется?

– Вы же сами видите, – Ландон излагал мысль, которую уже давно примерял так и эдак, пытаясь осмыслить феномен Юхана Сверда, – он маневрирует между левыми и правыми. Скажет что-то о людях, живущих на пособие, – дескать, пора с этим кончать, разврат и расточительство, и тут же начинает рассуждать про народный дом, сильное государство и тому подобное. Населению это нравится. Умудряется показать, что он на стороне всех граждан до одного. И тех и этих.

– Или, наоборот, ни на чьей.

– Почему – ни на чьей? На своей собственной. Типичный психопат. Я его ненавижу, – с нажимом произнес Ландон.

– Так убейте его.

– Не верю в насилие.

Бремминг мотнул головой в сторону спальни:

– А Партия Здоровья верит.

Вряд ли удастся забыть картину: измученные, полуживые люди топчутся на грязном пандусе. И среди них – Хелена.

Бремминг вышел и через минуту вернулся с упаковкой таблеток.

– Эти немного посильнее, вам же не надо садиться за руль. Примите одну сейчас и одну ночью, если понадобится. Я поставлю в спальне раскладушку, так что место найдется. Для вас троих.

Для вас троих… У Ландона чуть не брызнули слезы, настолько естественно и трогательно прозвучали слова Бремминга.

– Не беспокойтесь обо мне… нет никакой необходимости…

– Есть. Необходимость есть. Посидите, я все сделаю.

Ландон начал массировать виски. Голова болит так, будто ржавый молоток пробивает себе дорогу наружу.

Вот-вот пробьет. Он вылущил таблетку из гнезда и сунул в рот.

– Спасибо.

Но Бремминга в кухне уже не было.

Ландона разбудил отчаянный крик.

Хелена.

Дотянулся до постели и взял ее за руку. Погладил.

– Ничего, ничего… все хорошо.

Тяжело дышит, тело подергивается.

– Я с тобой. Все хорошо… дурной сон. Я с тобой.

И Молли проснулась.

– Мама? Что с тобой?

– Мама здесь, Молли. Маме приснился страшный сон. Спи.

Имя дочери вернуло Хелену в реальность. Она протянула руку, и Молли мгновенно перебралась с кушетки в ее постель.

Он держит Хелену за руку, Молли рядом. Все трое, как сказал Бремминг.

Ландон зажмурился, открыл глаза и зажмурился опять. Ему тоже снились кошмары. Память подкидывала сцены, которые он хотел любой ценой забыть.

Все еще ночь? Ландон не помнил, как пришел в спальню и лег на застеленную Бреммингом раскладушку. Даже в полутьме он различал страдальческую мину Хелены. Провел ладонью по ее лбу – мокрый от пота. Взял с тумбочки бумажную салфетку и осторожно вытер. Пластырь на щеке. Бремминг сказал – касательное пулевое ранение. Обойдется. Пуля только задела кожу, царапина. Минимальная обработка. Рваная рана на руке серьезнее, но тоже заживет.

По тону напрашивался вывод: Бремминг свое дело сделал, теперь очередь за Ландоном. Вся ответственность ложится на него.

Он и так это понимал. Есть даже какая-то поговорка, мол, спас жизнь – отвечаешь за нее и дальше, до самой смерти. Наверняка найдется и обратная премудрость: ты свое дело сделал, спас жизнь, а дальше – не твое дело. Вполне может быть.

– Ничего, ничего, – повторил он, поглаживая руку Хелены.

Молли уже заснула. Даже трудно представить, что она пережила.

Хелена что-то прошептала.

– Прости… – расслышал он со второго раза.

– За что? Ты ничего дурного не сделала.

– Вовлекла тебя в эту… мясорубку. Все из-за меня.

– Мне все равно нечем было заняться в выходные, – натужно пошутил он.

Хелена сделала слабую попытку улыбнуться.

– Я решила, мне конец. Приготовилась к смерти.

– Не думай про это. До конца еще ого-го. Ты в безопасности.

– А остальные? Им удалось бежать?

Ком в горле. Он сглотнул.

– Не знаю, Хелена… Охранники стреляли по всему, что движется.

– Нас было очень много.

– Я знаю. Несколько сотен.

– Как это понять? Я не могу…

– Ты думаешь, я могу? Может, задумано было как-то по-другому?

– Ландон…

Его резковатое имя прозвучало необычно мягко. Мягко, но требовательно. Или показалось?

– Твоя нахальная дочь по-прежнему называет меня бананом.

– Я ей скажу. – На этот раз получилось больше похоже на улыбку.

– Зачем? Есть овощи и похуже… Попробуй уснуть.

Хелена пробормотала что-то невнятное. Похоже, опять провалилась в сон.

Он устроился поудобнее на раскладушке. Нет, конечно, еще никакая не ночь. Часов одиннадцать вечера. Сквозь плотные шторы пробивается уже совсем низкое закатное солнце.

Если и был какой-то изначальный смысл в жизни людей на этой планете, после подобных катастроф она должна прекратить существование. Программа поражена вирусом, восстановить ее в прежнем виде невозможно. Люди потеряли право обитания на Земле. Пусть приходят другие.

Несколько минут смотрел на зеркало на стене. Матовый, словно припудренный волшебный фонарь меняющихся с каждой минутой закатных красок. Когда-то, целую вечность назад, он мог бы онеметь от счастья – так, наверное, выглядит магический перевал, за которым Нарния.

Но не сейчас. В душе не осталось места для эстетических восторгов.

Ханс Кристиан время от времени поглядывал в зеркало заднего вида – убедиться, что никто в его сторону не направляется. Наискось через пролив – Кристиания. В двух шагах – европейская трасса. Германия, Италия, как сказал Юхан. Греция.

Он опять посмотрел в зеркало. Бритый парень в джинсовой куртке. Два школьника облизывают рожки с итальянским мороженым, посыпанным цветным бисером. Копенгаген не меняется. Сосиски, мороженое, сладкие датские булочки с шоколадной, творожной или фруктовой начинкой.

Родители его отца жили в Копенгагене, но воспоминания можно сосчитать по пальцам одной руки. Запомнился день в Тиволи. Den lille havfrue, Русалочка, заплатившая чудесным голосом за право иметь человеческие ноги вместо хвоста. После развода шведская мама старалась держать мальчика подальше от сомнительной отцовской родни. Эта изоляция оказалась недолгой: Хансу Кристиану было двенадцать, когда дед умер от осложнений после гриппа, а бабушка Миккельсен провела последние одинокие годы в доме престарелых. Всегда присылала рождественские открытки, но потом тонкие конверты, которые он с таким нетерпением ждал, перестали приходить. Теперь в Дании программа обязательных визитов ограничивалась кладбищем.

Отец жив, но выбрал тотальное отшельничество. Поселился на островке к северу от Лолланда, никуда не ездил и никого не принимал. Его “крошечный мирок”, как выражалась мать, не вмещал никого, кроме его собственной персоны. Хансу Кристиану даже в голову не приходило сесть на паром и съездить к отцу на остров. Тот, скорее всего, и не заметит его приезд. Впрочем, и бывал-то Ханс Кристиан в Дании не часто – за исключением полугода, что провел там в двадцатилетнем возрасте, он жил в основном в Швеции. Но странное дело – как только попадал в Копенгаген, мгновенно приходило ощущение дома. Здесь его дом. Должно быть, что-то с национальной ментальностью: двадцать минут на пароме – и жизнь становится проще, легче и веселей.

Он приехал еще в пятницу: надо было отснять несколько кадров для документального фильма. И в самом деле надо, но повод уехать из Швеции подвернулся как нельзя кстати. В разговоре с Юханом он схитрил, изобразил удивление, однако на самом деле прекрасно понимал: грозят серьезные неприятности. Вплоть до покушения.

Ему удалось убедить знакомого журналиста в “Юлландс-Постен” опубликовать статью о пресловутых “оздоровительных лагерях”. Стало легче, но разговор с Юханом опять выбил из равновесия. И дело даже не во внезапном осознании, не в том, что он начал догадываться, что представляют собой эти лагеря. Он выслушивал бесконечные жалобы Юхана с детства, но ни разу не поднял голос. Даже не протестовал. Привык. Все-таки человек занимается большой политикой, ему виднее.

А теперь… Ханс Кристиан собирался уже сегодня вернуться в свою квартирку в Накке[41], принять душ, выспаться и дождаться завтрашнего дня. Но он по-прежнему здесь, в Копенгагене. Почему-то не хватает решимости повернуть ключ, завести мотор, пересечь Эресундский мост – и через несколько часов оказаться дома.

Они их били железными трубами, сказал еще один свидетель, видевший загадочные грузовики у Кафедрала. Я думал, какая-то облава, накрыли наркоторговцев или что-то в этом роде. Третий свидетель людей не видел, зато у него не было никаких сомнений по поводу грузовиков. Я работал в отрасли, пока учился. Это скотовозы, а еще точнее – свиновозы. Старая модель, с одним проходом и железными клетками по сторонам. Свиновозы, руку даю на отсечение.

В “Юлландс-Постен” после обсуждения согласились констатировать, что у соседей происходит что-то необычное. Не более того. Верстка статьи, которую прислали Хансу Кристиану, называлась вот как: “Странности шведской кампании по борьбе с ожирением?” – с вопросительным знаком уже в заголовке. И ни слова про скотовозы.

Он вздрогнул: сзади послышалась сирена. Полицейская машина на большой скорости пронеслась мимо и свернула на Лангебру. Он усмехнулся, попытался подавить судорогу паники. Хотел припугнуть Юхана, а Юхан припугнул его. Вот и все, пытался он себя успокоить. Попугали друг друга, и ладно. Как в детстве.

Но из уговоров ничего не вышло.

Как он сказал? Эпидемия пройдет сама, когда все будет закончено.

Самый отвратительный сценарий: они похищают людей. Ханс Кристиан последние часы постоянно возвращался к этой мысли. И в то же время, невозможно представить. Они выросли вместе с Юханом, вместе прогуливали уроки. В Нью-Йорке Ханс Кристиан ухаживал за Юханом, как за ребенком, когда тот решил не выходить из квартиры, пока не вернется Эми. Все бывает. У каждого свои тараканы в голове. Но он же не сумасшедший, в отличие от своей партии!

Он чуть не подпрыгнул: кто-то постучал в окно машины. Мужик в летней соломенной шляпе, примерно его возраста.

– Привет! – И улыбнулся совершенно обезоруживающей улыбкой. – Швед, как вижу?

Ханс Кристиан молчал.

– Номера шведские. Ты ведь швед? Are you from Sweden?

– Э-э-э… ну да, а что? – Ханс Кристиан никак не мог справиться с испугом.

– Ищу Дом правительства. Или как это… фолькетинг? Парламент… черт их знает, как они его называют… – Он повернулся к женщине. В ее руку вцепилась маленькая девочка. – Ты не помнишь? Черт знает… спрашиваю, а они ни бельмеса не понимают. А может, и понимают, отвечают, а тут уж я ни бельмеса. Рёдэ грёдэ флёдэ[42], – изобразил он характерное датское произношение.

– Хватит уже, – раздраженно сказала жена. – Оставим. Матильда устала. Даже йогурт свой не съела. Пошли назад в отель, ей надо поспать.

Отлегло.

Ханс Кристиан примирительно поднял ладонь.

– Очень легко найти, но есть маленький нюанс: вы идете в обратную сторону. Вернитесь – и вдоль канала. Пять минут, не больше.

Опять улыбка, еще шире прежней.

– Что я говорил? Земляк никогда не подведет!

Ханс Кристиан долго смотрел им вслед. Может, на том история и заканчивается? Он в Копенгагене. Кругом одни туристы. Пока статья в “Юлландс-Постен” лежит, свернувшись, в бездонной матке редакционного “Мака” в Вибю, ни одному сукину сыну до него, Ханса Кристиана Миккельсена, дела нет.

Опять посмотрел на воду в проливе. Не хочется уезжать в такой роскошный день. Зайти в открытое кафе, взять большую кружку крепкого пива и пофлиртовать с официантками. Позвонить Мадсу, старому приятелю. Купить хот-дог с малиновой датской сосиской и смешаться с туристами.

Он вытащил ключ зажигания, вышел и захлопнул дверцу. Если ему и суждено еще раз выпить кружку “Карлсберга” в Нюхавне[43], пусть это случится сегодня.

Ханс Кристиан проснулся утром в понедельник, и все вокруг оказалось коричневым. Обивка дивана-кровати. Гардины. Даже картина на стене коричневая… что это? Он, мало что понимая, рассматривал коричневый квадрат. Этот живописный шедевр мог намекать на что угодно, от профузного поноса до осеннего перегноя в лесу. Если сильно напрячься, можно вообразить бурого медведя, но не всего, а только прямоугольный лоскут шкуры. Живописец вполне мог сделать пару сотен авторских копий, и каждая представляла бы слегка отличающиеся нюансы все той же диареи. Ханса Кристиана такая возможность нисколько бы не удивила, в прошлом году он снимал для норвежского телевидения сюжет о художнике, который создал триста шестьдесят пять одинаковых овалов (на каждый день, пояснил он опешившему оператору). Отличались овалы только толщиной линии. Все триста шестьдесят пять были представлены на выставке в Осло. “Бег по кругу” – так назвал эту вопиющую чушь художник. Ханс Кристиан с изумлением наблюдал за посетителями выставки, многозначительно кивающими головой.

Он потянулся так, что диван жалобно заскрипел. Прислушался – тишина. С кухни ни звука. Неплохо поспал – Мадс, наверное, уже ушел на работу. Снял с подлокотника наручные часы, и тишина сразу объяснилась – полдесятого.

Сделал попытку встать и с трудом удержал позыв на рвоту. Откинул голову на подушку и закрыл глаза. Сколько же кружек пива он выпил? И о чем они с Мадсом разговаривали? О чем-то разговаривали, это он помнил прекрасно, а вот о чем?..

О дьявол…

Статья в “Юлландс-Постен”.

Какого черта он продолжает копаться в этой истории? Приложил ладони к вискам и сильно сжал. Какой идиот… С чего он решил, что его тревожный сигнал хоть на кого-то подействует? Юхан и его лизоблюды протащили реформы, которым позавидовали бы Гитлер, Сталин и Пол Пот, вместе взятые, а шведский народ и бровью не повел. Риксдаг послушно штамповал закон за законом: этого нельзя, того нельзя, поднять цены на сахар, поднять цены на муку… И ничего! Всенародное одобрение, как они пишут в своих листовках. И кого волнует судьба нескольких исчезнувших толстяков? Как утверждают, исчезнувших. Мало ли что утверждают и мало ли кто исчезает? Партия Здоровья, к примеру, тоже утверждает: люди записываются в лагеря добровольно.

И конечно, аргументов мало. Он ведь не представил в газету ни единой фотографии, только сомнительные показания свидетелей.

Борьба Давида с Голиафом. Лилипут Хо-Ко против банды бодибилдеров в распоряжении Юхана. Укус блохи. В их глазах он не более чем досадное насекомое. Таракан. Наступил сапогом – и нет таракана.

Мысль показалась настолько неприятной, что он застонал. Надо вставать. Оказывается, на коричневом фоне произведения искусства есть какая-то надпись. Прямо посреди холста. Ханс Кристиан вгляделся. “Наблюдение земли. Предложение”. А может, Мадс сам создал это прорывное полотно? Вполне возможно, он не первый и, скорее всего, не последний из коллег по профессии, постоянно изучающих собственные творческие возможности. Видимо, журналистика кажется им заснеженной вершиной интеллектуальных достижений человечества. И разумеется, не может быть, чтобы виртуоз-журналист, мастер, достигший подобных высот, не обладал и другими, не менее яркими дарованиями.

Таких много, но вряд ли они продолжают этим заниматься и сейчас. Половины как не бывало: лишний вес. А остальные превратились в послушных, легко управляемых партийных пропагандистов. Кое-кто сделал большую карьеру, не слезает с экранов партийного ТВЗ. Где граница между оппортунизмом и подлостью? И есть ли она?

Ему легче – он независимый журналист. Его эта волна обошла стороной. Или почти обошла, все же его материалы стали покупать заметно меньше. Скорее всего, потому, что он и сам не совсем укладывается в их идиотские ЖМК-нормы. Но и с этим можно выкрутиться, просто не надо являться в редакцию. Посылать материал по электронной почте или открыть свой телеграм-канал. Вот только удовлетворения это не принесет, Ханс Кристиан привык к традиционной журналистике.

Его материалы – как правило, первоклассные – расходились неплохо. Особенно в зарубежных изданиях. Сохранились хорошие отношения и с “Упсальской Новой”. Но все равно оставалось томительное чувство неудовлетворенности. Чтобы делать сегодня карьеру, нужно быть экспертом в диетологии и здоровом образе жизни. Выглядеть не так, как многие из его старых друзей и коллег, обремененных, как это теперь называется, дурными привычками. Работа до полуночи, а если не работа, то вечеринка. А на дружеской пьянке начни считать калории, тебя тут же выпрут. Да еще и поджопник дадут на прощанье.

В последние пару лет Ханс Кристиан вернулся к старой профессии – меньше писал и больше снимал, как в молодости. А с тех пор как появилось ТВЗ, Телевидение Здоровья, работал почти исключительно на зарубежные медиа.

В Копенгагане тоже есть чем заняться, особенно если знаешь язык. Конечно, перерезанная пуповина с родиной могла бы ощущаться как потеря, но, как ни странно, не ощущалась. Шведская пресса за последние два-три года превратилась в песочницу, откуда с каждым днем исчезают любимые игрушки – к примеру, политическая независимость или хотя бы нейтралитет. А сукины дети из Партии Здоровья по ночам подкрадываются и закапывают по углам песочницы собственные какашки.

Посмотрел на выключенный мобильник на подоконнике. Рискнуть и включить? Всего на несколько секунд, проверить звонки.

Нет. Сначала сварить кофе. Заставить себя сжевать ломоть знаменитого датского røgbrød, ржаного хлеба. Запустить кишечник. Куда более симпатичный эксперимент, чем игры с внезапно ставшим токсичным телефоном.

Встал и замер – увидел свое отражение в зеркале. Зрелище отвратительное, под стать картине на стене. Наверняка написана не маслом и не акрилом, а самым настоящим дерьмом. Провел по волосам, завел руку под подбородок и сдвинул вперед отросшую бороду. Настоящий бродяга.

Поживет у Мадса еще неделю – и лучшие партийные сыщики пройдут мимо, не остановив на нем взгляд. Даже не догадаются, какого свирепого врага не заметили.

Неделю.

– А еще надежнее две, – вслух сказал он сам себе.

А потом… как сказал Юхан? Греция. А почему, собственно, нет? Хорошая страна.

Вряд ли когда-либо Ханс Кристиан испытывал такое подавляющее чувство полного опустошения. И не только опустошения – разочарования и злости. Весь текст его заметки можно накрыть кофейной чашкой. Огромная статья с идиллической фотографией – “ДОМ ТВОЕЙ МЕЧТЫ”. Еще одна, “ДЕСЯТЬ ПРОСТЕЙШИХ ПРИЕМОВ ДЛЯ ПОХУДЕНИЯ”, тоже на полстраницы. Вполне достаточно, чтобы поглотить девяносто девять и девять десятых процента внимания. Неужели редакторы сделали это намеренно? Или просто не сообразили, какой смысл несет его превратившаяся в маленькую заметку статья?

Пробежал глазами оставшиеся после редакторских ножниц строчки. Конечно, кое-какие зловещие намеки проскальзывают. Их, наверное, хватит, чтобы в темно-каштановой шевелюре Юхана Сверда появились один или два седых волоса. Но остальной мир эти намеки попросту не заметит. Некоторые свидетели утверждают, что у Кафедрального собора в Упсале видели людей, которых после регионального собрания граждан с избыточным весом якобы насильно загнали в грузовые машины и якобы куда-то увезли. Партия Здоровья опровергает эти слухи. Пресс-секретарь правительства сказал – да, оздоровительные лагеря для тучных предполагается сделать обязательными, но на чисто добровольных началах. И пусть никого не смущает кажущаяся парадоксальность этой формулировки. Желающих будет все больше. Давление социума настолько велико, что насильственные меры не нужны.

Формулировка… При чем тут, мать их в душу, формулировка? Разве в формулировках дело? Он собрал материал, способный взорвать медийное пространство, пусть и на короткое время. И что? Тут же начали забалтывать, публиковать снимки счастливых толстяков, избавившихся за короткое время от большей части лишнего веса.

Наконец-то я вижу результат! Чего только не пробовал, но теперь я вижу результат!

Найдут подставных штрейкбрехеров, заплатят, конечно.

– От оппортунизма до подлости один шаг. – Хо-Ко повторил эту максиму вслух.

А если быть честным – и того меньше. Полшага – если вообще есть какая-то разница.

А он-то представлял нарастающую волну расследований, пусть хотя бы журналистских. Не просто волну, а цунами. Думал, будто передал им эстафетную палочку, настолько раскаленную, что они поспешат вручить ее другим.

Еще раз с упавшим сердцем посмотрел на маленькую колонку. Броские рекламные объявления окончательно ее забивают, превращая во что-то непонятное, в одну из фаз свердовского “простейшего приема для похудения”. Сделано все так, будто Юхан Сверд заплатил за верстку из собственного кармана, и заплатил щедро.

Ханс Кристиан насторожился. Нет, невозможно. Из газетных он говорил только с Мадсом и больше ни с кем. Да, они сомневались – тоже объяснимо, никто не хочет попусту ссориться с соседями по ту сторону пролива. Ссориться не хочет, но ущипнуть лишний раз – одно удовольствие.

К разочарованию примешивалась настоящая злость. Статья маленькая, как один из сотни публикующихся каждый день некрологов. Перевернул чашечку и поставил на статью, решил проверить первое ощущение. Так и есть, из-под чашки торчат двухмиллиметровые огрызки текста, а все остальное – Дом Мечты. И конечно, Десять Приемов для Похудения.

Он надувал яркий, отовсюду заметный воздушный шар, а от него осталась серая резиновая тряпочка. А может, и к лучшему. Спокойнее. Может, это и есть его спасение. Сунуть всю эту историю в морозильник, и тогда он в безопасности.

Снял чашку с газеты и допил. Кофе остыл, вкус отвратительный, но ради кофеина можно потерпеть. Головная боль немного отпустила. Налил в пустую чашку молоко из пакета. Вкус напомнил детство – бабушка всегда наливала молоко в высокие стаканы и вручала трубочку с красным кантом. Молоко пахло свежей травой и солнцем.

Нормальное, а не обезжиренное молоко, масло, сливки. Датское правительство не торопится с запретами. Хотя Мадс все равно ругается на чем свет стоит.

Если они доберутся до пива, эмигрирую в Прагу.

Залпом выпил молоко и налил еще. Вспомнил бабушку: высокая, полная, могучая грудь так и распирает блузку в мелкий цветочек.

Миль флёр, говорила бабушка. Ничего лучшего пока не придумали.

А этот потрясающий аромат в кухне, когда она варила кашу с только что собранными малиной и клубникой! Рёдэ грёдэ флёдэ – вспомнил он слова туриста.

“Мальчику надо поправиться!” – говорила бабушка и, не дожидаясь возражений, размашисто доливала в тарелку полстакана густых желтоватых сливок.

И ее они бы тоже бросили в скотовоз, подумал он с внезапной яростью.

Поискал глазами бумажку, ничего не нашел и написал на обороте старой квитанции:

Спасибо, позавтракал.

Планы изменились. Возвращаюсь в Стокгольм. Помню, что ты сказал, но какой-то сукин сын, видимо, пронюхал. Если что, встретимся в Праге.

Услышимся, ХК

Юхан смотрел на Росси, не произнося ни слова.

Всех так и не нашли. Прошло уже двое суток, но пока безрезультатно.

Он скрипнул зубами.

Халтурщики хреновы.

– Не понимаю, в чем проблема.

– Юхан… не хватает одной свиньи. Всего одной! И конечно, того парня с машиной, который побывал в Фалунде и укокошил фермера. В этом мы уверены.

– Мне кажется, ты не расслышал приказ. Я сказал: взять всех.

– Слушай, мы обыскали каждую кочку. Перевернули дерн. Двоих последних и брать не пришлось – они и так сдохли. Куда она делась? В птичьем гнезде спряталась?

– А личность установили?

Росси покачал головой. Он совсем не походил на человека, которого выдернули из отпуска, в котором он якобы находился: темные круги под глазами, налитые кровью белки. Впрочем, за последнее время он и сам провел немало ночей без сна.

А Росси подумал то же самое – Юхан почти не спал трое суток. Но с удивлением пришел к противоположному выводу: по нему не скажешь.

– Может, свинья утонула? Там немало болот, провалился по глупости.

– А убийца?

Росси безнадежно покачал головой:

– You tell me. Что я могу сказать? Они его упустили.

– Значит, на свободе двое, которые знают.

– Возможно. Или один.

– И что будем делать?

– Ждать. Если парень хотя бы пискнет, тут же выезжаем.

– Если его писк услышите первыми вы, а не кто-то другой.

– Именно мы. Или кто-то другой – из наших.

Юхан скептически поджал губы.

– Никто даже не приблизился к сути проекта, – продолжил Росси. – Думаю, так и будет продолжаться. Ты переоцениваешь воображение обывателя.

– Посмотрим…

– Ты видел “Юлландс-Постен”?

– Пока никакой реакции.

– И я о том же. Мы в безопасности. Даже интернет не среагировал.

– Поосторожнее с выводами. Пока не среагировал.

– Нам осталось не больше двух месяцев.

– Вот об этом я и хотел поговорить. Значит, так: вдвое повышаем пропускную способность в Сольвике и Хюсхамре. Утром говорил с Йонссоном. В Сконе близится к концу, а вот Йевле, Эребру да и всей Даларне надо дать пинка. И Упланд… Фалунда выпала из цикла, надо наращивать мощность. Было бы хорошо, если бы закончили к летнему празднику[44].

– “Глобен”?[45]

– Да.

Росси поморщился и покачал головой:

– Слишком короткий промежуток. Мало ли что… Представь: кто-то прочитал датскую статейку и вдруг получает приглашение.

– Никто не читал.

– Этого мы не знаем.

– Статейка вот такая, – Юхан большим пальцем отмерил на указательном ногтевую фалангу, – к тому же по-датски.

– А в Стокгольме мало датчан? Не говоря о слухах.

– Слухи были и есть. Мы же решили – плевать.

Росси пожал плечами: твое дело. Ты – босс.

– Я сегодня смотрел материалы. Стокгольм почти чист.

У Юхана загорелись глаза.

– Ну да? Блеск…

– Разошлем приглашения в пятницу. И в запасе две недели.

Кивок – согласен.

– Тебе передали набросок?

– Да… регистрация для обновленной А-кассы[46], рабочая реабилитация… и тому подобное. Мы уже научились мутить воду.

– Подумай, может, добавить что-нибудь вроде компенсации за вынужденный отпуск с самого Рождества? Как считаешь?

– Незачем размазывать. Они уже привыкли, что у них все отбирают и ничего не дают взамен. Так что ухватятся даже за маленький шанс. К тому же главный шведский праздник. С обязательным клубничным тортом.

– Не уверен… совсем не уверен. Те, кто не явился на первую акцию, сейчас уже наверняка впали в полную апатию. И слухи… кое-кто наверняка насторожился. Если мы насадим на крючок только деньги, многие могут и не клюнуть. К тому же и деньги небольшие.

– Напишем так: для тех, кто желает получить компенсацию, явка обязательна.

– Так там и написано.

– Значит, так и будет.

Росси черкнул что-то в блокноте.

– И еще вот что. – Юхан нашел нужную запись в блокноте. – Вот данные по всему королевству.

Росси прочитал и пожал плечами:

– Мысль, конечно, совершенно верная, но у нас всего пара точек. Смотри: Рэттвик и Лександ недалеко от туристических маршрутов. Заменим на Орса Норра, Эланд переедет в Корсруд. Установленная мощность если и просядет, то ненамного.

– Надо закончить коррекцию к концу июля.

– No problem.

– Итак… День летнего солнцестояния.

Росси выбросил вверх растопыренную пятерню и исчез.

Юхан подъехал к письменному столу. Порадовался новому креслу: катится, как плывет, совершенно бесшумно. Один в бегах… далеко не убежит. А скорее всего, как и предположил Росси, уже кормит лягушек в каком-нибудь болоте.

Солнечный зайчик прорвался сквозь шторы и пощекотал лицо. Юхан прикрыл глаза.

Стокгольм почти чист…

Хорошая новость. Несмотря на мелкие осложнения, новость не просто хорошая – превосходная. После праздников город будет чист на сто процентов.

Ждать осталось совсем немного.

Уже стало привычкой: каждое утро ровно в восемь Биби осторожно стучала в дверь, выжидала несколько секунд и только потом поворачивала ключ и с вопросительным “Алло?” переступала порог. Мало ли что, каждый раз уговаривала она себя, хотя теперь уже знала твердо: никто не откликнется. Поднимала толстенную, в двух частях, “Дагенс нюхетер” и складывала на тумбочку, не глядя даже на заголовки. Тоже казалось чем-то вроде нарушения личного пространства Глории. Худеющую с каждым днем пачку официальных и частных писем относила на кухонный стол. Каждый день наполняла водой зеленую лейку и в определенном порядке поливала цветы. Спатифиллум, почему-то называемый “женским счастьем”, два горшочка фиалок, неприхотливую, пышно разросшуюся герань.

Закончив полив, садилась за стол и перебирала письма. Пару раз даже поставила кофе – может, пройдет неприятное чувство взлома чужой жизни. Но выпить так и не решилась. Осмотрела продукты в холодильнике, выкинула просроченные. Яйца взяла домой, испекла бисквит.

Глория наверняка бы одобрила. Она терпеть не может глупого расточительства. Если Биби оставит продукты гнить в холодильнике, наверняка получит нагоняй, когда Глория вернется.

Почти любое действие начиналось или заканчивалось именно этим вопросом: одобрит ли Глория, когда вернется?

А что делать со счетами? Правление кооператива и так косо поглядывало на Глорию из-за ее веса, а теперь еще и неоплаченные счета. Неоплаченные счета, полуметровая пачка непрочитанных газет… может, отказаться от подписки от имени Глории? Отказаться от подписки, потом от электроснабжения, позвонить в “Телиа” и попросить отключить телефон?

Сделать что-то одно, потом другое… вычеркнуть Глорию отовсюду. Вычеркнуть из жизни.

Биби никогда не чувствовала себя такой беспомощной и бессильной. Этот Миккельсен так и не позвонил. Обещал – и не позвонил. Конечно, у него есть и другие дела, наверняка более важные, чем помогать пожилым дамам, но говорил он так приветливо и заинтересованно, что Биби была уверена: обязательно перезвонит. Но нет. Не перезвонил.

Вот очередное письмо от “Телиа”. А вот еще одно из “Ваттенфаля”[47].

И ни одной повестки из Института питания. Из поликлиники тоже ничего. После той “выписки из регистра”, больше похожей на приказ, – ни звука. Как будто им точно известно: Глории дома нет.

Именно такие конспирологические теории ее племянник Никлас решительно отвергал. Девяносто восемь процентов, сказал он. Девяносто восемь процентов исчезнувших людей возвращаются. Сломала ногу по дороге к метро. Уехала на Канары по горящей путевке.

Биби сложила письма и выровняла стопку. Странно – ни одного личного письма. Даже открытки ни одной. Ее волнующее предположение насчет любовного приключения с издателем – полная чушь. Вообще ни строчки. Ни от родственников, ни от бывших коллег.

Она представила картинку: Глория в тренировочном костюме. Должно быть, и размеров-то таких нет, сшили специально для нее. И орущий тренер за спиной. Биби тысячу раз видела такие сцены по ТВЗ.

Бедная Глория… Биби даже не хотела думать о таком сценарии. Никлас, правда, рассказал – ходят слухи, что сотни людей с избыточным весом забрали в Кафедральном соборе в Упсале и куда-то увезли. Посреди ночи. Жуть какая-то. Но племянник поспешил заверить – связи между этой историей и исчезновением Глории никакой.

Окинула взглядом полку с цветами. Орхидея жива, сочные зеленые листья, но новых побегов пока нет. Поежилась – на улице июнь, а в квартире почему-то зябко. Как бы Никлас ее ни успокаивал, заноза осталась: случилось что-то серьезное. Черт их знает, что им еще придет в голову, этим ненормальным.

Мы не собираемся сдаваться, сказал Сверд в последнем обращении к нации. Она видела это обращение. Риторика еще жестче, чем обычно. Эпидемию можно побороть, только если каждый их нас возьмет на себя часть ответственности. Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте. Вместе бороться, вместе победить. Граждане! Соотечественники! Братья и сестры! Хочу поделиться хорошей новостью: Стокгольм вот-вот станет первым свободным от жира городом в мире.

Биби вспомнила эти слова и похолодела.

На разделочном столе одинокий кактус. Интересно, почему Глория поставила его именно сюда? Насколько Биби помнила, кактусы очень светолюбивы, им нужно даже больше света, чем остальным. Может, собралась пересадить? Перевела взгляд на хлебницу. Она выкинула зачерствевшие куски еще на той неделе, но только сейчас заметила – за хлебницей что-то лежит. Блок стикеров post-it. Должно быть, свалился, когда она выкидывала зачерствевший хлеб. Что это?..

Биби!

Иду на собрание в Хувете. Регистр. в новой А-кассе и т. д. и т. п.

Займемся компьютером, когда…

Хотела оставить записку, но почему-то передумала. Даже не оторвала от блока.

Биби несколько раз перечитала записку. Хувет? Что ее туда понесло? Глория отказывалась даже от приглашений на литературные конференции.

Мысли заметались в голове, как мячи в сквоше, болезненно отскакивая от висков.

Упсала. Кафедральный собор.

Их загоняли в грузовики. И никто не знает, куда увезли.

Такое чувство, что в душе что-то оторвалось, и это что-то уже никогда не удастся вернуть на место. По щекам ручьем потекли слезы.

Глории больше нет. Она не смогла бы объяснить, откуда пришло это знание, но сомнений не было.

Они от нее избавились.

Сама не понимая зачем, бросилась к мойке, открыла кран, вылила полбутылки моющего средства и щеткой взбила до крутой пены.

Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте… Стокгольм – первый свободный от жира…

– Не может быть, – повторяла Биби вслух. – Не может быть. Даже если они собрали всех, они могли…

Что? Что они могли?

С яростью стукнула по крану – пена уже перевалилась за край мойки, – попятилась к столу, села и положила голову на руки.

– Хувет?

– Так написано. Двадцать четвертого, как раз в тот день, когда она исчезла.

– Регистрация в кассе пособий по безработице?

– И еще там что-то. Она же написала – и тэдэ и тэпэ.

Ханс Кристиан с трудом проглотил слюну, в горле стоял ком. Биби говорила тихим, надтреснутым голосом, почти без выражения. Он даже не сразу узнал ее голос. Произнесла именно так, как написано – и тэдэ и тэпэ, – и замолчала.

– Но это вовсе не означает… – начал он было и осекся. Не знал, что сказать.

Потому что сам был твердо уверен – означает.

– Наверное, там они ее и схватили. Как в Упсале…

Ханс Кристиан побарабанил пальцами по рулю. Звонок был неожиданным и тревожным. Он включил аварийную сигнализацию и съехал на обочину. Как зловещий символ, мигала и тикала красная лампочка. Тик-так, тик-так.

– Что ж… теперь мы знаем, где искать.

– Знаем, – повторила Биби так же вяло. – Но давно же… столько времени прошло.

Ханс Кристиан не мог отвести глаз от тикающего треугольника. Она права. Давно. Слишком давно. Если даже они не успели замести следы сразу, то за две недели наверняка.

– Строго говоря, Биби, новость не такая уж плохая. – Он попытался придать голосу бодрости. – У нас есть точная дата, мы знаем место. Должны быть и другие…

– Вы хотите сказать, что они продолжают?

– Нет, я имел в виду…

А что он имел в виду? Если уже известно про Упсалу и про Стокгольм, наверняка должны быть и другие места. Чего у Юхана не отнять – последовательности и упорства.

– Я тоже так думаю. – Биби словно угадала его мысли. – Все взаимосвязано.

– Наверное, не стоит делать поспешных выводов.

Хувет. Стадион, концертный зал… называй как хочешь. Девять тысяч мест.

– Я его слышала, – неожиданно громко и отчетливо произнесла Биби.

– Кого?

– Сверда.

Ханс Кристиан задохнулся и кашлянул – скрыть замешательство.

– Он хочет освободить Стокгольм от жира. Сам сказал по телевизору. Скоро всех увезут.

Он завел руку за ворот сорочки и оттянул: внезапно стало нечем дышать.

– Я… – Не понимаю, о ком вы. Не знаю никаких Свердов. – Мне надо срочно позвонить, Биби. Я свяжусь с вами.

– Я только хочу узнать, что они с ней сделали. – Опять тот же матовый, еле различимый шелест. – Хочу знать, даже если уже поздно.

– Не волнуйтесь, Биби. Мы найдем все следы.

Эпидемия. Люди мрут как мухи.

Он дал отбой и долго сидел, глядя в одну точку.

Хувет… Хувет, двадцать четвертое мая. Что это было? Рейд? Облава? Собрали не укладывающихся в их поганые нормы людей и куда-то вывезли? Свободные от жира города. Стокгольм. Упсала. Гётеборг. Но куда они их депортируют? И как им удается остаться незамеченными?

В зеркале заднего вида он заметил полицейский автомобиль. Тот снизил скорость и, судя по всему, собрался остановиться.

Ханс Кристиан увидел блондинистого парня в полицейской пилотке, и засосало под ложечкой.

Только этого не хватало. Номера… надо было взять машину напрокат.

Выключил сигнализацию и сразу нажал рычажок мигалки – мол, все в порядке, собираюсь ехать. Красный треугольник погас, вместо него заморгала и затикала зеленая лампочка. Помахал телефоном над головой – дескать, все в порядке. Не хотел разговаривать за рулем, съехал на обочину. Все объясняется просто. Помощь не нужна.

Ввязался в такую игру – надо научиться держать себя в руках. Воткнул третью скорость вместо первой, мотор возмущенно икнул и заглох. Выругался и снова повернул ключ зажигания. Обернулся, постарался изобразить улыбку и помахал полицейскому. Улыбка наверняка получилась идиотской.

И правильно. Самое надежное – изображать идиота.

Патрульный автомобиль двинулся было с места, но опять остановился. Ханс Кристиан украдкой надвинул кепку – прикрыть лицо на всякий случай. Он не в Греции.

Наконец-то. Полицейский, надо думать, и в самом деле принял его за очередного идиота и рванул вперед, быстро наращивая скорость.

Хансу Кристиану пришлось немного подождать, пока проедет вереница машин – за полицейским скопилась очередь, пропускали встречные. Сердце выскакивало из груди. Еще немного, и… Теперь он почему-то не сомневался: его разыскивают. Выехал на полосу и тут же втянул голову в плечи: мимо со злобным, нарастающим воем промчался огромный грузовик.

Взять себя в руки.

– Срочно взять себя в руки, – повторил Ханс Кристиан вслух.

Как он мог не заметить эту фуру?

Очередь машин… Очередь толстяков змеится у входа в Хувет. Выходной день.

Кто-то же видел эту очередь. И если видел, не мог не обратить внимание на скопление все реже появляющихся на улицах тучных людей.

Кто-то наверняка усмехнулся. Жир-парад.

Видели, видели. Сто из ста – видели. Просто не среагировали, посчитали неважным. Мало ли что там происходит. Юхан приучил своих земляков презирать толстых.

Вспомнил тетушку Мюррхаге. И как им не стыдно так себя запускать? Просто безобразие! Ее возмутило не то, как с ними обращаются, а то, как они выглядят.

И позвонила в газету старая ведьма вовсе не из сострадания. Из любопытства.

Вот это равнодушие и предвидели Юхан Сверд и его подельники. Предвидели, надеялись на него и старались всеми силами поощрять. Население должно испытывать антипатию к этим безответственным ожиревшим особям. Фундамент, на котором держится весь его безумный проект.

Юхан этого даже не скрывал. Люди встали на мою сторону вовсе не потому, что у меня такая уж неотразимая харизма. На моем месте могла бы быть кукла, Хо-Ко. Люди видят то, на что им указывают: вы должны видеть то-то и то-то.

Чернь. Он смотрит на людей как на плебеев. И не ошибается. Скорее всего, этой точки зрения придерживаются все успешные лидеры. Понимают присущую любой толпе подлость и кровожадность и умело пользуются. Любую нацию очень быстро можно превратить в чернь.

Главное, создать карикатуру: толстые люди – патологические лентяи, они сосут государственный бюджет, на лечение их бесчисленных болезней уходят огромные средства.

Люди видели, как это происходит. И не имели ничего против.

Откуда эта горечь во рту? Вчерашнее пиво?

Ханс Кристиан достал из маленького рундучка около рычага скоростей сладкую пастилку и сунул в рот.

Он уже въехал в Стокгольм и свернул на первом же указателе в Накку.

Пора браться за дело всерьез.

Позвонить Никласу, проверить Хувет. Известно место, известна дата – он не сомневался: кто-то обязательно найдется. Кто-то видел необычную очередь, кто-то, возможно, заметил, в какую сторону двинулись скотовозы. Кто-то повстречался с ними на дороге.

Он найдет эти чертовы лагеря. Оздоровительные… Ханс Кристиан уже не сомневался: Юхан никого не собирался “оздоравливать”. Он найдет эти лагеря, он запечатлеет их на пленку. Юхан уже наигрался, он ведет себя как наркоман. Пора помочь ему слезть с иглы.

Каждую ночь один и тот же кошмар. Падающие, как кегли, люди, фермер в красной флисовой куртке поверх синего комбинезона. Почему-то он, Ландон, спасаясь от выстрелов, прыгает в контейнер. Трупы хватают его за руки и молят о помощи. И среди них Рита. Лицо окровавлено, умоляющие неподвижные глаза широко открыты.

Закричал и рывком сел на раскладушке. Футболка совершенно мокрая от пота. Мучительно пожелал, чтобы опять разболелась нога, тогда мозг словно наводит резкость на больное место и все остальное кажется размытым и менее важным.

Он отвечает за все. Именно он.

Как ни крути, как ни переставляй шашки, как ни меняй расклады – он кругом виноват. Дал умереть Рите. Не смог защитить несчастных во дворе бойни. Гордился бы герой Вьетнама офицер Джексон своим потомком? Вряд ли. Впрочем, может, и гордился бы. Во Вьетнаме много чего было.

На настенных часах без четверти три. Перерыв на сон после ланча с каждым днем все длиннее. И просыпается он скорее уставшим, чем отдохнувшим. Как такое может быть? Бремминг утверждает, что если организм нуждается в отдыхе, значит, надо дать ему такую возможность.

Может быть, и надо. Но то, что Бремминг называет отдыхом, – невыносимая пытка. И с каждым днем слово “невыносимая” из фигуры речи обретает изначальный трагический смысл. Иной раз он почти терял сознание. Или даже терял – в бреду определить невозможно. Хелена, разумеется, видела, в каком он состоянии, пыталась помочь, но ее участие только усугубляло дело. В последние дни они старались по возможности избегать общения.

Ее несчастье и его вина, сплетаясь, постепенно образовали почти непреодолимую преграду. Смогут ли они когда-нибудь посмотреть друг другу в глаза, не вспоминая тот страшный день?

Ландон вышел в кухню. Все тело ломило, но он словно не замечал. Ему было все равно, что происходит с телом. Важно погасить то тлеющий, то вновь вспыхивающий, но никогда не гаснущий ледяной костер отчаяния.

– Как спалось?

Ландон пожал плечами.

– У вас же есть стационарный телефон? Мне надо срочно позвонить.

– Вы уверены? У вас высокая температура.

– Я могу позвонить с мобильника…

– Ни в коем случае! Телефон на письменном столе.

Ландон поднялся на второй этаж. Чем дольше он обдумывал свое решение, тем оно казалось все более неизбежным. Никлас был не только единственным человеком, с кем он советовался в период тяжелого расставания с Ритой. Самое главное, что Никлас – один из немногих, кто открыто протестовал против Партии Здоровья. “Упсальская Новая газета”, где он работал, подвергала нещадной цензуре его статьи. Мы вынуждены, объясняли ему. Мы не хотим, чтобы тебя уволили. Никлас давал Ландону читать эти рукописи – потрясающе. Если бы существовало Движение сопротивления, Никлас, без всяких сомнений, был бы в числе его руководителей и вдохновителей. Ландон даже предложил ему – почему бы нет? Но Никлас отказался. Я журналист, сказал он. И повторил: журналист, а не политик.

Они не встречались и даже не разговаривали друг с другом уже несколько месяцев. Никто, кроме Никласа, не знал, что Рита звонила Ландону перед смертью, и смотреть ему в глаза… примерно как читать собственный смертный приговор. К тому же обличительный пыл Никласа в последнее время заметно поугас. Ландон даже не был уверен, работает ли он по-прежнему в “Упсальской Новой”.

Он сел на вращающийся стул и набрал номер.

Через час у него в одной руке был клочок бумаги с телефоном Ханса Кристиана Миккельсена, а другая сжимала старинную, очень удобную трубку.

Расскажи все, что рассказал мне, Ландон. Хо-Ко наступает им на пятки.

– Невозможно поверить, – чуть не стонал Миккельсен. – Невозможно поверить…

Ландон промолчал. В течение часа он повторил свой рассказ дважды. С каждым разом история казалась все более невероятной.

– А вы уверены, что бойня работает?

– Да. Не знаю… что-то там происходит. Какие-то машины…

– Невероятно. Невозможно поверить, – наверное, в десятый раз повторил Ханс Кристиан.

Ландон посередине разговора накинул на плечи шерстяной кардиган Бремминга – начал бить озноб. Не впервые, такое повторялось каждый день, и каждый раз внезапно.

Стресс, объяснил Бремминг. Все реагируют на стресс по-разному. Такая реакция тоже возможна. Единственное лекарство – отдых.

Если бы он знал, что именно отдых и вгоняет его в стресс. Почему-то вспомнил юридическое определение “преступное бездействие”, и каждый раз, когда Ландон выплывал из забытья, ему настойчиво лезла в голову эта грозная обвинительная формула.

– А где вы сейчас?

Ландон промолчал.

– Понимаю, – почти без паузы произнес Ханс Кристиан. – Я имел в виду – вы в безопасности?

– Да.

Будем притворяться, что так и есть. В безопасности.

– Могу выехать сейчас же, но за мной тоже идет охота. Если я поеду в Эстхаммар, то… могу попасть в нежелательное общество.

– Дороги в Фалунду и Укерё, скорее всего, перекрыты. Они их и не откроют, пока не заметут следы.

– Очень странно, что Хелену взяли дома. Остальных они стараются собрать вместе и тогда начинают акцию. Кафедральный собор, Хувет…

Ландон вздрогнул. Смертельные облавы на евреев нацисты тоже называли “акциями”. К тому же слово “собор” вызвало воспоминание.

– Я вспомнил. Хелену тоже приглашали на собрание в церкви в Эстхаммаре. Именно в церкви.

– И она не пошла?

– Нет.

– И тогда они приехали и просто выволокли ее из дома… – В трубке послышалось шуршание бумаги.

Сидеть становилось все трудней, тело медленно наливалось свинцом. Ландон не выдержал, снял со спинки кресла плед, завернулся и лег на ковер.

– Какого числа ее взяли? Двадцать пятого?

Ландон пробормотал что-то невразумительное. Вот-вот провалится в сон.

– А собрание в церкви? В Эстхаммаре?

– О… – Сознание ускользало, сейчас он затруднился бы назвать свое имя. – Середина мая. Вознесение?

– Конечно! – Ханс Кристиан крикнул так яростно, что Ландон дернулся. – Все совпадает!

Ландон попытался откашляться, но ему это не удалось, слизи в горле стало еще больше.

– Невероятно! – в сотый раз повторил собеседник. – Невероятно! Значит, они устроили что-то вроде облавы.

Замолк и начал опять шуршать бумагами, что-то бормоча под нос.

Ландон прокашлялся снова, на этот раз удачнее.

– Может быть, связаться с Интерполом?

– Прежде всего нужны фотографии. И показания свидетелей.

Какие свидетели? Мертвецы в контейнере? Рита с окровавленным, как у Хелены, лицом?

– Вы еще с кем-то говорили?

– Только с Нике.

– А кто еще знает?

Клас Бремминг. Молли. Кот Мастер.

– Нет… никто.

– Телевидение, считайте, закрыто. Там у них все схвачено. А газеты… – Ханс Кристиан со свистом втянул воздух, и Ландон мгновенно представил его искривленный рот. – Газеты если не хуже, то и не лучше. Вы правы – надо подключать Интерпол, но тогда нужны более весомые доказательства. Придется убеждать.

В висок ударила кувалда. Сначала мягко, потом еще раз, сильнее. И опять. Голова закружилась так, что Ландону показалось – он падает, хотя падать было некуда. Он и так лежал навзничь на ковре.

Изо всех сил прижал руку к переносице и прошептал:

– Трупы…

– Что?

В памяти смутно всплыла фотография биологического отца из архива. Тяжелая челюсть…

– Вы нездоровы? – обеспокоенно спросил Ханс Кристиан.

– Ли-хорадк-ка. – У Ландона начали стучать зубы. Жесткие волоски ковра жгли щеку, но поднять голову он не мог.

– Вам надо отдохнуть, – сказал Ханс Кристиан. – Мне необходимо кое-что проверить… я дам вам знать.

В трубке раздался звонок, такой резкий, что Ландон вздрогнул.

– Подождите. Кто-то пришел. Не вешайте трубку.

Ханс Кристиан плечом прижал мобильник к уху и открыл дверь. Перед ним стоял человек в черной кожаной куртке.

– Миккельсен?

Зачем он открыл дверь? Машинально, ни о чем не думая. Мозг был настолько переполнен свалившейся на него информацией, что Ханс Кристиан совершенно забыл о собственной безопасности. Все полученные данные предстояло срочно переработать, структурировать и систематизировать. Парень, который ему звонил, то, что он рассказал, – неужели правда? Похоже, что…

– Ханс Кристиан Миккельсен?

Не дожидаясь ответа, парень протиснулся в квартиру и посмотрел на Ханса Кристиана с такой ненавистью, что тот похолодел.

Следом расслабленной походкой вошел второй, коротко глянул и кивнул:

– Он. Наш человек.

Ханс Кристиан окаменел. Тот самый блондин в полицейской форме, что наблюдал за ним из машины. Прошло меньше суток.

– Вы, должно быть, ошиблись…

Мобильник упал на пол, подпрыгнул и замер.

Хелена вошла и застала Ландона лежащим на полу. В руке зажата тихо и коротко попискивающая телефонная трубка.

Она присела на корточки и пощупала его лоб.

– Ты весь горишь, бедняжка. Вот-вот закипишь. Я провожу тебя вниз. Нечего валяться тут на полу.

Прохладная рука на лбу.

– Хелена?

– Я здесь.

Она забрала у него трубку и вернула на рычаг.

– С кем ты говорил?

Ландон попытался поднять голову.

– Ни с кем… – прошептал он онемевшими губами.

Мысли путались. Выстрел… галлюцинация или он взаправду слышал выстрел?

– И что сказал никто? Ну, тот, с кем ты не разговаривал?

Ландон облизал губы, но язык не слушался, рот словно забит кашей.

Она ласково погладила его по голове.

– Пойдем, я провожу. Тебе надо лечь.

Когда Ландон проснулся, Хелены с ним не было. Но мысли сравнительно ясные.

Нике. Миккельсен.

Он это сделал. Сделал то, что должен был сделать сразу.

Встал, помедлил немного – нет, голова уже не кружится. Вышел в кухню.

Молли просияла:

– Бананчик!

– А ты тогда кто? – улыбнулся Ландон и удивился, как легко далась улыбка. Дети всесильны.

– Мы-то думали, проспите самое малое сутки. – Бремминг окинул его врачебным взглядом. – Хелена сказала, вы были почти без сознания.

– Мне кажется или в самом деле пахнет кофе?

– Наливаю.

– А еще есть булочки с малиновым вареньем, – сказала Молли в пространство.

– По-видимому, в доме есть кто-то, и этот кто-то, в отличие от меня, в полном сознании печет замечательные булочки с вареньем.

– Это не я, – Хелена подняла ладонь, – булки пекла Молли.

– Подтверждаю, – кивнул Бремминг. – Я выдал муку, и на этом моя роль закончилась.

– В таком случае надо обращаться к пекарю. – Ландон повернулся к Молли и поклонился: – Прошу вашего разрешения взять булочку. – Подумал и добавил: – Самую большую.

Молли придвинула ему корзинку.

– Зачем тебе? Там же нет бананов.

– Ну что ж, нет так нет. Удача приходит не всегда.

Он взял булку и со значением глянул на Хелену.

Нужно срочно поговорить. Наедине.

– Ну ешь же! – нетерпеливо воскликнула Молли.

Ландон откусил и поднял большой палец.

– Великолепно! Вот это да…

Молли снисходительно улыбнулась – а ты что ожидал? Ясное дело – великолепно.

– Наследственный талант, – серьезно сказал Бремминг.

Ландон посмотрел на него с внезапной неприязнью.

Как долго он спал? Должно быть, у Бремминга было время оценить кулинарные способности Хелены. Корочка от ранения на щеке отпала, синяк почти отцвел. Неуклюжую повязку на голове сменил небольшой прямоугольный пластырь. Она становилась все больше похожей на прежнюю Хелену.

Заплела волосы, и эта белая сорочка…

Это же сорочка Бремминга.

– Ландон? Что-то не так?

Он промолчал.

– Вам надо отдохнуть, – опять завел свою песню Бремминг.

С чего бы он все время гонит его в постель?

– Я отдыхал куда больше, чем надо. – Постарался, чтобы прозвучало достаточно сухо.

И встал так резко, что стул свалился на пол.

Бремминг посмотрел на него с удивлением. Ландон пошел к лестнице.

– Конечно, кому, как не вам, лучше знать, как вы себя чувствуете, но…

Продолжения Ландон не слышал. Он уже поднялся на второй этаж.

Часть четвертая

Юхан не отрываясь смотрел на белую стену. Краска со временем покрылась тончайшей сетью кракелюров, как на очень старых картинах.

Утенка больше нет.

Втянул живот и изо всех сил растопырил пальцы, будто хотел, чтобы кости фаланг покинули зудящие кожные покровы и вылезли наружу, как в страшных сказках.

Двери заперты. Юхан попросил всех покинуть здание. Если дом загорится, он сгорит вместе с ним.

Если бы кто-то приставил пистолет к виску…

Нет, не к виску.

Выстрел в рот. Самое надежное.

Язык. Язык не находит места, тычется в зубы, дыхание кажется нечистым.

В рапорте указано: Ханс Кристиан открыл дверь добровольно, ничего не пришлось ломать. Юхану представилась рука, сжимающая рукоятку, темные волосы на запястье.

Петер отвез тело в Лэннё, в сектор захоронения отходов.

Светло-серый охотничий жилет с десятком карманов. Жвачка, какие-то монеты, запасной аккумулятор для камеры.

Мобильный телефон и бумажник изъяты. Проверяем компьютер. Пока ничего особенного, опасения преувеличены.

Квитанция на бензин, квитанция за кофе с той же заправки. Почти незаметный шрам на правой руке, найдешь, только если знаешь, что он там есть.

Судорожно вдохнул. Выдохнул и опять втянул живот. Если он перестанет дышать, то они ни за что не успеют. И Швеции конец. Пышные похороны, лафет, четверка вороных коней с траурными плюмажами.

Пока ничего особенного, опасения преувеличены.

Что это значит? Хо-Ко так ничего и не нашел? У него не было доказательств? А зачем тогда они…

Как сказал тогда Макс?

Невозможно заткнуть утечку, если не знаешь, откуда течет.

Можно лечь, взять нож и черный мешок, их полно на тележке уборщиков. Начать с подкожного жира. Но осторожно, очень осторожно, пятая часть пациентов…

Кожный некроз, жировая эмболия, ранения кишечника, хронический болевой синдром…

Вырвался невольный стон.

Юхан открыл ящик стола и достал черный фломастер.

Прободение брюшины, кровотечение, потеря чувствительности, келоидные рубцы.

Сел на пол, расстегнул сорочку и начал рисовать контуры.

Зазвонил телефон. Это еще кто?

След от затянутого пояса на животе напоминает странгуляционную борозду у повешенных. Зачем он сунул руку под зад? Совершенно онемела.

Юхан не снял трубку. Машинально считал долгие, настойчивые гудки.

Хо-Ко умер. Нет, не умер – убит. Он убил Хо-Ко.

Когда же они повесят трубку? Когда же им надоест?

Надо бы встать и ответить, только он не мог вспомнить, как отвечать. Алло? Или просто и твердо: Юхан? В детстве он называл выученный наизусть номер. Четыре-ноль-пять-четыре-три. Нет, мама еще не пришла. Нет, у меня нет папы. Если звонил Хо-Ко, в мгновение ока натягивал шаровары и мчался к развилке – сорок пять секунд. Если перебегала дорогу кошка – ничего страшного, плюнуть трижды через левое плечо, и все дела. Наступил на канализационный люк – тут уж как повезет. Можно и помереть.

Посмотрел на живот.

Правильно, Юхан. Мудрая инициатива.

Опять телефон. Должно быть, служба охраны, хотя они и обещали оставить его в покое на весь день. Но он даже не надеялся, что они сдержат слово. Он так и видел перед собой их физиономии. Что он там делает? Не грозит ли что его безопасности?

Не соединяйте ни с кем, приказал он. Если, конечно, не начнется война.

И соврал. Если бы под окном завыли сирены, он бы вставил в уши затычки. Плевать.

Звал ли его Хо-Ко и на этот раз?

Хо-Ко был убежден – есть границы. Есть границы и есть справедливость. Такой уж он был, Хо-Ко. Доверчив до глупости. Каждый раз, когда мир поворачивался к нему очередной и давно всем известной омерзительной стороной, удивлялся, как младенец. Большие карие глаза, испуганные, как у косули при виде охотничьего ружья.

Опять несколько раз сжал и с силой разжал пальцы. Рука еще не отошла, правда, появилось чувство, что в кожу впились тысячи крошечных иголок. Значит, скоро придет в норму, надо помассировать немного. Надо заставить себя встать. Принять душ. Он не имеет права с головой залезть под одеяло и притвориться, что никакого окружающего мира и в помине нет. На его плечах ответственность за страну. Разве не так он говорит в интервью?

В вашей работе много преимуществ, господин статс-министр. А недостатки есть?

И обязательная ухмылка. Чертовы журналюги. До чего ж он их презирает… Хо-Ко утверждал, что если он хочет скрыть это презрение, то получается так себе. Рано или поздно они тебя раскусят, Юхан.

Мало ли что нес Хо-Ко. Теперь будет молчать.

И потом, разве он не имеет права презирать тех, кто заслуживает презрения? Особенно тех, кто, как выразился Хо-Ко, пытается его раскусить. Им взбрело в голову, что они понимают, с кем имеют дело. Черта с два.

Люди называют вас человеком замкнутым, господин статс-министр. Что вы думаете по этому поводу?

Они и вправду решили, что знают, с кем имеют дело…

На самом деле и понятия не имеют. Стали журналистами потому, что какой-то телевизионный начальник решил, будто они годятся для этой работы. Кому-то показалось, что так и должны себя вести журналисты и интервьюеры – нагло и развязно.

Закон о трудоустройстве. Его закон.

Свалка отходов в Лэннё – тоже его идея.

Швеция должна стать для Европы таким же образцом здоровья нации, как Финляндия стала для всего мира образцом в области школьного образования. Глобальной путеводной звездой. Он стал героем еще на стадии планирования – никто не был настолько радикален, никто не предлагал таких поистине революционных методов. Мало того, никто и никогда в мире не достигал таких потрясающих результатов. Норвегия танцует на пуантах со своими робкими налогами на сахар, французы – подумать только, какая смелость! – стали лепить предупредительные наклейки на пакеты и коробки с конфетами. А в Штатах сделали еще более решительный шаг – обязали указывать количество калорий. Все эти инициативы нелепы, маргинальны и смехотворны.

Фломастер полетел на пол и испачкал паркет.

Так… Ничего не произошло. Не надо ни армейского ножа, ни даже банки с седативами. Устроил сцену, как старая истеричка. Да еще не на публику, а сам для себя. Вообще ни в какие ворота не лезет.

Опять телефон. На этот раз один из мобильников. Его личный, секретный номер.

Что скажешь, глава государства, про магическое число двадцать шесть? Ты, я и пара дюжин устриц?

Сорок лет дружбы. Сорок проклятых лет.

Уперся ладонями в пол и попробовал встать. Голову ломит так, будто накануне выпил пару литров дешевого пойла. Все же встал и тут же схватился за спинку стула, так закружилась голова.

Постоял немного, нагнулся, залез под стол и выдернул из розеток все кабели, один за другим. Выпрямился и покосился на мобильники.

На одном светится имя Макс. На остальных метровые списки сообщений. Что они могут сообщить такого уж важного? Пятьсот ликвидировано, пятьсот пока живы… Все то же дерьмо.

Он устал.

Матово отсвечивает огромный черный экран компьютера. Рядом с клавиатурой пачка утренних газет, еще не просматривал. Справа плоский ящик с чистой бумагой, аккуратные папки со списками. Организация. Если смотреть в корень, любое дело упирается в одно и то же: организация. Организация и секретность.

Не трепли языком, говорила мать. А он нарушил этот завет. Трепал языком, а рядом сидел Хо-Ко. Там, где он сидел всегда, в одном и том же кресле.

Он сильно прижался животом к спинке стула. Братоубийство… Как был наказан убивший Авеля Каин?

Покосился на живот. Кривые линии показались очень яркими, ярче, чем были, когда он их рисовал.

Бабушка Хо-Ко была поварихой. Мать – эффектная, стройная дама, всегда прекрасно одетая, на высоких каблуках. Иногда лежала пластом, страдая от мигрени, иногда к ней приходили мужчины. Хо-Ко избегал разговоров на эту тему. Исчезнувший отец был охотником на слонов, как он иногда сообщал под секретом. Правда, в другой раз отец искал алмазы, но тоже в Африке.

В жизни он любил трех женщин – Нору, Эллен и Марлен. Как-то взял с собой Юхана в Варшаву, провести вместе первое лето после гимназии. И пофотографировать, конечно, – Хо-Ко выбрал себе профессию очень рано. В Польше пили до одурения.

Хо-Ко всю жизнь боялся собак…

Сорок лет. Непостижимо.

Так как же был наказан Каин?

К летнему празднику от сотен тысяч шведов останется зола. Списки, как обычно, доставят ему в систематизированном виде, распечатанные, в аккуратной белой папке.

Альбертссон, Альбректссон, Альфредссон, Альвен, Альвик…

Миккельсен.

Да не в жире дело! Даже пастор О’Брайен в своих пылких речах… собственно, подкожный жир паствы его не особенно волновал. Важно другое: представляет из себя человек что-то или нет. Его метафизическая ценность. Это и его принцип. Партии никогда не удалось бы достичь таких успехов, если бы он не следовал этому принципу так твердо и решительно.

Как же так получилось? Мир, по сути, пал к его ногам. Шведские флаги реют в небе над Стокгольмом, победные салюты, детишки с губами цвета спелой земляники…

Ну нет. Он не может остановиться. Он нужен людям. Если бы не он…

Юхан Сверд вздрогнул и схватился за грудь. Папка упала на пол.

Сел на стул. Сердце. Проверял несколько раз, врачи утверждают – никакой опасности нет. Преходящее нарушение ритма. Как он сказал, этот поджарый, улыбающийся доктор? Экстрасистолия. Иной раз сердечная мышца отказывается принять команду и пропускает сокращение, а в другой раз, словно отдавая долги, сокращается не один раз, а два. Почему-то это очень веселило Эми. Она подолгу лежала, прижимая ухо к его груди, и, дождавшись, прыскала: опять! опять! А теперь ту-уфф, ту-уфф…

Остановится его сердце – остановится и ее. Так они договорились. Все, что бы ни случилось. Захотелось ей окружить их одноэтажный дом в Висконсине белым забором – он принес ведро с краской и нарисовал его прямо на траве.

Решила: они уйдут на пенсию, переедут в Майами, купят бунгало какого-нибудь неброского пастельного цвета и будут играть в бинго сутками напролет.

Как ты скажешь, Эми. Как ты захочешь. У них будет трое избалованных детей. Дети будут тоннами поглощать печенье, ездить в Йосемит, в Йеллоустоун и вообще во все места, которые могли бы составить им конкуренцию по части красоты.

У детей будут твои глаза, сказала Эми. Твои неземные глаза.

Юхан долго сидел, положив руку на грудь. Почему он ничего не чувствует? Ни перебоев, ни вообще привычных толчков? Покосился на открывшуюся при падении папку – списки.

Фредриксен, Фредрикссон, Форм.

Эми не взяла его фамилию, ей казалось, ее очень трудно выговорить. Ох уж эти шведские гласные. Она даже имя Юхан выговаривала иной раз почти как Джюхан.

До сих пор стоит в ушах этот Джюхан.

Нет. Останавливаться нельзя. На карте жизни нет такого направления – на попятный. Об этом они постоянно спорили с Хо-Ко.

Легкий, почти незаметный электрический щипок в груди, сердце дернулось и вернулось к нормальному ритму.

Ландон сидел в белом “ауди” Бремминга с ключами в руке. Помахал Молли перед уходом: скоро увидимся. А она даже головы не подняла, лежала на полу на животе и аккуратно вырезала очередную голову из старого экземпляра “Таймс”. Отлично – чем незаметнее прощание, тем лучше. Долгие проводы – лишние слезы. А Хелену даже не видел.

И что теперь делать? Он достиг вроде бы многого, но все его достижения обернулись пшиком. Завести машину и уехать? Можно. А можно и не заводить. Одно из двух. Других возможностей нет.

Они убили Миккельсена. Никлас звонил ему несколько дней, никто не отвечал. Наконец решил заехать, проверить, в чем дело, – и застал в квартире полный хаос. Компьютер и вся коллекция камер исчезли. Никлас проклинал самого себя.

Мы наивные идиоты. Надо было найти ему другое место. Как я не сообразил?

Все обстоит даже хуже, чем они предполагали. Никто не в безопасности. Они включили мясорубку на полную мощность, у них полно отморозков, которые эту мясорубку обслуживают. И в такое время он, Ландон, попытался переложить ответственность на Ханса Кристиана. Теперь ясно: они его убили. Как ни крути компас, стрелка показывает на него, Ландона.

– Никлас… у тебя же есть лицензия на оружие.

– И что?

– Купи коробку патронов для “глока-17” и брось мне в почтовую щель на Скулгатан.

– А если она не влезет?

– Открой коробку и просто высыпь патроны внутрь.

Всю жизнь он предпочитал отворачиваться, когда надо было действовать. Стратегия страуса. Но нынешняя жизнь повернулась так, что голова в песке – никакая не стратегия. Убежище, нора, называй как хочешь. Больше всего ему бы хотелось забраться с Хеленой под одеяло и лежать до конца света.

Но он не имеет права стоять в стороне – судьба распорядилась так, что во всем мире только у него одного есть возможность предотвратить чудовищную трагедию.

Повернул ключ. Сыто заурчал мощный шестицилиндровый двигатель.

Ландон вывел машину из-под навеса и свернул на Океригатан.

В квартире на Скулгатан пусто и тихо, все запахи жизни за эти дни успели выветриться и исчезнуть.

Никлас не подвел – на полу в прихожей, как тараканы, патроны к “глоку”. Молодец. Он прошел в кухню, открыл воду. Включил плафон на потолке. Счета оплачены, но никогда не знаешь, какая очередная кампания взбредет им в голову. Дом без жира… Если вспомнить последние правительственные проекты, можно ждать чего угодно. Могут, к примеру, прекратить подачу воды. Или ограничить электроснабжение тем, у кого ЖМК выше сорока.

Погасил свет и прошел в гостиную. В доме неестественная тишина. Ни звяканья ключей на площадке, ни даже звуков спускаемой в туалете воды, очень веселивших Молли. Урр-уах-рууу, тоненько рычала она и хохотала до упаду.

Все съехали, что ли? Не один он такой?

Уезжая, оставил Хелене записку, но сомневался, правильно ли она ее поймет. Или поймет ли вообще, раз он и сам толком не понимал. Но что Ландон знал точно – в ее состоянии рано предпринимать какие-то резкие шаги. Рваная рана на руке заживает медленно. Бреммингу удалось остановить нагноение, но требуются регулярные перевязки. К тому же там она в безопасности, уговаривал себя Ландон. Никто ее не найдет. А его наверняка ищут, и чем меньше он будет светиться поблизости от Хелены, тем лучше.

Книги и распечатки статей там, где он их оставил.

Журнал “Политология”, первый номер.

Соединенные Штаты Америки и международные нормы. Шведско-американский квартальный отчет: вызовы социального государства.

Где этот билет в Штаты? Вот он, под лампой. И, как и раньше, ключевая фигура – профессор Стальберг. Только не в той роли, которую Ландон отводил ему изначально.

К Гэри Стальбергу прислушиваются все, от ученых до политиков. “Вашингтон пост” охотно публикует чуть ли не промокашки с его стола. Его работа о вьетнамской войне не только получила Пулитцеровскую премию, она теперь на почетном месте в библиотеке Белого дома, где-то между Зонтаг и Стейнбеком. А вышедшая из-под пера Стальберга статья о Юхане Сверде может появиться в утреннем выпуске “Нью-Йорк таймс” уже завтра. И скорее всего, на час раньше обычного. На первой странице, под трехдюймовым заголовком алыми буквищами.

Ландон давно ему не звонил и не писал. Даже толком не объяснил, почему не приехал читать лекции. Послал короткое невнятное сообщение: мол, непредвиденные обстоятельства вынуждают… что-то в этом роде. Но почему-то был уверен: Стальберг его выслушает. Конечно, он не располагает сенсационными вещественными доказательствами, но вся история сама по себе более чем сенсационна. Такой зубр журналистики, как Стальберг, вряд ли устоит. Не сможет устоять. Он всю жизнь посвятил расследованию и анализу преступлений против человечества.

Ландон включил стационарный компьютер, которым не пользовался целую вечность. Достал из коробки монитор. Нашел синий разъем. После короткой внутренней борьбы открыл скайп. Он, как и в тот раз, когда забирал Молли, не решился ехать на своей машине, сейчас это было бы совсем глупо. Мобильный телефон тоже ненадежен. Почему-то он решил, что такой не связанный с телефонной сетью коммуникатор, как скайп, надежнее. Факс тоже бы сработал, но появиться на кафедре после месяцев отсутствия только ради того, чтобы воспользоваться факсом? Смехотворно, мало того – опасно. И что он напишет? Please help?

Ландон открыл список контактов и опять покосился на просроченный билет. Самое разумное – улететь в Штаты и действовать оттуда. Надеть кислородную маску, прежде чем нырять в кровавую бездну и спасать человечество.

Плюс, единица. И десятизначный номер.

– Сколько-сколько?

– Тысячи. Организуют собрания, конференции, называют их то так, то эдак… короче говоря, массовые встречи. Там всех хватают и заталкивают в скотовозы. Ханс Кристиан сказал, что одна из таких акций прошла в Хувете. Хувет – спортивная арена в центре Стокгольма. Девять тысяч мест.

– Невозможно поверить.

Ландон судорожно сглотнул. У всех одна и та же реакция: невозможно поверить. Ему и самому все происходящее казалось нереальным.

– Кто про это знает?

– Понятия не имею. Я говорил только с двумя журналистами. Ханс Кристиан Миккельсен опубликовал статью в “Юлландс-Постен”, датской газете.

– Почему я ничего не слышал?

– Потому что ее урезали до неузнаваемости. Датчане косятся на северного соседа и начинают обезьянничать. Все факты редуцируются до слухов и объявляются фейками. А наше правительство тоже научилось – теперь они сами распространяют фейки от чужого имени, чтобы потом их опровергнуть. Вот видите, всё это слухи, выдумки недобросовестных журналистов-шведофобов. Измышления, легализация данных враждебных спецслужб. Они из штанов выпрыгивают, чтобы очернить нашу беспримерную кампанию оздоровления нации. Только и мечтают нам навредить. Вам кажется, любой идиот сообразит, что “измышления” и “легализация данных” – далеко не одно и то же? Нет. Не соображают.

– Невозможно поверить, – в десятый раз повторил Стальберг. – А у вас есть фотографии? Какие-то материальные доказательства?

– Я знаю, где находится бойня. Знаю, где свиноферма. Хелена ранена, у нее инфицированная рваная рана на руке.

– Недостаточно.

Вот этого Ландон и боялся.

– Мы знаем, что…

– Вы утверждаете, что шведское правительство вытаскивает полных людей из домов, держит их взаперти на свинофермах…

– В нечеловеческих условиях, – подсказал Ландон.

– Держит на фермах в нечеловеческих условиях, а потом уничтожает на бойнях? Я правильно понял, доктор Томсон-Егер?

У Ландона заболела голова так, что помутнело в глазах. До сих пор в ушах стоял нечеловеческий крик на бойне в Укерё.

– То есть вы утверждаете, – повторил Стальберг, – что происходит систематическое уничтожение людей, не подходящих под… э-э-э… под установленные правительством телесные нормы? – И опять: – Я правильно понял? В Швеции происходит тайный геноцид населения с избыточным весом и никто про это не знает?

Ландон сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

– Я понимаю, что это звучит безумно…

– Это вообще не звучит, молодой человек. Это немыслимо.

Последняя надежда улетучивалась на глазах, как дымок от давно погасшего костра.

– Послушайте, после того как Партия Здоровья пришла к власти, моя девушка доголодалась до смерти. Они кормили ее своими средствами для похудения, хотя она весила сорок килограммов. Теперь Хелена. Вы можете повторять сколько угодно ваше “немыслимо”, но я сам видел эти грузовики. Я был на бойне. Они стараются убрать последних перед выборами, чтобы на весь мир заявить о победе над эпидемией ожирения. Стокгольм, свободный от жира. Страна, свободная от жира.

Стальберг молчал.

– Я спас одного человека. Одного-единственного. Из многих, из тысяч. Но дальше я ничего не могу сделать… – Он лихорадочно подыскивал убедительные слова, не нашел и сдался. – Наверное, на вашем месте я бы тоже не поверил. В это трудно поверить. Если вообще возможно.

Отвел глаза от физиономии Стальберга и посмотрел на звездно-полосатый флажок в углу. Сколько же сейчас времени в Нью-Йорке? Шесть часов разницы… о черт, там семь утра…

– Прошу прощения за столь ранний звонок, – вяло пробормотал он. – Совсем не подумал о разнице во времени.

Секундное молчание, и Ландон вздрогнул так, что чуть не свалился со стула. Стальберг захохотал во весь голос.

– Вы звоните… – начал было он и опять разразился хохотом. – Вы звоните и рассказываете, что шведские власти устроили в своей стране геноцид, и при этом извиняетесь за ранний звонок?

Смех постепенно угас. Стальберг шумно вздохнул.

– О боже… если все, что вы сказали, содержит хоть зерно…

– Не зерно. Всю правду. Нет, боюсь, даже не всю.

– И как долго это происходит?

– Скотовозы? Хелена получила вызов в мае.

– А что люди говорят? Никто даже не поинтересуется, что происходит в стране?

– Конечно, кто-то, может, и интересуется. Но кампания продолжается четыре года. Вы же наверняка слышали…

– Само собой! Юхан Сверд – уважаемый глава государства.

– А толстяки… простите, тучные люди не протестуют. Они сломлены. У них уже давно нет голоса в общественном пространстве – почти все на стороне партии и ее лидера. Даже операции на детях вполне добровольны. Родители отправляют детей под нож, хотя риски известны всем. Считают, что такой риск, если и есть, все же меньше, чем опасность детского ожирения. Люди словно околдованы…

– Околдованы? Думаю, просто боятся не вписаться в тренд.

– Вы наверняка правы. Мы мало что знаем про массовое сознание. Что касается меня – я и не хотел бы знать больше.

– Чего они боятся? Что с ними что-то может случиться?

– Наверное. А возможно, друг друга. Боятся заразиться.

– Невероятно, – повторил Стальберг. Почему-то шепотом.

Молчание, нарушаемое лишь тихим, почти незаметным жужжанием компьютерного вентилятора. Головная боль не прошла, но в кои-то веки остановилась на приемлемом уровне.

– Где мы можем встретиться?

– Что?!

– Я прилечу во вторник, самое позднее – в среду утром. Какой рейс подвернется. Где мы встретимся?

– Я могу приехать за вами в Арланду, но…

– Вот и отлично.

Из Ландона точно выпустили воздух.

– Спасибо, – пролепетал он, – огромное вам спасибо.

Он сидел перед компьютером довольно долго, ни о чем не думая. Разговор высосал из него все силы, как последний километр в марафонском забеге.

В это трудно поверить. Гэри Стальберг приезжает в Стокгольм. Что будет дальше, с какого конца взяться за дело, Ландон представлял смутно. Устроить экскурсию в Фалунду? Вряд ли это возможно. С таким же успехом можно явиться в канцелярию правительства в Русенбаде и потребовать, чтобы Юхан Сверд немедленно покинул свой пост. Но это как раз то, чего они должны добиться. Если Гэри Стальберг напишет об этом статью так, как он умеет, то Сверду не устоять. Хотя… они и тут могут занять круговую оборону. У Сверда полно подельников, включая полицию и службу безопасности. А возможно, и армия на его стороне, хотя Ландон почему-то сомневался.

Он нашел номер Никласа и набрал его – тоже в скайпе. До приезда Стальберга они должны собрать всю возможную информацию. В том числе и ту, что удалось получить Хансу Кристиану. В худшем случае придется съездить в его квартиру в Накке. Опасно, но выхода нет.

Не высовывайтесь, посоветовал Стальберг. Будьте крайне осторожны.

Ландон посмотрел на задернутые окна. Жалюзи так и закрыты, как и в тот день, когда он забрал Молли. А сейчас… кто-нибудь сообразил, что он дома? Может, разговоры слышны соседям?

Ландон торопливо сдвинул движок регулировки громкости налево, почти до минимума.

Восторженные крики до сих пор стоят в ушах.

Дорогие друзья, дорогие сограждане! Мы почти достигли цели! У нас не было времени на раскачку, и мы с вами совершили настоящий прорыв!

Фотографы умоляют чуть повернуть голову, им важно поймать выгодный угол. Народ на заборах и даже на столбах уличных фонарей.

Наступает самое прекрасное время года, и мы как никогда близки к цели.

А как они скандировали, когда он сошел с трибуны! Ю-ХАН, Ю-ХАН! Микрофоны роились у подиума, как огромные мохнатые пчелы.

Такие моменты он репетировал перед зеркалом, когда ему было семнадцать и он мечтал стать рок-звездой. Вот это и есть награда за многие годы усилий, и, что там говорить, не только усилий, но и лишений. Однако сегодняшнее торжество почему-то далось ему нелегко. Он так старался все время изображать свою легендарную улыбку, что верхняя челюсть совершенно онемела. Голова вспотела, как после переперченного чили кон карне.

Лишь бы не потекло на лоб.

Совершенно обессиленный, Юхан прошел в рабочий кабинет и опустился в кресло. Без десяти час. Ровно в час начнется интервью. Американский журналист собирается написать целую полосу о шведской политике оздоровления нации. Пресс-служба в Русенбаде потирает руки. Какая газета? “Нью-Йорк таймс”, кажется. Том предупредил: старик ушлый, будь начеку. И наглый – потребовал час. Юхан согласился на полчаса. Все, что он мог сказать, уже сказал на митинге в Кунгстредгордене. У американца наверняка есть запись, что ему еще надо? Вся работа – перевести на английский.

А фотограф? Придет вместе с интервьюером?

Юхан пригладил влажные волосы и поморщился. Как есть, так есть, мыть голову уже некогда.

Сложил ладони в лодочки и приложил к ушам. Ушные раковины горячие. Надо немного охладить, а то уши на снимках получаются алыми, как коммунистический символ. Этому приему научил его один политик в Вашингтоне. Следи за ушами.

Юхан подошел к столу, взял ледяную бутылочку “Луки”[48] и приложил сначала к одному уху, потом к другому. Открыть бы окно, но нельзя. Во время очередной проверки служба безопасности обнаружила неприятную деталь: откроешь окно, и снайпер на крыше дома напротив упадет в обморок от восторга.

Охладил уши по второму кругу.

Дорогие сограждане! Братья и сестры!

Всего один день до летнего праздника. Росси уже прислал предварительные доклады. “Глобен” арендован, больше двадцати провинциальных церквей, Норрпортен[49] в Сундсвале…

Все идет как по маслу. Минутная слабость. Хо-Ко… Тяжелый удар, но кто сказал, что путь к совершенству усеян розами?

В дверь постучали. Юхан мгновенно поставил ледяную бутылочку на стол.

– Да?

Дверь открылась.

– Гэри Стальберг, господин статс-министр.

Юхан кивнул:

– Пусть зайдет.

Вслед за Стальбергом проскользнул фотограф.

– Позже, – отрицательно мотнул головой Сверд.

– Но на мою-то камеру снять можно? – спросил Стальберг и протянул фотографу тяжелый Nikon. – На память.

– Прошу прощения за жару. Мы еще не достигли американского совершенства по части кондиционеров. Климат другой.

Юхан приложил руку ко лбу – вот-вот потечет.

– Вообще-то не страшно. Не Нью-Йорк. Но если хотите, можем перейти куда-то в более прохладное…

– Нет-нет… I’m fine. – Юхан изобразил тысячу первую за этот день улыбку.

Уже который раз он запинался. Слова расплывались во рту, будто желе, и никак не хотели обретать форму.

Гэри Стальберг… что он хочет? Совершенно непроницаемая физиономия, стеклянные глаза.

– Давайте начнем с ваших… – журналист заглянул в бумажку, – оздоровительных лагерей для тучных.

Юхан сделал большой глоток и некоторое время посвятил незаметной для собеседника борьбе: газированная минералка застряла в глотке.

– Если я правильно понимаю, речь идет о добровольных тренировочных лагерях?

– Можно назвать и так.

– И в то же время, когда я готовился к интервью, с удивлением узнал, что вы ожидаете, что все без исключения люди с избыточным весом добровольно поедут в эти лагеря. А один из ваших соратников по Партии Здоровья недавно заявил, что речь идет об обязательном участии.

– Да, это так.

– Звучит как парадокс. Возможно, я чего-то не понимаю.

– Видите ли… в этом случае “добровольное” и “обязательное” фактически являются синонимами. Все же хотят сбросить вес, не так ли?

– Все до единого?

– Ну всех я, конечно, не расспрашивал. – Юхан непринужденно улыбнулся. – Ну хорошо, подавляющее большинство.

– А что делать с остальными?

– Мы всегда повторяем приглашение.

– И это приносит результат? – Стальберг удивленно поднял бровь.

– Безусловно.

– А где расположены эти лагеря?

– По всей стране.

– Но, насколько я понял, вы не даете адреса? Даже родственникам.

– Этому есть простое объяснение. В начале кампании мы, разумеется, давали адреса, разрешали посещения. Но опыт показал, что контакты с родственниками скорее мешают, чем помогают процессу реабилитации. Социальное давление, знаете ли… Ведь родственники и приятели – это как раз те люди, которые и загнали несчастных в болото ожирения. Вы же не станете размещать клиники лечения алкоголизма рядом с винным магазином? Но самое главное – мы не хотим видеть в наших лагерях журналистов. Я думаю, вы и сами понимаете: многие люди с лишним весом и так чувствуют себя в какой-то степени стигматизированными. А тут журналисты с телекамерами, фотоаппаратами – и так целый день подряд. Представьте себя на месте этих несчастных.

– А написать домой они могут?

– Нет. Без права переписки. Из тех же соображений.

– А разве стигматизация, как вы выразились, не является результатом вашей же политики? Во время избирательной кампании вы характеризовали тучных людей как паразитов на здоровом теле общества.

– Я никогда так не говорил.

– Минуточку… – Стальберг заглянул в блокнот. – Патологическое ожирение стоит нам тридцать пять миллиардов в год. Эти деньги не свалились с неба, это ваши деньги. Деньги налогоплательщиков… и так далее. Это ваши слова?

– Вы должны понимать: избыточный вес – вопрос экономики. Речь не о том, что кто-то паразит, а кто-то нет. Очень многие шведы перед выборами выражали беспокойство растущими расходами на здравоохранение. Мы были единственной партией, которая твердо обещала переломить эту тенденцию. Чтобы сохранить всеобщее благосостояние, которое всегда отличало нашу страну, мы были вынуждены заткнуть эту быстро растущую дыру.

– И удалось? Готовясь к интервью, я просмотрел кое-какие цифры… Бюджетные расходы не уменьшились за последние четыре года. Скорее увеличились.

– Отдаю должное вашей журналистской добросовестности. Но в таком случае вы должны также понимать: эти расходы временные. Эпидемия ожирения требовала принятия неотложных мер, а неотложные меры всегда обходятся дороже плановых. И мы приняли эти меры – кстати, с одобрения большинства. Шведы готовы вложить свои деньги в оздоровление нации. Вам достаточно посмотреть на рейтинг доверия. В жизни же всегда так: чтобы получить прибыль, надо сначала вложить капитал. – Юхан лучезарно улыбнулся. На этот раз удалось превосходно. – Мы увеличили налоги, это правда, но только для определенных групп населения.

– Вы говорите о людях с избыточным весом. Они платят дополнительные налоги, не так ли?

– Экономическое стимулирование оказалось более чем успешным. Мы ввели его на первых стадиях и сами удивились, как работает система. Результат выше всяких ожиданий. Прошло три года после введения первых законов о занятости и трудоустройстве – и что вы думаете? Двадцать процентов уволенных вернулись к плодотворной работе. Повысили налог на ЖМК свыше пятидесяти – и эта группа начала таять. Их уже на четырнадцать процентов меньше.

Стальберг сделал какую-то пометку в блокноте, помолчал и пристально посмотрел статс-министру прямо в глаза:

– А остальные?

– Какие остальные? Кого вы имеете в виду?

– Я имею в виду… ЖМК… это же жиро-мышечная квота, не так ли? Что делают остальные восемьдесят шесть процентов?

– Я не совсем понимаю… – Юхан оттянул воротник сорочки. И в самом деле очень жарко. – Какие восемьдесят шесть?

– Те, у кого не выходит похудеть.

– Перестаньте… – Статс-министр небрежно махнул рукой. – У всех выходит. У нас нулевая толерантность. Для тех, кому, как вы говорите, “не удалось”, разработаны специальные программы.

– Лагеря. Оздоровительные…

– Да, это одна из принятых мер. Мы предлагаем также бандажирование желудка, липосакцию. И другие показавшие свою эффективность методы.

– Но вы же не можете не признать: есть случаи, не поддающиеся коррекции. Как вы можете говорить о нулевой толерантности, если прекрасно знаете, что есть заболевания, несовместимые с похудением? Булимия, к примеру?

– Разумеется, мы прекрасно знаем и принимаем во внимание. У нас разработана огромная палитра сугубо индивидуальных методов коррекции. Для разных типов людей. Работает – свыше всяких ожиданий.

– То есть вы считаете, что есть разные типы людей?

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Права человека, господин статс-министр. Как вы считаете, есть такое понятие, как абсолютная ценность человеческой жизни? Вне зависимости от расы, пола, состояния здоровья, богатства и тому подобных вещей? Или, как вы только что сказали, люди делятся на типы и некоторые имеют меньше прав, чем все остальные?

– Да нет, конечно, я вовсе не это имел в виду. Возможно, языковой барьер?

– Ну что вы, господин статс-министр. Я давно не слышал такого превосходного английского у иностранцев. Мало того – вы прекрасно освоили и американские особенности языка.

Юхан прикусил губу. Это не вопрос, вдруг мелькнула мысль. Это никакой не вопрос.

Стальберг будто и не заметил его замешательства – перевернул страницу в блокноте.

– Нечему удивляться. Вы же жили в Штатах, не так ли?

– Да. В Нью-Йорке. И какое-то время в Вашингтоне.

– А почему вы переехали?

– Туда? Или обратно домой?

– Нет, почему вы поехали туда, я знаю. Практика. А назад? Устали от гор сала и там тоже?

– Я… Э-э…

– Я пошутил, господин статс-министр.

Юхан изобразил улыбку и парировал:

– Устал, да… от американского юмора, господин интервьюер.

Стальберг искренне засмеялся.

– Туше, господин статс-министр!

Юхан отпил пару глотков прямо из бутылки. И Стальберг, впервые за все время, сделал то же самое. Откинулся на стуле, не сводя глаз с главы государства.

– У меня есть еще вопросы про детей.

– Само собой, – важно кивнул Юхан Сверд. – Наше будущее.

Ополоснул лицо холодной водой и посмотрел в зеркало. Фотограф придет чуть позже, у него есть несколько минут подготовиться.

Но что-то пошло не так. Этот мужик из Нью-Йорка был безупречно вежлив, даже приветлив. Насчет вежливости, конечно, вопрос, а вот лучезарная улыбка в адрес незнакомца всегда наготове у любого американца. Это затрудняет общение – поди пойми, что ему нужно. А этот журналист… определенно, в нем есть что-то неприятное. Будто вынюхивает что-то.

Как говорил Хо-Ко, многим журналистам и не надо брать интервью. Все написано заранее. Твой портрет у них сложился. Похож ты или не очень – не имеет значения. Гэри Стальберг, по всему, именно такой тип. Но и не совсем. В отличие от других, он позволял себя открытую критику и задавал неудобные вопросы. И вел себя так, будто что-то знает.

Или показалось?

Юхан намочил полотенце холодной водой, отжал и обернул вокруг шеи.

Должно быть, вы читали заметку в “Юлландс-Постен”. Прошло уже две недели.

Но самое скверное другое. Самое скверное – он, Юхан Сверд, нервничал. Нытье насчет кондиционеров и жары, горящие уши – такой опытный журналист не мог не заметить, как он, к примеру, то и дело тянулся к стакану с водой… Юхан только сейчас понял, насколько выведен из равновесия событиями последних недель.

Разумеется, речь не идет о насильственных методах?

Черная ручка, беспрерывно черкающая что-то в потрепанном блокноте.

Опять разболелась голова. Зародыш разместился где-то в затылке и начал пробивать дорогу к глазницам. Все выходные он чувствовал себя не просто скверно, а очень скверно. Может, температура? Вряд ли. Видимо, инцидент произвел на него более сильное впечатление, чем он уже приучил себя думать.

А вам известны люди, которым не удалось сбросить вес после лечения и тренировок?

Всеми нашими лагерями руководят профессиональные диетологи и тренеры, прошедшие специальную подготовку. Мне кажется, я уже отвечал на этот вопрос. Прошу меня извинить, у меня намечен еще целый ряд встреч.

Как он мог? Вел разговор так, будто что-то скрывает, и Стальберг наверняка это заметил. Такого с ним не бывало.

Такого с ним не бывало никогда.

Юхан вернулся в кабинет, допил минералку и достал из кармана ориентировку, подсунутую секретарем за пять минут до интервью.

Профессор Колумбийского университета, Пулитцеровская премия несколько лет назад. Любит рассказывать о своих шведских корнях. Бабушка родилась в провинции Смоланд… вы ведь слышали про такой городок – Линнерюд? Собственно, с чего он решил, что пулитцеровский лауреат вел себя подозрительно? Никаких причин. Он ничем не может навредить партии. Прежде чем Юхан согласился на интервью, биографию Стальберга прошерстили вдоль и поперек.

Расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и ослабил узел на галстуке. Глубоко вдохнул носом и выдохнул через рот. Уж не становится ли он параноиком? Наверное… следствие власти. Он где-то читал: люди, засидевшиеся во власти, неизбежно страдают паранойей. Без исключений. Возможно… Но про него-то никак не скажешь, что он засиделся. Всего четыре года, даже неполных.

Стальберг, Стальберг… родня в Смоланде, престижные премии за журналистские расследования – вот и все. О лагерях он знает не больше, чем детишки, которые пели сегодня в Кунгстредгордене “Летнюю песенку Иды”[50].

Знаменитый профессор, большая журналистская шишка, сойдет с трапа самолета в аэропорту JFK с серьезным багажом – бутылкой дорогого шведского виски Mackmyra и материалом для статьи о ранней коррекции ожирения у детей. Будет приглашать друзей: представляете? Шведы тоже делают виски. И как вам?

Юхан немного успокоился. Стальберг задавал неудобные вопросы, потому что он профи. Конечно же, он ничего не знает. Удобные вопросы задают поденщики. Напишет критическую статью – вполне возможно. Но что он может сказать такого, что уже давным-давно не сказано? Обвинения в несправедливом отношении к слабым членам общества? Почему, собственно, несправедливое? Оснований для таких обвинений нет.

Стигматизация, что вы об этом думаете…

Юхан посмотрел на наручные часы. Без четверти два. Завтра самый главный национальный праздник, День летнего солнцестояния. Будь он обычным человеком, давно бы уже был дома, мариновал селедку.

Но нет – праздник вовсе не обещает быть спокойным. Пятнадцать тысяч свиней – сначала согнать в “Глобен”, затем вывезти их из “Глобена”. За сутки. Он, конечно, сам не примет участия в акции, но ночь на иголках обеспечена. Несколько акций параллельно – напряжение, а с ним и риск, разумеется, возрастают многократно. Росси уже звонил, ныл – не хватает персонала для обеспечения форс-мажорных, как он выразился, ситуаций.

Скорее бы наступил понедельник. Катастрофа в Фалунде – сигнал. Партийные органы держат под наблюдением десятки неблагонадежных и даже просто насторожившихся журналистов. Если те услышат про синхронные собрания толстяков по всей стране, тут же навострят уши, и тогда жди: невнятные слухи станут внятными. Но они не могут тянуть все лето. У них есть только здесь и сейчас.

Росси вдвое увеличил штат на бойнях. На праздники транспорт будет работать круглые сутки, а в июле, в период массовых отпусков, – каждую ночь. Как только закончат, все фермы и бойни сровняют с землей. Те, кто провел лето в “оздоровительных лагерях”, к осени вернутся к новой жизни. У Росси уже есть подготовленные ассистенты в группе ЖМК-40, готовые свидетельствовать о достигнутых ими феноменальных результатах.

“Нью-Йорк таймс” может публиковать все что вздумается. Не имеет значения. Когда в сентябре засияют прожектора, когда его невероятные успехи станут фактом, пусть оппозиция подавится своей болтовней о стигматизации. Он уже видит лозунги.

ШВЕДЫ ОПЯТЬ ГОВОРЯТ ЗДОРОВЬЮ “ДА!”

И что ты на это скажешь, крысеныш? – мысленно обратился он к ушедшему Стальбергу.

Вернулся к зеркалу. Надо убедиться, что он выглядит как должно. Пригладил волосы и улыбнулся.

Так-то лучше. Куда лучше.

Выпрямил спину, откинул голову и пошел в кабинет. Он будет выглядеть на этих снимках как символ победы из чистого золота.

Ландон ехал со скоростью ровно пятьдесят километров в час. У каждого знака “стоп” останавливался и считал до трех. То и дело смотрел в зеркало – не появятся ли голубые “соковыжималки”[51]. Опустил оба солнцезащитных козырька и надел бейсболку, пусть и кепка добавит анонимности. Он не имеет права даже на малейший риск. Особенно с таким пассажиром, как Стальберг.

– Что он сказал про лагеря?

Всю дорогу от Центрального вокзала Ландон задавал вопросы без перерыва, и осталось столько же, если не больше.

– Локализация засекречена. От журналистов и родственников, которые, как они опасаются, могут саботировать программу реабилитации.

– Саботировать? Так и сказал: родственники займутся саботажем?

– Минуточку.

Гэри Стальберг заглянул в блокнот и процитировал:

– Многие не понимают даже собственной выгоды, так что там говорить о близких. Думают, что помогают, а по сути, вставляют палки в колеса. Опыт показал – лучше всего работает программа полной изоляции интернированных от привычной социальной среды.

Ландон бросил взгляд на спидометр и повернулся к Стальбергу:

– Так и сказал? Интернированных?

– Я, конечно, сделал стойку, но он тут же поправился – дескать, оговорился. Чужой язык, переутомление и все такое прочее.

– Невероятно…

– У него полно цифр. Все методы, как он говорит, научно обоснованы и статистически безупречны.

– Видел я их науку. Полный контейнер науки.

Стальберг не ответил. Он как завороженный смотрел на вырастающий из земли гигантский белый шар, испещренный бесчисленными иллюминаторами.

– Это “Глобен”?

– Да.

Стальберг что-то промычал. Ландон до сих пор не мог определить, вдохновлен он или разочарован.

– А он говорил о массовых собраниях? О грузовиках?

– Нет. Я спросил насчет Кафедрального собора в Упсале, сказал, что читал статью в датской газете.

– И что он ответил?

– Слухи. Слухи, мифы и сплетни. Мы живем в эпоху интернета, и весь этот мусор неизбежен. Сплошные фейки. Наши враги делают все, чтобы нас очернить. Кстати, тут он прав.

– Все, чтобы очернить? Можно подумать, Гэри, вы ему верите. – Ландон еле сдерживал раздражение. Его бесили нейтральные интонации Стальберга.

– Я верю вам, Ландон. Иначе бы не прилетел. Но я говорил с этим парнем полчаса, и у меня не сложилось впечатления, что передо мной дьявол с рогами и копытами.

– Потому что вы не видели, что он натворил.

– Нет, не видел. Но хочу увидеть. Еще раз: поэтому я и здесь.

Ландон надолго замолчал. Пытался убедить себя, что его кумир прав.

– Так значит, завтра в десять? – прервал молчание Стальберг.

– С десяти до трех. Так стоит в вызове: собрание будет проходить с десяти до пятнадцати.

– И легенда та же, что и раньше?

– Разумеется. Открытый дом, привести в порядок все документы перед массовым отпуском. Касса помощи безработным, ну и так далее. Как всегда.

– Простите… но завтра ведь ваш национальный праздник? Так сказал Сверд. Я спросил, почему на улицах так мало людей.

– Да, это так. Многие уезжают на природу, в летние дома.

– Тем более странно. Вряд ли он соберет большую публику.

– Мне кажется, я уже говорил. Они обещают шведский стол, селедку, картошку, клубничный торт – весь традиционный набор. Присутствие обязательно.

– А если кто-то не придет, его схватят дома, я правильно понял? Как вашу Хелену?

Ваша Хелена. Ландон напрягся.

– Но как они могут успеть? – продолжил Стальберг. – Брать людей поодиночке? No chance.

– Зависит от того, насколько они торопятся.

Стальберг не отрываясь смотрел на “Глобен”. Огромный, светящийся будто сам по себе купол на фоне свинцового неба выглядел как символ конца света.

Вот-вот начнется ливень. Такой адский розоватый оттенок бывает только у низких грозовых туч.

– Но почему? Вы так и не ответили на мой вопрос. Что может заставить людей пойти на такую встречу, если они даже не знают, а смутно предполагают, что их ждет?

– Во-первых, подавляющее большинство не знает. Во-вторых, предполагать нечто подобное – за пределами человеческой фантазии. Даже если человек законченный мизантроп. И в-третьих, утопающий хватается за соломинку. Гэри… я же уже это говорил.

Они и в самом деле говорили об этом всю дорогу из Арланды. У Ландона каждую минуту менялось настроение – от робкой надежды до полного опустошения.

– Извините, Ландон… не могу избавиться от мысли, что это какая-то патология. Нормальные люди стали бы протестовать.

– Да что вы говорите? Неужели? Мы только и делали, что протестовали! Все здание Парламента было заклеено лозунгами, митинги, одиночные пикеты… чего только не было. Но… вы же знаете… как с животными. Если получаешь чувствительный удар током каждый раз, когда пытаешься выйти за ограду, начинаешь жевать траву в загоне. Мне кажется, вы не до конца…

– Не злитесь, Ландон. Не зачисляйте меня в бесчувственные носороги. Вы почти четыре года с этим, а мне пока многое неясно.

– Вы провели с Юханом Свердом полчаса. Думаю, отрава, которой полна его башка, просачивается наружу и заражает собеседника.

Стальберг примирительно улыбнулся.

– Еще раз: не думаю, что беседовал с дьяволом. Почти уверен, что дело обстоит не так.

– Ну да… но вы ведь помните, Гэри: если эта птица ходит, как утка, и крякает, как утка…

– Это скорее всего утка. Что ж… посмотрим.

Ландон показал на “Глобен”:

– Вход вон там. А грузовые терминалы позади. С другой стороны.

Стальберг покачал головой.

– Гигантское сооружение. Отдаю должное вашим строителям. И архитекторам, конечно, хотя… в кубе больше места.

– Наш наблюдательный пункт вон там, – Ландон показал на четырехэтажный дом на другой стороне шоссе. – Квартира выставлена на продажу. Ключи дала сестра Никласа. Оттуда все видно. К тому же на крыше есть терраса.

– А отель? – Стальберг показал на желтую неоновую вывеску позади “Глобена”.

– Отель закрыт по причине аварии в энергосистеме. Автоответчик. Что, разумеется, вранье. Думаю, это Сверд приказал закрыть. Чтобы было поменьше свидетелей.

– Энергосистеме?

– Дичь какая-то. Будто это и не отель, а поезд метрополитена. Но люди верят. Смешно, ей-богу.

Ландон показал правый поворот – выезд на развязку.

– Смотрите!

Впереди три патрульных “вольво” с включенными мигалками на крыше.

– “Соковыжималки”, – просветил он Стальберга.

– Похоже… – Стальберг усмехнулся и откинулся на сиденье, а Ландон протянул левую руку к козырьку, прикрывая лицо.

Они выехали на эстакаду и пересекли полупустое шоссе.

– Они уже здесь…

Стальберг обернулся и еще раз посмотрел на мигающие голубые огни.

– А может, какой-нибудь рутинный контроль? Алкоголь, превышение скорости?

– Все может быть, только я сильно сомневаюсь. На развязке, где все и так пропускают друг друга?

Легкий удар. Машина подпрыгнула: Ландон не заметил лежачего полицейского. Почему-то это маленькое происшествие навело его на мысль об оружии. Он в первый же день переложил пистолет Шёгрена и старое ружье Эдварда Андерссона в багажник “ауди”.

Стальберг засел за телефон, а Ландон обследовал квартиру. Большая часть входа в “Глобен” видна с балкона. Из окна гостиной открывается вид на многополосное шоссе в Нюнесхамн, по которому они только что ехали. А если подняться на террасу на крыше, виден весь “Глобен”.

Никлас прав. Наблюдательный пункт – лучше не придумаешь.

Прошел в кухню и открыл шкаф. Пустые, чисто вымытые полки. Холодильник выключен, дверца полуоткрыта. Чему удивляться – квартира выставлена на продажу. Идеальный порядок. Надо бы купить что-то поесть, но… они уже видели. Чем больше полиции набьется в этот район, тем опаснее покидать квартиру.

Ландон включил холодильник и аккуратно прикрыл дверцу.

Лучше всего не двигаться с места, дождаться событий.

Если они произойдут, события.

Полной уверенности у Ландона не было. Правда, Никлас говорил с женщиной, получившей вызов. Или приглашение, как стояло в письме. Ему позвонила знакомая по газете. Эмма Спэрндли, молодая журналистка, живущая в Хорнстулле. Никлас сказал, чтобы она ни в коем случае не ходила. Мало того – лучше всего совсем исчезнуть, переселиться куда-нибудь подальше на несколько дней.

Ее “приглашение” выглядело точно так же, как то, что показывала Биби.

Суббота накануне праздника, время выбрано более чем странное – Стальберг прав. Но если вдуматься, укладывается в схему. Акция в Кафедральном соборе в Упсале и в церкви в Эстхаммаре, куда Хелена решила не ходить, тоже приходились на праздник – в тот раз это было Вознесение. Города в такие дни пустеют. А Хелену схватили на Троицу – объезжали уклонившихся.

Логика в этом есть. Когда затевается нечто настолько чудовищное, лучше выбрать время, когда треть населения валяется в гамаках и щурится на летнее солнце, другая бороздит архипелаг на яхтах, а остальные отсыпаются после вчерашнего.

Ландон вышел в прихожую. Там стоял Стальберг.

– Жена, – сказал он, словно извиняясь, и спрятал мобильник.

Ландон кивнул. Виноватый тон объясним: они договорились не пользоваться мобильной связью.

– Я проверил углы наблюдения.

– И как?

– Для такого расстояния идеально.

Ландон взял с тумбочки ключи:

– Надо купить что-то из еды. Конечно, лучше бы не высовывать носа, но не умирать же с голода.

– Хотите, чтобы я остался?

– Если выдержите, Гэри. Здесь даже сесть негде.

– А пол? Лэптоп на коленях – уже забыли молодость?

– Погодите-ка… я видел в багажнике какие-то одеяла и, кажется, даже надувной матрас. Принесу, когда вернусь. Кстати… есть какие-то пожелания насчет еды?

– Праздник… должна быть традиция. Лютефиск?[52] – Стальберг притворно расширил глаза от ужаса.

Ландон улыбнулся:

– Не пугайтесь. Но селедка, вообще-то, обязательна. Если ее еще не запретили. Слишком много сахара, на правительственный вкус.

– Сахар? В селедке?

– Добро пожаловать в Швецию.

Стальберг засмеялся и покачал головой:

– Вы тут все психи. Эпидемия опасней, чем я предполагал.

К вечеру, когда позвонил Никлас, они уже прикончили большую упаковку хрустящих хлебцев и две банки селедки в сладковатом горчичном соусе. Остатки истерзанного до неузнаваемости вестерботтенского сыра лежали на мятой пластиковой упаковке и заливались слезами от унижения. Из десятка принесенных Ландоном одноразовых вилок не сломались только три.

– Ты уверен? – в третий раз спросил Ландон, пробормотал “окей” и нажал кнопку отбоя. – О дьявол…

– Плохие новости?

– В Упсале то же самое. Завтра утром в десять. Никлас нашел двух женщин, они получили вызовы. До сих пор не знаю, как называть, – вызовы? Или приглашения?.. Приглашения на казнь, как у Набокова? Снова Кафедральный собор…

– Но это же никак не изменит программу в “Глобене”?

– Нет, но это меняет всю ситуацию. Подумайте – похоже, они решили провести акцию во всей Швеции. Мы никогда не сможем их остановить…

– Так что мы делаем?

– Дьявол, – повторил Ландон. – Я-то надеялся, вы успеете…

Он осекся. Конечно, формально Стальберг прав, но в душе кипел гнев. Почему он, известный всему миру журналист, не мог написать сразу? Или мистер Пулитцер пожелал дождаться истребления половины страны, чтобы материал выглядел поубедительнее? Мне надо увидеть самому… Что это? Высокий профессионализм или тотальное равнодушие?

Ландон попытался усмирить бушующую ярость. Не хватало им только перессориться, и тогда вообще все пойдет псу под хвост. А чем он сам-то лучше? Каким еще способом можно показать Стальбергу, что происходит нечто чудовищное, если на дать этому чему-то произойти?

Да, но не просто произойти.

Произойти опять.

– Мы пока не знаем, везде ли все идет по одному и тому же сценарию. То, что людей собирают на какую-то встречу, еще не значит, что…

– …их везут на бойню? А может, их везут в оздоровительные лагеря? Для тучных, как они выражаются. Бросьте, профессор.

Стальберг уже развивал эту мысль в течение дня. Мол, то, что Ландон видел в Фалунде, – исключение, вышедший из-под контроля эксперимент. А другие лагеря Партии Здоровья – именно то, о чем они пишут, просто тренировочные сборы. Большие нагрузки? Да. Тяжелая диета? Да. Военная дисциплина? Да. Но и результаты впечатляющие.

Ландон понимал Стальберга, но сам ни секунды не верил в эту пропаганду. Все свидетели, которых удалось найти Никласу, повторяли одно и то же: скотовозы. Они видели скотовозы. Ночью. “Вы уверены?” – “Да, это были скотовозы”.

И где эти образцово-показательные оздоровительные лагеря? Почему их никому не показывают? Боятся, как сказал Стальбергу Юхан Сверд, “социального давления”?

Вранье.

Видимо, Ландону плохо удалось скрыть неприязнь. Стальберг посмотрел на него с беспокойством.

– Ландон… я делаю свою работу. Поймите: чтобы репортаж, о которым вы говорите, взорвал общественное мнение всерьез, слухов недостаточно.

– Я только…

– Понимаю. Вы уже видели.

– Да.

– Понимаю…

– Вряд ли, – довольно резко произнес Ландон и тут же пожалел.

Стальберг хотел запротестовать, но Ландон примирительно поднял руку:

– Гэри, мы же все делаем по вашему плану. Когда их погрузят в грузовики, мы следуем за ними. Делаем снимки. Даем сигнал вашим друзьям в Штатах, поднимаем шум на весь мир, пока они не успели… Не шум, а грохот.

– Вы меня переоцениваете, Ландон.

– Если вы покажете то, что видел я, весь мир встанет на дыбы. Меня беспокоит время.

– Сколько они держали ее в Фалунде? Я имею в виду, Хелену?

– Пять суток.

– Тогда у нас есть время.

– Не уверен. Вспомните – Хелену схватили дома. В индивидуальном, так сказать, порядке. А сейчас… сейчас они везут всех сразу. Конечно, есть надежда, что именно поскольку их так много… с другой стороны, они совершенствуются. Никакой гарантии, что теперь они не отправляют скотовозы прямо на…

Он не смог заставить себя произнести слово. Вместо него это сделал Стальберг.

– Где ближайшая к Стокгольму бойня?

Ландон подавил приступ тошноты.

– Простите, – неожиданно мягко сказал Стальберг. – Я понимаю, насколько вам страшно об этом думать, когда перед глазами… визуальный ряд, простите за журналистский жаргон. Я подумал, нам будет легче, если мы заранее будем знать, куда они… хотя бы примерно.

– У меня есть карта.

– Мне кажется, вы неважно себя чувствуете. Вы в состоянии?..

– Я неважно себя чувствую уже четыре года. Привык.

Стальберг печально улыбнулся.

– Знаете… когда все это кончится, поедете со мной в Нью-Йорк. Возьмете Хелену с дочкой. Манхэттен – идеальное место для забвения.

– Посмотрим…

– Вы наверняка мечтаете оставить позади…

– Моя подруга заболела. Они подтолкнули ее к тяжелой форме анорексии. Таяла на глазах, и ничто не могло ее остановить. Ничто и никто. Даже я.

– Очень сожалею…

– Я не выдержал. Говорить с ней было бессмысленно, а протестовать – тем более. Поначалу ни о чем не догадываешься, а когда догадался, уже поздно. Их стратегия в этом и заключается. Минимальные, незаметные изменения, никто не успевает среагировать. Сегодня один закон – запрещено то-то… Мелочь какая-нибудь, вроде, к примеру, налог на сахар повысили на три процента. Или на пять. Завтра другой, послезавтра третий. Новые законы… какие там законы! Никакие это не законы, часть партийной программы. Сверд и не скрывает. И народ… я бы сказал, не народ, а население… Население глотает наживку вместе с крючком. Остается подсечь, уже не сорвется.

Стальберг промолчал.

Ландон посмотрел на часы. Около одиннадцати.

– Оставим Упсалу, – решительно сказал он. – Сделаем, как решили. Швеция – огромная страна, везде мы успеть не можем. Наблюдаем за этим пузырем-переростком, пока они не выпустят из него воздух. Придумывайте пока заголовок, Гэри. Через сутки весь мир будет вас цитировать.

– Я уже говорил, – Стальберг слегка нахмурился, – я не гонюсь за известностью. Я приехал не за сенсацией.

Они подняли банки с пивом и чокнулись.

– Glad midsommar, – неожиданно сказал Стальберг по-шведски. – Веселого праздника.

В глазах его не было и тени веселья.

Он приказал Росси не отходить от мобильника. Сундсваль – проверка. Орса – проверка. По дисплею компьютера бежали, вздрагивая на пробелах, длинные списки.

Юхан следил за мельканием, мало что понимая. Он по-прежнему никак не мог осознать реальность происходящего.

Еще ранним утром… Проснулся – воздух будто пропитан статическим электричеством. Красное солнце над заливом горит, как омен на вратах Вавилона. Мене, текел, фарес. Память подбросила перевод: дни твои исчислены… Поежился и успокоился: полагать, что солнце светит ему одному, было бы непростительной самонадеянностью.

И голубое, точно фарфоровое небо удивительной яркости.

Сварил кофе. Как там было, в этой книжке? Что-то в мире мне кажется красным, другое коричневым, а третье – лазоревым. Кто это? Стагнелиус? Альмквист? Так и не вспомнил. Но почти наверняка врезавшийся в память заданный наизусть отрывок. Лет этак тридцать назад.

Юхан прихлебывал кофе, не сводя глаз с зеркальной синевы Рыцарского залива. Воздух не шелохнется. Даже птицы не поют.

Город в осаде. Вот-вот начнет дрожать земля. Над столицей королевства кружит дракон, вопрос только, где и когда ему вздумается опуститься на землю.

А сейчас уже десятый час вечера. Солнце еще и не думает садиться, но на всякий случай уступило место в зените легким розовым облакам.

Юхан присел в кресло и попытался проглотить смоченную в кофе третью протеиновую лепешку. Дорого бы он заплатил за кружку крепкого, лучше бы бельгийского, а еще лучше чешского пива. И внушительный сэндвич с жирной ветчиной, и крутое яйцо с шапкой майонеза. Как они с Хо-Ко…

Стоп. Он лихорадочно перекрыл краник с серной кислотой памяти, но обжечься успел.

Миккельсен – проверка.

Вернулся в кабинет.

В понедельник они сядут за этот длиннющий, длиннее обеденного, письменный стол и начнут сверять цифры. В архив канцелярии в подвале отправятся еще несколько папок, и мир не только покажется, но и станет легче.

В буквальном смысле.

Он с отвращением проглотил последний кусок лепешки и затолкал обертку в пустую чашку. Повернулся к окну – солнце упорно не хотело садиться. Акция начнется в два ночи.

Собрался позвонить Росси, но тот его опередил.

– А я как раз…

– В Сундсвале гроза, – Росси был заметно озабочен, – со штормовым ветром, градом… черт-те что, одним словом. Наверное, придется подождать с перевозкой несколько часов. Пока не утихнет. Хотели отъезжать сразу, но… там в двух метрах ни хрена не разглядеть. Об эффективной работе сейчас и речи быть не может.

– Важно успеть до утра.

– Зависит от того, как долго будет грохотать. Хотел предупредить.

– Не держи их там слишком долго. Они перевернут все вверх дном, не расплатимся с фирмой.

– Как только, так сразу.

– А “Глобен”?

– Недосчитываемся пяти сотен, даже больше. Но это ерунда. Арена забита.

– По-прежнему в два? Планы не изменились?

– Не изменились. Но представь: могли начать хоть в восемь вечера. Город словно вымер.

– Нет. Дождись двух. Никогда не знаешь…

– Само собой. Я пошутил.

– Услышимся.

Пошутил… Юхан нажал кнопку отбоя и посмотрел на здание парламента. “Город вымер” – неверное определение. Людей нет, но в воздухе сохранилась ощутимая вибрация невидимой жизни.

Росси прав. Пожалуй, единственный вечер в году, вечер накануне летнего праздника, когда в Стокгольме замирает жизнь. Еще раз: не прекращается навсегда, не умирает, а именно замирает. Даже канун Рождества не может конкурировать с Днем летнего солнцестояния.

В последние дни он чувствовал себя не в своей тарелке. Бесконечные усовершенствования Брадке и Росси изменили первоначальный замысел до неузнаваемости, и Юхан ощущал… нет, не сказать чтобы полный паралич воли, но несомненную апатию.

Иногда даже не мог заставить себя ответить на звонок. И зачем? Шведский народ, как больной раком пациент, уже на операционном столе – что еще ему надо знать? Опухоль удалят и без главного хирурга. Совершенно незачем расталкивать врачей и операционных сестер и ковыряться в ране. Можно только смутить и демотивировать остальных.

Уже наковырялся за эти годы. Сало, кровь, колышущиеся брюха… Пиарщики настаивали, чтобы он лично присутствовал на операциях. Бандажирование желудка, липосакция…

Очень важно показать, что за обширным комплексом научных исследований стоите именно вы, утверждали политтехнологи. Ваша физическая форма, ваш обнаженный торс, ваше бесстрашие! Даже ваши глаза, простите за метафизику, убеждают людей лучше и быстрее, чем тома научных трудов.

А он каждый раз улыбался и с трудом сдерживал позывы на рвоту. Блеклые кожные лоскуты, а под ними кровавая пузырящаяся каша и тускло поблескивающая пленка апоневроза.

Иной раз завидовал Майклу Джексону. Погрузиться бы в искусственный сон до сентября, а потом прожить, как мечтал Майкл, до ста пятидесяти лет. А в сентябре проснуться – и бодрой, пружинящей походкой к урнам для голосования. Обнять ребенка, помахать фотографам.

Новый мандатный период. О других сценариях и думать не стоит. Из лидеров оппозиции после предыдущих выборов будто воздух выпустили – никак не могут договориться, болтаются поодиночке, как отставшие от отары овцы. Шок таков, что до сих пор не пришли в себя. Вялые протесты сменяют друг друга, но протестуют-то они против свершившихся фактов. Против тенденций, ставших нормой еще до того, как они открыли рты.

Юхан быстро понял – любую политическую силу губит бюрократия. Каждая точка зрения, прежде чем дойти хотя бы до стадии публичных дебатов, пережевывается годами и при этом меняется до неузнаваемости.

И главное, что он понял и чему научился в США, – миллионы маленьких холмиков навсегда останутся миллионами маленьких холмиков. Они не могут стать горой. Краеугольный камень демократии, набившая оскомину максима “каждый голос должен быть услышан”, – блеф. Пересохший детский куличик – рассыпается, едва его вынешь из формочки. Потому что есть голоса, которые звучат в миллионы раз четче и вразумительнее, чем неразборчивое бормотание толпы. Их-то и слышно. А люди ни о чем так не мечтают, как чтобы кто-то ими руководил. И готовы пожертвовать гораздо большим, чем представляется робким политикам, надо только правильно попросить. А что в нынешнем обществе действеннее физической красоты? Если хочешь, чтобы общество последовало твоим призывам, – попроси красиво и сам будь красивым.

За эти годы Юхан получил десятки тысяч писем, единственным содержанием которых было лучше или хуже сформулированное восхищение. Ах, какой вы красавец, господин статс-министр! В прессе чуть не каждая политическая подборка начиналась упоминанием его магического взгляда. Юхан-завоеватель, Юхан-соблазнитель.

Если бы ты не был так чертовски красив, часто повторяла Эми. В ее устах это звучало как обвинение: такого красавца ни одной женщине не удастся сохранить только для себя. Не думаю, что тебе когда-либо приходилось прилагать усилия, чтобы завоевать женщину.

А он и не прилагал, пока она его не вынудила. И все эти годы пытался себя уговорить, что если кто и проиграл от разрыва, то это она, что ей никогда не удастся найти мужчину, которого можно было бы сравнить с ним, с Юханом. Пытался уговорить – и не уговорил. Рана осталась.

Но урок выучил.

Он и сам понимал – в универсальной идее, на которой он выстроил политическую карьеру, полно дыр. Здоровый образ жизни, который символизировал его собственный облик, мог, возможно, отдалить смерть, но он обеднял жизнь, высасывал из нее все соки. Часы в фитнес-зале – сплошь и рядом потерянные часы. Люди могли бы провести эти часы дома и попытаться спасти пошатнувшиеся семейные отношения. Сколько пакетиков с субботними карамельками недополучили дети? Взамен им обещают долгую жизнь… а нужна ли им она, эта долгая жизнь? Отсутствие смерти – еще не жизнь.

А ведь именно на этом он и выиграл выборы. Политическая борьба в обществе, где главной пружиной жизни является нехитрый принцип “показать и показаться”? Смешно. Иногда он вглядывался в толпу, скандирующую “Ю-ХАН, Ю-ХАН”, и ему чудилась бездна. Эти возгласы с гулким механическим эхом… будто работает маховик огромной паровой машины. У-у-хха, у-у-хха…

Он открыл дверь и слишком долго держал ее открытой. Созданный им Франкенштейн сбежал и теперь живет собственной жизнью. Наедине с собой надо быть честным… Как говорил Хо-Ко, ты забрался слишком глубоко, Юхан. Дна уже нет, нужен кто-то, кто вытащил бы тебя за волосы.

Небо медленно теряло цвет, стало белесым, как створоженное молоко. Ему представилось чудище в смокинге, облизывающее лапы, уже почуявшее запах крови. Смокинг лопнул на спине, ноздри раздуваются.

Праздник летнего солнцестояния в “Глобене” начнется с минуты на минуту.

Баранка “ауди” обита дорогой кожей, а руки все равно вспотели. Из ворот “Глобена” выехал предпоследний грузовик.

– Глазам своим не верю, – в десятый раз пробормотал Стальберг.

После того как “Глобен” всосал в себя последние сотни людей, пулитцеровский лауреат вообще не произнес ни слова. Разве что время от времени повторял:

– Глазам своим не верю.

Днем Ландон стоял рядом с ним на террасе на крыше и наблюдал, как змеится толпа толстяков у входа. Люди исчезали за дверями. Ни один человек не вышел обратно.

Прошло много часов.

В начале третьего ночи на Аренавеген въехала колонна грузовиков-скотовозов. Ландон сбегал вниз в туалет, а когда вернулся, Стальберг не поверил своим глазам в очередной раз.

Стальберг не верил, а Ландон очень даже верил. Поэтому и сомневался… а если начистоту, не просто сомневался. Его терзали страхи. Не так легко уйти от Юхана Сверда. Большинство не имеют даже шанса. Он такой шанс получил, а теперь собирается испытывать судьбу повторно.

Стальберг, очевидно, заметил его состояние.

– Не волнуйтесь. Мы вернемся сразу, как только получим то, что нужно. Я сделаю несколько снимков, и все. Разворачиваемся и уезжаем.

Оказывается, Ландон сидел и сжимал руль с такой силой, что онемели пальцы. Ног вообще не чувствовал. Хотел ответить, но не смог.

– Только сделаю пару кадров, – повторил Стальберг.

Его низкий голос казался странным, как при замедленном воспроизведении.

– Мы-у… нии-чего-у… бе-ез доу-куументов не до-ка-ажем…

Ландон судорожно вздохнул и с трудом оторвал правую руку от руля. Его начала бить дрожь.

– Ландон?

– Да… – Он несколько раз кивнул и повторил: – Да.

Ключ в замок попал с третьей попытки.

– Не волнуйтесь, Ландон… не волнуйтесь.

– Простите…

Машина тронулась, набирая скорость.

– Можно подумать… – загадочно произнес Стальберг.

Ландон так и не понял, что он хотел сказать.

У входа в “Глобен” по-прежнему стоят три полицейские машины. Когда они увидели с террасы, как выезжает четвертый грузовик, поспешно спустились на парковку – решено было следовать за пятым.

– А вы видели… – начал было Ландон, но оборвал фразу на полуслове. Очередная зеленая фура выехала на Аренавеген.

Пятая.

Оба – и Ландон, и Стальберг – затаили дыхание.

Они видели, как тысячи людей входили в “Глобен” шестнадцать часов назад. Ни один из них не вышел обратно.

Ландон посмотрел на датчик топлива. Полный бак. Заправка, наверное, единственный продуманный шаг в подготовке их безумного предприятия. И не потому что Ландон не приготовился к особо дальнему путешествию. Он был почти уверен: профессор не удовлетворится парой фотографий, сделанных перед очередным свинарником. Он прекрасно понимал журналистские амбиции Стальберга: тот потребует, чтобы они сопровождали скотовозы до конечной цели.

До бойни.

А может, ему захочется задокументировать расчлененные трупы? Может, именно таковы требования “Нью-Йорк таймс”, чтобы поместить материал на первой странице?

Без расчлененки не напечатаем.

Пора.

Фура свернула на шоссе. Стальберг открыл большой кофр и достал нужный объектив.

Оба молчали. Ландон не делал никаких попыток возобновить разговор. После того как захлопнулись входные двери “Глобена”, и тому и другому нормальная беседа казалась невозможной. Как, скажем, если бы они смотрели на искореженные обломки рухнувшего пассажирского самолета.

Через час на дисплее выскочили членистые голубые цифры. 3:30. Самая короткая ночь года заметно светлела, словно с востока подливали молоко в и без того негустую синеву. Через несколько секунд скотовоз свернул на узкую лесную дорогу.

Ландон притормозил и указал на щит:

– Ферма Вальбру. Принадлежит концерну “Шведская свинина”. Надеюсь, понимаете масштаб.

Стальберг опустил стекло, сфотографировал щит и показал на другую сторону шоссе, где виднелся темный хутор:

– Можем поставить машину и вернуться пешком.

Ландон, подумав, согласился. В сотне метров от ворот свернул и прямо по полю доехал до рощицы.

Они вышли из машины и осмотрелись. С дороги машину наверняка не видно, а вот с хутора…

– И как вам?

Стальберг пожал плечами:

– Сойдет. Тем более что хутор, похоже, заброшен.

Ландон вгляделся. Никто не обновлял краску на подгнивших стенах лет десять, не меньше. Он бы не удивился, увидев объявление в сети.

Дом вашей мечты! Сельский покой и тишина. Усадьба девятнадцатого века, нуждается в ремонте.

Окна темные, даже фонарь у входа не горит. Скорее всего, пуст, хотя не исключено, что хозяева только что легли отсыпаться после праздничного застолья.

– Погодите… сделаю пару кадров, – в сотый раз повторил свою мантру Стальберг.

Ландон открыл багажник, достал ружье и повесил на плечо.

Стальберг посмотрел на него с удивлением.

– Я-то думал, в вашей стране оружие запрещено.

– Нет, не запрещено. Но да, учет очень строгий. Вы не можете прийти в магазин и сказать: “Дайте мне вон тот «вальтер», пожалуйста”.

Он вручил Стальбергу пистолет Улы Шёгрена.

– Полный магазин. Вы умеете с ним обращаться?

– No problem.

Пересекли шоссе и двинулись по проселку к Вальбру. Ландон принюхался. Он не стал посвящать Стальберга в свои опасения, но ему было очень не по себе. Его насторожил щит с надписью “Шведская свинина”. В крупных свиноводческих хозяйствах чаще всего были свои бойни. И если Юхан Сверд решил по какой-то причине избежать посредников, то… Что значит – по какой-то причине? Причина ясна. Ему наверняка доложили про Фалунду.

Постарался отогнать эту мысль. Во всяком случае, запаха бойни, запомнившегося ему в Укерё, он пока не чувствовал.

– Посмотрите-ка! – Стальберг замер, показал на внезапно пробивший кроны деревьев желтый прожектор и тут же, прошептав “о черт”, бросился на землю.

Из кузова, подгоняемые охранниками, по прогибающемуся пандусу спускались десятки растерянных, ничего не понимающих людей. Из полицейских заграждений сооружено нечто вроде коридора, по обе стороны стоят люди в форме с дубинками и плетьми. Ландону бросился в глаза захлебывающийся от крика пухлый малыш.

Стальберг, сидя на корточках, щелкал затвором, прикрывая ладонью широкоугольный объектив.

Ландона переполняла ярость.

Он поднял ружье.

Стальберг мгновенно бросился на него и прижал к земле.

– Вы спятили, Ландон! Вы что, не видите, сколько их?

– Мы не можем просто стоять и наблюдать… что ж это такое! Мальчонке не больше пяти.

– Ландон! – Стальберг с неожиданной силой вцепился в его руку так, что Ландон чуть не вскрикнул. – Вы спасете десять человек, а погубите тысячи, в том числе и нас с вами. Какого дьявола… вспомните, о чем мы говорили! Единственный способ их остановить – рассказать.

– Мальчик…

– Я знаю.

Ландон опустился на колени и, не выпуская ружья, уперся левой ладонью в холодную, влажную землю. Отвел глаза и уставился на белые шапки купыря в канаве. В очередной раз прислушался к беспрерывному чмоканью затвора камеры.

Людей ударами и пинками загоняли в низкое бетонное здание.

– Боже, боже… – шептал Стальберг, продолжая нажимать на кнопку затвора.

Человеческая масса рассосалась довольно быстро. Последнего тащили за ноги четверо, как больного зверя.

Чмоканье затвора.

Ландон взял Стальберга за руку:

– Довольно, Гэри…

Двор опустел, захлопнулась тяжелая стальная дверь.

Стальберг опустил камеру.

– Что же они творят там, внутри… Боже, боже… что же они творят?

– Возможно, ничего. Люди ждут очередь на бойню. Очевидно, пропускная способность…

Еще не закончив фразу, Ландон почувствовал, насколько неуверенно она прозвучала.

Скорее всего, дело обстоит гораздо хуже. Если они собираются держать их там, как Хелену, несколько дней, то почему тогда и охранники вошли в здание? Что им там делать? К тому же этот загон гораздо больше, чем в Фалунде, и свинарников не два, как там, а сколько?.. Он раз за разом принимался считать постройки, но все время сбивался.

– О нет… – пробормотал он, уже понимая, что сбываются худшие его опасения.

– Что – нет? – спросил потрясенный Стальберг.

Ландон не ответил. Он встал, не отрывая глаз от двора. Ни один охранник не вышел. Все оставались там, внутри. Двор совершенно пуст. Не выпуская ружья, он быстро двинулся к свинарнику. Стальберг пошел за ним.

– Что – нет? – повторил он вопрос – и ответа опять не получил.

Ландон замер. За бетонным свинарником он увидел невысокое белое строение.

– Не нет, а да. Они всё делают здесь.

– Не понимаю… – И тут же понял. Услышал ухающее, ритмичное дыхание какого-то механизма. – Это невозможно… как это может…

Ландон сжал ствол ружья. Вспомнил мальчика. Они могут написать сто тысяч статей, опубликовать их по всему миру, но воскресить его они не в силах.

– Мы опоздали, – сказал он без выражения.

– Вы уверены… но это же превосходит… этого же не может быть!

Крики людей?

Ни единого вскрика. Почему?

Ландон в ужасе смотрел на белый бетонный куб. Он уже видел нечто подобное в Укерё, но сознание отказывалось воспринимать реальность. Очевидно, в мозг встроен механизм, которому вменено определять грань между реальностью и ночным кошмаром.

Этого не может быть. Этого не может быть.

До сих пор есть люди, отрицающие Холокост. Возможно, это не их вина и не звериный антисемитский умысел: включается тот самый защитный механизм и запрещает признать реальность реальностью.

Этого не может быть, но это происходит.

– Что делать?

– Дождаться… – начал было Ландон и осекся.

Лицо пожилого профессора сделалось свекольно-красным.

– Должен же быть кто-то… забить тревогу, предупредить… – бормотал он первые попавшиеся слова чуть не сквозь слезы.

– Я вам говорил – он дьявол.

– Нет, не дьявол… Чудовище… не только он. Они все.

Ландон огляделся. Из-за горизонта уже выполз алый край утреннего солнца, небо окрасилось в нежный розовый цвет, обещая чудесный летний день. Всем, кому посчастливится его пережить, он наверняка будет вспоминаться как лучший в году.

– Мне нужен еще кадр. Я должен показать, что происходит там, внутри. – Стальберг внезапно перестал всхлипывать, голос звучал твердо и решительно.

Ландон промолчал.

– Если я буду писать… мы не имеем права оставлять малейшие сомнения. Конечно, может хватить… нет, не может. Все должно быть задокументировано. Не должно остаться ни единой лазейки.

Побарабанил пальцами по камере, словно по клапанам трубы.

– Можем попробовать зайти с задней стороны, – предложил Ландон неуверенно, – но там наверняка охрана. Тем более уже рассвело. Самоубийство.

– Вы останетесь здесь. Пойду я один.

– Ну нет. Дайте мне камеру. Если с вами что-то… Без вас меня никто не услышит. Нужен ваш голос.

– Я должен увидеть это своими глазами.

Ландон смотрел на Стальберга как на сумасшедшего, но в глубине души его понимал. Происходящее настолько дико, настолько не укладывается в сознании, что…

Он прав. Если не показать, никто не поверит.

Мало того: он и сам до конца не верил в то, что происходило в Укерё. Вывеска – “Бойня”. Люди входят в строение под этой вывеской. И дальше что?

…Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей…[53]

Бетонный параллелепипед. Войти невозможно.

Если не…

– Вьетнам, – внезапно сказал Ландон и уставился на Стальберга. – Вы там были. Если я правильно понял, у вас было поддельное военное удостоверение? Вы писали, что были единственным журналистом, кому удалось туда пройти, потому что у вас был какой-то документ? Не помню точно, допуск или что-то вроде этого.

Стальберг прищурился.

– Вы туда проникли, – продолжал Ландон. – Вы один, и никто больше.

– Это было в семидесятые годы.

– А Руанда? Эфиопия?

У Стальберга дернулась бровь. Открыл рот, но долго молчал. С открытым ртом.

– Да, – тихо выдавил он в конце концов.

– Могу пойти я. Но есть риск, что…

– Вы правы.

Стальберг не стал разъяснять, в чем именно прав Ландон. Повернулся и зашагал к машине.

Ландон двинулся за ним. Профессор словно забыл про свою камеру. Рука его судорожно сжимала пистолет.

Гэри Стальберг поднял руки и встретился взглядом с парнем в полевой военной форме. Покосился на новенький АК-5[54] в его руке, одобрительно кивнул и нажал на кнопку стеклоподъемника.

– Кто ты такой? – грубо спросил парень. – Какого рожна тебе здесь надо?

– Ну и ну, – Стальберг насмешливо покачал головой, – слухи про шведское гостеприимство сильно преувеличены.

Охранник смотрел на него с явным подозрением, даже автомат не опустил.

– Имя?

– Робертс. Грант Робертс. Департамент здоровья, Соединенные Штаты Америки. Неужели и здесь нужны документы? Повторяю: Департамент здоровья. Сотрудничаем с Юханом Свердом.

Никакой реакции.

– Статс-министром Юханом Свердом? – Стальберг придал голосу вопросительные интонации, как бы насмехался.

Мол, неужели ты до того деревенщина, что не знаешь собственных вождей?

Охранник неуверенно поглядел на подошедшего напарника. Тот был в точно такой же форме, только без пилотки. Бритая голова. А может, и не бритая, рано облысел.

– Ты знаешь, о чем он?

– Понятия не имею.

– А вас никто не учил вежливости? – нагло спросил Стальберг. – Никто не говорил, что неприлично говорить на местном диалекте в присутствии иностранцев?

Охранники заметно растерялись.

– Окей, окей. – Стальберг устало покачал головой. – Документы – значит, документы. Порядок есть порядок, я вас не обвиняю.

Он покопался в пачке бумаг на пассажирском сиденье, извлек крошечную книжицу и вручил охраннику, изо всех сил стараясь подавить смешанное со страхом возбуждение. Поддельный идентификационный документ. Он не прикасался к нему пятнадцать лет.

– Не знаю… – Охранник перевернул пару пожелтевших страничек. – Нам никто ничего не говорил насчет посетителей.

– Друзья мои, – терпеливо сказал Стальберг, – давайте во всем разберемся. Меня послал Юхан Сверд, ваш премьер. Мы долго говорили, и он обещал… погодите-ка…

Стальберг улыбнулся, достал камеру, отыскал нужный снимок и повернул дисплей к охраннику: рукопожатие со статс-министром, оба улыбаются. В углу дата.

– Ну что? Так и не звякнул звоночек? Самый известный в мире политик? Юхан Сверд? Вот что, парни, – Стальберг, не дожидаясь ответа, положил камеру на сиденье, – сегодня же я должен вернуться в Вашингтон. Два часа – чтобы разыскать эту богом забытую дыру, и столько же уйдет на обратный путь. Может быть, вам пришло в голову, что я катаюсь по вашей Швеции для развлечения? У меня не больше двадцати минут, чтобы ознакомиться с технологией, как я обещал Сверду. Так что давайте пропустим дискуссию – кто главнее кого и кто кому подчиняется. Можете позвонить начальству и проверить, но у меня совершенно нет времени. Уеду, получив от ворот поворот, и вам за это спасибо не скажут.

Охранник в пилотке вопросительно глянул на напарника:

– Не знаю…

– Слушайте меня внимательно. Я видел фотографии у Сверда. Тысяча жирных свиней – ноль жирных свиней. Вам-то вообще ничего не надо делать! И мне вас немного жаль: если я уеду с невыполненным поручением, награды вам точно не светят. Скорее наоборот.

Будьте стопроцентным американцем. Ослепите их, сказал Ландон.

– Можно подумать, что я не в цивилизованной Швеции, а в какой-нибудь fucking Russia, – с деланым раздражением произнес Стальберг и улыбнулся. – Правда, и там бабы ничего себе.

К его огромному облегчению, охранник тоже улыбнулся. А второй еще шире.

– Но мы же не подготовились…

– Готовиться – это для лузеров, – с энтузиазмом рассеял сомнения Стальберг. Чудовищное напряжение отпустило разом, точно его и не было.

Он победил. Матч почти выигран.

– Поделюсь-ка я с вами секретом, guys. Послушайте старика. Я четыре года проучился в колледже, не выучив ни одного урока. Клянусь. И на лекции не ходил. Главное – как ты себя поставил. И догадайтесь с трех раз! Правильно – окончил первым номером… – Стальберг кивнул бритому. – Выпуск 1969 года. Девочки падают, как кегли, молочко в коктейле прямо из-под коровки, и волосы на башке никуда пока не делись.

Бритый просиял:

– Старые добрые времена…

– Old good times, – с энтузиазмом подтвердил Стальберг. – Ладно, ребята, поговорили – и хватит. На рейс опоздаю.

– Park your car over there. – Охранник показал на место, где полчаса назад стояли свиновозы. – Поставьте машину вон там. И надо найти вам что-то накинуть.

Стальберг усилием воли подавил рвотный спазм и с трудом заставил себя удержать на лице “американскую”, как ее назвал Ландон, улыбку.

Тысяча жирных свиней – ноль жирных свиней.

Ни один из этих подонков даже не думал протестовать.

Достал из бардачка ручку и миниатюрную, предусмотрительно захваченную шпионскую камеру в виде блокнотика. Даже если ему запретят снимать, можно как-то исхитриться. Или, в крайнем случае, записать звук.

– Окей, Грант Робертс, – пробурчал Стальберг себе под нос, вынул ключ из замка и вышел из машины. – Иди и спасай эту проклятую страну.

Вонь совершенно невыносима.

Бритый охранник выдал ему синюю полиэтиленовую накидку и такие же бахилы. Стальберг молча кивнул – боялся сказать хоть слово, чтобы не спровоцировать рвоту. В комнатке, куда его провели, сильно пахло дезинфекцией, но помогало мало. Никакие духи в мире не могли бы заглушить пропитавшее стены чудовищное зловоние.

– Милле вас проводит, – сказал бритый. – Вообще-то зрелище не для слабонервных, но раз уж вы так настаиваете…

– No problem. – Стальберг постарался сохранить все ту же обезоруживающую улыбку.

– Если что, можем пройти прямо на…

– Мне бы хотелось увидеть все стадии.

– Только если вы и в самом деле готовы… Это, знаете ли, не совсем обычная экскурсия. Не sightseeing. – Парень ухмыльнулся.

– No problem, – повторил Стальберг, застегнул кнопки на накидке и надел большие, не по размеру, пластиковые перчатки.

В комнате появился еще один мужчина.

– А вот и Милле, – сказал охранник. – Милле? Мистер Робертс.

Стальберг пристально посмотрел на вошедшего и произнес по-шведски:

– God dag.

Тот, не глядя в глаза, кивнул. Он, видимо, торопился – так и не отошел от двери, стоял и придерживал, чтобы не захлопнулась.

– Спасибо. – Стальберг двинулся к выходу, стараясь унять внутреннюю дрожь. Он уже знал, что ему предстоит увидеть.

Потом он напишет обо всем короткими, сухими предложениями. Глубина и диаметр шахты. Слизь на стенах. Шланги, из которых льется на пол вода и, уже розовая от крови, стекает в дренажные, похожие на ливневые, колодцы. Транспортный конвейер на потолке, оглушающий газ, белые перчатки Милле.

– Шестьсот туш в день. Мы справляемся.

Как описать неописуемое?

Отчаянные вопли, уханье и скрип невидимых машин. Люди у циркулярных распилочных станков.

Стальберг держал свою шпионскую камеру-блокнот у бедра и бесстрашно щелкал затвором – все равно за этим грохотом никто не расслышит.

Одобрительно кивал, изо всех сил стараясь изобразить внимание, – и одновременно пытался осмыслить невероятные цифры.

– Восемнадцать сотен?

– Тысяч. Восемнадцать тысяч. Только в этой провинции. К тому же дело идет быстро, нам же необязательно выполнять гигиенические параграфы.

На дергающемся конвейере все новые и новые тела. Человек в синем комбинезоне одним взмахом делает продольный разрез грудной клетки и живота, быстрое движение – и внутренности плюхаются на пол с другой стороны конвейера.

Стальберг был близок к обмороку. Только не паниковать, только не паниковать…

Технология… Они следуют предписанной технологии.

– У нас три группы отходов. Голова, тело, конечности.

В конце конвейера стоял еще один рабочий и механически сортировал отрубленные и отпиленные части тел. Длинные куски в одну сторону. Короткие – в другую.

Стальберг время от времени смотрел Милле в глаза, пытаясь различить хоть какие-то признаки человеческих эмоций, – и не различал.

– Вообще-то все автоматизировано, но первый триаж[55] приходится проводить вручную.

Стальберг кивнул. Он старался дышать ртом. Вонь невыносимая, привыкнуть невозможно. Нет, наверное, возможно – эти-то вроде и не замечают.

Рабочий в конце конвейера заученным движением, не глядя, откинул в сторону ногу.

Как он теперь вообще сможет говорить с людьми…

Чтобы ни на кого не смотреть, Стальберг уткнулся глазами в грязный пол, по которому змеились разноцветные толстые кабели. В памяти всплыл красивый баритон Сверда.

У нас разработана огромная палитра сугубо индивидуальных методов коррекции. Для разных типов людей. Работает – свыше всяких ожиданий.

– Ну как, нагляделись?

Стальберг поморщился – да уж. Тяжелое зрелище.

– И что, здесь все и заканчивается?

– Отходы идут вон туда, – Милле показал на белую дверь. – Но… ваше время вышло, не так ли?

Стальберга передернуло, настолько двусмысленно прозвучала фраза. И тут же услышал грохот и скрип – снова открыли шахту.

Он вспомнил “Глобен”. Длинные очереди у входных дверей.

– Да… пора. – Голос сорвался, он с огромным усилием заставил себя успокоиться. Что там сказал Ландон?

Будьте стопроцентным американцем. Переигрывайте, они тонкостей не понимают.

– Спасибо, большое спасибо, молодой человек. Милле, не так ли? Образцовая работа.

Милле без особого энтузиазма пожал протянутую руку.

– Выход вон там, сами найдете. Подниметесь на лифте.

Стальберг кивнул и пошел к двери, машинально прислушиваясь к шуршанию пластиковых бахил.

На выходе из лифта его уже поджидал бритоголовый охранник.

– Значит, Грант Робертс? – Смерил Стальберга долгим взглядом.

Стальберг кивнул, лихорадочно пытаясь сообразить, где он допустил ошибку. Грудь сдавило.

– А почему же Грант… э-э-э… Робертс ездит в машине, принадлежащей Бреммингу Класу, Океригатан, дом двенадцать, в Йиму?

Дышать ровно, дышать, спокойно дышать.

– Не понимаю, о чем ты.

– Надеялись, мы не проверим?

– Что вы должны были проверить?

Бритоголовый усмехнулся.

Они столкнут меня в ту же шахту. Конец. Будешь висеть на крюке, Пулитцер.

– А знаете ли вы, что мы делаем с лжецами? – Нахмурил брови и внезапно расхохотался. – Было бы зеркало, посмотрели бы вы на свою физиономию!

Не переставая смеяться, он начал подпрыгивать и хлопать себя по заду.

Стальберг оцепенел.

Что это было? Шутка?

Бритый сделал полный оборот и внезапно перестал хохотать.

– Простите, если обидел. Я пошутил. Но вам все-таки надо было сказать, что возвратник обеспечил вам машину.

– Возвратник?

– Ну да. Тот, кто дал вам “ауди”. Мы, признаться, обеспокоились. Я-то даже не сообразил, что их машины уже в деле. Свиней то есть.

– Ну да… мне дали напрокат, если можно так сказать.

– Да ладно, и так все ясно, нечего объяснять. Не этот же, как его… Бремминг дал вам машину. О нем уже позаботились.

Стальберг молча пожал плечами. Он понятия не имел, как ему следует реагировать. Как бы повел себя на его месте стопроцентный американец?

Бритый хлопнул его по спине:

– Все в порядке. Не напрягайтесь.

Стальберг изобразил извиняющуюся улыбку.

– В вашем Заполярье, как погляжу, умеют шутить… не ожидал. Да и я к тому же… перебрал вчера этого вашего аквавита.

– Первый раз на шведском празднике?

– И последний. До сих пор рыгаю анисом и еще какой-то дрянью.

– Тмином, – расхохотался охранник. – Рыгать полагается тмином!

Стальберг снял комбинезон. Все тело зудело, будто вонь материализовалась и просочилась в мельчайшие поры тела.

– А где умывальник?

– В туалете. Вон там… – охранник показал на дверь в дальнем углу.

Через пять минут Стальберг уже сидел за рулем белой “ауди” Класа Бремминга. Бритый стоял у водительского окна.

– Хорошо работаете, – похвалил Стальберг. – Продолжайте в том же духе.

– Да и вы не отставайте.

– Посмотрим. У нас еще все впереди.

– Простите, если заставил нервничать. Пошутить хотел.

– “Нервничать”… не то слово. У вас тут местечко, скажу я вам…

– Дерьмо. Помойка. Можете не выбирать слова. С другой стороны, без нас вся Швеция превратилась бы в помойку.

Стальберг не ответил. Кивнул на всякий случай и передвинул джойстик автоматической коробки. Посмотрел в зеркало – охранник стоит и машет ему рукой. Лысина сияет под утренним солнцем, как “Глобен” в миниатюре.

“Глобен”. Огромный крытый стадион, который скоро исчезнет со всех открыток с видами Стокгольма.

Появились первые сообщения. Биби постоянно мерещилось лицо Глории – круглое, с розовыми щеками и озорными, с постоянной искоркой смеха глазами. Светлая блузка, которую она выбрала перед уходом.

Они их забили на бойне. Именно так выразился журналист из CNN. Забили.

Как свиней.

Биби сначала не могла взять в толк – о чем он говорит? Потом начало постепенно доходить, очень медленно: мозг отказывался верить. Сидела перед телевизором как парализованная. Вначале не было никакого сигнала, потом показали давно забытую сетку настройки, потом – заставку ТВЗ. Буквально через минуту и заставка исчезла – появился логотип CNN. Программы сменяли одна другую весь день.

Прямая трансляция выступления американского президента. Пресс-конференция – ее повторили несколько раз, то целиком, то отрывками. Биби выучила некоторые фразы наизусть.

Случилось немыслимое. Случилось то, чего никогда не случалось и никогда не должно случиться.

Потрясенные отклики со всех концов планеты.

…Глория Эстер, известная во всем мире писательница, лауреат, почетный член…

Потом Стокгольм: американские полицейские выводят Юхана Сверда из Сагерского дворца.

И самое жуткое – фотографии с бойни под Норртелье. Этот американец каким-то образом выследил грузовики-скотовозы. Биби была потрясена как никогда в жизни. Снимки, сделанные внутри забойного цеха, не показывали.

Мы должны щадить чувства наших зрителей, сказал ведущий.

Но и так все ясно. Тысячи людей, забитых, как животные. Не укладывается в голове.

Обнаружены одиннадцать боен, но, согласно найденным в канцелярии статс-министра документам, этих точек вдвое больше. Подключены войска, всю страну прочесывают в поисках выживших. По предложению Европарламента назначено временное правительство.

То и дело на экране возникает большой бетонный барак, окруженный желто-голубой лентой оцепления. На площадке перед бойней десятка два полицейских машин с включенными мигалками. Крупный план: предвыборная афиша Партии Здоровья. Ничего не подозревающий народ несет деньги к автомату для вкладов, а с обратной стороны толстяк со свиным рылом в костюме-тройке, ухмыляясь, жует падающие в прорезь ассигнации.

Картинка меняется. Зависшие вертолеты, и опять Юхан Сверд. Лица не видно – закрыл ладонями.

Внезапно зазвонил телефон. Биби некоторое время недоуменно смотрела по сторонам, словно не понимая, откуда взялся этот звук.

Никлас. Звонит из какого-то богом забытого места, связь то и дело прерывается треском и шумами.

– Ты слышала?

Биби хотела ответить, но не смогла, перехватило горло. Слезы жгли глаза.

– Тетя Биби, ты меня слышишь?

– Я знала… знала… что-то не так… все время знала. Не может человек пропасть бесследно! Не может… – Она разрыдалась и, чуть успокоившись, произнесла: – Не могу поверить.

– Никто не может.

– Ты говорил с Хансом Кристианом?

Молчание.

– С Хо-Ко? Говорил?

– Он… ты же знаешь. Многие исчезли.

– О нет… Что же это творится? – Биби прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

На экране мелькали кадры тысячной пресс-конференции. Развеваются американские флаги. Темноглазый президент в белой сорочке. “В такой день мы должны наконец понять: ответственность лежит на всех нас”.

– Мне срочно надо в редакцию, – торопливо сказал Никлас. – Забегу попозже.

Опять появилась панорама “Глобена” с дрона или с вертолета.

– Тетя Биби?

– Не волнуйся. Со мной все в порядке.

– Позвоню позже.

– Будь осторожен, Никлас. Ради всего святого – будь осторожен.

– Кошмар закончился. Или… нет, но… Будем считать так: закончился.

Она положила телефон на колени и посмотрела на экран. Огромный амфитеатр “Глобена” пуст. Полы блестят – еще влажные, недавно мыли.

И что? И в самом деле закончился?

И вновь бетонный параллелепипед бойни в Норртелье. Здесь по-прежнему развевается шведский флаг.

– Алло! Алло! Есть здесь кто-нибудь?

Ландон взбежал по лестнице на второй этаж.

Он так и кричал: “Алло, алло”. Не “Хелена”, не “Молли”.

Боялся произнести имена.

Стальберг рассказал историю с машиной слишком поздно. Сначала, не отрываясь от ноутбука, отправлял тексты и снимки в редакцию в Нью-Йорке. И только в гостинице, когда команда журналистов из CNN была уже в воздухе, вспомнил.

– Послушайте, Ландон, охранник сказал что-то про “ауди”. Они якобы уже позаботились, как он выразился, о хозяине. Забыл сразу сказать.

Ландон чуть его не ударил. Забыл…

– Fuck you!!! – проревел он и выскочил из номера отеля в Арланде. Захлопнул дверь так, что мигнули лампочки в коридоре.

Всю дорогу до Йиму он не отпускал педаль акселератора. Сто тридцать, сто сорок. Затормозил один раз, резко и посреди полосы – чуть не проскочил заправку. Спасибо реакции дальнобойщика – шедшая за ним фура чуть не превратила “ауди” в лепешку.

Позаботились, сказал Стальберг.

Ландон стоял в оцепенении и смотрел на зеленое кожаное кресло в кабинете Бремминга. На столе ничего нет, кроме…

Журналы. Яркие журнальчики “Калле Анка”. Он поднял голову, поискал глазами: где-то должен быть люк на чердак. Не сразу вспомнил: кабинет, где он находится, – и есть чердак. Когда-то здесь была спальня, рассказал Клас. Жена называла ее “покои дворецкого”. После ее смерти Бремминг оборудовал тут кабинет, а спальню перенес вниз.

Чем ближе к земле, тем я лучше сплю.

Последний раз, когда он ее видел, Хелена сидела за кухонным столом. Заплетенные в толстую косу волосы, пластырь на голове.

Сбежал по лестнице. Может, они прячутся в подвале?

Но он уже там был. Он был везде. Осмотрел весь дом.

Еще раз.

Кухня.

Ландон замер. Не мог заставить себя пошевелиться, даже забыл дышать.

На столе лежит рисунок.

Придя в себя, осторожно поднял лист плотной рисовальной бумаги.

Выкрашенный красной фалунской краской дом с квадратными окнами. В одном сидит огромный кот с длиннющими усами, а в другом… а в другом две головы, обе намного меньше кошачьей.

И внизу неуклюжая надпись ярко-розовым фломастером.

ДОМА.

Через полчаса он уже был на Каварё. На въезде в дом его приемного отца стояла чья-то черная “мазда”, но Ландон даже не остановился.

Невольно задерживал дыхание, и время от времени приходилось делать судорожный, со всхлипом, вдох.

На скорости влетел во двор, резко затормозил, выскочил из машины, кинулся было к дому, но остановился как вкопанный. Гардины задернуты, брусчатка перед крыльцом заросла травой так, что ее почти не видно. Газон не подстрижен.

Неужели… И Хелена, и Молли были в доме Бремминга, Хелена еще не оправилась, и если они позаботились о Класе…

Он медленно двинулся к входной двери. Почти без всякой надежды взялся за дверную ручку – и услышал странный шорох. Из-под крыльца вылез толстенный кот и уставился на него зелеными немигающими глазами.

И в ту же секунду дверь с грохотом распахнулась.

– Бананчик! – Молли летела ему навстречу, он еле успел ее подхватить. – Мама, Бананчик пришел!

Ландон всхлипнул и заплакал.

– Ты что? – испугалась Молли. – Мама, мам, иди скорей!

Все та же белая мужская рубашка. Из-за слез он почти не различал ее лица.

Хелена улыбнулась:

– Долго же ты собирался…

Молли уселась на ковер, скрестив ноги и обнимая все того же плюшевого кенгуру.

– А мы тебя видели по ТВ.

– Меня? Не может быть.

– Не видели, а слышали, – поправила Хелена. – Этот американский журналист… он только о тебе и говорил. Ландон Томсон-Егер, произнесла она значительно, с карикатурным американским акцентом. – He is a real hero.

– Надо позвонить ему и извиниться.

– За что?

– Так… послал его подальше. – Ландон вспомнил брошенное на прощанье ругательство и улыбнулся. – Ладно… забудем. Думаю, не обиделся.

Хелена смотрела на него непонимающе. Молли покрутила пальцем у виска.

– Вы оба ку-ку, – заключила она. – Пойду погуляю с Мастером.

Молли исчезла. Ландон взглянул на Хелену.

– До меня все еще не дошло. Вы здесь… Не понимаю. А Клас?

Она опустила глаза.

– За ним пришли. Клас услышал, как ревет скотовоз, и бросился из дома, дверь успел запереть. Старался увести их подальше… не знаю. Наверняка его схватили на дороге. Но в дом каратели не вошли. Клас рассчитал правильно: они отвлеклись на погоню. А потом… у них списки. Никто же не знал, что мы… что он не один в доме.

На глазах Хелены выступили слезы. Ландон сжал ее руку. Его по-прежнему мучило чувство вины.

– Представляю, как вам было страшно.

– Я даже не успела ничего понять. Мы с Молли на всякий случай спрятались в гардеробе… как дети. Я в те минуты была ничуть не умнее восьмилетки.

– Мне надо было быть рядом, – сказал он виновато.

– Ты был там, где должен был быть. Где должен, а не где надо… И ты все это видел? Опять?

Он молча кивнул.

Наступило молчание. Ландон обвел глазами гостиную. Четыре лоскутных коврика прикрывают потертый дощатый пол. Все так же, как было, – и все по-другому.

– Его взяли… Сверда.

– Я слышал.

– И что с ним будут делать?

– Отвезут в Гаагу. Пусть там допытываются, что он творил и почему.

– А остальные?

– Не знаю… Вроде бы все, кто работал с этими… лагерями, предстанут перед судом. Но ведь не только они… все правительство соглашалось.

– И народ…

Повинуясь внезапному импульсу, он поцеловал ей руку. А может, это был и не импульс. Ему очень не хотелось продолжать этот разговор. Погладил по голове:

– Вот видишь – и повязка уже не нужна.

– Ты сбрил бороду.

– А как рука?

– По-разному. Но ничего, заживает. Хотя… машину вести было трудновато. Кстати, она стоит у тебя во дворе. Не хотела привлекать внимание. Не хотела, чтобы кто-то знал, что мы вернулись.

– А-а… Эта черная “мазда”…

– Пусть пока постоит.

– А чья это машина? Кто тебе ее дал?

– Улица дала.

– Ты хочешь сказать… ты ее угнала?!

Ответа на этот вопрос-обвинение не последовало, если не считать кривоватой улыбки.

Ландон покачал головой – ну и ну…

– Перестань… я же ее верну.

– Само собой, само собой… А можешь и не возвращать.

– Все равно нам скоро уезжать.

Он вздрогнул.

– Куда это вы собрались?

– К Мирье. Папина сестра, она живет на Аланде[56]. Я смотрела все по ТВ и решила, что мне будет спокойнее на настоящем острове.

– Но теперь же все хорошо… – начал он и осекся.

Хорошо ли?

– Не хочу, чтобы Молли ходила в ту же школу. Даже если они будут клясться и божиться, что все будет как раньше, ну, до Сверда… Не пойду в поликлинику и не стану требовать, чтобы меня восстановили на работе. Как они будут восстанавливать систему образования, как будут ликвидировать эти сволочные “обезжиренные дома”? Сказали, пока действует какое-то промежуточное правительство, потом будет постоянное… Нет, Ландон. Я не хочу оставаться в этой стране.

– Но…

Что он может на это возразить? Разве кто-то другой, а не он уже четыре года каждый день только и мечтает, чтобы уехать?

– Мне стыдно, – просто, но с заметной горечью сказала Хелена. – Мне стыдно, что я шведка.

Ландон молча кивнул. Он чувствовал то же самое, только не успел сформулировать.

Это называется испанский стыд – стыдно за то, что сделали другие. Но эти абстрактные “другие” – его сограждане. Большинство его сограждан.

– Значит, Аланд…

– У тебя есть другие предложения?

– Меня пригласили работать в Нью-Йорк. Правда, еще до того, как я послал профессора Стальберга к такой-то матери.

– Нью-Йорк?

– Манхэттен. Если тебе так хочется уехать на остров, Манхэттен тоже остров.

Хелена засмеялась:

– В наблюдательности тебе не откажешь.

– И Молли наверняка понравится. Скажи ей, что именно в Америке придумали Калле Анку.

– Она уже вырастает из Калле Анки.

Хелена, словно внезапно обессилев, положила голову ему на плечо. Впервые за много, много месяцев он почувствовал полный, умиротворяющий покой. Тепло ее тела действовало как грелка, снимающая боль, напряжение и усталость.

– И знаешь, – задумчиво произнесла она после паузы, – мне кажется, уже ничто не будет как прежде. Это никогда не пройдет и не забудется.

Ландон промолчал. Он тоже так думал, но старался подыскать возражения. Вырастет другое поколение… все забывается.

– Вот, к примеру, Германия…

– А Молли? – продолжила Хелена, не слушая. – Кто знает, что они уже с ней сделали? Какой вред нанесли ее детской психике и как это проявится потом? Представь: ты ребенок, и у тебя на глазах хватают, бьют и уволакивают куда-то маму…

– Молли восстановится. Детская психика крепче, чем мы думаем… Все будет хорошо, Хелена.

Она внезапно заплакала, тихо и горько.

И опять Ландон молчал. Не хочется признавать, но она права. Заноза останется навсегда. Призраки погибших будут являться по ночам. И что говорить другим?

Я швед. Простите, ради бога.

Они посадили за решетку Юхана Сверда и его главных подельников по партии. А остальные? Врачи? Полицейские? Руководство университетов? Как они будут отмываться? Наверняка далеко не все разделяли идеи Сверда. Обычная история – хотели выслужиться.

Он слишком много занимался историей политики, чтобы не понимать, чем это обычно кончается. Лидер нации совершает преступление за преступлением – народ поддакивает, восторгается его успехами, а потом, как по мановению палочки, виноватых нет.

Нам так говорили, нас так учили, мы ничего не знали, мы старались быть патриотами.

Врете. Всё вы знали. Но дело даже не в этом. Дело в ненависти. Ненависть живет в массовом сознании всегда, надо только ткнуть пальцем и сказать “ату!”. Мерзавцы-политики стараются этим воспользоваться, находят самых беспринципных пропагандистов и натравливают одну часть народа на другую. На иноверцев, инородцев, иностранцев, на якобы купленных этими коварными иностранцами оппозиционеров, на толстых, на худых – неважно. Ненависть как таракан – даже если наступишь, продолжает ползти.

Ландон вздохнул и обнял Хелену еще крепче.

Что бы ни случилось, они всегда будут вместе.

Примечания

1

European Stroke Organisation – европейская комиссия по профилактике инсультов. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Так в Швеции называется должность премьер-министра (“государственный министр”).

3

Альянс – четыре либеральные партии: Умеренная коалиционная партия (“модераторы”), Народная партия (либералы), Христианские демократы и Партия Центра. “Соссы” – народное прозвище социал-демократов.

4

Парк в центре Стокгольма (“Шмелиный сад”).

5

Так в Швеции называются диснеевские мультфильмы Donald Duck. Журнал для детей носит то же название.

6

Отдел университетской библиотеки в Упсале.

7

STAIR MASTER 4200, CX-SUPER SPIN – тренажеры.

8

2 Фес.; 2 Сол. 2:3–4.

9

1 Тим. 4:1–3.

10

Энди Уорхол (1928–1987) – американский художник, родоначальник поп-арта. Интересующиеся могут найти этот банан в интернете.

11

Breakfast (англ.), frukost (шв.) – завтрак.

12

В начале августа в Швеции традиционно устраивают праздник поедания раков.

13

В Упсальском университете ученые, защитившие диссертацию на звание доктора философии, получают золотое “докторское” кольцо. Его носят на безымянном пальце левой руки над обручальным.

14

Каталог адресов и телефонов.

15

Резиденция шведского правительства.

16

Kentucky Fried Chicken, “Жареный цыпленок из Кентукки” – сеть ресторанов быстрого питания.

17

“Макдоналдс”.

18

Мк. 10:14.

19

Нервное расстройство, для которого характерны повторные приступы переедания. Булимия часто сопровождается чувством вины, заставляющим больного постоянно контролировать вес и принимать неадекватные меры – вызывать рвоту, принимать огромные дозы слабительных и т. д.

20

Повел Рамель (1922–2007) – шведский композитор, поэт, певец, автор комических ревю.

21

Крупнейшая в Швеции сеть продуктовых магазинов.

22

Норвежская компания теле- и радиовещания.

23

Одно из старейших зданий Упсальского университета. Университетская библиотека.

24

Одна из больших спортивно-концертных арен в центре Стокгольма.

25

“Головокружение от успехов” – название статьи Сталина (1930), где он рассуждал о “перегибах” раскулачивания, которое сам же и спровоцировал.

26

Альтер эго знаменитого шведского поэта и певца Эверта Тоба (1890–1976).

27

Супруга Одина, верховного божества в скандинавской мифологии.

28

Имеется в виду эпидемия чумы в Европе в XIV веке.

29

Экерё (Ekerö) – остров в Стокгольмском архипелаге.

30

Убийство пяти заключенных шведских дворян из рода Стуре в 1567 году по приказу сошедшего с ума короля Швеции Эрика XIV.

31

Тумас Йоста Транстрёмер (1931–2015) – шведский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 2011 год.

32

“Систембулагет” – государственная монопольная сеть по торговле алкогольными напитками.

33

Бариатрия – отрасль медицины, специализирующаяся на хирургическом лечении ожирения.

34

Так называются сорта пива с крепостью до 3,5 %.

35

Дешевая свиная колбаса.

36

Låssmed – сеть контор, занимающихся вскрытием замков в случае потери ключей.

37

Маленький (до 15 кв. метров) домик на участке, который можно строить без специального разрешения коммуны. Назван по имени Биргит Фриггебу, министра строительства в 1978–1982 годах.

38

Образ действий (лат.).

39

Моника Сеттерлунд (1937–2005) – одна из самых известных и популярных джазовых певиц Швеции.

40

Стифадо, пожалуйста (греч.). Стифадо – мясо в луковом соусе.

41

Коммуна в Стокгольме.

42

Каша с ягодами и сливками (дат.).

43

Старинная набережная в Копенгагене, одна из туристических достопримечательностей.

44

Имеется в виду День летнего солнцестояния.

45

Огромный концертно-спортивный зал в центре Стокгольма в форме шара.

46

Касса помощи безработным.

47

“Телиа” – шведская телекоммуникационная компания; “Ваттенфаль” – шведская энергетическая компания, одна из крупнейших в Европе.

48

По названию шведского минерального источника.

49

Футбольный стадион.

50

Idas sommarvisa – популярная детская песенка на слова Астрид Линдгрен.

51

Так в Швеции называют вращающиеся синие фонари на крышах патрульных машин.

52

Сушеная треска, которую перед употреблением вымачивают в щелочи и промывают.

53

Ин. 20:25.

54

Шведский автомат-карабин, стоящий на вооружении армии.

55

Медицинская сортировка, или триаж – распределение пострадавших и больных на группы, исходя из срочности и однородности необходимых мероприятий.

56

Населенный шведами остров в Балтийском море, автономия в составе Финляндии.

Content

Оса Эриксдоттер
Бойня

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания