Дженнифер Бернс

Айн Рэнд. Эгоизм для победителей

Посвящается моему отцу

Jennifer Burns

Goddess of the Market: Ayn Rand and the American Right

Copyright 2009 by Oxford University Press, Inc.

Goddess Of The Market: Ayn Rand And The American Right was originally published in English in 2009. This translation is published by arrangement with Oxford University Press. Eksmo is solely responsible for this translation from the original work and Oxford University Press shall have no liability for any errors, omissions or inaccuracies or ambiguities in such translation or for any losses caused by reliance thereon.

© Жданов Е., перевод, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Введение

Прежде всего все обращали внимание на её глаза. Тёмные, широко расставленные, они выделялись на её плоском квадратном лице. Её «яркий взгляд мог бы высушить кактус», – писали в Newsweek, но для поклонников Айн Рэнд её глаза источали ясность, проницательность и глубокомыслие. «Когда она смотрела мне в глаза, она будто смотрела мне в душу, видела меня насквозь», – вспоминал один знакомый. У её читателей возникало такое же ощущение. Слова Рэнд могли проникнуть прямо в душу, растормошить потайные уголки сознания и скрытые мечты. Один магистрант факультета психологии сказал ей: «Твои книги сильно повлияли на мою жизнь. Я будто заново родился… Что поражает больше всего, так это то, что я не помню, чтобы когда-либо читал книгу от корки до корки. Теперь всё по-другому. Я читаю всегда. Кажется, что не могу не поглощать знания». Иногда Рэнд провоцировала обратную реакцию. Теоретик либертарианства Рой Чайлдс настолько возмутился атеизмом «Источника», что, прочитав книгу, сжёг её. Вскоре Чайлдс изменил своё мнение, всерьёз взявшись за изучение её трудов и став одним из важнейших её критиков. Её работы отправили его, как и многих других, в путешествие интеллекта длиной в жизнь[1].

Хотя Рэнд прославляла жизнь разума, её наиболее жёсткими критиками были учёные, члены того же социального класса, к которому она причисляла себя. Рэнд была излюбленной мишенью выдающихся писателей и критиков как левого, так и правого крыла, она попадала под огонь Сидни Хука, Уиттекера Чемберса, Сьюзан Браунмиллер и Уильяма Ф. Бакли-мл. Она отвечала тем же, называя своих коллег-учёных «напуганными зомби» и «шаманами»[2]. Она верила в то, что идеи – единственное, что по-настоящему важно как для жизни человека, так и для истории. «Каковы исходные данные?» – это был её любимый вопрос, когда она сталкивалась с чем-то новым.

Сегодня, спустя более 20 лет со дня её смерти, образ Рэнд всё ещё окутан противоречиями и легендами. Продажи её книг бьют рекорды. Только за 2008 г. общие продажи «Атланта», «Источника», «Мы, живые» и «Гимна» составили 800 тыс. экземпляров, что невероятно для книг, опубликованных более 50 лет назад[3]. Множество общественных организаций продвигает её работы. Также ходят слухи о съёмках фильма по мотивам «Атлант расправил плечи». Блогосфера бурлит ожесточёнными спорами о её романах и философии. Во многом фигура Рэнд присутствует в американской культуре сейчас более явно, чем при жизни.

Из-за этой самой долговечности Рэнд отделилась от своего исторического контекста. Наряду со своими наиболее ярыми фанатами она считала себя гением, превзошедшим время. Как и её творение по имени Говард Рорк, Рэнд полагала: «Я ничего не наследую. За мной нет традиции. Возможно, я стою в её начале». Она вывела грандиозную формулу для объективизма, своей полностью интегрированной философской системы, сказав журналисту Майку Уоллесу: «Если кто-то сможет найти рациональный просчёт в моей философии, я буду рада признать этого человека и поучиться у него». До того Рэнд считала себя «самым креативным мыслителем из ныне живущих»[4]. Единственным философом, влияние которого она признавала, был Аристотель. За исключением его работ, Рэнд утверждала, что на ней никак не сказались внешние влияния или идеи. По словам Рэнд и её современных последователей, объективизм, как Афина, в уже сформированном виде вышел из головы своего создателя.

Критика Рэнд едва ли способствовала избавлению от такого впечатления. Из-за бескомпромиссности её политических взглядов почти все литературные критики сошлись на том, что она – плохой писатель, лишь несколько несогласных с ними, не являющихся сторонниками объективизма, восприняли Рэнд всерьёз. В отличие от других романистов, до недавнего времени никто не составлял биографии Рэнд. Вместо этого о её жизни и работе рассказывали её друзья, враги и ученики. Несмотря на то что она подчёркивала важность интегрирования, большинство опубликованных книг о Рэнд были собраниями сочинений, нежели объёмными работами, в которых развивалась цельная интерпретация важности её трудов.

Эта книга посвящена жизни Рэнд в беспокойное время в Америке. Отстаивание идей индивидуализма, прославление капитализма и противоречивую мораль эгоизма можно понять только в контексте исторического периода, в котором она жила. Всё это являлось следствием её ранней жизни в коммунистической России, что сильно отразилось в её послании. В своих работах Рэнд рассуждала о классической человеческой проблеме – безрезультатности благих намерений. Её обвинительный акт альтруизму, социальной помощи и услужению окружающим основывался на убеждённости в том, что все эти идеи являются фундаментальными для коммунизма, нацизма и войн, обрушившихся на XX в. Что характерно, решение, предложенное Рэнд, было также крайностью: устранить все добродетели, которые только могут способствовать развитию тоталитаризма. Оно было также тривиальным. Если великая сила Рэнд как философа была в захвате взаимосвязанных базовых принципов и вплетении их в непроницаемую логическую доктрину, она же была её великой слабостью. В поисках общей причины всех невзгод и кровопролития XX в. Рэнд пыталась совершить невозможное. Но именно эти самоотверженные поиски вдохнули жизнь в её писательскую деятельность. Рэнд была одной из первых, кто выявил проблему зачастую наводящей ужас власти государства, и подняла эту проблему на общественный уровень.

Она также была одной из первых американских писательниц, кто чествовал созидательную способность капитализма и подчёркивал экономическую ценность независимого мышления. Во времена, когда выдающиеся учёные полагали, что крупные корпорации продолжат доминировать в экономике, превращая своих сотрудников в бездушных функционеров, Рэнд придерживалась ви́дения развития независимого предпринимательства. Хотя поначалу казалось, что её видение анахронично, вскоре оно отразилось на работниках интеллектуального труда в условиях новой экономики, которые стали воспринимать себя операторами стратегического развития в условиях постоянно меняющихся экономических условий. Рэнд завоевала бесконечную преданность сторонников капитализма от мала до велика благодаря тому, что считала бизнес благородным призванием, способным задействовать самые потаённые способности человеческого духа.

В то же время Рэнд популяризировала крайне отрицательный образ деятельности государства. В её трудах государство всегда играет роль разрушителя, действующего с целью привести людей в смятение и убить в них естественную изобретательность и стремление к чему-либо. Именно такой контраст света и тьмы (исполненные добродетелью люди, борющиеся с озлобленным государством) делает её труды настолько убедительными для одних и одиозными для других. Хотя американцы обращались к правительству за помощью, поддержкой и устранением несправедливости в течение XX в. намного чаще, чем когда-либо, они делали это, испытывая сомнения, страх и опасение, и всё это Рэнд уместила в своих произведениях. Её труды вновь выразили традиционную американскую подозрительность к централизованной власти и смогли вдохновить множество интеллектуалов усомниться в либеральном социальном государстве, а также провозгласить желательность свободных рынков.

«Богиня рынка» посвящена идеям Рэнд как политического философа, ибо именно на эту сферу она оказала наибольшее влияние. Романтический реализм Рэнд не изменил американскую литературу, как и объективизм, не проникший в глубь философской профессии. Она тем не менее остаётся важной фигурой для американских правых. Молодые консерваторы по-прежнему с жадностью поглощают идеи из «Атланта», его цитируют политики и рекламируют корпоративные магнаты. Все критики, пренебрежительно отзывающиеся о Рэнд как об узкомыслящем философе, послания которого находят отклик лишь среди подростков, как один, полностью упускают её важность. На протяжении более полувека Рэнд была «стартовым наркотиком» для жизни на правом крыле.

История Айн Рэнд это также история либертарианства, консерватизма и объективизма – трёх философских течений, нашедших наиболее явный отклик в её жизни. Эти понятия не имеют чёткого определения, а также не являются взаимоисключающими, а их определения подвергались значительным изменениям в течение периода времени, о котором пойдёт речь в этой книге. Я буду называть Рэнд или её поклонников либертарианцами, консерваторами или объективистами, это зависит от контекста, а введение мной взаимозаменяемости этих понятий не служит цели устранить различия в них. Рэнд ревностно защищала слово «объективист» при жизни, но я буду использовать этот термин бессистемно, чтобы объединить всех, кто признавал важность влияния Рэнд на их философию.

Мне посчастливилось начать работу над этим проектом при двух радостных обстоятельствах: открытии доступа к личным документам Рэнд и начале волны изучения американского правого крыла. Личные документы Рэнд помогли мне пробраться сквозь большое количество предубеждений и противоречивых мнений о её жизни и создать более сбалансированный образ Рэнд как философа и человека. С помощью доступных материалов я вернулась к вопросу о ключевых эпизодах драматичной жизни Рэнд, в том числе к ранним годам жизни в России и тайной любовной связи с одним молодым человеком, сформировавшей её карьеру во взрослой жизни. Меня больше заботит анализ, чем суждения, а это Рэнд точно стала бы порицать. Несмотря на предоставленный мне Институтом Айн Рэнд полный доступ к её документам, я не являюсь сторонницей объективизма и никогда не была связана ни с одной группой людей, изучавшей труды Рэнд. На самом деле к её работе я отношусь как исследователь и критик американского правого крыла.

Новые исторические исследования помогли мне в позиционировании Рэнд в рамках широких интеллектуальных и политических движений, трансформировавших Америку со времён «Нового курса». Рэнд, которая одновременно была романистом и философом, моралистом и политическим теоретиком, критиком и идеологом, трудно отнести к какой-то одной категории. Она писала романы, пьесы, сценарии, рецензии, философские эссе, политические трактаты и комментарии к текущим событиям. Почти всё, что она писала, не было популярным. Когда творцы ценили реализм и модернизм, она пропагандировала романтизм. Неумолимо сопротивляясь прагматизму, экзистенциализму и фрейдистской психологии, она продвигала объективизм, абсолютистскую философскую систему, в основе которой лежит идея о главенстве разума, и существование познаваемой, объективной реальности. Хотя и немодную Рэнд не обошли вниманием традиции и сообщество. В противовес одиноким гениям она была серьёзно вовлечена в философские процессы, окружена многочисленными друзьями и врагами, была всегда готова прокомментировать или осудить те или иные события, происходившие вокруг неё.

Цель этой книги – найти скрытую Рэнд, ту, личность которой сложнее и противоречивее, чем её публичная персона. Хотя она проповедовала свободный от оков индивидуализм, история, которую я поведаю, это история о Рэнд и её отношениях как со значимыми для её жизни людьми, так и с миром в целом, казавшимся ей то неуклонно враждебным, то скрывающим в себе бесконечное множество возможностей. Такой подход помогает сочетать противоречия, докучавшие Рэнд в жизни и работе. Самое очевидное противоречие лежит на поверхности: Рэнд была философом-рационалистом, писавшим романтические произведения. При всей её любви к рассудку Рэнд была женщиной, подверженной сильным, поглощающим эмоциям. Её романы потворствовали её желанию приключений, красоты и восторга, в то время как объективизм помогал ей формировать жизненный опыт, овладевать им и рассказывать о нём. Двойная карьера в качестве романистки и философа помогала Рэнд выразить свою глубинную потребность в контроле и истинную веру в индивидуализм и независимость.

Несмотря на интерес к текущим событиям, который она проявляла на протяжении всей жизни, эскапистское удовольствие от вымысла изо всей силы тянуло её за края разума. Когда она перестала писать романы, то продолжила жить в созданных ею воображаемых мирах, считая своих персонажей настолько же реальными и важными, насколько и людей, с которыми она проводила каждый день. Со временем она начала ещё больше погружаться в свою вселенную, где к ней присоединилось множество близких людей, признавших её своим избранным лидером. Поначалу этот закрытый мир был для Рэнд убежищем, необходимым ей, когда критики разносили её работы, часто были несправедливо грубы и переходили на личности. Но объективизм как философия не оставил места для развития, дополнений или интерпретации, а как социальный мир исключал рост, перемены или движение вперёд. Как и предвидела молодая Рэнд, система, сильно угнетающая индивидуальное разнообразие, не может долго процветать. Женщина, пытавшаяся воспитать себя исключительно на идеях, она жила и умерла в соответствии с динамикой собственной философии. Столкновение её романтичной и рациональной сторон – это не история триумфа, а история своего рода трагедии.

Часть первая

Образование Айн Рэнд, 1905–1943

Алиса Розенбаум. Ленинград, Россия, 1925 г.

Глава первая

Из России к Рузвельту

Одним зимним днём 1918 г. бойцы Красной гвардии постучались в дверь аптеки Зиновия Розенбаума. Гвардейцы принесли с собой государственную печать, которую они прибили к двери, что означало конфискацию во имя народа. Зиновий по крайней мере мог благодарить безумный вихрь революции за то, что она отняла у него только его собственность, а не жизнь. Но старшая дочь Алиса, которой на тот момент было 12, сгорала от негодования. Лавка принадлежала её отцу; он в ней работал, долгое время учился в университете, давал клиентам важные советы и лекарства. И теперь в одно мгновение её больше нет, отняли в угоду каким-то неизвестным, безликим крестьянам, чужакам, которые не смогли предложить её отцу ничего взамен. Солдаты пришли в сапогах, с оружием, давая понять, что сопротивление будет означать смерть. Но тем не менее они говорили о честности и равенстве. Их целью было построить лучшее общество для всех. Наблюдая, слушая, впитывая, Алиса перестала сомневаться в одном: тем, кто поощряет такие высокопарные идеалы, нельзя доверять. Слова о помощи окружающим были лишь ширмой их силы и власти. Этот урок она не забудет никогда.

Отец Айн Рэнд, Зиновий Розенбаум, был человеком, который «сделал себя сам». Свой путь он начал в желанном Варшавском университете – привилегированном месте, где вместе с ним учились ещё несколько евреев. После получения степени доктора химических наук он открыл своё дело в Санкт-Петербурге. К моменту Февральской революции он с семьёй успел обосноваться в уютной большой квартире на Невском проспекте, знаменитом месте в самом центре города. Его образованная и интеллигентная жена Анна была родом из зажиточной и влиятельной семьи. Её отец был искусным портным, которого жаловали в Русской императорской армии, что помогало защищать их большую семью от антисемитского насилия.

Анна и Зиновий считали европейскую культуру эпохи Просвещения важнее своего религиозного воспитания. Они соблюдали основные еврейские праздники, устраивали Седер Песах каждый год, но в остальном по большей части вели светский образ жизни. Дома они разговаривали на русском, а три их дочери брали частные уроки по французскому, немецкому, а также занимались гимнастикой и игрой на пианино. Своей старшей дочери Алисе, родившейся в 1905 г., они говорили, что «культура, цивилизованность и всё, что в мире есть интересного… находится за границей», и не позволяли ей читать русскую литературу[5].

Своей культурной выдержанностью и светским образом жизни семья Розенбаумов сильно отличалась от подавляющего большинства семей русских евреев, живших в штетлах – черте осёдлости. Подчинявшимся и ограничиваемым волей царя в выборе занятия и места жительства русским евреям удавалось находить шаткое пристанище в пределах империи до 1880-х гг., когда ряд погромов и новых запретительных законов положили начало волне миграции. За период с 1897 по 1915 г. Россию покинуло более миллиона евреев, в основном направлявшихся в Соединённые Штаты. Другие переезжали в города, где для проживания им нужно было зарегистрироваться. Еврейское сообщество Санкт-Петербурга выросло с 6700 человек в 1869 г. до 35 тыс. в 1910 г. На тот момент Алисе уже было пять лет[6].

По любым меркам, русским или еврейским, семья Розенбаумов считалась элитой, привилегированной. Бабушка и дедушка Алисы по линии матери были настолько богаты, с трепетом замечали дети, что, когда их бабушке нужна была салфетка, она с помощью кнопки на стене вызывала прислугу[7]. Алиса и её сестры росли при поваре, гувернантке, няне и домашних учителях. Их мать любила принимать гостей, и их чудесная квартира всегда была наполнена родственниками и друзьями, которых она приглашала на свои вечерние приёмы. Каждое лето семья ездила в Крым, популярное у зажиточных людей место отдыха. Когда Алисе было девять лет, она вместе с семьёй шесть месяцев путешествовала по Австрии и Швейцарии.

Детство Алисы было наполнено непостоянством её матери. В юности Алиса поняла, что невольно стала участницей соревнования Анны с мужем её сестры. Обе семьи жили в одном доме. Её мать приходила в восторг каждый раз, когда Алиса опережала своих двоюродных братьев и сестёр в чтении, письме или арифметике, а также хвасталась своей дочерью на семейных встречах. Но когда они оставались наедине, она ругала свою старшую дочь за то, что у неё нет друзей. Алиса была одиноким, отчуждённым ребёнком. В непривычных для неё обстоятельствах она вела себя тихо и спокойно, наблюдая за всем взором своих больших тёмных глаз. Анне сдержанная натура Алисы нравилась всё меньше. «Почему мне не нравилось играть с остальными? Почему у меня не было подруг?» – этими словами она постоянно мучила меня»[8], – вспоминала Алиса. Иногда недовольство Анны переходило в полноценные приступы ярости. В «порыве темперамента» она набрасывалась на своих детей, однажды сломав ножки любимой куклы Алисы, а в другой раз порвав ценное фото Александра Керенского. Она открыто заявляла, что никогда не хотела детей, ненавидела о них заботиться и делала это только потому, что исполняла свой долг.

Зиновий, молчаливый и покорный, едва ли делал что-то, чтобы усмирить переменчивое поведение своей жены. Он самоотверженно работал на благо своей семьи, а свободное время проводил за игрой в вист, популярной карточной игрой. Несмотря на ссоры со своей мамой, Алиса знала, что, несомненно, была в семье любимицей. Её бабушка души в ней не чаяла, осыпая её безделушками и угощениями каждый раз, когда они виделись. Она была идолом для младшей сестры, и, хотя её отец оставался в стороне, как это было принято в то время, она чувствовала одобрение многих своих достижений.

После продолжительного домашнего обучения Алиса поступила в прогрессивную гимназию с большой академической нагрузкой. На уроках по религии девочек-евреек отсаживали в заднюю часть помещения, предоставляя им возможность занять себя самим[9]. Что на самом деле отделяло Алису ото всех, было не в её религии, а в том самом отчуждённом характере, который так беспокоил её мать. Время от времени она обращала на себя внимание других девочек, но никогда не могла сделать эти отношения постоянной дружбой. Её базовое мироощущение просто было другим. Алиса была серьёзной и суровой, не одобрявшей сплетни, игры или интриги для популярности. «Я была застенчива, потому что буквально не знала, о чём говорить с людьми», – вспоминала она. Одноклассники были для Алисы загадкой, «для которой, видимо, не было подходящих подсказок». Единственным спасительным средством был её интеллект. Высокие оценки в школе позволили ей завоевать если не любовь, то по крайней мере уважение одноклассников[10]. Мнение о своём детстве Алиса резюмировала в написанном ею сочинении в подростковом возрасте: «Детство – худшая пора в жизни человека».

Эти одинокие годы ей удалось пережить благодаря побегу в мир фантазии, где она воображала себя похожей на Екатерину Великую, постороннюю в русском дворце, которой приходилось пробираться к известности. Как и Екатерина, Алиса считала себя «ребёнком судьбы». «Они этого не знают, – думала она, – но докажу я это или нет, зависит от меня»[11]. Она убегала к страницам французских журналов для детей, которые давала ей мать, чтобы помочь в изучении языка. Там Алиса находила множество историй о прекрасных принцессах, храбрых авантюристах и смелых воинах. Погрузившись в самостоятельно созданную воображаемую вселенную, она начала сочинять свои собственные драматические истории, зачастую сидя на задних партах, погрузившись в вымысел вместо того, чтобы вникать в занятия.

Самой увлечённой аудиторией её ранних рассказов были две сестры. Нора, самая младшая, обладала теми же интровертными чертами и творческими наклонностями. Её коронным номером были карикатуры на членов семьи, которых она изображала как помесь человека со зверьми. Алиса и Нора были неразлучны, они называли себя Дакт 1 и Дакт 2 в честь крылатых динозавров из фантастического романа Артура Конан Дойла «Затерянный мир»[12]. Средняя сестра Наташа была хорошей пианисткой, общительной и компанейской. Нора и Наташа одинаково почитали талант своей старшей сестры, а перед сном Алиса читала им свои самые новые рассказы.

Но по мере того как смятение революции опускалось на семью Розенбаумов, им пришлось отказываться от роскоши, наполнявшей детство Алисы. Путешествия за границу и летние каникулы остались в далёком прошлом. Наблюдая за падением Санкт-Петербурга (теперь переименованного в Петроград), Анна убедила Зиновия в необходимости перебраться в Крым. Там, на царской территории, он смог открыть новый магазин и на короткое время стабилизировать ситуацию в семье. Алиса, будучи уже подростком, пошла в местную школу, где с помощью высококлассного образования ей удалось стать настоящей звездой.

Но Крым был недолговременным убежищем. Красноармейцы воевали с белогвардейцами за контроль над территорией, и Евпатория – город, в котором жила семья Розенбаумов, – была повержена в хаос. Солдаты коммунистов бесчинствовали в городе, снова ограбив Зиновия. Мало-помалу семья продала все драгоценности Анны. Как порядочной крестьянке, Алисе нужно было начать работать. Она занялась обучением солдат чтению.

В разгар этих мрачных лет Алиса неожиданно пробилась к своему отдалившемуся отцу. Благодаря политике. Несмотря на запрет читать газеты или говорить о политике, она с большим интересом следила за ходом революции. Когда однажды вечером Зиновий сказал, что уходит на одно политическое собрание, Алиса смело попросила взять её с собой. Удивлённый, но довольный, Зиновий согласился, и после у них впервые состоялся настоящий разговор. Он слушал Алису с уважением и предлагал озвучивать своё мнение.

Зиновий был антикоммунистом и, как говорила уже взрослая Рэнд, «проиндивидуалистом». Как и она. В её приключенческих рассказах героические борцы с советским режимом теперь заменяли рыцарей и принцесс. Свои дневники она наполнила поношением коммунистов, чему способствовала позиция отца. Для Алисы их связь была источником великой радости, позже она вспомнит, что «лишь после того, как мы стали политическими союзниками, я действительно почувствовала свою любовь к нему…». Она также осознала, что её отец «всецело признавал способности её ума», что впоследствии утвердит созревающее в ней самоощущение[13].

Как и в Петрограде, она не стала популярной среди одноклассников. Они просили у неё помощи в школьных делах, но не приглашали на вечеринки и не звали на свидания. Из-за отрешённости Алиса чувствовала негодование. Неужели одноклассники не любили её за то, что она была умнее? Они что, наказывали её за её достоинства? Это был первый отголосок идеи, которая позже всплывёт на поверхность в её творчестве. «Я думаю, поэтому у меня не клеятся отношения», – начала предполагать она, но в то же время переживала, что это объяснение было «слишком простым»[14].

Скорее всего, одноклассники считали Алису грубой и сварливой. Всем были известны её склонность провоцировать споры, неистовость взглядов и досадная неспособность избежать споров. Но по её мнению, их зависть вынудила её на одиночество. Алиса начала воспринимать себя героиней, несправедливо наказанной за лучшие свои качества. Позже она будет считать зависть и негодование основными социальными и политическими проблемами.

Обратившись к своему внутреннему миру, Алиса стала интересоваться не только тем, что она думает, но и тем, как она думает. До подросткового возраста её отношение к религии было несколько более радикальным, чем у всей семьи, и она считала себя атеисткой. Теперь она обнаружила две причины отсутствия в себе веры: логику и разум. Когда учитель рассказывал классу об Аристотеле и силлогизме, это было, «как если бы взорвалась лампочка». Последовательность была завладевшим её вниманием принципом, что неудивительно, учитывая её непредсказуемую жизнь, наполненную страхом. Последовательность, как понимала её Алиса, была дорогой к правде, способом победить в любимых ею жарких спорах, единственным методом определения истинности её мыслей[15].

В 1921 г., через три года после отъезда из Петрограда, семья Розенбаумов вернулась в город. Идти было некуда, потому что Крым, как и оставшаяся часть страны, отошёл под контроль коммунистов. Анна умоляла Зиновия уехать из России, бежать всей семьёй через Чёрное море, но он решительно ей возражал. Решение вернуться не было мудрым. Их квартиру и смежные владения отдали другим семьям, хотя Розенбаумы смогли выбить себе несколько комнат в здании, которым раньше по праву владел Зиновий.

Спустя годы Алиса в одном из рассказов опишет мрачное разочарование от возвращения семьи в Петроград: «В их новом доме не было парадного входа. Не было электричества; водопровод не работал; им приходилось носить воду в вёдрах с этажа ниже. Потолки покрывали жёлтые пятна, свидетельствовавшие о недавно прошедшем дожде». Все прелести роскоши и высокой культуры исчезли. Вместо серебряных ложек с монограммами – столовые приборы из тяжёлой жести. Не было хрусталя или серебра, а «в стенах торчали ржавые гвозди, указывавшие, где раньше висели картины»[16]. На приёмах хозяйки могли предложить гостям только сомнительные деликатесы в виде печенья из картофельных очисток и чай с таблетками сахарина вместо настоящего сахара.

Слова Рэнд могли проникнуть прямо в душу, растормошить потайные уголки сознания и скрытые мечты.

В условиях нового советского экономического плана Зиновий смог на короткий срок вновь открыть свой магазин при помощи нескольких партнёров, но затем его опять конфисковали. После этого, возмутившись, он сделал тщетный ход: отказался работать. Алиса тихо восторгалась принципами своего отца. Для неё это отречение был не самоуничтожением, а самосохранением. Его отказ работать на эксплуатационную систему ляжет в основу её последнего романа «Атлант расправил плечи». Но когда речь шла о выживании, ни на принципы, ни на буржуазные приличия времени не было. Анна устроилась работать школьной учительницей иностранных языков, став основным источником дохода для семьи. Но её учительской зарплаты не хватало на пятерых, и в семье Розенбаумов начался голод.

Но даже при наличии денег найти достаточно еды было трудно, потому что в течение 1921–1922 гг., известных как голод в Поволжье, в России от голода умерло 5 млн человек. В городе ограниченные запасы еды выдавались лишённому сил населению по продовольственным карточкам. Пшено, жёлуди и маисовая каша стали главными составляющими семейной диеты. Анна пыталась готовить удобоваримую еду на примусе – примитивной советской печи, задымлявшей всё жилое помещение. В старшем возрасте Алиса вспоминала эти мрачные времена в ярчайших деталях. Она рассказывала своим друзьям о том, как заворачивала ноги в газеты вместо обуви, и о том, как умоляла мать о последнем сушёном горошке, чтобы отогнать голод.

Живя в таких суровых условиях, Розенбаумы продолжали ценить образование и культуру. От Алисы, теперь студентки очного отделения университета, работать больше не требовали. Когда её родители наскребали достаточно денег для того, чтобы она могла оплатить проезд на трамвае, Алиса покупала на эти деньги билеты в театр. Мюзиклы и оперетты заменили её главный «наркотик» – художественную литературу. В Петроградском государственном университете Алиса была невосприимчива к страстям революционной политики, устойчива к любому радикализму из-за тягот своей семейной жизни. Когда она окончила школу в возрасте 16 лет, вся советская система образования находилась на стадии реформирования. Большевики либерализовали правила приёма студентов, сделали обучение бесплатным, создав целый поток студентов, в том числе женщин и евреев, кому до этого доступ к университетам был закрыт. Алиса была среди первых женщин, принятых в университет. Наряду с этим большевики выгнали контрреволюционных профессоров, притеснили оставшихся и ввели марксистские курсы по политической экономии и историческому материализму. Студенты, равно как и профессора, опротестовали новые условия. На протяжении своего первого года обучения Алиса высказывалась особенно активно. Затем начались чистки. Антикоммунистически настроенные профессора и студенты начали исчезать, о них никогда больше не слышали. Саму Алису на время исключили из университета, когда выгоняли всех студентов с буржуазным прошлым. (Позже эту политику пересмотрели, и она смогла вернуться.) Отчётливо осознавая всю опасность, Алиса стала вести себя тише и говорить с осторожностью.

Образование Алисы было ярко окрашено цветами марксизма. В своём позднем творчестве она высмеивала банальщину, которую скармливали студентам через такие книги, как «Азбука коммунизма» и «Коллективный дух». К окончанию её учёбы заведение переименовали в Ленинградский государственный университет (а Петроград – в Ленинград). Как и сам город, университет оказался в плачевном состоянии. Учебники и канцелярские принадлежности были в дефиците, а в аудиториях и кабинетах профессоров было холодно так, что замерзали чернила. Затянувшаяся реорганизация и реформы означали, что отделения и требования к выпускникам постоянно менялись. В течение трёх лет учёбы в университете Алисе больше нравились семинары в небольших аудиториях, и она пропускала большие лекции, на которых сильно ощущалось влияние коммунистической идеологии. По большей части она занималась изучением истории, но также посещала занятия по французскому языку, биологии, истории мировоззрений, психологии и логике. Свой диплом она получила на междисциплинарном факультете социальной педагогики[17].

К своему университетскому образованию Алиса относилась скептически, что, похоже, повлияло на неё больше в плане формы, нежели содержания. За время, проведённое в Ленинградском университете, она поняла, что все идеи обладают общей политической ценностью. Коммунистическая власть тщательно проверяла всех профессоров и их курсы на наличие контрреволюционных идей. Самое безобидное утверждение могли проанализировать и определить, выражает оно поддержку советской системы или нет. Даже историю – предмет, который Алиса выбрала, потому что он был относительно свободен от марксизма, – можно было вывернуть и подогнать так, чтобы в ней отражалась слава большевизма. Спустя многие годы она начнёт считать себя авторитетным специалистом по пропаганде, опираясь на опыт, полученный в университетские годы. «Меня этому учили эксперты», – рассказывала она одному из своих друзей[18].

Университет также сформировал у Алисы понимание интеллектуальной жизни, главным образом благодаря открытию для неё формальной философии. Русская философия была синоптической и системной, такой подход мог подогреть её интерес в созданию интегрированной философской системы[19]. На занятиях она слушала про Платона и Герберта Спенсера, а также впервые начала изучать труды Аристотеля. Также в России существовала традиция исследовать философию вне стен университета, и именно тогда она наткнулась на книги Фридриха Ницше – философа, вскоре ставшего её любимым. Один её кузен упрекал Алису за чтение книги Ницше, «который опередил все её идеи»[20]. Вне занятий она залпом читала труды философа.

Первой любовью Алисы после университета, впрочем, стала не философия, а кинематограф. В начале 1920-х гг. российская киноиндустрия, находившаяся в спячке во времена хаоса войны и революции, начала просыпаться. При новом экономическом курсе советская власть разрешила показ зарубежных фильмов, а Народный комиссариат просвещения начал поддерживать производство русских фильмов. В надежде стать сценаристкой Алиса поступила в новый Государственный институт кинематографии после получения степени бакалавра. Кино стало её страстью. За 1924 г. она посмотрела 47 фильмов, а за следующий – 117. В своём дневнике, где она писала о просмотренных картинах, Алиса давала оценку от одного до пяти каждому фильму, отмечала в них основных звёзд, а также создавала список любимых артистов. Кино послужило источником вдохновения для её первых опубликованных работ: памфлета об актрисе Поле Негри и буклета «Голливуд: американский киногород». В своих ранних работах она со знанием дела писала о главных режиссёрах, артистах и фильмах, рассказывала, как устроена работа студии, как работают режиссёры и даже о том, как в съёмках используют специально выдрессированных животных[21].

Фильмы повлияли на восприятие Алисой Америки: идеальный мир, место настолько отличное от России, насколько можно представить. У Америки было очарование, она будоражила, соблазняла и обладала роскошью материальных благ. Она с благоговением писала о Голливуде: «Люди, которым дня из 24 часов недостаточно, потоками передвигаются по его бульварам, гладким, как мрамор. Им трудно говорить друг с другом, потому что их голоса тонут в шуме автомобилей. Сияющие, элегантные «Форды» и «Роллс-Ройсы» пролетают мимо, сияя своими огнями, как кадры длинной киноленты. Солнце ярко освещает окна огромных белоснежных студий. И каждую ночь над городом нависает свечение электрических огней»[22].

Её интерес к Америке возрос ещё больше, когда их семье неожиданно пришло письмо из Чикаго. Почти 30 лет назад Гарри Портной, один из родственников Анны, эмигрировал в Америку, а её семья помогла оплатить его переезд. Теперь один из детей Гарри – его дочь Сара Липски – начала наводить справки о Розенбаумах, потому что о них ничего не было слышно во время войны. Алиса поняла, что это её шанс. Благодаря связи с Портными она могла бы получить визу в Соединённые Штаты, а будучи уже там, сможет найти и способ остаться. Алиса стала умолять маму попросить родственников помочь ей с этим. Её родители согласились, вероятно, переживая о том, что их прямолинейная дочь никогда не сможет выжить в условиях меняющейся политической обстановки.

Но, может быть, они согласились, потому что несчастье Алисы было ощутимым. Несмотря на все лишения Петрограда, она пыталась наладить свою жизнь, у неё даже был заботливый ухажёр, живший по соседству, известный её семье под именем Серёжа. Но повседневная жизнь постоянно разочаровывала. Киношкола казалась дорогой в никуда, так как Алиса знала, что от неё как от будущей русской сценаристки будут ожидать пропагандистских материалов, поддерживающих ненавистную ей систему. Серёжа едва ли был утешением. Они познакомились, когда их семьи однажды летом во время короткого отпуска арендовали домики для отдыха по соседству. Вернувшись в Ленинград, Алиса продолжала позволять ему за собой ухаживать, но её сердце всё ещё помнило другого. Первой любовью юности был загадочно привлекательный Лев, с которым её познакомил один из кузенов. Много лет спустя память о нём закрепится в персонаже по имени Лео в «Мы, живые»: «Он был высоким; ходил с поднятым воротником; шляпа надвинута на глаза. Его рот, спокойный, жёсткий, презрительный, был словно рот древнего вождя, который мог приказать людям пойти на смерть, а глаза были такими, что спокойно могли смотреть на это»[23]. Сражённый пылкой молодой Алисой, Лев какое-то время регулярно навещал Розенбаумов. Однако он не был заинтересован в романтических отношениях и вскоре покинул её, чтобы сконцентрироваться на других занятиях. Сердце Алисы было разбито. Потеря Льва символизировала утрату всех возможностей для жизни в России. По вечерам Розенбаумы слышали, как их любимая старшая дочь кричала от отчаяния в своей комнате.

Анна понимала, что должна вывезти Алису из России[24]. На подготовку к этому ушли многие месяцы. Первым шагом были занятия по английскому. Затем Анна, Наташа и Нора начали бурную деятельность на благо коммунизма, чтобы доказать преданность семьи революции, даже несмотря на то, что Анна начала получать разрешения на «побег» Алисы. Розенбаумы утверждали, что Алиса намеревалась изучать американские фильмы, а затем вернётся, чтобы помочь с наладкой кинопроизводства в России. Эта ложь была правдоподобной благодаря поступлению Алисы в киноинститут, а также тот факт, что её родственники владели кинотеатром. Вся родня Анны в Чикаго: Портные, Липски, Сатрины и Голдберги – обязалась помогать.

Приближение момента отъезда Алисы заставляло всю семью нервничать. Каждый раз, когда Алиса сталкивалась с каким-либо бюрократическим препятствием, её организм реагировал паническими атаками и мыслями о том, что ей, может, не удастся сбежать. Даже несмотря на то что её убеждали использовать любые средства для того, чтобы остаться в Соединённых Штатах, чувствовалось, насколько члены её семьи были подавлены. Алиса была настроена чуть более оптимистично. Поездка в Америку для неё была «как путешествие на Марс», и она знала, что никогда может больше не увидеть свою семью, но в то же время в высшей степени была уверена в своих перспективах, а также разделяла мнение отца о том, что коммунистическое правительство не просуществует долго. «Когда вернусь, уже буду знаменитой!» – кричала она своей охваченной горем семье, когда поезд в январе 1926 г. увозил её прочь из Ленинграда. Кроме страдающего от безответной любви Серёжи, который взялся доехать с ней до Москвы, никого теперь не будет рядом с Алисой. Она теперь сама по себе. С собой она везла 17 сценариев для фильмов и драгоценный камень, зашитый Анной в её одежду. Нора, Наташа и её кузены бежали за поездом, когда тот тронулся. Дома Зиновий заплакал[25].

Отъезд из России был лишь первым шагом, потому что теперь Алисе предстояло получить документы об иммиграции в Американском консульстве, расположенном по соседству – в Латвии. Всего годом ранее в ответ на растущие националистические настроения Конгресс США ввёл жёсткий закон о запрете на иммиграцию из России и других стран Восточной Европы. Ожидая назначенного времени и остановившись у друзей семьи, Алиса успокаивала нервы в кино, посмотрев четыре фильма за свой недолгий визит в Латвию. На скорую руку выдуманная история о женихе помогла получить необходимые для Америки документы, и теперь путь для неё был открыт. Она села на поезд, проезжавший через Берлин и Париж, где семейные связи вновь помогли ей. В Гааге она послала в Ленинград последнюю телеграмму и ступила на борт океанского лайнера, идущего в Нью-Йорк. По прибытии её снова встретили друзья семьи, которые помогли ей добраться до Чикаго.

На борту De Grasse на Алису накинулась морская болезнь. Но, прикованная качкой к койке в своей каюте, она стала придумывать себе новый образ. Ещё в России Алиса начала экспериментировать с использованием другой фамилии – Рэнд, образованной от своей настоящей фамилии Розенбаум. Теперь она решила отказаться от своего имени и вдохновилась именем финского писателя[26]. Как любой голливудской звезде, ей хотелось иметь новое, современное имя, которое запоминалось бы на афишах. Выбранное в итоге имя, Айн Рэнд, освободило её от своего пола, религии и прошлого. Она – дитя судьбы, а это – идеальное имя.

Стук клавиш печатной машинки Айн сводил её чикагских родственников с ума. Она писала каждый вечер, а иногда и ночи напролёт. В Америке ничто не могло встать на её пути. Она не упускала возможности сходить в кинотеатр Липски, пересматривая фильмы раз за разом, вникая во все детали съёмок, актёрскую игру, сюжет и задумку. За шесть месяцев, проведённых в Чикаго, она посмотрела 135 фильмов. Её знания английского всё ещё были скудными, но, приобщая к действию субтитры, она постепенно училась.

Погрузившись с головой в достижение своих целей, Рэнд едва ли выделяла время на то, чтобы поболтать с родственниками. Когда её спрашивали о том, как дела у её семьи в России, она отвечала односложно или разражалась длинными тирадами о кровожадных большевиках. Слишком многие представители Портных были озадачены таким странным поведением новой родственницы. Они начали переселять её с места на место, потому что ни одна семья не могла долго мириться с её эксцентричностью. К концу лета их терпение иссякло.

Впрочем, Рэнд тоже не терпелось уехать из Чикаго. Особенно её расстраивало исключительно еврейское общество, в котором жили её родственники. С момента прибытия в Нью-Йорк почти каждый, кого она встречала, был евреем. «Это не настоящая Америка», – думала она. Она хотела вырваться из душного этнического анклава своей большой семьи и открыть для себя страну, о которой она так сильно мечтала в России. Портные купили ей билет в Голливуд и дали сто долларов на первое время. Рэнд пообещала им взамен «Роллс-Ройс»[27].

В России она представляла Голливуд миниатюрой всего мира: «Там ты увидишь представителей всех национальностей, людей из разных социальных классов. Элегантных европейцев, энергичных, предприимчивых американцев, великодушных негров, тихих китайцев, дикарей из колоний. Профессора из лучших школ, фермеры и аристократы всех типов и возрастов жадной толпой бросаются к киностудиям Голливуда»[28]. Но, несмотря на свой международный имидж, сам Голливуд едва ли представлял собой нечто большее, чем животноводческий городок, который не мог сравниться с роскошью своей продукции. В 1926 г., когда Рэнд приехала сюда, крупнейшие студии только открывались, их привлекали социальные свободы Калифорнии и тёплый климат, означавший, что фильмы можно будет снимать круглый год. Дороги были сделаны как попало и могли внезапно заканчиваться тупиком с густыми зарослями кустарников; гряду холмов на востоке, где укрывались гремучие змеи и горные львы, покрывал чапараль. Помимо фильмов, главными экспортными товарами были апельсины и лимоны, росшие на окраине города. Недалеко от студий по улицам ходило невероятное количество людей в разных костюмах. «Шахтёрский посёлок в стране лотосов» – так говорил писатель Ф. Скотт Фицджеральд о раннем Голливуде. Менее позитивным было отношение его современника Натаниэля Уэста, называвшего этот город «свалкой мечтаний»[29]. Но Рэнд было мало что известно о подноготной киноиндустрии.

Напротив, приехать в Голливуд для неё было как попасть в один из вымышленных ею в детстве рассказов. Ей повезло приехать сюда в нужное время. Индустрия была ещё молода и относительно гибка; более того, середина 1920-х гг. ознаменовала конец немого кино, так что, хоть Рэнд едва овладела английским, она всё ещё могла надеяться на роль автора сценария. Диалоги, появлявшиеся в виде субтитров внизу экрана, были непременно краткими и примитивными. Действие в фильмах сопровождалось популярной фортепьянной музыкой, которую Рэнд обожала. В Чикаго она успела написать ещё несколько сценариев на своём ломаном английском.

Её первым этапом была De Mille Studio – организация её любимого режиссёра. Ни один из религиозных фильмов Де Милля не был выпущен в России, где он был известен как приверженец «гламурного общества, секса и приключений», по воспоминаниям Рэнд[30]. Портные написали для неё трафаретное письмо с представлением, которое она теперь вместе с пачкой своих работ держала в руках. Секретарь вежливо выслушал её рассказ, прежде чем указать ей на выход. И тогда она увидела его, самого Сесила Б. Де Милля. У ворот студии он сидел в своём автомобиле, двигатель которого не спешил заглушать, и был увлечён беседой с кем-то. Она смотрела, не отводя глаз. Де Милль, привыкший к низкопоклонству, был поражён глубиной её взгляда и подозвал к себе прямо из своего родстера. Рэнд, заикаясь, принялась объяснять ему своим утробным акцентом, что она только что приехала из России. Де Милль мог уловить интересную историю, когда слышал подобное, поэтому под впечатлением пригласил Рэнд к себе в машину. Он прокатил её по улицам Голливуда, назвал несколько известных имён, показал местные достопримечательности и пригласил посетить завтра место съёмок «Царя царей». После всего этого Рэнд обзавелась прозвищем «Чёрная икра» и получила постоянную работу статисткой.

Благодаря личной связи с Де Миллем она вскоре смогла занять место младшего сценариста в его студии. Её собственные первые сценарии были сырыми, но Рэнд могла отличить хороший фильм от плохого. К своему приезду в Голливуд она успела просмотреть и оценить более трёх сотен фильмов. В качестве младшей сценаристки она перебирала реквизит Де Милля и писала предложения по его улучшению. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Менее чем через год после отъезда из России Рэнд поняла, что осуществила некоторые из своих самых заветных мечтаний. Она поселилась в новом здании Studio Club, где с ней жили 80 начинающих актрис. Прекрасный дом в средиземноморском стиле был построен по проекту Джулии Морган. Основанный неравнодушными голливудскими матронами, Studio Club намеревался оберегать испытывавшую благоговение к кинематографу статистку от неприятностей, предоставив ей безопасное, доступное и охраняемое убежище. К ним не пускали мужчин, резиденткам предоставляли ряд полноценных занятий для совместного досуга, а каждую неделю здесь проводились чаепития.

Всё это едва ли привлекало Рэнд, казавшуюся своим соседкам чудачкой. В отличие от всех этих мнимых старлеток, окружавших её, Рэнд редко красилась, а ещё сама себе стригла волосы, предпочитая короткую причёску. Ночи напролёт она проводила за написанием всё новых произведений. Также она любила горячо поспорить на абстрактные темы. «Сначала я подумала, что эта женщина – ненормальная!» – вспоминала одна из её голливудских знакомых. Сама Рэнд понимала, что была другой. «Старайся быть спокойной, взвешенной, безразличной, нормальной, а не проявлять энтузиазм, восхищение, восторг, экстаз, не будь вспыльчивой и ревностной, – наставляла она себя в дневнике. – Научись вести себя спокойно ради всего святого!»[31].

Я ничего не наследую. За мной нет традиции. Возможно, я стою в её начале.

Даже в городе, до отказа наполненном амбициозными людьми, Рэнд была невероятно замотивирована. Она даже ругала себя в своих дневниках: «Перестань собой восхищаться, ты пока никто». Её постоянным интеллектуальным компаньоном в те годы был Фридрих Ницше, а первой книгой на английском, купленной ею, была «Так говорил Заратустра». Ницше был индивидуалистом, прославлявшим сотворение себя, а именно за этим Рэнд и приехала в Америку. Казалось, её глубоко затронула важность, которую он отводил силе воли или преодолению себя. Она командовала себе: «Секрет жизни: ты должна быть ничем, кроме воли. Знай, чего ты хочешь, и сделай это. Знай, что ты делаешь и зачем. Помни об этом каждую минуту прожитого дня. Всё подвластно воле и контролю. Остальное пошло к чёрту!»[32]. Намереваясь повысить свои навыки английского, она стала изучать британскую и американскую литературу в библиотеке. В сценарной работе Рэнд экспериментировала с различными жанрами, создавая короткие рассказы, сценарии для кино и театра. Свои лучшие работы она приносила в студию Де Милля, но ни одну из них не приняли.

Кроме того, она пыталась разобраться в головоломке, состоящей из любви, секса и мужчин. Вскоре после прибытия в Чикаго она написала Серёже письмо, в котором сообщила ему о разрыве с ним отношений. Её мать одобрила такое решение, ответив дочери, что «она провела с ним столько времени только потому, что была окружена людьми из каменного века». Но менее понимающей она была, когда Рэнд начала позволять «развязывать» семейные узы. «Ты покинула нас так, будто порвала с нами»[33], – осуждающе писала Анна, когда Рэнд несколько месяцев не отвечала на письма. Рэнд всё больше наскучивала зависимость в любом проявлении. Вероятность возникновения романтических отношений в особенности пробудила в ней боль от того, что несколько лет назад её отверг Лев. Желать – значит нуждаться, а Рэнд не хотела нуждаться ни в ком.

Вместо этого она создала вымышленный мир, в котором прекрасные, очаровательные и богатые героини доминировали над своими ухажёрами. Этой же теме было посвящено несколько рассказов, написанных ею в Голливуде, но так и не изданных. Героиней «Мужа, которого я купила» была богатая наследница, которая, выйдя за него замуж, спасала своего молодого человека от банкротства. Другая наследница, в «Достойном экземпляре», также спасала карьеру своего возлюбленного из редакции газеты, опять же, выйдя за него замуж, в то время как в «Эскорте» женщина непреднамеренно приобретает услуги своего мужа на вечер. В некоторых рассказах женщина не только обладает над мужчиной финансовой властью, но и унижает его в сексуальном плане, лишая его мужественности, не прикрывая связи на стороне. В представлении Рэнд женщины должны быть страстными, но сохранять контроль[34].

Реальная жизнь не была такой простой. По пути на работу, в трамвае, в один из её первых дней пребывания в Голливуде она заметила высокого и эффектного незнакомца. Фрэнк О’Коннор был из тех, кого Рэнд находила наиболее привлекательными. К её радости она поняла, что они оба ехали в одном направлении – на съёмочную площадку «Царя царей» Де Милля. Переодевшись в свой костюм, она увидела его снова в облике римского солдата, в мантии и головном уборе. Рэнд несколько дней пристально следила за каждым его шагом. На четвёртый день она намеренно подставила ему подножку во время съёмок, а потом стала рассыпаться в извинениях за его падение. По её словам стало понятно, что она не американка, и, как в случае с Де Миллем, Фрэнк был поражён необычной иностранкой. Их разговор не был долгим. Волнение усилило акцент Рэнд, и Фрэнк едва мог разобрать, что она говорит. Затем его кто-то отвлёк, и он ушёл.

Рэнд никогда не сомневалась, что это была любовь. Найти Фрэнка и тут же потерять – это разбивало ей сердце. Тоска по дому, одиночество, тревога за своё будущее: все подавляемые ею эмоции хлынули наружу теперь, когда красивый незнакомец стал её наваждением. Несколько месяцев из её комнаты в Studio Club были слышны громкие всхлипы, и это тревожило других девушек. Затем она встретила его вновь, на этот раз в библиотеке на Голливудском бульваре. Они проболтали несколько часов, и он пригласил её на ужин. С этого момента их отношения развивались медленно, но уверенно.

Фрэнк вырос в небольшом городке в Огайо, он был третьим ребёнком из семерых в семье набожных католиков. Его отец был сталеваром, а мать – домохозяйкой, стремившейся к лучшей жизни. Будучи властной и амбициозной, она господствовала над своим большим потомством и безвольным мужем-алкоголиком. После преждевременной кончины матери Фрэнк ушёл из дома в возрасте 15 лет вместе с тремя своими братьями. Они добрались до Нью-Йорка, где Фрэнк начал актёрскую деятельность в постепенно распускающей свои крылья киноиндустрии. Несколько лет спустя он вслед за студиями перебрался на Западное побережье, в Голливуд, примерно в то же время, что и Рэнд. Как и она, он был под глубоким впечатлением развития кинематографа.

На этом сходства закончились. Там, где Айн смело высказывалась, Фрэнк застенчиво молчал. Она была взбалмошной, упёртой и целеустремлённой; он был сдержан, миролюбив и мог приспосабливаться. Но главное – его тянуло к сильным женщинам. Его заинтриговала твёрдая позиция Рэнд и её интеллект, а также он был готов уступить ей место у руля их отношений. Рэнд была очарована и поведением Фрэнка, и его красотой. Она преклонялась перед красотой Голливуда, но понимала, что со своим квадратным подбородком и грубыми чертами лица не может рассчитывать на своё место в этой красоте. Фрэнк же был красив как кинозвезда, статный, грациозный, ослепительный. Её соседки по Studio Club начали замечать новую Рэнд, более спокойную, приветливую и общительную, чем раньше. О её приоритетах немало говорит один забавный случай, о котором поведали другие девушки. «По всей видимости, у неё были ужасные проблемы с деньгами, она была должна деньги клубу, – вспоминала одна из них. – Одна женщина собиралась пожертвовать 50 долларов самой нуждающейся девушке из клуба, и мисс Уильямс выбрала Айн. Айн поблагодарила за деньги, а затем сразу же пошла и купила себе комплект чёрного белья»[35].

Финансовые проблемы Рэнд были вызваны появлением звуковых фильмов, что в корне изменило киноиндустрию. В 1927 г. Де Милль закрыл свою студию, и теперь, когда в фильмах появилась речь, Рэнд, уверенно поднимавшаяся по карьерной лестнице, не могла найти работу. Не имея достаточных навыков, никому не известная, она была вынуждена сменить несколько временных, странных работ. Ей стало не хватать на аренду жилья, и она начала экономить на еде. Не об этом она думала, когда несколькими годами ранее ступила с корабля на нью-йоркскую землю. Хотя она приняла несколько мелких займов от своей семьи, но не готова была просить о помощи Фрэнка или даже хоть немного рассказать ему о масштабе своих проблем. Во время их свиданий она не подавала виду, никогда не позволяла видеть своего отчаяния, в которое уже начала погружаться.

Нереализованные амбиции Рэнд разъедали её изнутри. Когда таблоиды наполнились информацией о сенсационном деле Уильяма Хикмана, который убил подростка, надругался над своей жертвой и безумно хвастался своим поступком, когда его поймали, Рэнд скорее сочувствовала ему, чем была напугана. По её мнению, Хикман был воплощением сильного человека, вырвавшегося из привычного порядка людских вещей. Она представляла, что Хикман мог быть таким же восприимчивым человеком, как она, жизнь которого пошла под откос из-за недопонимания и безразличия. В своём дневнике она писала: «Если бы у него были какие-нибудь стремления и амбиции, что могло бы его остановить? Длительный, медленный, душераздирающий, разбивающий сердце тяжёлый труд и лишения; унизительный, низкий путь тихой боли и громких компромиссов»[36]. Рассматривая его преступление в благоприятном свете, Рэнд придавала важность его открытому отказу от выражения раскаяния или угрызений совести.

Она начала продумывать «Маленькую улицу» – рассказ, главным героем которого стал Дэнни Ринахан. Его прообразом послужил Хикман. Это был её первый рассказ на абстрактную тему, где она выражала себя не косвенно. Она хотела задокументировать и выразить открытое неодобрение того, как общество подавляет исключительных людей. В своих черновиках она объясняла, почему ей так приглянулся этот скандал: «Более точным будет сказать, что основой для героя послужил не Хикман, а то, что я в нём увидела». Тем не менее Рэнд не смогла интерпретировать это дело по-другому, кроме как проявление психологии толпы. Она писала: «Суть этого дела была не в моральном возмущении ужасным преступлением. Дело было в кровожадном желании толпы отомстить за своё уязвлённое тщеславие человеку, осмелившемуся быть одиноким». То, что, по мнению газет, было психопатией, у Рэнд вызывало восхищение: «Это великолепный пример человека, ни во что не ставящего то, что в обществе считается священным, обладающего собственным сознанием. Этот человек по-настоящему один – на деле и в душе»[37].

Судя по всему, Рэнд, размышляя над этим делом и своим рассказом, опиралась как на свою психологию, так и на недавно прочитанные труды Ницше. Персонаж Ринахана она явно создавала по ницшеанским мотивам, отмечая, что «он обладает истинной, природной психологией сверхчеловека». Для Рэнд сверхчеловеком был тот, кому совершенно не важны мысли, чувства или мнение других людей. Описание персонажа Ринахана в качестве сверхчеловека перекликалось с её собственным характером в детстве: «Он родился с замечательным, свободным и лёгким умом, развившимся в результате полного отсутствия социальных инстинктов или стадного чувства. Он не понимает, потому что у него нет органа, отвечающего за понимание необходимости, значимости или важности других людей»[38].

Представление Рэнд о сверхчеловеке как сильном индивиде, ставящем себя выше общества, было популярной, если выражаться примитивно, интерпретацией сверхчеловека Ницше[39]. Отличие состояло в том, что она делала упор на холодной эмоциональной отчуждённости Ринахана. Рэнд явно восхищалась солипсизмом своего героя, хотя и выбрала профессию, в которой успех измеряется популярностью. Напряжение между её ценностями и целями вылилось в отвратительное неудовлетворение. «Покажи, что человечество мелочно. Что оно ничтожно. Что оно глупое, бесконечно и безнадёжно бестолковое, полное слабоумных людей»[40], – писала она. Эти злость и отчаяние, порождённые собственными профессиональными трудностями, сами по себе были величайшим препятствием для развития писательской карьеры Рэнд.

Злоба Рэнд несомненно уходила корнями в изучение трудов Ницше. Судя по записям в её дневниках, отсутствие работы спровоцировало второй раунд прочтения его трудов. Её записи наполнились фразами «Ницше и я думаем» и «как говорит Ницше». Её стиль также стал развиваться в его направлении, когда она экспериментировала с ёмкими афоризмами и наблюдениями. Но важнее было то, что элитизм Ницше укреплял её собственный. Как и многие из его читателей, Рэнд, по-видимому, никогда не сомневалась в том, что была одним из создателей, художников, потенциальным сверхчеловеком, о котором говорил Ницше[41].

В некоторой степени Рэнд понимала, что её страстное увлечение Ницше хоть и вдохновляло её, но в то же время было разрушительным для её творчества. Мысль о том, что в её голове живёт сверхчеловек, была проблемной силой. Ей плохо удавалось сопротивляться: «Попытайся забыть о себе: забыть все высшие идеи, амбиции, сверхчеловека и т. д. Попытайся поместить себя в психологию обычных людей, когда придумываешь истории»[42]. Убеждённая в собственной ценности, но сдерживаемая своим низким статусом, Рэнд переходила от отчаяния к мании.

Когда после долгого перерыва она вновь начала писать своей семье письма, Анну поразил мрачный тон в её словах. Она чувствовала, что ожидания Рэнд были частью проблемы, напоминавшей её дочери о том, что успех не придёт без трудностей: «Абсолютно точно и понятно, что у тебя талант. Твой дар проявился очень рано и очень давно. Он настолько бесспорен, что в конечном итоге прорвётся и забьёт струёй, как фонтан»[43]. Её мать догадывалась, что молчание Рэнд отчасти объяснялось её страхом разочаровать семью. Они возложили на неё надежды, но после такого многообещающего старта Рэнд едва ли было о чём рассказать.

Впрочем, об одном своём успехе она рассказать могла – муж. После года регулярных свиданий Рэнд переехала из Studio Club в меблированную комнату, и теперь у них с Фрэнком было больше личного пространства. Вскоре она стала предлагать узаконить их отношения, потому что после нескольких продлений её виза вскоре закончится. Они поженились в 1929 г., когда рухнул биржевой рынок. Спустя несколько месяцев Рэнд подала запрос на гражданство как миссис Фрэнк О’Коннор.

Как оказалось, истории Рэнд о лихих наследницах и беспомощных воздыхателях дали ей представление об их с Фрэнком браке. Будучи начинающим актёром, он всегда работал нерегулярно, а экономическая депрессия только ещё больше затруднила поиск работы. Рэнд с самого начала была добытчицей в семье. Вскоре после их свадьбы она получила работу делопроизводительницы костюмерной RKO Radio Pictures, после того как на эту работу ей указал другой русский, работавший там. Сосредоточенная, организованная и отчаянно нуждавшаяся в работе, Рэнд была идеальным сотрудником. За один год она доросла до начальницы отдела и стала получать достойную зарплату, что позволило молодожёнам вести стабильную жизнь. У них были колли, автомобиль, и жили они в квартире, достаточно большой для длительного размещения гостей. Когда близкие друзья семьи О’Конноров проходили через тяжёлую процедуру развода, Айн и Фрэнк приютили у себя на лето десятилетнюю крестницу.

В череде будничных дней супружества их очарование друг другом подпитывала своего рода экзотичность. В письме родным Рэнд называла Фрэнка «ирландцем с голубыми глазами», а он начал носить русские казачьи рубашки[44]. Но ритм домашней жизни всё равно изматывал Рэнд. Она вставала рано утром, чтобы успеть позаниматься своим творчеством перед тем, как отправиться в RKO, где её рабочий день мог длиться до 16 часов. Каждый вечер она спешила домой, чтобы приготовить Фрэнку ужин, эту обязанность она ценила как знак добродетели жён. Невзирая на возражения Фрэнка, она кипятила воду, чтобы ошпарить посуду после еды, унаследовав фобию микробов от своей матери. Поужинав и убрав со стола, она возвращалась к писательству.

В свободное от работы время она работала над сценарием «Красной пешки» – мелодраматичной любовной истории, действие которой разворачивалось в Советской России. Её сосед, обладавший нужными связями, передал сценарий одному агенту, а Рэнд воспользовалась своим положением в RKO для неофициальных связей. Она отослала работу сценаристу Universal Гувернеру Моррису, писавшему желтоватые романы и истории для журналов (а ещё он был правнуком одного государственного деятеля эпохи колониальной Америки). Они не были знакомы, но остросюжетные работы Морриса впечатляли Рэнд. Моррис ворчал в ответ на просьбу от какой-то девчонки-гардеробщицы, но, к своему удивлению, нашёл историю интересной. При знакомстве с Рэнд он назвал её гением. Когда в 1932 г. издательство Universal купило «Красную пешку», Моррис сделал всё, что мог, и уговорил студию нанять её в качестве сценариста. В Universal заплатили Рэнд 700 долларов за историю и дополнительные 800 за восьминедельный контракт на написание сценария и его обработку[45].

Наконец удача стала поворачиваться к Рэнд лицом. Производством «Красной пешки» заниматься так и не начали, но к ней возник интерес у некоторых известных людей, что вызвало короткую череду новостей в прессе. «Русская девочка нашла конец радуги в Голливуде» – таким был заголовок короткой статьи Chicago Daily на первой полосе, в которой рассказывалось о жизни Рэнд в Чикаго, знакомстве с Де Миллем и планах на фильм[46]. Работа сценаристом была гораздо прибыльней работы в костюмерной, и к концу года у Рэнд было достаточно денег, чтобы перестать работать и посвящать всё своё время творчеству. Последующие два года станут её самыми продуктивными. В 1933 г. она закончила пьесу «Ночью 16 января», а в следующем году завершила свой первый роман: «Мы, живые».

Когда она занялась писательством всерьёз, то не стеснялась опираться на творчество других авторов. Копирование было одной из немногих традиций, почитавшихся в Голливуде; как только одна студия выпускала популярный фильм, другие начинали спешить запустить в производство свой проект с подобной историей. Точно так же Рэнд вдохновлялась на написание судебной драмы после просмотра «Суда над Мэри Дуган». Когда её пьеса «Ночь 16 января» только увидела свет, в Los Angeles Times сразу тревожно подметили, что «она настолько же напоминает «Суд над Мэри Дуган» в общих чертах, насколько использует тот же сюжет»[47].

Однако можно смело сказать, что автор «Мэри Дуган» не пытался с помощью театра донести идеи индивидуализма. Эту цель преследовала только Рэнд. «Ночь 16 января» была первой работой Рэнд, где читалась гармония развлечения и пропаганды. По её задумке она должна была как развлечь, так и одновременно помочь распространить идеи индивидуализма. Как и «Маленькая улица», пьеса была пропитана интерпретациями Ницше. При её создании она опиралась на ещё одно криминальное дело для создания своего персонажа Бьорна Фолкнера, который был условно срисован с печально известного «спичечного короля» Ивара Крюгера. В 1932 г. Крюгер застрелился, когда вокруг его финансовой империи, на самом деле оказавшейся пирамидой, разразился скандал.

Рэнд по-прежнему считала преступность метафорой индивидуализма, перед которой трудно устоять, однако результаты этого были неоднозначны. Ретранслируемое в художественную литературу переосмысление ценностей Ницше превращало преступников в героев, а изнасилование в любовь. По замыслу Рэнд Бьорн Фолкнер должен был воплощать героический индивидуализм, но в самой пьесе он предстаёт кем-то едва ли больше чем бессовестным бизнесменом, любящим жёсткий секс. Карен Андре, свою секретаршу, он насилует в её первый рабочий день. Андре незамедлительно влюбляется в него и остаётся его любовницей, секретаршей, а в итоге становится и бизнес-партнёром. Когда при загадочных обстоятельствах Фолкнер умирает, Андре является главным подозреваемым. Она предстаёт перед судом за убийство Фолкнера, и всё действие разворачивается в зале суда. Чем «Ночь 16 января» действительно отличалась, так это новшеством, которое понравилось публике: каждый раз присяжных выбирали из зала. Рэнд создала пьесу так, чтобы обвинить двух персонажей можно было приблизительно одинаково, и написала для истории две концовки. Как закончится история, зависело от вердикта присяжных.

Необычная постановка привлекла внимание Эла Вудса – опытного продюсера, который захотел показать пьесу на Бродвее. Это был большой прорыв, которого она ждала, но всё же относилась к Вудсу с недоверием. Как бы Айн ни желала славы, она хотела добиться её своими силами. В «Ночи 16 января» были зашифрованы намёки на индивидуализм и мораль. Амбициозная Карен Андре была смягчённой версией Дэнни Ринахана из «Маленькой улицы». Если аудитории индивидуалистские наклонности Рэнд покажутся близкими, она оправдает Андре. Рэнд боялась, что Вудс, нацеленный на большой успех, лишит пьесу высокого смысла. Она отвергла его предложение.

Даже когда литературная слава была в зоне досягаемости, амбиции Рэнд продолжали расти. В начале 1934 г. она начала вести философский дневник. На протяжении нескольких последующих лет она будет нерегулярно вести его, исписав около десяти страниц, прежде чем вернуться к художественной литературе. Это были лишь «невнятные первые шаги философа-любителя», как скромно писала она, но в конце первой записи решила: «Я хочу быть известна как самая ярая сторонница здравого смысла и величайший враг религии»[48]. Айн записала два обоснования своего протеста против религии: она устанавливала непостижимые, абстрактные этические идеи, делавшие людей циничными, если религия не оправдывала их ожидания, также опора на веру исключала здравый смысл.

Рэнд популяризировала крайне отрицательный образ деятельности государства.

От этих первых рассуждений Рэнд плавно перешла к раздумьям о связи между чувствами и мыслями. Ей было интересно, «обязательно ли инстинкты и эмоции должны быть вне контроля чистого разума? Или это воспитывается? Почему абсолютная гармония разума и эмоций невозможна?». В течение первого периода без работы Рэнд ругала себя за чрезмерную эмоциональность. Теперь она убеждала себя, что эмоции можно контролировать, если только ей в голову будут приходить нужные мысли. Она размышляла, могут ли противоречивые эмоции считаться «формой неразвитого разума, своего рода скудоумием?»[49].

В течение нескольких последующих месяцев рассуждения о здравом смысле углубились. Если прежде она считала себя угрюмой и лёгкой на подъём, то теперь утверждала, что «мои инстинкты и разум являются одним неделимым целым, при этом разум управляет инстинктами». Её настрой на грандиозность сменяло чувство неуверенности в себе. Она думала: «Пытаюсь ли я выставить собственные черты характера как философскую систему?» Однако у неё не было сомнений в том, что эти рассуждения в итоге приведут к «логической системе, основанной на нескольких аксиомах вслед за последовательностью логических теорем». «Конечный результат, – объявила она, – будет моей «математикой философии»[50].

Она также начала реагировать на призыв Ницше к новой естественной этике, которая превзойдёт христианство. Она полагала, что ключ к оригинальности будет крыться исключительно в центральной позиции человека. «Является ли этика непременно и по своей сути социальной концепцией? – писала она в своём журнале. – Были ли описаны этические системы, основой которых главным образом являлся индивид? Можно ли это сделать?» Закончила запись она ницшеанской мыслью: «Если люди – высшие из животных, не является ли человек следующим шагом?» Неуверенно, медленно Рэнд вырисовывала основу для своих дальнейших размышлений[51].

Тем временем её карьера драматурга начала набирать обороты. Отказ от предложения Вудса был смелым ходом, из-за которого он заинтересовался «Ночью 16 января» только больше. После успешной постановки пьесы в местном голливудском театре Вудс предпринял ещё одну попытку. На этот раз он согласился немного уступить в контракте и дать Рэнд больше влиятельности. Он также потребовал, чтобы Рэнд немедленно перебралась в Нью-Йорк, чтобы помочь с постановкой пьесы. Отбросив все опасения, Рэнд приняла новое предложение Вудса. Переехать в Нью-Йорк она была более чем рада. Голливуд никогда не был ей особо по душе, а вот пара дней, проведённых в Нью-Йорке, надолго остались в её памяти. В Калифорнии О’Конноров едва ли что-то могло удержать, раз актёрская карьера Фрэнка, затрещав по швам, подошла к своему концу. В ноябре 1934 г. они запаковали то немногое количество вещей, что у них было, и отправились в долгий путь до Нью-Йорка.

К моменту их приезда у молодой пары почти что не осталось средств к существованию. Сбережения Рэнд ушли на возможность заниматься писательской деятельностью как основным занятием, а последние деньги она потратила на переезд. Вудс не мог найти спонсора показа пьесы, а потому в обозримом будущем Рэнд могла получать лишь минимальную месячную оплату. Маленькая комната с мебелью – это было всё, что можно было себе позволить. Они заняли денег у нескольких друзей, а брат Фрэнка Ник, холостяк, стал часто захаживать к ним на ужин и помогать с оплатой расходов.

Как и в Голливуде, в люди они выходили редко. Рэнд ненавидела болтать и часто на общественных мероприятиях сидела молча. На вечеринках Фрэнк незаметно передавал ей записки, в которых предлагал темы для разговоров и собеседников[52]. Оживлялась она только, если разговор переходил в то русло, где она могла поддержать спор. Любое упоминание религии, морали или этики превращало её из тихони в яростную тигрицу, готовую напасть на любого, кто к ней подойдёт. Ни то ни другое не слишком подходило для приятной компании. Но Ник О’Коннор, которому нравились умные разговоры, любил проводить время с Рэнд. Помимо Ника в этот круг входили Альберт Маннхеймер, молодой социалист, с кем Рэнд любила спорить, а также несколько русских, с которыми Рэнд познакомилась благодаря семейным связям. Мими Суттон, племянница Рэнд, тоже была частой гостьей в её доме. В общем и целом, впрочем, Рэнд довольствовалась вниманием немногих близких друзей. Она и Фрэнк, или «Пушинка» и «Мой уютный», как они теперь называли друг друга, сблизились ещё больше. Фрэнк, никогда и не претендовавший на звание интеллектуала, развивал в себе сдержанное чувство юмора, что Рэнд считала уморительным. Будучи серьёзной и собранной в профессиональной жизни, она рядом с Фрэнком могла дурачиться и вести себя как девочка. В семью пришло пополнение: длинношёрстный персидский кот по кличке Тарталлия.

В ожидании выхода пьесы Рэнд начала думать о том, чтобы выпустить свой роман, который она завершила год назад. «Мы, живые» – самая автобиографичная работа Рэнд из всех. Его действие происходило в хорошо знакомой ей обстановке – мире культурной интеллигенции России, потерявшей в ходе революции почти всё. В романе рассказывается о судьбе двух буржуазных семей, Аргуновых и Дунаевых, что, как и Розенбаумы, лишились своего высокого положения в обществе и оказались в нищете. Главные герои – Кира, Лео и Андрей, три молодых человека, борющихся с несправедливостью и жестокостью советского режима. Сам Петроград играет в романе ощутимую роль. Элегантным и тоскливым тоном Рэнд рассказывала о его улицах и памятниках с выразительной детальностью.

Антикоммунистический настрой Рэнд вплетён в каждую сцену романа и его общую структуру. Кира, героиня произведения, независимая и полная решимости карьеристка, насмехающаяся над общественным строем, делит квартиру со своим возлюбленным Лео, сыном известного генерала, казнённого за контрреволюционную деятельность. Из-за их бывшей классовой принадлежности Лео и Киру отчисляют из университета, и они не могут найти работу, потому что не состоят в Коммунистической партии. Когда Лео заболевает туберкулёзом, ему отказывают в лечении по той же причине. «Почему ради Союза Советских Социалистических Республик одному аристократу не умереть бы?»[53] – спрашивает Киру одно из официальных лиц. В отчаянии Кира начинает тайный роман с Андреем, сексуальным коммунистом, обладающим связями с тайной полицией. Андрей отдаёт свою зарплату Кире, которая использует её, чтобы оплачивать лечение Лео в санатории.

Удивительно, что Рэнд питает симпатию к Андрею, особенно если сравнивать его с будущими злодеями её произведений. При всей ненависти Рэнд к коммунизму Андрей – один из её наиболее продуманных и убедительных персонажей. Бескомпромиссно следуя своим идеалам, он находит в себе силы и мудрость увидеть коррупцию в коммунистической системе. В одной из самых захватывающих в книге сцен Андрей обыскивает квартиру Лео и узнаёт о его связи с Кирой. Когда Кира признаётся в том, что деньги были основной причиной, по которой она начала с ним отношения, Андрей чувствует, будто его растоптали. Она непреклонна: «Если вы учили нас тому, что наша жизнь перед лицом государства ничего не значит, то действительно ли вы страдаете?» Задетый её словами, Андрей начинает осознавать последствия приверженности своим идеалам на деле. Затем он всё больше утрачивает веру, когда его начальство, преследовавшее Лео за спекуляцию, скрыло участие нескольких членов Коммунистической партии в преступной схеме. На следующем партийном собрании Андрей осуждает деятельность партии и выступает в защиту индивидуализма. Вскоре он совершает самоубийство – действие, которое Рэнд считает подходящим для финала: это достойное решение человека, признавшего зло системы, которой служил, но отказавшегося позволить ей отравить его душу[54].

Роман заканчивается на ещё более мрачной ноте. Кира спасла жизнь Лео, но не его дух. Отказавшись от высокооплачиваемой работы, он становится преступником, а затем покидает Киру ради состоятельной женщины постарше. Кира подводит итог: «Это моё противостояние против пятидесяти миллионов человек я проиграла». В конце Кира была застрелена при попытке пересечь границу с Латвией. Рэнд драматично описывает её смерть: «Она лежала на краю холма и смотрела в небо. Одна рука, белая и неподвижная, свисала с края, маленькие капли крови медленно скатывались с неё по снегу». Сквозь все романтические интриги прослеживается поучительное послание: коммунизм – это система зла, растаптывающая благонравных и поощряющая продажных[55].

«Мы, живые» – первая попытка Рэнд связать свою идею фикс об индивидуализме с более масштабными социальными и политическими проблемами. В романе чувствуется её презрение к массам, но общая тематика стала иметь больший вес и релевантность, что отсутствовало в её более ранних работах. В своих записях к роману она впервые использовала слово «коллективизм»; книга демонстрирует «его дух, влияние, последствия», как было написано ею на полях. Использование Рэнд этой концепции показало, что она теперь разбирается в современном американском языке. Когда страна в 1930-е гг. всё больше погружалась в депрессию, стали появляться разговоры о коллективных решениях и коллективном действии[56]. Как и многие другие, Рэнд считала Россию символом коллективизма. Такое понимание лежало в основе её осуждения.

По мнению Рэнд, коллективизм сам по себе был проблемой, поскольку в приоритет ставил общее благо ценой жизней отдельных людей. Россия со своими чистками, тайной полицией и краденой собственностью была ярчайшим примером такой правды. Однако в романе она хотела показать, что эта проблема вышла за пределы России, что дело было именно в принципах коммунизма, а не только в его применении. Рэнд отказывалась дать коллективизму какое-либо моральное обоснование. Кира говорит Андрею: «Мне противны твои идеалы»[57]. Это был зачаток критики Рэнд альтруизма. Он также ознаменовал развитие и зрелость её философии. Первые работы Рэнд были посвящены столкновениям исключительных личностей непосредственно с обществом, в котором они живут. Теперь она начала изучать вопрос о том, как эти силы проявлялись в большем масштабе.

Переход к социальной системе изменил труды Рэнд. В Советской России она нашла место действия, подходящее для полного и убедительного выражения её собственных внутренних эмоциональных паттернов. Помещённый в условия угнетающего общества, одинокий, осаждённый человек становится не антисоциальным изгоем, но почитаемым борцом за свободу. Прошлое Рэнд также помогало ей разбираться в самых диких полётах её фантазии. Сюжет романа был причудлив, но большинство персонажей воспринимались искренними. Многих из них Рэнд создавала по прообразу своих знакомых из России и не стеснялась использовать собственный опыт для описания разочарования и неуверенности в будущем от жизни при советском коммунизме[58].

Рэнд ожидала, что роман быстро уйдёт в продажу. Она понимала, что он был не самым лучшим из того, что могло выйти из-под её пера, но это всё равно лучше, чем всё, что она писала раньше. Кроме того, у неё было немного нужных связей. Её голливудский помощник Гувернер Моррис назвал её последнюю работу «советской «Хижиной дяди Тома» и послал рукопись своему другу Г. Л. Менкену, известному литературному критику. Как и Рэнд, Менкен был ярым сторонником философии Ницше. Будучи беззастенчивым сторонником элитизма, он с удовольствием насмехался над глупостью американских «болванчиков». Со временем Менкен становился всё более политически консервативным и смог убедиться в важности послания Рэнд об индивидуализме. Моррису он ответил, что роман «Мы, живые» был «на самом деле блестяще выполненной работой», и они поставили свои имена под рекомендациями на рукописи. Несмотря на это, агент Рэнд сообщал ей, что издательства вновь и вновь отказывались принимать книгу в печать[59].

На Рэнд начало снисходить прозрение, что в Америке тоже были те, кто симпатизировал идеям коммунизма, или «умеренные радикалы». Поначалу она думала: «Их всё равно не так много… Это самая капиталистическая страна на свете, и, судя по всему, левые взгляды, или социализм, здесь проблем не создают»[60]. Но теперь она начала слышать, что, хотя издателям книга и понравилась, политические взгляды в ней они находили предосудительными. Рецензенты и члены редколлегии объясняли агенту Рэнд, что она просто не права насчёт Советской России и неправильно поняла доблестный эксперимент, проводимый там. Некоторые, помимо этого, утверждали, что хоть во время революции условия для жизни в России и могли быть плохими, но теперь там всё по-другому[61].

То, что «Мы, живые» полностью противоречил тому, что было известно большинству образованных американцев о России, было правдой. Когда пришла Великая депрессия и уровень безработицы повысился, учёные нехотя начали сравнивать свою ненадёжную капиталистическую экономику с русским коммунизмом. Карл Маркс предсказывал, что капитализм падёт под гнётом собственных противоречий, и теперь, когда экономический кризис охватил Запад, его прогнозы, казалось, начали сбываться. В отличие от этого, Россия казалась наиболее передовой страной, с лёгкостью совершившей невероятный переход от феодального прошлого к индустриальному будущему[62].

Высокопоставленные американцы, посетившие Россию, только укрепляли такое представление. Важным гостям из Америки в СССР оказывали высший приём, а они, в свою очередь, доверчиво рассказывали дома своим согражданам о тех фантазиях, которыми их кормили. Спустя более десяти лет после революции коммунизм наконец начал расцветать в полной мере, как писал репортёр New York Times Уолтер Дюранти, поклонник Сталина, яростно опровергавший сообщения о голоде на Украине – катастрофе, произошедшей по вине человека, унёсшей жизни миллионов людей. Советская экономика процветала; России даже удалось избавиться от детской преступности, проституции и психических заболеваний, о чём свидетельствовал психиатр Фрэнквуд Уильямс, автор оптимистичного произведения «Россия, молодёжь и современный мир»[63].

Всё это навевало чувство неизбежности. В кругах образованных сторонников реформ стало обыденностью считать, что Соединённым Штатам придётся двигаться в сторону коммунизма или по крайней мере социализма. Уиттакер Чемберс, коммунист с 1920-х гг., вспоминал внезапный наплыв популярности Коммунистической партии США: «Это были первые квоты великого оттока избирателей из Колумбийского университета, Гарварда и других… С 1930 г. малая часть армии интеллектуалов стала приверженцами Коммунистической партии без особых усилий со стороны последней». Многие из тех, кто не присоединился, всё равно оставались сочувствующими. Во время Народного фронта, с 1935 по 1939 г., когда Коммунистическая партия создала с американскими левыми силами альянс, либералы из лучших побуждений присоединились к множеству антифашистских и рабочих движений. Вышедший за рамки политической партии коммунизм стал целым общественным мнением[64].

Нигде эти настроения не были столь явно выражены, как в нью-йоркских кругах деятелей искусства и литературы. Одной из самых сильных групп партии был Конгресс американских писателей, призывавший «новую литературу» поддерживать современное общество и даже убедивший президента Рузвельта принять в нём почётное членство. «Сталинисты и их друзья под разными масками смогли проникнуть в издательства, редакции журналов и умы рецензентов консервативных газет», – писал в 1938 г. Филип Рав, основатель Partisan Review. Результатом, по его мнению, стала де-факто цензура[65]. Не то чтобы Рав был противником марксизма; и в самом деле, он находился под влиянием троцкизма – соперничающей с коммунистами фракции. Речь шла не о достоинствах коммунизма, а о том, какая форма коммунизма лучше всех.

Рэнд бежала из Советской России, чтобы вновь оказаться в окружении коммунистов. Ни одно из обсуждений нового экономического порядка не воодушевляло её. Трудности Голливуда лишь укрепили её веру в индивидуализм, и она осталась верна системе конкурентного рынка, при которой дело её отца процветало, когда она была маленькой. Даже теперь, глубоко в депрессии, Рэнд презирала любое коллективистское решение касательно экономической агонии страны.

Особенно её возмущали радостные газетные отзывы о жизни в России. Письма от её родителей подтверждали, что положение с тех пор, как она уехала, лишь ухудшилось. Даже образованные и находчивые члены её семьи теперь с трудом сводили концы с концами. Её талантливые сёстры работали гидами и ходили на политические митинги, чтобы сохранить свои рабочие места. Будучи в непривычной для него роли домохозяина, отец Рэнд однажды рыскал по улицам города, чтобы найти обычную лампочку. Домашние обрадовались, когда Анне Розенбаум однажды удалось купить целый мешок яблок[66]. У Рэнд была рукопись, обличавшая кошмары жизни при коммунизме, но богатые ньюйоркцы, никогда не бывавшие в России, лишь презрительно фыркали на её доказательства.

Её скептицизм подогревал спор с Элом Вудсом по поводу пьесы «Ночь 16 января», продолжавшийся почти весь 1935 г. В каком-то смысле он был неизбежен. Рэнд была ревнивым автором, не желавшим вносить какие-либо изменения в сюжет или диалоги, особенно те, что были важны для индивидуализма. Вудс был человеком, зарабатывающим деньги, пьеса интересовала его из-за необычного суда присяжных. Он едва ли хотел ругаться с Рэнд и вместо этого указывал ей на все хиты, которые увидели свет благодаря ему. Ко времени первого показа она почти что перестала контролировать процесс постановки. Позже им пришлось судиться из-за роялти[67]. Это было начало тенденции, характеризующей карьеру Рэнд. Её имя наконец подхватили огни Бродвея, но известность, когда она пришла, была для неё трудной, как и анонимность.

Только когда Рэнд достигла пика в своём противоборстве с Вудсом, она узнала, что её новому литературному агенту удалось продать «Мы, живые» издательству Macmillan. Как и прочие, редакционный совет Macmillan противился идеологическому посылу романа, но в итоге решил пойти на риск.

Рецензии на «Мы, живые», опубликованные после выхода книги в 1936 г., только укрепили подозрения Рэнд в том, что с Америкой происходило что-то ужасное. Газеты наполнились пропагандой о России, но именно её роман, основанный на жизненных реалиях, называли фальшивым. «История хорошо читается, но не очень вяжется. Она не является ценным документом, касающимся российского эксперимента», – писали в Cincinnati Times-Star. В The Nation сомневались, что «мелкие чиновники в Советской России ездят в оперу на заграничных лимузинах, в то время как рабочий человек не может позволить себе ни хлеба, ни мяса». Пытаясь взять более мягкую ноту, в одной газете из Торонто отметили, что 1920-е гг. были «переходным периодом в жизни нации». То, что свидетельства Рэнд не соответствовали «заявлениям компетентных обозревателей, таких как Анна Луис Стронг и Уолтер Дюранти, не обязательно должно означать, что книгу можно всецело списывать со счетов»[68]. Даже те критики, которые хвалили труды Рэнд, по-видимому, полагали, что её понимание о жизни в России было настолько же продиктовано её воображением, насколько и неправдоподобный любовный треугольник в основе сюжета.

На протяжении более полувека Рэнд была «стартовым наркотиком» для американских правых.

Было и несколько исключений, в основном среди журналистов, подозрительно относившихся к новой моде на всё советское. Элси Робинсон, смелая колумнистка из Hearst, бурно нахваливала Рэнд: «Если бы я могла, то вручила бы эту книгу каждому молодому американцу… Когда такие вещи могут угрожать любой стране, как почти наверняка сейчас угрожают Америке, ни у кого нет права быть беззаботным»[69]. Джон Темпл Грейвс, популярный писатель с Юга, также был впечатлён её книгой и активно рекламировал Рэнд в своей модной небольшой колонке «Этим утром». Прочие читатели были глубоко тронуты эмоциональным накалом романа. Рэнд, как никому другому, удалось спеть гордую, несчастную песнь индивидуалистской души. Один из читателей сказал Рэнд: «Меня поразили трудности. Эта книга произвела на меня такое впечатление, что я всё ещё сбит с толку. Я думаю, что больше всего меня поражает то, что вы говорите правду. В ней столько чувства…»[70]. Это было первое письмо обожания от поклонника, которые она будет получать на протяжении всей своей карьеры.

Определённым образом роман «Мы, живые», несомненно, был успешным. Он получил множество рецензий, и почти все критики удивлялись владением Рэнд английским, а также отмечали её необычную биографию. Фотографии автора появлялись в газетах наряду с несколькими краткими справками. Когда в Town Hall Club прозвучала речь Рэнд о зле коллективизма, колонка «Нью-Йорк день за днём» провозгласила её «интеллектуальной сенсацией». Впрочем, продажи книги разочаровывали. Издательство Macmillan напечатало только 3000 экземпляров, а после уничтожило оттиски. Когда весь тираж был распродан, книга, по сути, умерла. Шанс Рэнд на успех в литературе пресекли на корню[71].

Разочарованная медленной смертью «Мы, живые», Рэнд начала раздумывать о состоянии нации. К политической сознательности она пришла благодаря самому мощному и редкому феномену в американской демократии – партийной реорганизации. Старая республиканская коалиция моралистов Среднего Запада и горожан Востока была раздавлена тяжестью Великой депрессии. Банкротства банков, неурожаи, а также растущий уровень безработицы с огромной скоростью пронеслись по привычному политическому ландшафту, уничтожив старые представления, методы и альянсы. Из пепла президент Франклин Делано Рузвельт собрал новую коалицию из реформаторов, городских рабочих и афроамериканцев, которая просуществует почти что до конца века.

Основой для новой коалиции послужил «Новый курс», предложенный Рузвельтом избирателям Америки во время своей кампании 1932 г. Он говорил, что эта депрессия не была чем-то обыденным. Скорее кризис сигнализировал о конце экономического индивидуализма. В прошлом либерализм означал республиканское правительство и политику невмешательства в экономику. Теперь Рузвельт переосмыслил либерализм как «простое английское слово, означающее изменённую концепцию долга и ответственности правительства по отношению к экономической жизни». Его федеральное правительство будет принимать активные меры по направлению развития и регулированию национальной экономики. Конечно, он не сказал каким образом. «Смелый продолжительный эксперимент» – это всё, что Рузвельт смог пообещать[72].

Рэнд голосовала за Рузвельта в 1932 г. главным образом потому, что он обещал отменить сухой закон, но из-за проблем с продажами «Мы, живые» она изменила своё мнение. «К «Новому курсу» я начинаю относиться со всё большим безразличием. На самом деле осталось недолго до того момента, как моё безразличие перерастёт в ненависть», – писала она Рут, жене Гувернера Морриса, в июле 1936 г. Её неприязнь к Рузвельту подкреплялась ощущением того, что на самом деле он казался ей «розовым» (американцем, придерживающимся идей коммунизма). Она рассказывала Рут: «Ты не представляешь, насколько радикальный и просоветский сейчас Нью-Йорк, особенно, как все подмечают, в течение последних трёх лет. Может быть, Рузвельт тут ни при чём, но совпадение забавное, не так ли?»[73] В письме Джону Темплу Грейвсу Рэнд придерживалась более консервативного мнения. Она согласилась с Грейвсом насчёт того, что «крупный бизнес душит индивидуализм и против этого нужно предпринять какие-то меры». Но затем добавила: «Понятие «посреднический индивидуализм» меня немного пугает»[74]. Рэнд интересовало, кто именно будет посредником.

Выборы 1936 г. не особенно успокоили. Под угрозами популистских демагогов, таких как Хьюи Лонг и отец Кофлин, Рузвельт сильно тяготел к левому крылу. Во время своей кампании он критиковал «тех, кто стремится контролировать деятельность правительства», изображая себя единственным ответственным сторонником простого человека. Его президентство задало тон современной политике, основав такие учреждения, как Служба социального обеспечения, Федеральная корпорация по страхованию вкладов, Комиссия по ценным бумагам и биржам, Национальное управление по трудовым отношениям, Федеральная авиационная администрация, а также Федеральная комиссия по связи. Он медленно выводил основные контуры административного государства, заботясь как о средствах к существованию разорённых американцев, так и о своих политических выгодах[75].

Рэнд наблюдала за всем этим с растущим подозрением. Идея о «долге» правительства по управлению экономической жизнью напоминала ей о солдатах, захвативших бизнес отца. Ещё больше её тревожили разного рода радикалы, собиравшиеся вокруг Рузвельта и постепенно пробивавшие себе путь в самые высокие цитадели интеллектуальной и политической жизни Америки. Рэнд почти не видела разницы между вооружённой коммунистической революцией и рузвельтовским стремительным расширением федерального правительства. Она была против и того, и другого. Это противостояние учащало её пульс и зажигало её перо. Одержимость американской политикой длиною в жизнь началась.

Глава вторая

Индивидуалисты всего мира, объединяйтесь!

Заметив лишь одного «розового», Рэнд начала видеть их везде. Вскоре она узнала, что они вторглись и на киностудии. Несмотря на свой успех в написании романов и пьес, Рэнд не могла найти себе работу в прибыльной индустрии кинематографа, и это она связывала со своим открытым неприятием Советской России. Так она начала работать над романом, впоследствии получившим название «Источник». Вскоре политика стала её основным интересом. Рэнд пристально следила за исторической программой реформ Рузвельта. Она регулярно читала нью-йоркские газеты и начала уделять большое внимание статьям авторов, критикующих президента. К 1940 г. политика поглотила её целиком. Начав работу в предвыборном штабе президентской кампании Уэнделла Уилки, она прекратила писать роман и стала волонтёром в нью-йоркском клубе Уилки.

Кампания Уилки помогла сформировать политический характер работы Рэнд и ликвидировать напряжение, касающееся американской демократии и капитализма, проявлявшиеся в начале работы над «Источником». Поначалу Рэнд не решалась давать роману политический подтекст. Она хотела, чтобы её книга имела философский и абстрактный характер и не была привязана к историческим обстоятельствам, как это было с «Мы, живые». Кроме того, она не была уверена в своих политических воззрениях, помимо принципиальных антикоммунистических. Рэнд с подозрением относилась как к демократии, так и к капитализму, сомневалась в том, можно ли доверять защите индивидуальных прав от опасностей толпы.

После нескольких месяцев погружения в суматоху американской политики от её скептицизма не осталось и следа. Президентская кампания неожиданно стала окном в приютившую её страну, породив новое преставление об истории и культуре Америки. Позже Рэнд начала восхвалять Америку так, как ещё несколько месяцев назад для неё было совсем не характерно. Как и любой рекламист из провинции, она расхваливала прелести американского капитализма и индивидуализма, выражая новоявленный национализм, провозглашавший Соединённые Штаты моральным эталоном для всего мира. Волонтёрство завершило трансформацию её взглядов на вторую половину 1930-х гг. Рэнд вошла в это политизированное десятилетие наивной девушкой, неумолимо сконцентрированной на собственных, личных амбициях. Спустя десять лет она нашла для себя твёрдую почву в широком спектре народного общественного мнения.

Идея для основы нового романа пришла к Рэнд почти сразу после их с Фрэнком свадьбы. Работая в RKO, она подружилась с живущей по соседству женщиной, которая также была еврейкой и иммигранткой из России. Рэнд была очарована дочерью соседки, работавшей секретарём директора одного влиятельного голливудского продюсера. Как и Рэнд, она была невероятно амбициозна и всецело посвящала себя карьере. По настоянию матери она представила Рэнд одному агенту, который впоследствии помог продать «Красную пешку», что принесло Рэнд первый серьёзный успех. Всё же секретарь Рэнд не нравилась, у неё почему-то возникало ощущение, что, несмотря на внешнее сходство, они совершенно разные. Однажды она решила разведать, в чём же они разные, и спросила знакомую о её «цели в жизни». Абстрактный вопрос Рэнд, типичный для её манеры общения с людьми, породил простой и уже готовый ответ. «Вот чего я хочу от жизни, – начала рассказывать соседка. – Если бы ни у кого не было автомобиля, я бы себе тоже не хотела. Если автомобили существуют и у некоторых людей они есть, я тоже хочу автомобиль. Если у некоторых два автомобиля, то и я хочу два автомобиля»[76].

Рэнд пришла в ужас. Этот эпизод мелочного голливудского бахвальства открыл ей целую общественную вселенную. «Здесь, – гневно думала она, – кто-то казался эгоистичным, но на самом деле был самозабвенен. За лихорадочным планированием и отчаянными карьерными манёврами просто-напросто скрывалось пустое желание казаться окружающим важнее, чем ты есть на самом деле». Такой мотивации Рэнд, вечному аутсайдеру, было не понять. Однако, открыв для себя такую концепцию, она стала думать, что это ключ к пониманию почти всего, что происходило вокруг неё.

Вскоре Рэнд расширила ответ своей соседки до целой теории человеческой психологии. Дочь соседки была секонд-хендером, тем, кто следует чужим идеям и ценностям. Её противоположность – индивидуалист, как Рэнд, кто-то, кто хочет создавать определённые идеи, книги или фильмы вместо соответствия шаблонному уровню успеха. За несколько дней Рэнд выявила различия между ней и соседкой, охарактеризовав их как «базовые различия двух типов людей, существующих в природе». Она вообразила смутные очертания столкновения двух персонажей – секонд-хендера и индивидуалиста, которые лягут в основу её следующего романа[77].

Но все эти мысли Рэнд пришлось отложить на несколько лет, поскольку все её силы пошли на переезд в Нью-Йорк. Когда же она вновь начала заниматься литературой, её подход стал более методичным. Наконец, деньги не были её целью. Хоть она и ненавидела Вудса, популистский подход продюсера дал Рэнд то, чего она хотела больше всего: достаточное количество денег для того, чтобы заниматься литературой, не отвлекаясь. Иногда роялти от «Ночи 16 января» доходили до 1200 долларов в неделю (в пересчёте на современный курс это около 16 тыс.), что освободило и Айн, и Фрэнка от необходимости работать[78]. К тому времени она решила, что в основу повествования её книги ляжет архитектура, идеальное сочетание искусства, науки и предпринимательства. Благодаря помощи сотрудников Нью-Йоркской публичной библиотеки она составила обширный список книг по архитектуре, которые ей предстояло прочесть, а также исписала несколько блокнотов всевозможными деталями, которым предстояло наполнить её роман красками. Как и прежде, она сделала множество записей по теме, цели и подачи проекта, который она поначалу называла «Жизни из вторых рук».

В своих ранних версиях новый роман был ответом Рэнд Ницше. Знаменитый провозгласитель смерти Бога, Ницше не был заинтересован в создании новой морали, которая пришла бы на смену высохшей шелухе христианства. Происхождение его морали, разгромного расследования истоков, обычаев и ценностей традиционной морали ставило своей целью очистить путь для «философов будущего»[79]. Рэнд считала себя одним из таких философов. В своих первых философских записях она задавалась вопросом о возможности существования индивидуалистской морали. Год спустя, начиная работу над своим вторым романом, она уже знала, что это возможно.

«Основная задача книги – защита эгоизма в его истинном значении. Эгоизма как новой веры», – гласили её первые записи, которым предшествовал афоризм из «По ту сторону добра и зла» Ницше. Целью её романа была дидактическая драматизация преимуществ эгоизма как формы морали. Говард Рорк, герой романа, был тем, «кем должен быть человек». Поначалу он кажется «чересчур себялюбивым». К концу книги читатель понимает, что то, что традиционно считается грехом, – себялюбие – на самом деле было добродетелью[80].

Чтобы произвести такую переоценку ценностей, Рэнд нужно было тщательным образом переосмыслить само понятие «эгоизм». Эгоизм, или себялюбие, обычно означает, что кто-то «ставит себя выше других и сметает всё на своём пути, чтобы добиться для себя лучшего, – писала она. – Отлично!» Но в таком понимании не хватало чего-то важного. Этим важным элементом с этической точки зрения был вопрос «не о том, что он делает или как он это делает, а почему он это делает»[81]. Себялюбие было мотивацией, а не результатом. Поэтому кто-либо жаждавший власти ради власти не был по-настоящему эгоистичным. Как и соседка Рэнд, стереотипный эгоист стремился к цели, определённой другими, проживая жизнь так, как «от него этого ожидают, чтобы у него были дом, яхта и сытый желудок». Настоящий же эгоист в понимании Рэнд будет ставить «собственное «Я», свои ценности превыше всего и стремиться жить так, как он хочет, делать собственный выбор и поступать в соответствии со своими взглядами». Но он не будет стремиться к власти над другими, потому как это будет означать жить ради них, приспосабливая свои ценности и стандарты для поддержания своего превосходства. Но «эгоист – человек, который живёт ради самого себя»[82].

То, что звучало просто, на самом деле оказалось тонкой, сложной и потенциально дезориентирующей системой. В своём романе Рэнд переосмыслила традиционные понятия себялюбия и эгоизма, что само по себе было амбициозной и трудной задачей. В нём также переосмысливается значение и значимость моральных принципов, исключая все социальные нужды. «Человек вырабатывает этический кодекс ради своего блага, а не кого-либо ещё»[83], – полагала Рэнд. Её идеи, кроме того, перевернули традиционное понимание человеческого поведения, возвысив значимость психологических установок, отрешённых от всего, что не касается собственного «Я».

Когда Рэнд рассказывала о Говарде Рорке, она возвращалась к воспеванию патологии Хикмана, послужившего прототипом её героя из «Маленькой улицы», вновь примешивая сильную неприязнь к эмоциям. «Он родился, лишённый способности оглядываться на других, – так она писала про Рорка. – Его эмоции были полностью подвластны логике… Он не страдал, потому что не верил в страдания». Придумывая своего персонажа, она в некоторой степени опиралась на труды Ницше. Делая заметки о личности Рорка, она отмечала себе: «см. Ницше о смехе»[84]. Знаменитая первая фраза в книге свидетельствует о важности этой связи: «Говард Рорк смеялся».

Как и Ницше, Рэнд намеревалась бросить христианству вызов. Она была согласна с философской точкой зрения о том, что этика христианства была деструктивной в отношении собственного «Я» и делала жизнь «плоской, серой, пустой, некрасивой, лишала её всего великолепия, огня, энтузиазма, значимости и страсти к созиданию». Кроме этого, в её критике христианства была и конкретика: христианство – «это лучший детсад для коммунизма из всех возможных»[85]. Христианство учило верующих ставить других выше себя, а подобная этика совпадала с коллективистским превосходством группы людей над одним человеком. Так, новая система, поддерживающая индивидуализм и выступающая против христианства, должна была помешать триумфу коммунизма.

Хоть её этическая теория и была сформирована, Рэнд всё ещё не была уверена насчёт других идей, которые она хотела отразить в книге. Поначалу в своих записях она отмечала, что «может и не затронуть» в романе коммунизм. В начале 1938 г., отвечая на вопрос заинтересованного издателя, она говорила, что роман «в этот раз не политизированный». «Я не хочу прослыть автором одной темы»[86], – добавила Рэнд. «Ни одного русского или коммуниста в книге не появится», – заверяла она его. В то же время Рэнд всегда ощущала связь политики с её пониманием секонд-хендера. В самом деле, разговор с соседкой потряс её именно потому, что в нём прослеживался непростой вопрос: что делало одних людей коллективистами, а других – индивидуалистами? До этого Рэнд не видела разницы, но теперь начала полагать, что основной принцип коллективизма – «мотивация ценностями других в противовес собственной независимости»[87]. Несмотря на её чисто философские намерения, само происхождение книги указывало на возможность проявления в ней политической морали. Тем не менее Рэнд всё ещё не относилась к написанию этой книги однозначно.

Одной из проблем было то, что вне российской действительности Рэнд не была уверена в своей политической позиции. В начале 1930-х гг. она начала расширять горизонты и читать научно-популярную литературу помимо Ницше, и поначалу ей нравились те писатели, которые скептически были настроены к демократии: Г. Л. Менкен, Освальд Шпенглер, Альберт Джей Нок и Хосе Ортега-и-Гассет[88]. Все эти философы едва ли способствовали выводу Рэнд из её одержимости ницшеанским сверхчеловеком. На самом деле они, возможно, только содействовали её формированию понимания Ницше, поскольку сами были под большим влиянием немецкого философа. Менкен считался одним из важнейших американских интерпретаторов Ницше, а идеи последнего сильно повлияли на «Закат Западного мира» Шпенглера и «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета, которое, в свою очередь, отразилось в «Мемуарах лишнего человека» Нока. То, что любила читать Рэнд, было ницшеанской комнатой кривых зеркал с общей тематикой: открытый элитизм.

Стало быть, её мнение об американском обществе было одновременно и неопределённым, и пессимистичным. Рэнд сомневалась в том, что Америка с распростёртыми объятиями могла принять её ценности, особенно учитывая популярность коммунизма в Нью-Йорке. В своём дневнике она спрашивала: «Есть ли в капитализме и демократии то, что стоит спасать?» и по-шпенглеровски предполагала, что, возможно, белая раса начала дегенерировать[89]. Каждый раз об американской индивидуалистической экономической системе она отзывалась саркастичными замечаниями в духе «так называемые» или «может быть»[90]. Согласно Рэнд, основной «ошибкой» либеральной демократии было «предоставление всех прав большому количеству людей». Она же писала, что «демократией должны управлять только выдающиеся люди»[91]. Когда она начинала работать над книгой, связь её хвалёного индивидуализма и американского общества была совсем ей не ясна.

Тем не менее в её уме персонажи были чётко выгравированными. Рэнд выстраивала почти что геометрически правильную, элегантную структуру книги. Говард Рорк был для неё идеальным человеком, индивидуалистом и творцом. Прочие основные персонажи были его вариациями. В своих записях она отмечала: «Говард Рорк: человек, который может быть и является собой. Гейл Винанд: человек, который мог бы быть. Питер Китинг: человек, который никогда не смог бы быть и не знает об этом. Эллсворт М. Тухи: человек, который никогда не мог быть и знает это»[92]. Рэнд также создала двух возлюбленных Рорка: Весту Даннинг и Доминик Франкон.

Образы персонажей Рэнд рождались напрямую из её изучения архитектуры, осведомлённости об актуальных событиях и противостоянии американскому либерализму. Чтобы придать Рорку специфичности, она вдохновлялась карьерой первопроходца модернизма Фрэнка Ллойда Райта, авангардным стилем которого она восхищалась. В романе появится множество деталей из жизни Райта, изложенных в его автобиографии, а кроме того, она даст Рорку эксцентричного, ворчливого наставника, прототипом которого послужил учитель Райта Луис Салливан. Персонаж секонд-хендера Питера Китинга был основан на современном посредственном архитекторе Томасе Гастингсе. Прочитав книгу о Гастингсе, Рэнд отметила: «Если взять эту книгу и биографию Райта, то практически и получится моя история»[93].

В романе появились и другие титанические личности того времени. Гейл Винанд был списан с Уильяма Рэндольфа Хёрста, за развитием карьеры которого Рэнд внимательно наблюдала. Особенно её поразили его неудачные попытки стать мэром Нью-Йорка или губернатором того же штата. Он был чрезвычайно влиятельным человеком, но едва ли мог захватить рычаги власти. Рэнд думала, глядя на его двукратное избрание в конгресс и его авторитет как владельца медиаимперии, что это было для него большим унижением. По её мнению, сила Хёрста была химерой. Его власть не принадлежала ему, её мог вверить или отобрать народ, которому он служил. В её романе Винанд будет иллюстрировать этот принцип, недостатки которого контрастируют с независимостью и представительностью Рорка.

Главный отрицательный герой, Эллсворт Тухи, превращал предположительно не политизированный роман в острую сатиру на левую литературную культуру Нью-Йорка 30-х гг. XX в. Однажды вечером Рэнд с Фрэнком неохотно присоединились к двум друзьям для похода на лекцию британского социолога Гарольда Ласки в Новой школе социальных исследований, где придерживались левых взглядов. Когда Ласки вышел на сцену, Рэнд пришла в восторг. Это же был Эллсворт Тухи собственной персоной! Она лихорадочно начала делать записи в своём блокноте, быстро набрасывая образ лица Ласки, примечая каждое его движение и характерные черты. На его лекции они с Фрэнком сходили впоследствии ещё дважды.

Записки Рэнд с лекции Ласки и появившийся в результате образ Тухи – всё это показывало отвращение Рэнд ко всему женскому. Её отталкивали женщины в аудитории Новой школы, которые казались ей бесполыми, немодными и неженственными. Они с Фрэнком обменивались шутками, насмехаясь над их неряшливыми фильдекосовыми чулками. Больше всего Рэнд возмущала «интеллектуальная вульгарность» слушателей, они казались ей слабоумными, не способными осознать зло социализма Ласки. Что можно было бы сделать с этим «ужасным, ужасным, ужасным» зрелищем помимо «запрета на высшее образование, в особенности для женщин?» – задавалась она вопросом в своих записях к лекции. Эта мизогиния отразилась на фигуре Тухи, который был показан бесцветно женоподобным, склонным сплетничать и коварным «по-женски или как неженка». С помощью Тухи Рэнд хотела показать лефтизм обречённым, слабым и неестественным, противопоставляя ему грубый маскулинный индивидуализм Рорка[94].

С собой в Америку Рэнд везла 17 сценариев для фильмов.

До встречи с Ласки Тухи был абстрактным противопоставлением Рорку. Но образ учёного социалиста соответствовал концепции книги, даже несмотря на то, что он делал её более похожей на комментарий к актуальным событиям. Ласки не был единственным источником вдохновения, Рэнд позаимствовала некоторые черты американских критиков, таких как Хейвуд Браун, Льюис Мамфрод и Клифтон Фадиман, чтобы завершить образ Тухи. Открыто связав Тухи с левой литературной культурой, Рэнд поняла, что у книги появилось двойное значение, и начала делать всё, чтобы, когда она наконец выйдет, её смогли воспринять равноценно как политическое событие, так и литературное достижение.

Эти усердные исследования также позволили Рэнд преодолеть ограничения, свойственные её первым опытам создания художественных произведений. Персонажи всегда были главной загвоздкой для Рэнд. В «Ночи 16 января» они были мощными, как символы, но неубедительными, как люди. В «Мы, живые» ей удалось этого не допустить, потому что большинство персонажей Рэнд списала со своих знакомых из России. Теперь она повторяла этот метод, свободно вдохновляясь как биографиями известных людей, так и собственными наблюдениями.

Главным исключением была Доминик. Для проработки её психологии поведения страдающей и недовольной наследницы Рэнд взывала к своим самым мрачным настроениям. Она окунулась с головой в разочарование и отвращение ранних лет, ощущение того, что мир создан для посредственности, а не исключительности, а затем представила, «что жизнь такая и есть»[95]. По сюжету романа Говард будет учить Доминик избавляться от токсичных ощущений так же, как Рэнд сама училась смотреть на свой профессиональный успех и свободу заниматься литературой с большим оптимизмом.

Рефлексию она объединила с новым анализом личности Фрэнка, своего любимого мужа, но заставлявшего за него беспокоиться. Когда они познакомились, Фрэнк был полон надежд и планов на карьеру в Голливуде. Но у него было несколько промахов, среди которых пробы у Д. У. Гриффита на роль, которую в итоге отдали Нилу Хэмилтону (и позже он станет известен как комиссар Гордон в ТВ-шоу на основе комиксов о Бэтмене). В то время как успех Рэнд набирал обороты, дела у Фрэнка становились всё хуже. В Нью-Йорке, когда дохода Рэнд стало хватать на жизнь им обоим, он ничем не занимался. Он взялся оплачивать счета, но едва ли пытался найти себя в каком-то новом деле. Такой поворот событий Рэнд объяснить не могла, поскольку карьеру она ценила больше всего остального.

Теперь, работая над образом Доминик, Рэнд нашла необходимое объяснение пассивности Фрэнка. Доминик, как и Фрэнк, со злостью отворачивается от мира, «не из худших побуждений или трусости, а из почти невыносимого чувства идеализма, которое не может правильно функционировать в условиях нашей действительности»[96]. Доминик любит Говарда, но пытается его уничтожить, полагая, что в этом несовершенном мире он обречён. Сбивающая с толку, противоречивая Доминик является одним из наименее убедительных персонажей Рэнд. Однако важно то, как этот персонаж повлиял на брак Рэнд. Образ Доминик во Фрэнке помог ей обойти молчанием его профессиональные неудачи и представил это поражение так, чтобы она смогла его понять. Черты Фрэнка тоже нашли отражение в её героях. Кошачья грациозность и манеры Рорка показались друзьям пары в точности скопированными с Фрэнка.

Фрэнк стал для Рэнд ещё важнее, когда её связь с семьёй, оставшейся в России, прервалась. В 1936 г., вытащив так долго томившуюся в долгом ящике мечту на свет, она начала мучительный сбор документов, необходимых для переезда родителей в Соединённые Штаты. Она запросила у правительства иммиграционную визу, получив от Universal письмо, в котором подтверждалась её должность сценаристки. Вместе с Фрэнком они сделали нотариально заверенный депозит, свидетельствовавший о её финансовой независимости. Она даже внесла предоплату за перелёт Анны и Зиновия компании United States Lines. Но всё это было зря. В конце 1936 г. Розенбаумам отказали в получении визы, а апелляция ничего не дала. В завершение Рэнд получила от них короткую телеграмму в мае 1937 г.: «Не можем получить разрешение»[97].

Это было одно из их последних сообщений. Рэнд вскоре перестала отвечать на письма, считая, что русские, получавшие письма из Америки, были в смертельной опасности. Такая доброжелательность была жестокой, и у Розенбаумов не было объяснений этому внезапному молчанию. Они просили её ответить. Но затем произошло нечто пугающее: ей перестали приходить письма[98]. Рэнд бесповоротно потеряла связь со своей семьёй.

Несмотря на их с Фрэнком финансовую состоятельность, похоже, что они никогда всерьёз не задумывались о том, чтобы завести детей[99]. Вместо них у Рэнд были её книги, рождавшиеся в агонии и окружённые заботой.

Как оказалось, роман «Жизни из вторых рук» был проблемным ребёнком. Обрисовав в общих чертах персонажей, Рэнд начала изнурительную работу по созданию сюжета, приступив к «масштабной прогрессии экспериментов, размышлений, подбираясь к этому с разных сторон». Основой должна была стать карьера Рорка, но, помимо этого, Рэнд не была уверена в том, как события должны были развиваться. Долгие месяцы она проводила за «чистыми суперструктурированными вычислениями. Какими будут основные вехи карьеры Рорка? С чего он начнёт? С какими трудностями столкнётся вначале? Как станет известным?»[100]. Она написала подробный конспект «Отверженных» Гюго, чтобы понять его внутреннюю структуру и самой создать подобную.

Самой трудной частью была развязка – «настоящая головоломка». Рэнд хотела описать одно драматичное событие, которое, пролив свет на основную тему произведения, свело бы воедино разрозненные сюжетные линии и потрясло читателя. До определения кульминации всё остальное оставалось приблизительным. Даже хуже: она считала себя «притворщицей, каждый раз обсуждая свой новый роман, когда она даже не знала, на чём будет строиться повествование, когда ничто не было точно определено»[101]. Она извивалась в муках за своим письменным столом, впервые столкнувшись с «корчами», – так она называла писательский ступор.

По мере планирования и написания «Источника» недовольство Рэнд Рузвельтом продолжало усиливаться. Для большинства американцев Рузвельт был героем, фигурой отца, прогнавшего все страхи и срезавшего все острые углы экономического кризиса. Он был, несомненно, одним из популярнейших политиков десятилетия, если не века. Но в узких кругах недовольное ворчание о действиях Рузвельта становилось всё более обыденным. Критика сыпалась со всех сторон. Сторонники традиционной политики невмешательства государства в экономику считали Рузвельта опрометчивым в его неуклюжих попытках улучшить экономическое положение страны с помощью государственного регулирования. Оппоненты называли его настоящим диктатором, самовольно третировавшим Конституцию для расширения влияния правительства на бизнес, суды и сельское хозяйство. Как и в случае с действиями нескольких президентов до него, он спровоцировал появление небольших объединений, критиковавших его политику, которые стали известны как «противники Рузвельта»[102].

Рэнд с жадностью поглощала информацию о них. Менкен оставался её главным фаворитом. Поначалу в его трудах её привлекло то, что они оба были поклонниками Ницше. Теперь она регулярно начала читать American Mercury – созданный им журнал, и её подозрения насчёт Рузвельта всё усиливались. За этим последовало чтение Альберта Джея Нока, работавшего редактором этого журнала, эссеиста и автора «Наш враг, государство». Нок и Менкен были первыми, кто начал называть себя «либертарианцем». Этот новый термин был введён для обозначения их верности индивидуализму и ограничению полномочий правительства, теперь, когда Рузвельт подмял под себя слово «либерал». Либертарианцев были единицы, хотя некоторые из них смогли стать довольно известными. В New York Herald Tribune корреспондентка Изабель Патерсон, которая вела еженедельный книжный обзор, возмущала спокойствие своим сарказмом по отношению к Рузвельту. Рэнд регулярно читала Патерсон[103].

В 1937 г. Рэнд присоединилась к хору недовольных политикой Рузвельта, отправив в New York Herald Trubine гневное письмо в ответ на предложение Рузвельта ввести дополнительных судей в состав Верховного суда. «Ни одна тирания в истории не была устанавлена в одночасье», – предупреждала Рэнд. В пример она привела недавнюю историю России и Германии, задав такой вопрос: «Если мистер Рузвельт уполномочен принимать собственные законы или поручать это своим людям, то что остановит его от принятия любого закона, который ему заблагорассудится?» Её решением, даже на таких ранних сроках, был активизм. «Нужно срочно создать комитет, организацию или штаб для централизации деятельности тех, кто готов присоединиться к протестующим», – заявила она. Её письмо побуждало читателей начать писать в конгресс, пока они не лишились своих жизней и имущества. В конце письма она привела свою любимую цитату из романа Синклера Льюиса: «Думаешь, такое у нас не может произойти? А оно уже происходит!»[104]. Письмо Рэнд так и не напечатали, но более известные корреспонденты в основном были согласны с ней. Законопроект Рузвельта, предвещавший катастрофу, который общественность сочла махинацией по расширению состава суда, с треском провалился в конгрессе, что воодушевило оппозицию. Влиятельный корреспондент Уолтер Липпман стал ещё одним критиком Рузвельта, бросавшим в президента дротики на страницах национальной прессы. В 1938 г. техасский конгрессмен Мартин Дайс начал расследование проникновения коммунистов в федеральное правительство и в итоге опубликовал список из более чем 500 имён сотрудников правительства, имевших отношение к коммунистам. Этот ход размыл границы между коммунистами, социалистами и либералами «Нового курса».

Однако казалось, что создать какую-либо эффективную оппозицию популярному президенту почти невозможно. Будучи богатым человеком, Рузвельт научился ловко высмеивать свою оппозицию и называть её сторонников карикатурными марионетками в руках богачей. Зачастую они были совсем не карикатурными. Одна организованная антирузвельтовская группа, «Американская лига свободы», действительно была тайной группой заговорщиков богатых бизнесменов, намеревавшихся вырвать контроль над правительством из рук народа. Несмотря на то что она несколько раз пыталась угодить народу, её основными финансовыми опорами были консерваторы семьи Дюпонов. Названная фашистской после появления информации о том, что некоторые её члены восхищались Муссолини и призывали к установлении в Америке диктатуры, «Американская лига свободы» перестала существовать спустя несколько лет после своего основания[105].

Даже несмотря на долгие размышления о вероломстве Рузвельта, Рэнд продолжала работать над другими проектами. По просьбе одного театрального продюсера она начала адаптировать «Мы, живые» для постановки под названием «Непокорённые»[106]. Когда Фрэнк работал на летних гастролях «Ночи 16 января», им обоим удалось провести несколько идеальных недель в Стонингтоне, штат Коннектикут. Там, в порыве вдохновения, Рэнд закончила рукопись повести объёмом менее ста страниц, которую она озаглавила «Гимн». И вновь Рэнд не постеснялась заимствовать идеи, сработавшие у других авторов. Работу над проектом она начала, прочитав в Saturday Evening Post короткий научно-фантастический рассказ «Место богов». «Гимн» вобрал в себя основные элементы этого рассказа, а также другой научно-фантастической литературы, и прежде всего романа Евгения Замятина «Мы», который выпускался самиздатом, когда Рэнд ещё жила в России[107]. В отличие от других работ, впрочем, сюжет романа Рэнд повествовал о созидающей силе индивида и разрушительной мощи государственного контроля.

Хотя действие и разворачивается в условиях обычного дистопического государства, «Гимн» Рэнд был её размышлением о коммунистической России в далёком будущем, когда не станет слова «Я». Повествование начинается с первой записи в тайном дневнике Равенства 7-2521: «Писать такое – грех», и продолжается от первого лица множественного числа, придавая роману почти библейскую звучность. По сюжету Равенство 7-2521 находит секретный тоннель, по которому может сбежать от своего коллективистского общества угнетателей, находит свою любовь – Свободу 5-3000 – и изобретает электричество. Но вместо того чтобы похвалить Равенство 7-2521 за изобретение лампочки, деспотичный Совет старейшин пытается убить его и уничтожить его изобретение. Влюблённые сбегают в лес, где Равенство вновь открывает для себя слово «Я».

«Гимн» стал важным отступлением Рэнд от её ранних работ, поскольку главный герой произведения – созидающий, продуктивный человек, а не отстранённый мизантроп. Рэнд перешла от реактивного изображения индивидуализма к более динамичному и позитивному воспеванию созидательности и самореализации человека. Основным источником её вдохновения были труды Фрэнка Ллойда Райта, чьё мастерство архитектора затмило преступления Уильяма Хикмана и Ивара Крюгера. Внедряя в повествование тематику технологии, открытия и изобретений, Рэнд расширяла свой кругозор, а также делала свои мысли о потенциально деструктивной природе государственного контроля более релевантными.

Странный стиль и дерзкое содержание «Гимна» едва ли привлекли интерес американских издательств, впрочем, это не помешало ему получить статус едкой притчи в Британии. Книга была выпущена в 1938 г. издательством Cassels, той же фирмой, что занималась распространением «Мы, живые» в Британии. Несмотря на изначально холодный приём критиков в Соединённых Штатах, Рэнд считала «Гимн» одним из своих любимых произведений. Несмотря на небольшой объём, оно было её одой индивидуализму, «заглавной песней, целью, единственной причиной, по которой я пишу»[108]. Это был хороший отдых от продолжения планирования её основного романа.

«Гимн», однако, не избавил её от «корчей». Вернувшись осенью 1937 г. в Нью-Йорк, Рэнд всё ещё не могла понять, каким должен быть сюжет её большого романа. Она не могла начать над ним работу, пока не будет готова структура повествования, но кусочки пазла истории упорно не хотели сходиться воедино и стать началом для романа. Чтобы сбежать от этого ощущения, она решила на добровольных началах поработать ассистентом известного нью-йоркского архитектора, модерниста Эли Жака Кана. Шесть месяцев она бесплатно трудилась в его бюро при условии, что о ней не узнает никто из сотрудников. Кан был польщён и приятно удивлён тем, что вызвал интерес начинающей писательницы, а Рэнд получала благодарности от него за тщательное упорядочивание его рабочих папок. Новую «сотрудницу» он взял под своё крыло, рассказывал ей истории о своей карьере и делился занимательными сплетнями о других известных архитекторах. В романе он появился под именем Гая Франкона – когда-то талантливого архитектора, а теперь безнадёжного карьериста.

Однажды утром Кан помог ей выйти из сложившегося творческого тупика, сказав, что самой большой проблемой для архитекторов всегда было жильё. Рэнд вспоминала: «Когда он сказал «жильё», у меня в голове будто что-то щёлкнуло, и я подумала: «Ну что ж, теперь есть политическая проблема и архитектурная; и все они подходят для моих целей»[109]. Обдумывая его слова за обедом, Рэнд быстро представила остальную часть истории. Питер Китинг будет пытаться заключить договор на постройку социального жилья. Он убедит Рорка, которым движет интеллектуальный вызов проблеме жилья, заняться проектом, сделать для него чертежи. Рорк согласится помочь, но при условии, что здание построят в точности таким, каким он его спроектирует. Когда же планы Рорка изменят, он уничтожит здание, демонстрируя таким образом мнение Рэнд относительно превосходства одинокого создателя над нуждами общества. Остальные персонажи будут действовать соответствующе. Тухи будет обвинять Рорка, Винанд попытается его защитить, Питер опозорится, а Доминик вернётся к нему.

Восторг Рэнд от центральной, объединяющей идеи постройки жилья показывал, насколько сильно изменилось её представление о том, каким должен был быть её роман. Начиналось всё с того, что это была абстрактная история о выдающемся человеке, борющемся с угнетающей толпой. Это был отголосок её одержимости чтением Ницше на ранних стадиях её творческого пути. «Гимн», где впервые Рэнд представила героя-триумфатора, ознаменовал важное для неё отступление от мрачных взглядов на возможности человека. Теперь её внимание к символической проблеме муниципального жилья, подходившей к теме её повествования и отражавшей её политические взгляды, означало, что Рэнд стала считать свой роман открыто политизированным. Изображение героя оставалось первостепенной задачей, но Рэнд перестала отрицать наличие более масштабных идей, которые можно извлечь из повествования.

Когда с сюжетом всё наконец стало понятно, Рэнд начала писать. Книга делилась на четыре части, в каждой из которых был основной персонаж. Начала она с «секонд-хендера» Питера Китинга. На протяжении первых трёх глав она переключалась между Китингом и Рорком, рассказывая об их совершенно разных жизненных путях, пролегавших через школу архитекторов и Стантонский технологический институт. Книга шла медленно и мучительно, но тем не менее это был прогресс.

Завершённые главы она продемонстрировала двум людям со стороны: своему литературному агенту и Фрэнку Ллойду Райту. Рэнд восхищалась Райтом, считала его настоящим гением и творцом, воплощением сверхчеловека, которого прославлял Ницше. Она была уверена в том, что он – её родственная душа и оценит то, что она написала. Но Райт, никогда прежде не слышавший о Рэнд, отправил присланные ему фрагменты назад с довольно грубой запиской, в которой дал Рэнд понять, что роман был написан неправдоподобно, потому что ни у одного архитектора не могло быть таких рыжих волос, как у Рорка. Рэнд это не смутило. Кан помог ей получить приглашение на торжественный банкет, где Райт выступал с речью. Она потратила три сотни долларов на подходящее к случаю чёрное вельветовое платье, туфли и накидку – роскошь, которая сильно ударила по её сбережениям. После формального знакомства Райн вновь резко отклонил её предложение. Рэнд попросту была очередным незнакомцем, желавшим обогатиться за счёт его известности[110].

Агент Рэнд Энн Уоткинс была более благосклонна. Она начала искать варианты, и в 1938 г. Рэнд поступило предложение от издательства Knopf. Рэнд полагалось 500 долларов после подписания контракта и ещё столько же по окончании работы над рукописью. В Knopf также пообещали сделать книгу Рэнд бестселлером, открыто говорить о том, что это одно из важнейших произведений сезона. Подвох был в том, что на завершение рукописи у Рэнд был всего год. Невыполнимая задача. Она писала так быстро, как только могла, но даже продление контракта не дало достаточного количества времени. В октябре 1940 г. Knopf расторгло договор[111]. К тому времени она успела закончить лишь четверть того, что было запланировано.

Именно в этом промежутке времени Рэнд была сражена Уэнделлом Уилки. Он был последней тёмной лошадкой из кандидатов в президенты на арене американской политики и в 1940 г., благодаря горячей поддержке на национальном партийном съезде, был выдвинут от республиканской партии[112]. Впервые под внимание общественности он попал в качестве председателя Commonwealth and Southern (C&S) – энергоснабжающей компании, выступавшей против предложения Рузвельта по освоению территории долины реки Теннесси. Оно подразумевало обеспечение электричеством неблагополучных населённых пунктов Теннесси, севера Алабамы и Миссисипи – региона, который силы модернизации обошли стороной. Решение Рузвельта заключалось в создании государственных энергетических компаний, которые будут поставлять электричество по приемлемым ценам для удовлетворения потребностей современной жизни, таких как холодильники и радио, людям, не охваченным вниманием частных электрических сетей. В рамках этого плана предполагалось, что частные компании должны будут продать свои акции государственным. От таких нападок правительства на частный сектор Рэнд чувствовала, как кровь закипает в её жилах.

В качестве председателя и бывшего главного советника по правовым вопросам C&S – одной из главных компаний, попавших под прицел реформы Рузвельта, Уилки выступал против правительственного плана. В итоге его попытки оказались безуспешными, и когда суды поддержали Рузвельта, Управление ресурсами бассейна реки Теннесси (Tennessee Valley Authority – TVA) начало скупать частные холдинги и снижать для домовладельцев цены на электричество. Сам Уилки помогал достичь соглашения по некоторым пунктам, хотя в то же время и прославился как противник Рузвельта. Разумеется, его действия привлекли внимание Рэнд, потому как она считала его честным и эффективным защитником прав энергетических компаний. Уилки также утверждал, что представлял интересы людей округа, который масштабнее его компании. В течение слушаний в конгрессе по делу TVA приходили сотни телеграмм с выражением поддержки компании[113].

Теперь, летом 1940 г., Уилки смог в последний момент добиться такой же поддержки и стать кандидатом на президентский пост от республиканцев. Однако народный энтузиазм по этому поводу был сомнителен; Элис Рузвельт Лонгворт иронично подметила, что Уилки поддерживали «низы тысяч загородных клубов»[114]. Обвинения в нечестной игре воспрепятствовали его выдвижению, а также обесценили его работу, проделанную для энергетических компаний ранее. Побежали слухи о том, что его популярность оказалась частью тщательно спланированной корпоративной кампании.

Впрочем, в условиях нехватки кандидатов Уилки смог стать достаточно популярным для того, чтобы на короткое время сплотить вокруг себя некоторых республиканцев. Его поддерживали республиканцы-космополиты Восточного побережья, которые оценили его опыт ведения бизнеса и прогрессивную открытость к вовлечению в дела мирового масштаба. Сплотившись вокруг Уилки, они решили проигнорировать досадный факт того, что ещё год назад их знаменосец был зарегистрированным демократом. Это привело в ярость старую гвардию республиканцев, изоляционистское крыло. Они считали Уилки финансовым инструментом, с помощью которого Восток затянет их в европейскую войну. Таким образом, Уилки на короткое время стал предводителем сильно разрозненной партии, в одночасье объединившейся и одержимой победой над Рузвельтом.

Что характерно, мнение Рэнд насчёт кампании Уилки было специфическим. Уилки запомнился за свой оптимистичный интернационализм, воплощённый в его послевоенном бестселлере «Один мир», и готовность представить объединённый с Рузвельтом фронт помощи Европе во время президентской кампании. Впрочем, всё внимание Рэнд было сфокусировано на том, что Уилки выступал в защиту капитализма. Несомненно, это было частью его облика. В 1940 г. в рамках своей кампании он заявил: «Я занимаюсь бизнесом и горжусь этим. Никто не может преуменьшить значение какого-либо факта из моей карьеры бизнесмена. В конце концов, бизнес – это наш стиль жизни, наши достижения, наша слава». Рэнд оценила то, что он оформил свою оппозицию «Новому курсу» как «непосредственно идеологическую, интеллектуальную, моральную проблему»[115]. Она считала его своим товарищем в борьбе за индивидуализм. Кроме того, она ошибочно полагала, что он – любимый народом популист.

Добродушный, жизнерадостный и безнадёжно зелёный, Уилки был не ровня крушащему всё на своём пути Рузвельту. Ему не хватало «инстинкта убийцы», необходимого, чтобы сместить действующего президента со следующего срока. По-настоящему обеспокоенный враждебными силами из Европы, он согласился с уговорами Рузвельта касательно ленд-лиза, решив, что не будет публично выступать против, но такая политика противоречила взглядам изоляционистов. Лишённый единственного пункта, благодаря которому он мог вступить с Рузвельтом в конфронтацию, Уилки всё пытался самоопределиться. В итоге несколькими широкими штрихами Рузвельт изобразил его как служителя интересов крупного бизнеса и богачей.

Однако такой облик едва ли расстроил Рэнд, а даже наоборот. Впервые убедившись в том, что внутренняя политика – это на самом деле важно, они с Фрэнком вступили в нью-йоркское подразделение «Клуба Уилки» – сеть волонтёрских организаций, крайне важных для предвыборной кампании. Это был рискованный ход. Ни она, ни Фрэнк вот уже на протяжении нескольких лет не имели постоянной работы, и их сбережения практически истощились. Однако для Рэнд было характерно не останавливаться на полпути. Политика с годами становилась для неё всё важнее. И вот выпал шанс поступить в соответствии со своими принципами, действовать от имени политика, которого она поддерживала. Она бы никогда не смогла этого сделать в России. Отложив свой неоконченный роман, Рэнд взялась за дело.

Нью-йоркский «Клуб Уилки» был создан словно специально для молодого автора-республиканца. Подруга Уилки, Ирита фон Дорен, книжный редактор New York Herald Tribune, оказывала сильное влияние на нью-йоркскую кампанию, в которой принимали участие многие писатели, редакторы и другие представители литературных кругов. Здесь были люди, похожие на Рэнд: увлечённые своими идеями, красноречивые, готовые бесконечно спорить о политике. Они были не богемными радикалами, размышлявшими о революции, а успешными людьми, которые общались с представителями городской бизнес-элиты. Одному из своих друзей Рэнд говорила: «Я ещё никогда в жизни не встречала столько интересных мужчин и женщин всего за несколько месяцев, как во время кампании Уилки в 1940 г.»[116].

Выбранный псевдоним, Айн Рэнд, освободил её от своего пола, религии и прошлого. Она – дитя судьбы, а это – идеальное имя.

Рэнд на добровольческих началах стала работать обычной переписчицей и делопроизводительницей. Её «карьера» стала развиваться стремительно, и уже через несколько недель она возглавила работу по созданию нового «отдела по интеллектуальным боеприпасам». Она учила других волонтёров вычитывать из газет злободневные высказывания Рузвельта или его коллеги Генри Уоллиса. Эти цитаты потом использовались во время речей в других клубах Уилки. Уоллес, в частности, стал кладезем предосудительной риторики, и Рэнд отправила нескольких волонтёров в местную библиотеку, чтобы отыскать побольше материала о ранних этапах его карьеры.

Иногда Рэнд вступала в конфликт со своим начальством, руководившим кампанией Уилки. Её инстинкты подсказывали, что нужно делать упор на негативные качества Рузвельта, его коллективистскую идеологию и негативное отношение к бизнесу. Организаторы кампании, впрочем, считали, что нужно больше внимания уделять Уилки, рекламировать его как новый вид мыла, подчёркивать его положительные качества. Такая мягкая тактика была неприемлема для Рэнд. В свободное от изучения злоключений Рузвельта время она посещала театры, где показывали новостные сводки Уилки, и оставалась после показа, чтобы ответить на вопросы зрителей. Это было одним из её любимейших занятий в рамках кампании, потому что здесь была возможность рассказать о своих принципах и вступить в разговор с незнакомцами. «Я была великолепной пропагандисткой»[117], – вспоминала она.

Украсив своё пальто значками в поддержку Уилки, она пополнила ряды городских уличных ораторов. На людных перекрёстках она резко критиковала Рузвельта и агитировала за Уилки, быстро привлекая толпы людей, заинтересованных агитацией женщины с русским акцентом. Когда один из слушателей высмеял её за то, что она иностранка, Рэнд в ответ только усмехнулась. «Я решила быть американкой, – напомнила ему она. – А что сделал ты?»[118]

Эти спонтанные мероприятия заставили Рэнд пересмотреть своё предубеждение насчёт американского избирателя. До кампании Рэнд с подозрением относилась к американской демократии. Она считала, что государство, вместо того чтобы иметь правительство, состоящее из людей и для людей, должно «существовать на благо высокопоставленных людей»[119]. Это отвращение к низам отражалось ещё в её ранних произведениях. Теперь же она поняла, как сильно её впечатляют вопросы, которые ей задают люди, принадлежащие к рабочему классу, и как откликаются на её защиту капитализма. О своей работе в театрах она говорила: «Они подтверждали моё понимание обычного человека о том, что намного лучше иметь дело с ним, чем с офисом на Мэдисон-авеню и тамошними республиканцами»[120]. Казалось, порицаемые ею безликие низы вместо социальных и интеллектуальных благ администрации Рузвельта осознавали всю её опасность.

Впрочем, большинство вопросов, которые ей задавали, касались войны в Европе. Каждый избиратель хотел знать, будет ли новый кандидат впутывать Соединённые Штаты в войну. Большинство приходило в ужас от мысли о том, что им придётся отправлять своих сыновей за океан, даже несмотря на то что ситуация в Европе быстро ухудшалась. Германия, Италия и Испания стали фашистскими государствами, и единственным оплотом либеральной демократии оставалась Англия. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль умолял Рузвельта помочь деньгами и материалами. Но руки Рузвельта связывали акты о нейтралитете. Тем не менее он всё больше убеждался в том, что Соединённые Штаты должны сыграть в европейской войне свою роль. Однако имелось множество сдерживающих факторов, противостоявших вмешательству. Ни один из кандидатов не хотел рисковать, отпугивая изоляционистов или таких же влиятельных интернационалистов. Они оба аккуратно лавировали между ними[121].

На передней линии кампании Рэнд пыталась превратно истолковать недвусмысленность Уилки. Сама она сомневалась, что Уилки был честен, когда высказывался против войны, но сделала всё возможное, чтобы убедить избирателей в обратном, ступив на тонкую грань между правдой и ложью. «Было бы гораздо лучше, если бы он отказался оказывать какую-либо помощь союзникам»[122], – позже будет вспоминать она. К концу кампании Уилки заметно стал тяготеть к изоляционистам, заявив, что не будет участвовать в войне и не станет ожидать того же обещания от Рузвельта.

К тому времени интерес Рэнд к Уилки почти иссяк. Больше, чем его двойственность в вопросе войны, её заботила только его позиция по отношению к капитализму. Стартовал он как верный защитник свободы предпринимательства, но затем начал увиливать от использования этого термина в своих выступлениях. «Он говорил о том, как провёл своё детство в Индиане, чтобы показать, что он на самом деле провинциальный американец, вместо того чтобы говорить о реальных проблемах»[123]. Чего она действительно хотела больше всего, так это найти кого-то, кто стал бы выступать в защиту традиционного американского образа жизни в её понимании – отстаивать индивидуализм. Она хотела, чтобы республиканцы критиковали Рузвельта за расширение им правительственных полномочий и требовали объяснений за такой опасный прецедент. Идеи и принципы, к которым взывал Рузвельт, по её мнению, и погубили Россию.

Мало кто из американцев разделял её мнение. Избиратели были вполне довольны Рузвельтом и тем, что беспрецедентно выбрали его президентом на третий срок. Но эта коронация была не совсем такой, какой казалась. Несмотря на все его действия, «Новый курс» не смог победить депрессию, а уровень безработицы по-прежнему составлял около 15 %. Рузвельт пренебрёг важными личностями из обеих партий, а его реформы в течение последних нескольких лет было трудно привести в исполнение. Увеличивавшаяся политическая нестабильность в Европе начала пугать избирателей. Гитлер перепахал Францию, а его подводные лодки стреляли по американским кораблям в международных водах. Как гласила старая поговорка, лошадей на переправе не меняют.

Вслед за поражением Уилки перед Рэнд открылись новые горизонты. Президентская кампания полностью перенаправила её интеллектуальную энергию. Вместо того чтобы возобновить работу над романом, в течение нескольких месяцев после конца её волонтёрства она быстро написала несколько научно-популярных работ и стала позиционировать себя как активистку, а не просто писательницу. С помощью нескольких знакомых Уилки она планировала создать политическую организацию из представителей творческой интеллигенции и преподавателей, которые продолжили бы дело кандидата от Республиканской партии.

Рэнд пробивала себе путь в политику, сторонясь таких известных организаций, как Первый комитет США, подхвативший знамя оппозиции Рузвельту. Основанный осенью 1940 г., Первый комитет был учреждением, воплощавшим среднезападный изоляционизм. Идея о том, что Америке следует избегать вступлений в заграничные альянсы, восходила ещё к посланию Джорджа Вашингтона в первые дни существования республики. После событий Первой мировой войны оно вновь стало актуальным благодаря бурным протестам против финансирования военных действий. Теперь, наблюдая за тем, как на Европу надвигается очередная буря, лидеры Первого комитета и его 850 тыс. членов были убеждены в том, что Соединённым Штатам следует остаться в стороне[124]. Организация была решительно против планов Рузвельта по оказанию помощи Британии и утверждала, что Соединённым Штатам следует больше внимания уделить собственной защите. Поскольку Первый комитет яростно противился внешнеполитическим мерам Рузвельта, он не стеснялся использовать самую резкую критику президента. Кроме того, он привлекал к своей деятельности антисемитски настроенных людей.

Несмотря на то что Рэнд разделяла основные изоляционистские принципы, в целом Первому комитету она не сочувствовала. С её точки зрения, военный конфликт в Европе был просто локализованным выражением глубинного конфликта, структурировавшего мировую историю: столкновение индивидуализма и коллективизма. Главным образом её заботила внутренняя политика Америки, а не её роль на мировой арене, а потому она оставалась верной клубам Уилки, в которых видела зачатки системы, преданной капитализму и индивидуализму. Однако клубам Уилки существовать оставалось недолго. У их создателя едва ли было желание утвердиться в роли постоянного лидера оппозиции, и вскоре после выборов он дал благословение на решение Конфедерации распустить эти клубы[125].

Рэнд была сильно разочарована исчезновением клубов Уилки, но её заинтриговала идея независимых клубов, которые предположительно должны были прийти на смену. Эти клубы формировались из представителей различных местных организаций, которые должны были бы пропагандировать «солидаризм» и вовлечённость в политику. Рэнд начала размышлять о подобной организации, национальной по масштабу и главным образом образовательной по характеру. Она стала бы штаб-квартирой для всех, кто захочет противостоять «Новому курсу». В итоге собравшаяся группа людей была достаточно большой, чтобы позволить себе национальный офис и периодическое издание. Новая организация сохранила дух прошлой президентской кампании и по крайней мере в Нью-Йорке привлекла группу интеллектуалов, целью которой была полноценная защита капитализма. Это было именно тем сообществом, которое Рэнд однажды хотела найти, и она не хотела, чтобы оно исчезало.

Помимо всего прочего, её мотивировало чувство кризиса, о чём свидетельствуют эссе, написанные ею для привлечения людей в группу, которую она надеялась организовать. «Всем невиновным пятиколонникам» – так назывался паникёрский портрет Америки, изрешечённой коллективистами и советскими агентами, балансирующими на грани диктатуры. Первые строчки её послания гласили: «Тоталитаризм уже одержал безоговорочную победу в умах многих американцев и подчинил себе нашу интеллектуальную жизнь». Рэнд предполагала, что возникновение тоталитарного режима в Америке было лишь вопросом времени, и винила в этом безразличных, несведущих горожан, так называемую пятую колонну. Усердно трудившиеся американцы, не обращавшие внимания на политику и просто пытавшиеся обеспечить свою семью всем необходимым, совершали чудовищную ошибку: «Деньги, дом или образование, что бы вы ни собирались дать своим детям, просто отберут или сделают бесполезным. Вашим наследием будет тоталитарная Америка, мир рабства, голода, концентрационных лагерей и расстрелов»[126].

Единственный способ предотвратить подобного рода трагедию – это сделать так, чтобы люди услышали настоящий голос Америки. Американский образ жизни, по представлению Рэнд, «всегда основывался на правах человека, личной свободе и уважении личности каждого человека». Но эти идеалы затмила коммунистическая пропаганда. Её ответ: чтобы нас услышали, «нам нужна организация». Здесь Рэнд ненадолго столкнулась с парадоксом организации индивидуалистов. Её группа сторонников будет «организацией против организации… для защиты всех нас от принудительной организации, которая поглотит всё общество»[127]. Другой альтернативы, по её словам, не было, поскольку на данный момент в мире не может быть персонального нейтралитета.

Призывы Рэнд являлись прямым следствием того, с чем она столкнулась в литературном мире Нью-Йорка, где убедилась, что коммунисты оказывали влияние и на политическую жизнь Америки. На самом деле партия теряла сторонников на протяжении нескольких лет с того момента, как в 1936 г. слухи о сталинских чистках дошли до Нью-Йорка. Советская лихорадка разразилась в 1939 г. после заключения пакта о ненападении между нацистами и Советами. Американских коммунистов внезапная смена политики застала врасплох. Они всегда громко заявляли о своих антифашистских взглядах, имевших особую популярность среди американских левых. Новые вожди коммунизма не могли убедительно объяснить причину возникновения нового альянса. И без того немногочисленное членство в партии сократилось ещё сильнее. Сочувствующие интеллектуалы и либералы начали дистанцироваться от коммунистической программы. Несмотря на то что альянс Советского Союза с Соединёнными Штатами вернёт в строй нескольких известных людей, к 1940 г. принадлежность к партии из знака отличия стало постыдным пережитком молодости[128].

Всё же Рэнд боялась повышения уровня популярности коммунизма и социализма. Она была права в том, что коммунистическая угроза не исчезла совсем, хотя форма мыслей и изменилась. В Вашингтоне всё ещё были советские шпионы, и некоторые из них успешно воровали ценные военные секреты в течение Второй мировой войны. Но коммунисты никогда не были близки к завоеванию политического строя Америки. На самом пике своей влиятельности они собирали менее миллиона сторонников и едва набирали 100 тыс. голосов[129]. Тем не менее резкую критику Рэнд было занятно читать.

Одним из первых людей, с кем она поделилась «пятиколонниками», был Ченнинг Поллок, с которым она познакомилась во время кампании Уилки. Поллок вёл свою колонку в одной газете и имел определённый успех в качестве драматурга, а также был членом совета Американской лиги свободы и обладал связями с обеспеченными консерваторами. Как и Рэнд, он был убеждённым индивидуалистом и неумолимым противником Рузвельта. Но в отличие от многих своих оппонентов, Поллок выступал за оказание помощи Британии и разделял мнение Рузвельта о том, что участие Америки в войне может быть необходимым. Он регулярно передвигался по стране, произносил простые речи, осуждающие коммунизм, «Новый курс» и изоляционизм в равной степени. Он даже выдвинул предложение о создании «мощной организации великого среднего класса», которая «разгромит гнилые силы коммунизма, фашизма, коллективизма и общего безумия, а также вновь поставит Америку, трудолюбивые сплочённые Соединённые Штаты, на ноги»[130]. Его идея предвосхищала создание Рэнд своей организации.

Рэнд связалась с Поллоком в начале 1941 г. Поллок обладал известностью и мог привлечь как спонсоров в организацию, так и внимание к ней. Без его помощи или кого-либо примерно настолько же известного, как он, идея Рэнд ни во что бы не вылилась. Поллок был заинтересован, но не спешил действовать. Он решил проверить концепцию на прочность во время своего лекционного тура и попросить всех заинтересованных в создании политического движения связаться с ним. В итоге получилось 4000 имён, чего было вполне достаточно, чтобы осознать наличие у идеи Рэнд перспектив. Вернувшись в апреле в Нью-Йорк, он сказал Рэнд, что можно продолжать. Поллок разослал короткие письма потенциальным спонсорам и попросил Рэнд составить основные положения для привлечения интересующих их партий.

Результатом стал написанный Рэнд 32-страничный «Манифест индивидуализма», первое полное заявление о её политических и философских взглядах. Поллоку нужно было что-то покороче, но, начав, Рэнд уже не могла остановиться. Она все выходные провела за составлением эссе, которое «должно стать фундаментом для нашей партийной линии и основным документом, как Манифест Коммунистической партии на другой стороне»[131]. В отличие от её романа, «Манифест» практически написался сам собой.

Версия коммунистического манифеста Рэнд содержала в себе положения, которые позже отразятся в её дальнейшей работе. Это был всеобъемлющий документ, затрагивавший заявление прав, теорию истории происхождения социальных классов и пристальное внимание к психологии человека. Это был обзор многих идей, которые она позже конкретизирует как в своих художественных, так и в научно-популярных трудах. Имелся и ряд важных различий по содержанию и тону повествования. В первом положении Рэнд больше внимания уделяла нюансам и разъяснению некоторых вещей по сравнению с её последующими трудами. Важно отметить, что здесь она не говорила о разуме как о важной составляющей индивидуализма и использовала слово «альтруизм» лишь дважды. Однако здесь всё равно можно проследить черты её более зрелых взглядов[132].

Основой индивидуализма Рэнд была теория естественного права, отражённая в Декларации независимости США. Каждый человек имеет право на жизнь, свободу и стремление к счастью, и право это является «безусловной, личной, частной, индивидуальной собственностью каждого человека, гарантированной ему фактом его рождения и не требующей прочих разрешений». Роль общества и его единственное предназначение, по словам Рэнд, в том, чтобы обеспечивать эти индивидуальные права. Далее Рэнд приводит противопоставление двух противоположных концепций, сравнивая тоталитаризм с индивидуализмом. Тоталитаризм она свела к идее, что «интересы государства превыше интересов личности». Единственной противоположностью этому был его заклятый враг – индивидуализм, основной принцип естественного права. Индивидуализм был единственной опорой для достойного существования человечества. Таким образом, доктрина абсолютного «общего блага» становилась «сущим злом», которое «всегда должно ограничиваться основными, неотъемлемыми правами личности»[133].

Оттуда она быстро перешла к разделению общества на два мира – политическую сферу и творческую. Творческая сфера – это мир продуктивной деятельности, он принадлежит «отдельным индивидам». Рэнд неоднократно подчёркивала, что творчество – процесс индивидуальный, а не коллективный. Сравнивая его с рождением ребёнка, она утверждала: «Процесс рождения индивидуален. То же самое касается родительства. То же самое касается любого творческого процесса»[134]. Политическая сфера противопоставлялась творческой, и её необходимо ограничивать в масштабе, иначе она уничтожит творческий потенциал человека.

Тесно связанным с этими двумя сферами было очередное противопоставление – «человека активного» и «человека пассивного». Однако, несмотря на то что Рэнд определяла их как противоположности, она признавала, что «в каждом из нас существуют противоположные принципы, сражающиеся друг с другом: инстинкт свободы и инстинкт безопасности». Но как человек, так общество может быть либо активным, либо пассивным, и «в отношении их действовал странный закон»[135]. Если общество приспосабливалось к потребностям пассивного человека, оно уничтожало человека активного; но если общество откликалось на нужды активного человека, он по мере своего развития способен будет вести за собой как пассивного человека, так и всё общество. Поэтому современные гуманисты попадали в парадокс: запрещая активность ради пассивности, они на пути к основной цели ставили себе палки в колёса.

По мнению Рэнд, противостояние активности и пассивности даже формировало ход мировой истории. Во времена активного человека цивилизация развивалась, только чтобы потом повестись на приманку безопасности, необходимую для человека пассивного. Это был цикл света и тьмы, продолжавшийся веками, и теперь Рэнд видела, как на Америку надвигалась очередная его смена: «Когда общество позволяет прислушиваться к голосам, которые говорят, что индивидуальная свобода – это зло, становится ясно, что тёмные времена не за горами. Сколько цивилизаций должно погибнуть для того, чтобы человечество смогло это понять?»[136].

Человек активный и пассивный по своей сути – вариации концепции творца и секонд-хендера, лежащей в основе романа Рэнд, который находился на стадии разработки. Теперь, проявившись в нехудожественной форме, те же идеи подвели Рэнд к созданию своего рода классовой теории. Она быстро оговорилась, что пассивный тип человека не обязательно характерен для рабочих классов или так называемых угнетённых. На самом деле рабочие достаточно хорошо понимали природу индивидуальных усилий и инициатив. Наиболее высокая концентрация коллективистов наблюдается в двух других классах, как резко заявляла Рэнд: во втором поколении миллионеров и среди интеллектуалов. Она полагала, что большинство интеллектуалов были заурядными личностями, желавшими власти. Именно они помогали Сталину, пока миллионеры помогали Гитлеру, при поддержке «низших элементов» в обоих случаях. В заключение она добавила: «Тирания приходит сверху и снизу. То, что находится посередине, – класс свободы»[137].

Стук клавиш печатной машинки Айн сводил её чикагских родственников с ума. Она писала каждый вечер, а иногда и ночи напролёт.

Здесь яснее всего чувствовалось влияние кампании Уилки на её философию. До этого Рэнд говорила только о выдающемся человеке и его вкладе в развитие общества, её едва ли занимало разглядывание лиц безликих низов. Теперь, не потеряв отвращения к «низшим элементам» (которые остались без определения), она отвела новую роль обширному американскому среднему классу. Это были люди, которых она видела в театре и на улице, простые голосующие, с подозрением относившиеся к Рузвельту и его обещанному процветанию.

«Манифест» в целом пропитан новообретённой любовью и уважением к Америке. В России Рэнд идеализировала Америку, но 1930-е развеяли её иллюзии. Глядя на распространение коллективизма в литературе и искусстве, в 1937 г. она жаловалась на «упадок в культуре, что всегда была в Америке коллективной»[138]. «Манифест» лишился малейших следов подобного скептицизма. Вместо этого она определяла индивидуализм и американизм, по сути, как одно и то же. Провозглашение индивидуальной свободы в Америке, по мнению Рэнд, «было секретом успеха». Она лестно отзывалась о Войне за независимость как о редком историческом моменте, когда люди совместно добивались «свободы личности и общества, защищающего это право», и произнесла: «Дай мне свободу или дай мне смерть», – драматичную фразу Патрика Генри в поддержку независимости Америки, «утверждение глубокой истины»[139].

Последняя часть новой работы Рэнд, подробная аргументация в защиту капитализма, также отражала её опыт работы в предвыборной кампании. До Уилки она была настроена прокапиталистически, но более пессимистично: «Капиталистический мир низок, беспринципен и развращён». Теперь же она считала капитализм «достойнейшей, чистейшей и самой идейной системой из всех». Несмотря на неприязнь к администрации Уилки, Рэнд применяла некоторые её тактики, рекламируя капитализм как лекарство от всех болезней[140].

Вновь обретённая любовь к капитализму также отражала её подготовку по матчасти, проведённую ею после окончания кампании, в частности по труду Карла Снайдера «Капитализм созидающий: экономическая основа современного индустриального общества»[141]. Снайдер, известный экономист и статистик, работавший в Федеральном резервном банке, утверждал, что капитализм был «единственным способом, с помощью которого обществу на протяжении хода мировой истории удавалось из варварства и бедности пробраться к благоденствию и культуре». Исходя из этого, Снайдер разработал исторически и статистически обоснованную теорию о пользе накопления капитала и вреде экономического регулирования и планирования государством. В качестве ключевых мер по предупреждению депрессий и паники Снайдер поддерживал централизованное кредитное регулирование и настаивал на грамотном контроле денежных ресурсов. Кроме того, он неактивно поддерживал некоторые правительственные инициативы, такие как постройка дамб и природоохранные проекты. Но любое другое вмешательство, например перераспределительное налогообложение, создание централизованных комитетов по планированию или контроль зарплат и цен, было бы равносильно «попаданию индустрии в мёртвую хватку правительственного регулирования»[142]. С глянцевой фотографией Адама Смита на обложке книга Снайдера отвергала кейнсианскую экономику, которая в итоге станет основной для научных кругов и будет оказывать наибольшее влияние на мир.

Снайдер помог Рэнд упорядочить и исторически обосновать её идеи из «Гимна». Рэнд в виде аллегорий рассказывала о силе индивида и важности революционных инноваций. Теперь Снайдер поместил эти мысли в экономический и исторический контекст, утверждая, что расцвет экономики происходит благодаря «нескольким людям, успешным и чрезмерно талантливым, наделённым бо́льшими средствами и возможностями по сравнению с другими»[143]. По мере чтения Снайдера Рэнд превращала психологические категории секонд-хендера и создателя в экономические концепции человека активного и человека пассивного.

В «Манифесте» Рэнд вслед за Снайдером восхваляла классическую экономику и не представляла свои собственные взрывные концепции морали. Альтруизму, который сыграет значительную роль в «Источнике», в «Манифесте» отведена роль второго плана. Так могло получиться, потому что, когда Рэнд писала «Манифест», её мысли были далеки от философии романа или она была не готова представлять свои идеи без поддержки со стороны художественных произведений. По какой-то причине Рэнд воспевала себялюбие чисто с экономической точки зрения. Мысль о том, что «одним из величайших достижений капиталистической системы является то, насколько естественный, природный эгоизм человека был выгоден как для него самого, так и для общества», она не стала развивать[144]. Подобным образом все её выпады были направлены в сторону «абсолютного» общего блага, подразумевая, что ограниченная концепция общего блага всё же является приемлемой.

В отличие от её более поздних работ, в «Манифесте» не отражалась разная трактовка «личного интереса» Рэнд и Адама Смита. Несмотря на то что последний восхвалял личный интерес в экономическом плане, он также одобрял естественное отношение людей к благосостоянию окружающих, которое он называл «симпатией». Смит различал личный интерес и то, что он называл «мягкими, тихими, любезными достоинствами». Эти две системы ценностей существовали, по его словам, в деликатном балансе, «в ограничении же эгоистичных и поощрении великодушных действий состоит совершенство природы человека». В более поздних работах Рэнд будет критиковать любые отличия экономических добродетелей от социальных, убеждая всех в том, что в обоих случаях должен действовать один и тот же моральный кодекс. Однако поначалу в подробных обсуждениях своей философии она ограничивалась только разговорами об эффективных сторонах капитализма и преимуществах свободы, не объединяя их в новую систему нравов[145].

Свои рассуждения о капитализме Рэнд заканчивала трюком собственного сочинения. Она утверждала, что, несмотря на всю её оду капитализму, «мы никогда не жили при чистой капиталистической системе». С самого начала капитализму мешали коллективистские элементы, такие как монополистический капитализм и правительство. Эти проблемы не являлись недостатком капитализма, а были скорее результатом призыва к коллективизму. Она писала, что мы должны перестать винить во всём капитализм: «Пришло время заявить, что наша система – самая достойная, чистая и идейная из всех. Мы, её защитники, настоящие либералы и гуманисты». Её читатели встали перед выбором и должны объединиться во имя общего дела. Они узнают друг друга благодаря «единственной отличительной черте» – преданности свободе и воле. Она громко призывала: «ИНДИВИДУАЛИСТЫ ВСЕГО МИРА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!»[146]. То, что получилось, она отправила Поллоку с запиской, полной энтузиазма. Она была открыта к переменам и правкам, но надеялась, что «Манифест» в итоге издадут или опубликуют наряду с подписями членов их организации. В надежде она писала: «Давайте будем певцами новой Декларации независимости»[147].

Индивидуалистский «Манифест» был кульминацией всех перемен её мышления, происходивших с ней с момента публикации «Мы, живые» в 1935 г. Самым очевидным был её выраженный, восторженный интерес к политике. Здесь она возвращалась к тому, что привлекало её ранее, вспомнив те чувства, которые вызывала у неё революция и политические идеи её отца, когда она ещё жила в России. Но американская политика как изматывала её, так и придавала сил в отношении её мироощущения. Работа в ходе избирательной кампании Уилки помогла Рэнд найти выход из рефлексивного элитизма. Теперь она понимала, что демократия может быть к капитализму более дружелюбной, чем она думала раньше. Кроме того, она пришла к мнению о том, что индивидуализм был, по сути, американской ценностью, той, что была скрыта за ширмой коллективистской пропаганды. Донесение правильных идей до широкой аудитории было лишь вопросом времени.

Предвыборная деятельность также дала Рэнд новый виток в направлении развития своей карьеры. Теперь политика занимала её так же сильно, как и художественная литература. Пока «Источник» лежал мёртвым грузом, она посчитала, что сможет легко написать 30 страниц, посвящённых политической философии. В 1940-х гг. она продолжила свою двойную карьеру, отдавая себя распространению политических идей в той же мере, что и созданию драматических историй и персонажей. Это был первый шаг к самоопределению, о котором она потом будет говорить с гордостью: писатель и философ.

Глава третья

Новое кредо свободы

К моменту завершения «Манифеста индивидуализма» интерес к политике поглотил Айн Рэнд с головой, остановив развитие литературной карьеры. Она на долгое время забросила «Источник» и начала новый раунд активистской деятельности. С поддержкой Ченнинга Поллока, с одной стороны, и своей брошюрой – с другой, она стремилась призвать в Нью-Йорке как можно больше нью-йоркских «реакционеров». Она жила в городе, известном как самый «красный» в Америке; в самом деле, сама фраза «нью-йоркский интеллектуал» стала ассоциироваться со своего рода левым литературным философом, сочувствующим коммунистам. Вместо них Рэнд присоединилась к альтернативной вселенной других нью-йоркских интеллектуалов, поддерживающих свободный рынок и невмешательство государства в экономику.

Новые знакомые Рэнд, и в особенности Изабель Патерсон, продолжили знакомить её с американской традицией индивидуализма, с которой она столкнулась благодаря оппозиции Рузвельту. Рэнд находила либертарианские идеи убедительными, но отношение либертарианцев настораживало. Кампания Уилки придавала Рэнд энергии и убеждала её в том, что американцы открыты капиталистическим идеям, но на остальных это производило обратный эффект. Казалось, она одна из своей компании верила в политические перемены. Спустя многие месяцы написания писем, встреч и жарких речей Рэнд нашла в себе свежие силы присоединиться к движению по развитию «нового кредо свободы»[148]. Из-за своих организационных неудач она чувствовала, что действовать нужно срочно. Поллоку она писала: «Кто проповедует философский индивидуализм? Никто. А если его не проповедовать, то экономический индивидуализм долго не протянет»[149]. У Рэнд возникло ранее неизвестное ощущение миссии, которое в итоге приведёт её к незавершённой рукописи.

Когда наконец удалось найти издателя для «Источника», Рэнд вернулась к работе над книгой уже другим человеком, с иными взглядами на мир. Изначально «Источник» отражал более раннюю интеллектуальную ориентацию Рэнд на Ницше и глубоко скрытый в себе элитизм. Но на деле в романе отразилось то, что происходило с ней после. В оставшихся двух третях книги, которые она завершила в немыслимом потоке вдохновения за год, Рэнд уместила темы «Манифеста», наслоенные на структуру, придуманную несколькими годами ранее. Результат говорил о ней как о писательнице на пике своих возможностей, даже несмотря на то, что внутренний философ Рэнд ещё только продолжал проявляться.

С момента истечения первого контракта в 1940 г. лишь несколько издательств проявили интерес к неоконченной рукописи Рэнд. Её агент Энн Уоткинс набрала восемь отказов примерно за столько же месяцев работы. Единственное, что она могла сделать, – это помочь Рэнд устроиться за почасовую оплату референтом в Paramount Pictures. Этим Рэнд и стала заниматься весной 1941 г., как только их с Поллоком планы начали осуществляться. Череда отказов стала причиной напряжённости в отношениях между агентом и автором. Уоткинс перестала интересоваться книгой и начала критиковать то, как Рэнд пишет. Рэнд не дала этому спуску, и они начали бессмысленный спор о том, почему рукопись не покупали. Переломный момент наступил как раз после завершения «Манифеста». В очередной раз пообсуждав роман, Уоткинс сказала Рэнд: «Ты всегда спрашиваешь о причинах, а я не всегда могу назвать их тебе. Я просто руководствуюсь ощущениями». Это заявление стало для Рэнд «травматическим шоком». Для неё это было позорное признание человека в своей личностной и интеллектуальной неадекватности. Она могла стерпеть критику своей книги, если она будет тщательно и осознанно обоснована, но нападки на основании неопределённых ощущений ужасно её раздражали. Признание Уоткинс также уничтожало любые возможности для дальнейших профессиональных отношений. В длинном философском письме Рэнд объявила, что больше не хочет, чтобы она представляла её работы[150].

Ричард Миланд, новый босс Рэнд в Paramount Pictures, был в замешательстве от такого поворота событий. Ему нравилось то, что он успел прочитать, и Рэнд мгновенно стала его любимой сотрудницей. Она также нравилась своему супервайзеру Фрэнсис Хазлитт, которая считалась убеждённым консерватором. Фрэнсис была женой Генри Хазлитта – журналиста, ставшего впоследствии известным в либертарианских кругах благодаря своей «Экономике за один урок». Хазлитт и Миланд давали ей на вычитку лучшие истории, которые приходили в студию, и стали поддерживать её писательскую карьеру. Когда Миланд узнал, что её рукопись лежит без внимания, то предложил свои услуги. У него были знакомые в издательских кругах, где Рэнд с удовольствием помогли бы. Она неохотно позволила ему отправить рукопись в Little, Brown – издательство, по её мнению, относительно свободное от коммунистического влияния.

Поначалу казалось, что она нашла золотую жилу. Один из редакторов назвал отправленный фрагмент «почти гениальным» и назначил встречу за ужином. Там он расспрашивал её о политических взглядах, подозревая, что она анархистка. Рэнд объясняла достаточно ясно: «Я рассказывала ему всё, что думаю о «Новом курсе», почему книга не направлена на его поддержку и почему я за свободное предпринимательство, а также какие фрагменты к чему относятся»[151]. Это было важной переменой в её действиях. Лишь несколько лет назад она уверяла потенциальных редакторов, что её роман не будет политизированным; теперь же она настаивала на том, чтобы новые читатели увидели его глубинный смысл.

В это время боевой дух Рэнд почти сошёл на нет. Она совершенно забросила рукопись, а работа в Paramount только подавляла её амбиции. Каждый день она читала новую халтуру, которую приносили в студию, ныла Фрэнку о том мусоре, что публикуют, вместо того чтобы обратить внимание на её работу. Он сразу поддерживающе возмущался и не давал Рэнд впасть в глубокое отчаяние. «Я знаю, что ты чувствуешь, – говорил он. – Вот ты мечешь перед свиньями бисер, а взамен даже стейка не дают»[152]. Воодушевлённая Рэнд даже дала эту фразу одному из своих персонажей. После отказа Little, Brown от рукописи Фрэнк мастерски показал себя с лучшей стороны. Рэнд уже была готова отказаться от этой книги. Однажды он провёл с ней длинную кошмарную ночь, упрашивая продолжать работу, уверяя её в гениальности, помогая ей понять, что мир не настолько безразличен и жесток, как кажется. Это была ночь, когда он «спас» книгу и получил место в графе «Посвящается».

Несмотря на обновлённое решение продолжать работать над книгой, основным интересом Рэнд была новая политическая организация. Её возмущала медлительность Поллока в отношении поиска «новообращённых» и источников финансирования. Вскоре к ним присоединился Джордж Сокольский, колумнист-консерватор. К июню Поллок и Рэнд обзавелись ещё одним важным союзником, Девиттом Эмери. Он жил в Огайо и владел небольшой фабрикой, изготавливавшей бланки. Очередной участник борьбы с «Новым курсом», будучи председателем Американской ассоциации малого бизнеса, оказал содействие в продвижении интересов организации. После того как Поллок познакомил Рэнд с Эмери, они собирались ещё три раза во время визита последнего в Нью-Йорк. Эмери был сильно впечатлён Рэнд. Её целеустремлённость, ясность ума и литературный талант поразили его настолько, что он сразу заявил о своём желании помогать новой организации.

В представлении Рэнд женщины должны быть страстными, но сохранять контроль.

Владельцы малого бизнеса вроде Эмери останутся одними из самых преданных поклонников Рэнд. Экономический индивидуализм, которому она придавала большое значение, вкупе с заново обретённым патриотизмом находил большой отклик среди бизнесменов-консерваторов. Когда она показала Эмери свой «Манифест», он сразу же захотел, чтобы его опубликовали NSBMA. Он передал его своему другу Монро Шекспиру, владельцу одной мичиганской компании по изготовлению высококачественных удочек. Шекспир пришёл в такой же восторг. Он написал Эмери: «Что мы можем сделать, чтобы этот «Манифест индивидуализма» опубликовали? На прошлой неделе я выступал с речью в Three Rivers, где за полчаса коротко о нём рассказал. Все были в восторге. Возможно, они были бы в ещё большем восторге, если бы сами смогли прочитать текст полностью»[153]. Вскоре Шейкспир начал переписываться и с Рэнд тоже.

Несмотря на то что Рэнд говорила на сложном языке индивидуализма, бизнес-аудитория быстро осознала политическую важность её идей. Многие верно подметили, что агитация за индивидуализм имела скрытую аргументацию против расширения влияния правительства и реформ «Нового курса». Рэнд была отличной полемисткой, потому что свои аргументы помещала как в абстрактный, так и в моральный контекст. Она стояла выше неряшливого узкопартийного подхода, выражая свои умозаключения языком того, что правильно и что плохо в масштабах истории.

Роман «Мы, живые» был ещё одним мощным оружием в арсенале Рэнд. Благодаря ему она смогла утвердиться, по крайней мере в кругах политических консерваторов, как эксперт по Советской России и живой пример превосходства Америки. Прочитав роман, Эмери отправил ей письмо, в котором эмоционально выражал свою реакцию: «Я считал себя одним из тех, кто действительно пробудился. Я думал, что знаю, как сильно ценю то, что у нас есть, но теперь понимаю, что по меньшей мере наполовину провалился в сон»[154]. Дочитав до середины романа, Эмери подошёл к своему полному едой холодильнику, снова ощутив благодарность за то, что было в нём.

Заручившись поддержкой известных имён, Рэнд начала обзванивать рекрутов из Нью-Йорка. Она встретилась с Рут Александер, колумнисткой Hearst, известной своими консервативными взглядами, и вкратце рассказала ей об основных положениях «Манифеста». Александер согласилась поддержать проект, выделяла на него деньги и бескомпромиссно была верна его идеологии. Она также не осторожничала «в вопросах глобальных проблем, таких как защита капитализма», как отчитывалась Поллоку Рэнд. Далее у неё в списке была Глория Свенсон, знаменитая актриса эпохи немого кино, выступавшая в поддержку Уилки. Поначалу Свенсон отказывалась от участия, но, прочитав «Манифест», согласилась присоединиться и продвигать организацию. «Я не могу повторить то, что она сказала о «Манифесте», это прозвучало бы так, будто я слишком сильно себя хвалю»[155], – хвасталась Рэнд Эмери. В это же время она встретила Джона Гэлла, адвоката из Национальной ассоциации промышленников, который пообещал пробудить интерес общественности и, возможно, найти инвесторов среди своих коллег.

Когда уровень заинтересованности был достаточно большим, в конце лета – начале осени Рэнд с Поллоком запланировали несколько встреч для обсуждения планов и разговоров с профессионалами, занимающимися поиском источников финансирования. По меньшей мере одна из таких встреч проходила в квартире Рэнд. Фрэнк сопровождал Рэнд на все собрания, которые проводились у них дома, но в планировании активного участия не принимал. Он всячески помогал и распространял брошюры во время кампании Уилки, но не интересовался интеллектуальными и стратегическими темами, которые так занимали Рэнд.

На одном из таких собраний Рэнд начала испытывать первые опасения по поводу проекта. Ей льстило, но и немало удивляло то, как её товарищи отреагировали на «Манифест», который она считала банальностью, полной очевидных вещей. Но многие из её знакомых воспринимали его как откровение, что и послужило поводом для подозрений. Теперь при личной встрече она поняла, что они не были интеллектуалами. Она представляла себе организацию главным образом образовательной, но теперь понимала, что «начинать образовывать нужно не с провинций и загородных клубов, а со штаб-квартир, которыми некому будет руководить»[156].

Разочарованность Рэнд достигла пика, когда она встретила одного из своих самых известных рекрутов – Альберта Джея Нока. В отличие от остальных, Нок был настоящим интеллектуалом. В 1920-х он работал редактором единственного в своём роде литературного журнала The Freeman и в последнее время стал известен как жёсткий критик Рузвельта. В 1935 г. выпустил индивидуалистский трактат «Наш враг, государство». Он был членом Лиги свободы и редактором Review of Books для Национального экономического совета. Наряду с Г. Л. Менкеном Нок был одним из немногих мастеров слова, публично идентифицировавший себя как индивидуалист и противник «Нового курса». Рэнд восхищалась писательским талантом Нока и питала большие надежды на его членство в организации. Когда же она наконец встретилась с этим великим человеком, то сочла его фаталистом, мистиком и вообще довольно мрачным. Ему было лет 70, выглядел он уставшим. «Свобода – это редкое, случайное исключение в истории», – сказал он группе. Несмотря на его благие намерения, остальные не дали ему шанса. Он утверждал, что на смену индивидуализму как политической концепции придёт субъективная «самодостаточность». Рэнд это не убедило. «Зачем отступать?»[157] – возражала она.

Помимо этого, ей не давала покоя роль Поллока в организации. Она начала сомневаться в его искренности и преданности делу; многие шутили, что Поллок хочет стать президентом. Когда он привёл в организацию профессионалов, занимающихся сбором денег, все начали разговаривать только о том, как обеспечить финансирование, почти не обращая внимание на другие вещи. Она почувствовала, что Поллок и его люди оставались верными индивидуализму только по инерции, а не из идейных соображений: «Они всё больше пропадали с радаров. И их борьба состояла в том, чтобы сохранить статус-кво или личный статус лидеров общественного мнения, нежели вести за собой общественность туда, куда они хотели её привести. И дело уже было совсем не в их мнении»[158]. Больше всего её беспокоило то, что она начала ощущать некую отстранённость. Некоторые члены группы с почти что марксистскими идеями, кажется, начали считать, что оказались не на той стороне истории.

Рэнд не показалось, когда она почувствовала дуновение упадка в кругах сторонников капитализма. Благодаря предвыборной кампании и своей организации она столкнулась с тем, что осталось от либерализма XIX в., из последних сил вдохнувшего жизнь в кампанию Уилки по противостоянию «Новому курсу». Пессимизм её соотечественников во многом основывался на правильном понимании реального положения дел, поскольку интеллектуальный климат решительно сдвигался в сторону отказа от ограничения государственного вмешательства. Бывшие когда-то влиятельными экономисты свободного рынка, такие как Фрэнк Найт и Йозеф Шумпетер, стали предупреждать о том, чем чревато вмешательство правительства в экономику, но их голоса заглушила восходящая звезда Джон Менард Кейнс – британец, утверждавший, что правительственные меры, направленные на развитие экономики, должны быть жизненно важными для поддержки промышленности.

Опубликованная в 1936 г. книга Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» словно шквал обрушилась на мудрость классической экономики и политики невмешательства laissez-faire. Вместо этого Кейнс предлагал то, что будет известно как теория «экономической помощи». Когда экономика начинает застаиваться, правительству нужно представить перспективную программу расходов, которые будут стимулировать экономический рост. В отличие от экономистов старшего поколения, Кейнса не интересовало дефицитное финансирование, которое он считал временной мерой для воспрепятствования превращения мелких рецессий в масштабные депрессии. Это было наиболее подходящее время для подобных идей. Все профессора и политики искали объяснения и средства решения охватившего мир экономического дискомфорта. С 1940 г. идеи Кейнса с распростёртыми объятиями начали принимать как в учёных кругах, так и в правительстве, из-за чего laissez-faire теперь казалась остатками пережитой эпохи[159].

И правда, в поисках контраргументов к кейнсианской экономике многие из Уилки, группы Рэнд, использовали доводы, популярные во время «позолоченного века» в XIX столетии. Особыми фаворитами были британский философ Герберт Спенсер и его ученик Уильям Грэм Самнер. Многие социологи того времени считали их философию безнадёжно устаревшей. «Спенсер мёртв», – объявил гарвардский социолог Толкотт Парсонс в своей эпохальной работе 1937 г. «О структуре социального действия»[160]. Но для Нока, определявшего себя как «спенсерский индивидуалист» и взявшего за основу своей книги «Наш враг, государство» труд 1884 г. «Личность и государство» Спенсера, тот был ещё вполне живым. В 1940 г. Нок помог переиздать книгу Спенсера и в предисловии от себя добавил: «Этот фрагмент политической истории Британии обладает высокой значимостью для американского читателя». Именно такое издание было в личной библиотеке Рэнд[161].

То, что эта старая традиция должна сохраниться и вновь быть обнаружена Рэнд во время его политического пробуждения, было неудивительно. Как отмечал Ричард Хофстедтер и другие историки, аргументация в пользу laissez-faire в XIX в. пронизала американское общество, в том числе интеллектуальные круги небольших городов, внушая уважение к самым выдающимся национальным университетам. Самнер был одним из самых популярных (если не противоречивых) преподавателей в Йеле, а Спенсер «для большинства современных образованных американцев был великим человеком, непревзойдённым умом и великой фигурой философской мысли»[162]. Образованные или просто начитанные американцы в 1930–1940 гг. по меньшей мере что-то слышали об идеях Спенсера, Самнера и других теоретиков государственного невмешательства, поскольку те составляли значительную часть американской учёной традиции.

Более того, в поддержке капитализма была почти естественная структура. Труды Спенсера и Самнера, попавшие в полемику на ранней стадии расширения влияния государства, полностью соответствовали горячей неприязни к «Новому курсу». Всем мыслителям нужно было проделать одинаковую работу. Чтобы убедительно выступать против действий правительства, нужно было доказать, что оно некомпетентно и поступает нечестно или и то, и другое. Ввиду отсутствия подобных подтверждений успеха или провала реформ «Нового курса» в 1940-х гг. учёные жадно принялись выдвигать теоретические и исторические аргументы прошлого. Такие философы привнесли в свою критику государства немного свежести от вечной мудрости.

Если коллеги Рэнд во многом и прибегали к аргументации из XIX в., примечательным было то, как они осторожничали с теорией эволюции, игравшей главную роль в философии Спенсера и Самнера. Многие представители раннего поколения сторонников капитализма основывали свою аргументацию главным образом на эволюционной дисциплине и соответствующей идее о том, что природные законы работали и в человеческом обществе. Из этого они делали вывод, что вмешательство правительства в экономику было обречено на провал. Некоторые из аргументов, по сути, были схожи с дарвинистской позицией в отношении социума, то есть с тем, что правительственная поддержка бедных может помешать эволюции видов[163].

Пережитки такого научного подхода оставались и в 1940 г. Разъезжая с агитационным туром по стране, Ченнинг Поллок критиковал новые социальные программы «Нового курса» почти что по старой схеме, заявляя, что «мы не можем позволить себе выстраивать социальный порядок слабейших, при помощи слабейших и для слабейших»[164]. Рут Александер в письме Рэнд в шутку назвала себя «плохой сестрой по джунглям, которая верит в концепцию «выживает сильнейший». Интерес Нока к псевдонаучности, например к теории архитектора Ральфа Адамса Крама о том, что большинство людей «физически» людьми не являются, также намекал на след, оставленный прошлым. Рэнд разделяла элитистскую жеманность Крама, отголоски увлечения философией Ницше. В записке о «Мы, живые» 1932 г. она отметила: «Я много думаю о людях. Нет, не обо всех, только о тех, кто достоин своего имени». Но теперь мнение Рэнд начало меняться. Кампания показала, как более широкая аудитория на самом деле может воспринимать её идеи, и благодаря Ноку с его партнёрами Рэнд поняла, как либертарианское превосходство может незаметно перейти в деструктивный пессимизм.

Как оказалось, единственным человеком, не разочаровавшим Рэнд, был тот, кто даже не вступил в организацию: Изабель Патерсон, известная колумнистка New York Herald Tribune. Рэнд прислала Патерсон приглашение на очередное собрание, после чего ненадолго заехала к ней в офис. Они поговорили по душам, и Патерсон объяснила, что такова её позиция – не вступать в какие-либо организации. Рэнд удивилась, когда спустя несколько недель Патерсон нашла её номер телефона и позвонила, спросив, могут ли они встретиться снова. Она была старше Рэнд больше чем на 20 лет, разведена, без детей и обладала внушительной репутацией. Она с успехом выпустила несколько романов, но настоящее влияние исходило из её еженедельной колонки «По очереди с книжным червём». Патерсон писала свои статьи в лёгком, разговорном стиле и сочетала в них рецензии на книги с различными слухами. Публиковались они на протяжении 25 лет, с 1924 по 1949 г.[165]

Странности Патерсон могли сравниться со странностями Рэнд. На вечеринках она тихо сидела в одиночестве, отказываясь говорить с кем-либо, если считала его неинтересным. Она открыто грубила. Один из её друзей вспоминал типичный случай, произошедший во время второго завтрака с одним французским писателем. После того как Патерсон уничижительно отозвалась о Г. Дж. Уэллсе, француженка наилюбезнейшим образом посмотрела на Изабель и сказала: «Видите ли, дорогая мисс Патерсон, я обладала великой честью, привилегией и счастьем знать мистера Уэллса очень близко. Ближе, чем кто-либо. Мы с мистером Уэллсом жили вместе на Ривьере как муж и жена…» Тогда Изабель приподняла свой лорнет (потому что, как вы знаете, была близорука) и стала внимательно смотреть на гостью из Франции. Её глаза медленно поднимались от уровня стола и опускались. Наконец, положив лорнет, она сказала: «Я по-прежнему считаю Уэллса дураком»[166].

Грубое поведение было частью имиджа Патерсон как личности, и благодаря этому среди нью-йоркских писателей о ней ходили легенды. Упоминание в её колонке могло взвинтить продажи книг, но, чтобы заслужить уважение Патерсон, авторам нужно было рискнуть и попытаться не вызвать её гнев. Будучи бунтаркой, во время кампании Уилки Патерсон безжалостно критиковала Рузвельта. Она дополняла свои статьи политическими комментариями, что сначала стоило ей читателей, а в итоге и колонки.

Политическая дружба Рэнд и Патерсон вскоре стала личной. Патерсон пригласила Рэнд к себе в загородный дом в Коннектикуте. «И это был гигантский скачок во взаимоотношениях, – вспоминала Рэнд. – Я вела себя вежливо и формально, раз это было просто знакомство на политической почве. Но она очень быстро сделала его личным». Несмотря на первоначальные сомнения, вскоре Рэнд стала считать Патерсон закадычной подругой. Оставив Фрэнка в Нью-Йорке, она на выходные уехала в Коннектикут. Они не спали «всю ночь до семи утра – встречали рассвет, говоря о философии и политике. И, конечно же, поэтому я была так ей рада»[167]. Легче всего мысли и слова у Рэнд шли после полуночи, когда обычно она была одна, погруженная в свои мысли. То, что она была так рада провести это время с Патерсон, или Пат, как она теперь называла её, служило доказательством быстро возникшей между ними тесной связи. Это был первый из многих длинных разговоров, ставших характерными для их дружбы.

Поначалу эти разговоры были решительно однобокими. Патерсон говорила, а Рэнд слушала. Закончив только старшую школу, Патерсон тем не менее была очень начитанной, а её друзья вспоминали молодую Рэнд буквально, как «девушку, сидящую у ног повелительницы», пока Патерсон рассуждала об истории Америки[168]. Патерсон работала над объёмным научно-популярным трактатом, который будет отражать её политические взгляды и внушительный пласт мировой истории и экономики, и этим она с радостью делилась с Рэнд. Она была целой энциклопедией знаний. Рэнд предлагала тему, например Верховный суд, и Патерсон могла говорить о ней часами.

Как и прочие либертарианцы, повстречавшиеся Рэнд в течение этого времени, Патерсон при аргументации за ограниченное влияние правительства и индивидуализм руководствовалась старыми традициями. Спенсер был одним из её любимых философов, и в её колонке можно было найти множество отсылок к его идеям. Её также занимала концепция статуса в обществе против договорного общества, впервые предложенная британским юристом и историком Сэром Генри Мэном и впоследствии получившая развитие благодаря Спенсеру и, позже, Самнеру[169]. Согласно этой теории, западное общество развилось из феодальной системы, в которой отношения между индивидами определялись их статусом, в общество, где отношения стал определять договор. Хотя Мэн был бёркским консерватором, неуклонно верившим в связь традиции и общества, в умах американцев идея договора вскоре стала символизировать гибкое индивидуалистическое общество, выступавшее за автономность личности. Мыслители вроде Патерсон интерпретировали идеи Мэна так, что «Новый курс» стал обозначать возврат к статусному обществу или «варварству».

Несмотря на то что Патерсон извлекала выгоду из работ более старших и неизвестных мыслителей, будучи известной колумнисткой и критиком, она хорошо разбиралась в современных интеллектуальных дебатах. Там, где Рэнд говорила об «организации», Патерсон предостерегала от «планирования» и «технократии», используя более часто употребляемые коллективистские громкие слова. Она также приводила другие аргументы, выступая против организованности. Рэнд прибегала к риторике о правах человека, а Патерсон подходила к этому с практической точки зрения, полагая, что подобное планирование просто не принесёт результата по нескольким причинам. Сторонники плановой экономики никогда не смогут определить реальную ценность товаров и услуг, поскольку она постоянно меняется по мере того, как участники экономических процессов принимают отдельные решения о том, чего они хотят и сколько готовы за это заплатить. Более того, планирование будет мешать процессу инновации – двигателю экономики; вскоре будет нечего планировать. И наконец, Патерсон интересовало, кто будет заниматься этим планированием. Прежде всего Патерсон беспокоил вопрос энергии. Когда они с Рэнд только познакомились, Патерсон работала над книгой «Бог из машины», которая станет её единственным научно-популярным трудом. Её вдохновляло печальное «Воспитание Генри Адамса», и, как и сам Адамс, в качестве центральной метафоры она использовала энергию. В схеме Патерсон генератором был отдельный человек, который мог самостоятельно вырабатывать энергию при помощи мыслей и усилий. Энергию не может создать правительство, но её могут направить (в том числе и по ложному пути) различные институты и структуры. Чаще всего правительство срывало работу и перекрывало поток энергии, вмешиваясь в свободу личности. Патерсон хвалила американское правительство, называя его триумфом инженерной мысли, поскольку правильный баланс власти между штатами, федеральным правительством и свободными гражданами максимизировал оборот реализуемой индивидами энергии. Она призывала Рэнд задуматься не только о том, что послужило причиной краха капитализма, но и о том, что было причиной его успеха.

Человечество мелочно. Оно ничтожно. Оно глупое, бесконечно и безнадёжно бестолковое, полное слабоумных людей.

Кроме того, у Патерсон было удобное объяснение причин возникновения Великой депрессии, той, о которой Рэнд будет постоянно упоминать в своей дальнейшей карьере. Она была под впечатлением от аналитики журналиста Гарета Гарретта, который утверждал, что экономический кризис возник в результате правительственных действий. В разгар кризиса Гарретт утверждал, что Федеральная резервная система завысила показатели денежных ресурсов, что привело к появлению экономического пузыря, который, в свою очередь, вызвал Великую депрессию[170]. Когда Патерсон наблюдала за попытками правительства исправить ситуацию, она видела примерно то же самое. Правительство допустило множество экономических ошибок и теперь лишь ухудшало ситуацию, неумело пытаясь всё исправить. Множество различных мер, направленных на то, чтобы покончить с Великой депрессией, создало ощущение неопределённости, которое ещё больше затрудняло поток капитала. В качестве решения Патерсон предлагала оставить всё как есть; государство должно было прекратить свои попытки и позволить экономике восстановиться самостоятельно. Несмотря на то что такое решение было необычным, её понимание проблемы таковым не было. Многие писатели, например Стюарт Чейз, причиной депрессии называли политику Федеральной резервной системы. Большинство из соображений целесообразности было готово простить правительству его неудачи ради предотвращения кризиса. Но не Патерсон, считавшая принципы и стабильность крайне важными.

Знакомство Рэнд с Патерсон, по сути, было как окончание курса по американской истории, политике и экономике. Она впитывала взгляды Патерсон, используя их для опоры, расширения и формирования её уже сложившегося индивидуалистского мировоззрения. Патерсон помогла Рэнд перейти на новую интеллектуальную территорию, где голос Ницше был лишь одним из многих. Теперь Рэнд могла опираться на британскую классическую либеральную традицию, её американские варианты и протестовать против неё. Общение с Патерсон расширило кругозор Рэнд в отношении основных и второстепенных аргументов против «Нового курса».

Взаимоотношения Рэнд с Патерсон также укрепили её растущий интерес к разуму. Они обе придерживались мнения о том, что в мире с политикой, находившейся в состоянии свободного падения, разум был их единственной надеждой и опорой. Патерсон рассказала, как однажды спорила с Роуз Уайлдер Лейн, другой консервативной писательницей, и это до боли напоминало Рэнд о разрыве отношений с её агентом. Когда Лейн сказала Патерсон, что иногда формировала свои выводы, руководствуясь предчувствием или интуицией, «Изабель Патерсон по телефону накричала на неё, фактически назвав её убийцей: как она смела руководствоваться чувствами и интуицией, когда это касалось человеческих жизней, свободы и диктаторства. Как вообще в политике можно не опираться на здравый смысл, какая это чудовищная безответственность». По мнению Рэнд, аргументация Патерсон в пользу разума была «великолепной и неоспоримой», а её злость от несогласия закономерна и даже благородна[171].

По мере развития их с Патерсон отношений Рэнд продолжала бок о бок работать с Поллоком и Эмери. В октябре она составила «организационный план» и стала советоваться с Эмери о его названии. Он предложил «Американские соседи», которое Рэнд отвергла, потому что считала его слишком неопределённым и бессмысленным. В какой-то момент трио задумывалось над тем, чтобы объединить свои усилия с «Независимыми клубами Америки» – организацией, пришедшей на смену одному из клубов Уилки. Рэнд составила черновик запроса на финансирование, упомянув о том, что их организация подала свою Декларацию принципов в качестве возможной декларации для национальной организации под эгидой нью-йоркского подразделения. В другом черновике не было упоминаний о независимых клубах; вместо этого получателей приглашали присоединиться к Образовательному комитету «аристократов-интеллектуалов нашей страны, который сформирует новое кредо свободы, веры в жизнь так же подробно, точно и целостно, как идеология наших тоталитарных врагов»[172].

Несмотря на то что структура организации оставалась в зачаточном состоянии, Рэнд всё лучше понимала её цели. Её организация предложит позитивную противоположность «Новому курсу» на интеллектуальном и философском уровнях. Они будут «новыми учителями нового индивидуализма». Она осознанно моделировала свои идеи по методике левого крыла: «Новый курс» победил не только хлебом. Но и не ветчиной с простынями. «Новый курс» победил благодаря восьми годам хорошо организованной, стабильной и системной коллективистской пропаганды»[173]. Её организация будет противопоставлять себя новой волне лефтизма с помощью собственных публикаций, речей, интеллектуалов и идей, выступая за права человека и невмешательство правительства. Всё, что нужно было Рэнд, чтобы это совершить, – деньги, которых до сих пор не было. Спустя несколько месяцев обращений организаторы увидели всего лишь слабый интерес и ни одного инвестора.

Проблема была в том, что в условиях политического климата середины 1941 г. усилия Рэнд, Поллока и Эмери были вдвойне менее существенными. Как оппоненты Рузвельта, они явно вышли за пределы либерального порядка. Но благодаря непреклонности Поллока в том, что им нужно держаться подальше «ото всех, кто противится помощи Британии с нашей стороны», они были отрезаны от источников, вливающих средства в изоляционистские организации. То, чего хотела Рэнд, было трудно сделать всегда: создать организацию, которая будет одновременно и придерживаться идеологии, и применять её на практике, опираться на принципы и в то же время быть политизированной. Её задача от того, что организация шла вразрез с установившейся партийной политикой, была только сложнее[174].

Примерно в это же время работодатель Рэнд Ричард Миланд снова поинтересовался у неё о том, как движутся дела с книгой. Рэнд никогда не была настроена решительно в отношении согласия на услуги и не стала просить Миланда о помощи после того, как Little, Brown отказалось брать книгу в работу. Твёрдо веривший в её талант Миланд настоял на том, чтобы она обратилась ещё в одно издательство, и дал ей его контакты. На этот раз он предложил обратиться в Bobbs-Merrill, которое недавно издало «Красное десятилетие» Юджина Лайонса – разоблачение вторжения сталинизма в Америку. Она подумала, что это издательство может заинтересовать роман про индивидуализм.

После того как Миланд сделал несколько телефонных звонков, Рэнд понесла свою огромную рукопись, уже насчитывавшую несколько сотен страниц, но всё равно оконченную только чуть более чем на четверть, в Bobbs-Merrill. Поначалу ей не понравился редактор Арчи Огден, который должен будет оценивать её работу. Он поступил на эту должность несколькими неделями ранее и ещё был молод, слишком дружелюбен и неискренен, как подумала Рэнд. Несмотря на то что Огден казался рубахой-парнем, он сразу же смог разглядеть потенциал неоконченной рукописи Рэнд. Он порекомендовал начальству опубликовать эту книгу. Его непосредственный начальник был меньше впечатлён и отклонил его предложение. Только прочитав опрометчивое воздаяние Рэнд индивидуализму, Огден ответил очень просто: «Если эта книга вам не подходит, то я не подхожу вам как редактор»[175]. Это был смелый, безрассудно храбрый и просто замечательный поступок. В угоду такому бунту начальство согласилось издать книгу и предложило Рэнд заключить договор. Рэнд подписала его 10 декабря 1941 г., спустя три дня после атаки японских войск на Пёрл-Харбор.

Начало войны немедленно положило конец всем попыткам Рэнд основать собственную политическую организацию. Эмери прислал Рэнд восторженное письмо, в котором рассказал, что намерен присоединиться к вооружённым силам. Критика правительства прекратилась сама собой, потому что опасность «Нового курса» меркла перед совместным натиском Японии с Германией, объявившими Соединённым Штатам войну всего спустя несколько дней после Пёрл-Харбора. Даже America First объявили о роспуске, что свидетельствовало о гибели изоляционизма как политического вопроса. Внутриполитические дела отошли на второй план, выдвинув внешние на первый, и как только военная экономика заработала на полную мощность, уровень безработицы резко упал. Вторая мировая война навязала Соединённым Штатам новую роль на международной арене, навсегда изменив динамику американской политики. К концу войны появятся новые вопросы, которые лягут в основу новой структуры политического ландшафта.

Едва подписав договор, она с новыми силами взялась за роман. Готова была только первая из четырёх предполагавшихся частей, озаглавленная «Питер Китинг», а также шесть дополнительных глав. Они нужны были, чтобы представить основных персонажей и намекнуть на то, как будет развиваться сюжет. Она написала о ранней жизни Говарда Рорка и Питера Китинга, обозначив их разнящиеся мировоззрения. В начале книги Рорка исключают из школы архитекторов, которую Китинг вот-вот окончит с отличием. Далее рассказывается о лёгком становлении Китинга благодаря крупному архитектурному бюро, контрастирующему с низкооплачиваемой работой Рорка как никому не нужного мастера, чьими постройками он восхищается. Рэнд тщательно переплетала карьеру Рорка и Китинга, показывая, что Китинг должен полагаться на Рорка, чтобы выполнить свои крупные заказы. Она также написала об импульсивных сексуальных отношениях Доминик и Рорка. Бо́льшую часть романа тем не менее ещё предстояло дописать.

В течение следующих 12 месяцев Рэнд спешила закончить оставшуюся часть истории. Bobbs-Merrill дало ей на работу год, и в этот раз она не стала искушать судьбу. Она истощила свои запасы уважаемых издательств в Нью-Йорке и знала, что если лишится и этого договора, то книгу не издадут никогда. К общему стрессу добавлялось ещё и то, что она несла основную финансовую ношу в их семье. Как и многие во время Великой депрессии, Фрэнк не мог найти постоянную работу. Он перебивался случайными заработками и однажды даже был продавцом в табачной лавке, но его дохода никогда не хватало на поддержание семьи. Но и аванса в тысячу долларов Рэнд было мало, и поэтому по выходным она продолжала работать в Paramount. Стресс был весьма ощутим. Проводя время то за книгой, то за вычиткой для Paramount, она фактически работала нон-стоп.

Теперь Рэнд жила в двух измерениях. В «Источнике» Рорк продолжал продвигаться по ступеням своей негладкой карьеры и отказываться от компромиссов с клиентами, в то время как к успеху Китинга добавилась женитьба на Доминик, дочери основателя фирмы, в которой он работал. Главный злодей, Эллсворт Тухи, которому посвящён второй раздел, медленно обвивал свои коллективистские щупальца вокруг газеты Винанда. Сам Гейл Винанд разочаровался в своей медиаимперии, отбил Доминик у Питера и подружился с Рорком. В реальном мире Рэнд работала немыслимое количество часов, чтобы уложиться в срок. Её рекорд, как она рассказывала Огдену, был поток вдохновения, длившийся с 16:00 до 13:00 следующего дня[176]. По воскресным вечерам она позволяла себе немного отдохнуть, регулярно заезжая в офис Изабель Патерсон в New York Herald Tribune, чтобы помочь ей вычитывать материал для колонки. Патерсон также пыталась закончить работу над своей книгой «Бог из машины». Они с Рэнд по-дружески подначивали друг друга, чтобы выяснить, кто справится первой. Их шутки о таком соревновании проливали свет на то, насколько глубоко они были погружены в созидательный процесс. Работая вместе, они свободно обменивались идеями и источниками вдохновения.

С горящими от новых идей глазами Рэнд по мере написания своего романа выходила из пассивной роли слушательницы и начинала делиться своими мыслями относительно этики. Патерсон вступала с ней в соперничество, ставя под сомнение утверждение Рэнд о том, что в первую очередь нужно действовать в своих интересах. Для Патерсон камнем преткновения была семья. Родители прежде всего должны думать о детях, а не о себе, разве не так? Об этом она однажды спросила Рэнд, которая без промедления ответила: «Если у ребёнка нет никого, кроме одного родителя, а ситуация такова, что тому нужно пожертвовать собой и умереть, как долго ребёнок после этого сможет прожить?» По воспоминаниям Рэнд, «[Патерсон] довольно ахнула, будто внутри у неё зажглась электрическая лампочка. Она сказала мне: «Конечно же, вот и ответ». Последняя часть головоломки нашла своё место, и теперь её удалось убедить»[177]. Патерсон спросила, может ли она отразить этот разговор в своей книге, и Рэнд с радостью разрешила ей.

К 1943 г. Рэнд завершила последние главы своего романа. В это время она внесла первые крупные изменения, отражавшие её недавнее духовное развитие. Заключительная часть книги, названная в честь её героя, предполагалась для триумфа Рорка. Воплощая в жизнь решение, пришедшее к ней несколькими годами ранее, Рэнд написала о проектировании Рорком общественного жилья под названием «Кортланд для Китинга». Это был простой обмен. Рорка интересовала проблема недорогого жилья, но он знал, что такой проект ему никогда не дадут. Он соглашается позволить Китингу использовать свои чертежи, но с одним условием: здание нужно построить в строгом соответствии с чертежами. Но Кортланд – проект правительственный, и многие имеют право вносить в него свои правки. Построенное здание становится помесью дизайна Рорка и дополнений нескольких других архитекторов. Ошарашенный таким компромиссом, Рорк ночью подрывает здание. В вихре противоречий Доминик встаёт на его сторону, готовая наконец открыто любить его.

После этого Рэнд задействовала свой проверенный сюжетный ход – суд, на котором читателю преподносятся критические суждения. Изначально она хотела, чтобы Рорка в финале защищал специально вызванный для дела Кортланд уважаемый отставной адвокат. Теперь, приближаясь к завершению романа, она решила, что Рорк будет представлять себя в суде сам. Подобный голливудский сценарный ход добавил в основном довольно реалистичному повествованию нотку неправдоподобности. Однако речь Рорка стала важным моментом для вновь обретённого восхищения Рэнд среднестатистическим американцем. Среди отобранных присяжных, которые будут судить Рорка, были как «мышцы», так и «мозги»: «два директора промышленных концернов, два инженера, математик, водитель грузовика, каменщик, электрик, садовник и трое фабричных рабочих». Несмотря на то что несколько присяжных представляли собой людей исключительных достижений, большинство – безвестные рабочие. Написав о том, что Рорк выбрал тех, у кого были «самые чёрствые лица»[178], Рэнд даёт нам понять, что это труженики, повидавшие жизнь. Если присяжные примут аргументацию Рорка, они продемонстрируют своё умение признавать и вознаграждать гения внутри обычного человека.

Однако сначала присяжным предстояло ознакомиться с философией жизни Рэнд. Рорк начинает с исторического экскурса о том, что все важные достижения происходили благодаря творцам, опережавшим своё время. Как и Рэнд в своём «Манифесте», Рорк объясняет суду, что творчество неразрывно связано с индивидуализмом: «Творческие способности нельзя дать или получить, поделиться ими или позаимствовать. Они принадлежат одному конкретному человеку». Он помещает вмешательство правительства в его проект в рамки глобальной борьбы коллективизма против индивидуализма и повторяет идею Рэнд о том, что добро исходит от независимости, а зло – от зависимости. В пределах этой системы личное решение Рорка имеет больший вес, чем права правительства, будущих жильцов или каких-либо других вовлечённых сторон, потому что «целостность творческой работы человека гораздо важнее любых благотворительных проектов».

Следуя за «Манифестом», Рорк в своей речи тем не менее выявляет новую тему, которая впоследствии станет одной из характерных идей Рэнд: зло альтруизма. В своих первых записях к роману Рэнд критиковала христианскую этику, но теперь она подвергала критике альтруизм. Рорк называет секонд-хендеров проповедниками альтруизма, который определяет как «доктрину, требующую от человека посвятить свою жизнь другим людям и ставить их превыше себя». Причины такого перехода Рэнд от христианства к альтруизму непонятны, но, скорее всего, в этом есть заслуга общения с философски подкованной Патерсон. Вне зависимости от того, где Рэнд взяла этот термин, его использование отражало трансформацию и конкретизацию концепций, которые закладывались в основу романа с самого начала. Сперва под секонд-хендером она понимала своего рода беспринципных карьеристов. Концепция альтруизма значительно расширила эту идею, позволив Рэнд расположить своих персонажей в более объёмной философской и этической вселенной. Изображая альтруизм как зло, Рэнд отражала свою преданность эгоизму и завершала этическую революцию, случившуюся в середине романа «Источник».

Наряду с творчеством в речи Рорка также воспевался разум – ещё одна тема, приобретавшая для Рэнд всё большую важность. Здесь вновь ощущается влияние Патерсон, которая постоянно разглагольствовала о важности разума и опасности иррациональности. В «Манифесте» тема рациональности и концепция разума не упоминаются, но в своей речи Рорк восхваляет «рассудительный ум» и «мыслительный процесс». В некоторых моментах Рорк отделяет мышление от творчества, в других – сводит их воедино, говоря своей аудитории: «Кодекс создателя – создавать по мере необходимости рассуждающего ума, что позволяет человеку выживать». Она всегда возвращается к отправной точке: права человека должны цениться выше коллективных потребностей.

Впечатлённые аргументацией Рорка, присяжные единогласно решают, что подсудимого нужно немедленно оправдать. С их помощью Рэнд демократизировала своё ви́дение и вновь подтвердила свою веру в простую мудрость свободной мысли независимого американца. Хотя никто из присяжных не является, в отличие от Рорка, исторически важным творцом, Рэнд даёт понять, что они могут разделить его славу, просто поняв и приняв принцип индивидуализма.

После суда Рэнд начала быстро разбираться с незаконченными фрагментами своей истории. На страницах, предшествующих суду, она весьма подробно описывает суровое испытание, которому подвергся Гейл Винанд. Ранее самоуверенный и грозный магнат, теперь он унижен тем, что не может защитить Рорка при помощи своих таблоидов. Разрушив Кортланд, Рорк разгневал общественность, а когда Винанд встал на сторону Рорка, читатели перестали покупать его издания. Винанд долгое время полагал, что был единственным, кто формирует общественное мнение, но теперь понял, что это общество является его хозяином, а не наоборот. Предав свои главные ценности, он спасает свою основную газету, The Banner, изменив стратегию и начав критиковать Рорка. Его судьба самая трагичная в книге, поскольку, в отличие от Тухи и Китинга, Винанд – «человек, который мог бы быть». В заключительной части романа Винанд со стыдом, но решительно просит Рорка проектировать и построить знаковое здание. В конце одинокий и опустошённый Винанд понимает, что погоня за властью ничего ему не принесла.

Свою грандиозную рукопись Рэнд украсила киношным хеппи-эндом. Доминик, теперь уже миссис Говард Рорк, приезжает на строительную площадку здания Винанда. Она едет в лифте по боковой части здания, смотрит вверх и видит «солнце, небо и фигуру Говарда Рорка». Заключительные слова в романе Рэнд написала прямо перед истечением строго обозначенного срока, 1 января 1943 г.

Теперь предстояла самая трудная часть. И Рэнд, и Огден понимали, что рукопись была слишком длинной. Рэнд хотела сначала всё написать, а потом уже приступить к редактуре. На это у неё было всего несколько месяцев, потому что в Bobbs-Merrill планировали выпустить «Источник» весной. Спустя почти год непрерывного письма Рэнд теперь чувствовала сонливость и не могла сконцентрироваться, когда садилась за работу. Она обратилась по поводу своей слабости к врачу, который в качестве решения предложил ей бензедрин. В середине прошлого века бензедрином называли часто выписываемый амфетамин, бывший культовым среди многих писателей и деятелей искусства. Джек Керуак произвёл свой шедевр «В дороге» за три недели бензедринового безумия. Подобным образом Рэнд использовала его, чтобы найти силы завершить роман, несколько раз проработав над вычиткой по 24 часа[179].

Отчаянно желавшая опубликовать свой труд Рэнд отбросила в сторону свою традиционную нелюбовь к редакторским советам и пошла на множество изменений, предложенных Огденом. Наиболее значительным из них было название книги. Рабочим названием Рэнд было «Жизнь из вторых рук». Когда Огден сказал, что такое заглавие выводит на первый план скорее злодеев, нежели героев, Рэнд согласилась, что его нужно изменить. Следующее выбранное ею название, The Mainspring («Исток»), уже недавно было использовано. Словарь синонимов подсказал слово «fountainhead» («источник»), слово, ни разу не появившееся в романе. Другой важной редакторской силой была Патерсон. Она посоветовала Рэнд сократить количество ненужных прилагательных, но это сделало бы роман пустым. Тем не менее Рэнд нашла некоторые советы полезными. Она послушалась Патерсон и вычеркнула многие имена собственные, такие как Гитлер, Ленин, Сталин и Робеспьер, из речи Рорка в суде, чтобы не привязывать повествование к определённому историческому моменту[180]. Принципы её книги были важнее, напоминала ей Патерсон.

В течение этих лихорадочных месяцев Рэнд также изменила Говарда Рорка. Она решила убрать персонаж Весту Даннинг, любовницу Рорка до Доминик. Сцены общения Весты с Рорком были одними из первых, что Рэнд написала ещё в 1938 г. Близкий по духу первым героям Рэнд, ранний Рорк был холоден и суров, а потому обращался с Вестой нарочито безразлично. Убрав эти сцены в 1943 г., Рэнд смягчила характер Рорка, сделав его менее человеконенавистным и героическим. Удаление Весты также сократило объём рукописи и сделало характер Рорка чуть проще, позволив герою выделиться в качестве идеализированной фигуры.

Тем не менее отношение Рорка к женщинам оставалось одной из самых проблемных составляющих книги. Зачастую, когда Рэнд не удавалось конкретизировать то, что она имела в виду под героизмом, она наделяла персонажей хладнокровной эмоциональной жизнью и отстранёнными, деструктивными взаимоотношениями. Несмотря на всепоглощающую страсть друг к другу, герои романа по-настоящему не связаны. Друзья лучше всего ощущают связь в тишине, потому что кажется, что только благодаря ей они могут по-настоящему понять друг друга. Влюблённые не держатся за руки, они держатся за запястья. А ещё в книге есть печально известная сцена изнасилования.

Как и в случае с пьесой «Ночь 16 января», великая страсть в «Источнике» начинается с насилия. Первые встречи Доминик и Рорка заряжены сексуальным влечением. Они познакомились, когда Рорк работал на карьере её отца. Доминик велит ему починить мраморный камин, который она специально оцарапала. Увидев её уловку, он, к восторгу потрясённой Доминик, разбивает мрамор и присылает вместо себя другого человека. В следующий раз, когда они встречаются, Доминик, верхом на лошади, бьёт Рорка стеком по лицу. Спустя несколько дней он возвращается к ней вечером через окно в её спальне, чтобы закончить то, что они оба начали. Эту сцену Рэнд написала так, чтобы подчеркнуть, что, несмотря на своё сопротивление, Доминик нравилось то, что делал Рорк. Но это по-прежнему был эпизод завоевания, оставивший Доминик истерзанной, разбитой и желающей большего. Сама Рэнд садомазохистскую сцену объясняла по-разному. Одного поклонника она уверяла в том, что это не изнасилование, а затем назвала её «изнасилованием по приглашению»[181]. Конечно же, Рэнд воспринимала эту встречу как эротическую кульминацию для обоих персонажей. Рискованная для того времени сцена с изнасилованием стала одной из самых популярных и противоречивых частей книги[182].

Эта сцена была отголоском первых интеллектуальных увлечений Рэнд. По своей структуре «Источник» напоминает множество ранних работ Рэнд. Главный герой – принципиальный преступник со сложной любовной жизнью, а кульминация происходит в суде и даёт представление о философии автора. Рэнд сделала всё, что было в её силах, чтобы подправить характер Рорка, обостряя его чувство индивидуализма по мере развития сюжета[183]. Однако с учётом сроков сдачи работы структурно изменить роман уже было невозможно. «Источник», по сути, был гибридом, запечатлевшим смену научных интересов Рэнд.

Помимо Весты, Рэнд решила очистить рукопись от своего былого увлечения Ницше. В первой версии рукописи она предваряла каждую из четырёх глав афоризмами из «По ту сторону добра и зла». Теперь она убрала эти эпиграфы, а также удалила несколько прямых аллюзий на Ницше в тексте романа. Однако она по-прежнему не могла убрать из «Источника» всё мстительное презрение, наполнявшее её ранние работы. Страх перед толпой особенно сильно ощущался в тех главах, где речь шла о Гейле Винанде. Рэнд демонстрировала, как Винанд утратил все свои возможности, потакая народным массам, которым он продал свою душу. Однажды ночью полный отчаяния Винанд ходил по улицам Нью-Йорка, и его чувство деградации лишь усиливалось, когда он ощущал запах метро, «осадок большого количества людей, их тел, спрессованных в одну массу», он проходил мимо пьяниц, домохозяек, водителей такси и баров. «Я сдался бакалейщику, палубным матросам парома, владельцам бильярдных», – думал он. Его понимание собственной ценности тесно связано с отвращением к окружающим, которые «не могут произвести ничего». Далее в тексте Рэнд попыталась сбалансировать подобные описания с позитивным изображением присяжных, но её презрительный настрой всё равно продолжал окрашивать повествование в свои цвета.

Твой талант настолько бесспорен, что в конечном итоге прорвётся и забьёт струёй, как фонтан.

Впрочем, сравнение с другими современными произведениями, прославлявшими индивидуализм, показало, насколько новаторским «Источник» был на самом деле. Элитизм и популизм были двумя импульсами, которые всегда существовали в условиях разлада, когда речь заходила об аргументации в пользу нерегулируемого капитализма. «Мемуары лишнего человека» Нока, например, были пропитаны обоснованным презрением к обычному человеку. В то же время противники «Нового курса» утверждали, что, если человека предоставить самому себе, он сможет самостоятельно должным образом организовать свою судьбу. Как и Самнер, они прославляли «забытого человека», обычных рабочих, сохранявших то, что Патерсон называла «декорациями жизни» без вмешательства государства[184]. Приверженцы политики невмешательства зачастую единогласно одобряли как привилегированность элит, так и прелести обычного самодостаточного человека.

В «Источнике» это противоречие ловко обходилось, а фатальный элитизм либертарианства нивелировался за счёт теории этики Рэнд. Несмотря на всё неистовство, нравственность Рэнд носила успокаивающий характер. Рорк говорит присяжным: «Степень способностей может варьироваться, но основной принцип остаётся неизменным; степень независимости человека, его инициативность и личная заинтересованность в работе определяет его талант как работника и достоинства как человека». Иерархия ценностей в книге не носит закрытый характер, поскольку любой может стать частью элиты Рэнд, если просто любит свою работу. Вместо того чтобы говорить о богатых, Рэнд рассуждала о независимых, отходя таким образом от концепции социального класса. Неравенство или различия персонажей обсуждаются определённым образом в индивидуальном порядке, безотносительно к объёмным социальным структурам[185]. Об обитателях Адской кухни и наиболее фешенебельных районов города говорится в одном и том же ключе независимости.

Но даже не связывая либертарианство с традиционным элитизмом, Рэнд в «Источнике» говорит о том, что нам уже известно: человеколюбие – просто ширма для тех, кто стремится к власти. В то время, когда люди видели зарождение двух новых тоталитарных режимов, эта идея не несла в себе новизны. В фильме Альфреда Хичкока «Иностранный корреспондент» (1940) лидер британской партии мира изображён немецким агентом, скрывающим свои дьявольские планы под личиной пацифизма. Патерсон также поднимает эту тему в своей книге, в её ярко озаглавленной главе «Гуманист и гильотина». Спустя несколько лет Рэнд стала утверждать, что идеи, отражённые в этой главе, появились благодаря ей, но Патерсон рьяно это оспаривала. Есть вероятность того, что Патерсон в самом деле верила в этику личного интереса ещё до встречи с Рэнд, поскольку подобных взглядов придерживались многие сторонники laissez-faire. Патерсон могла перефразировать слова Уильяма Грэма Самнера (который, как известно, к филантропии относился скептически), когда писала: «Бо́льшую часть вреда в этом мире причиняют хорошие люди и не из-за случайности, оплошности или упущения, а в результате осознанных, продолжительных действий, на которые их мотивируют высокие идеалы добродетели». Рэнд не была первым мыслителем, критиковавшим альтруизм или предполагавшим, что доблестные намерения часто являются прикрытием для низменных побуждений. В самом деле, изучая раннее либертарианство, Рэнд наткнулась на редко возникавшие сообщества, где её критика альтруизма не была табу[186].

То, что предлагала Рэнд, было незабываемой, хорошо стилизованной версией старой аргументации под современный контекст. Её основным инструментом был злодей из «Источника» Эллсворт Тухи, цепляющийся за власть посредством продвижения коллективистских идей. Он ненавязчиво оказывает влияние на газету Винанда: «Если в высказывании содержатся чьи-либо личные мотивы, оно всегда будет «подстрекать к эгоизму» или «пахнуть жадностью». В кроссворде нужно было отгадать слово, определённое как «устаревший человек», а ответ был – «капиталист». В речи он пародирует Четыре свободы Рузвельта: «Если вам дадут работу, с которой вы не сможете уйти, это станет ограничением свободы вашей карьеры. Но при этом освободит вас от страха безработицы». Однако самый успешный метод воздействия Тухи – создание «Союза работников Винанда», который он использует в качестве органа власти для захвата редакции. Несмотря на возвышенную риторику, деятельность союза направлена на получение выгоды только для одного человека.

Кроме того, Рэнд обошла стороной традиционный либертарианский скептицизм по отношению к благотворительности ради критики концепции альтруизма как таковой. Некоторые авторы вроде Патерсон и Самнера утверждали, что милосердие не должно навязываться государством, его нужно поддерживать за счёт частных благотворительных организаций, членство в которых добровольное. Рорк же, напротив, говорит аудитории: «Единственное доброе дело, которое люди могут делать друг для друга, можно выразить одной фразой, характеризующей их взаимоотношения: «Руки прочь!» (683). Вновь обращаясь к ранней двойственной концепции активного и пассивного человека, Рэнд теперь обозначала основное различие между независимостью и зависимостью, представляя этику как суровый выбор между самопожертвованием и эгоизмом. В отличие от других либертарианцев, Рэнд не позволяла в свою концепцию индивидуализма проникнуть «социальной концепции».

Приближаясь к завершению проекта, Рэнд работала на пике своего энтузиазма благодаря новому лекарству. Она была в восторге от того количества часов, которое она могла посвятить работе, прибегая к новому препарату, и рассказывала о своём открытии друзьям. За несколько месяцев она урезала объём романа, переформировала его философский подтекст и отполировала образы персонажей, живших в её голове почти что десять лет. И всё это без нужды отказываться от своей подработки. Но бензедрин давал и побочные эффекты. Когда роман был завершён, доктор диагностировал у Рэнд состояние, близкое к нервному срыву, и настоятельно порекомендовал ей провести две недели в полном покое[187].

Уставшая, но счастливая Рэнд вместе с Фрэнком сбежала к Патерсон в её загородный дом. Там она поразила Патерсон, заявив, что ожидает продаж книги по меньшей мере стотысячным тиражом. Иначе она станет считать себя неудачницей, бестактно объявила она Патерсон, автору десяти романов, ни один из которых не разошёлся тиражом больше нескольких тысяч экземпляров. Несмотря на неизменную поддержку Рэнд, она была далеко не уверена в том, что её роман продастся хорошим тиражом. «Источник» был не в её вкусе: слишком много прилагательных, слишком много драмы. Она даже отказалась писать на книгу рецензию в Herald Tribune, что тщательно скрывала от Рэнд.

С New York Times Рэнд повезло больше: там на «Источник» в мае, спустя всего месяц после выхода романа, написали лучшую рецензию в её карьере. Лорин Прюэтт назвала Рэнд «автором великой силы»: «Она обладает тонким и острым умом, а также способностью писать блестяще, прекрасно, проникновенно». Прюэтт хвалила роман не только за форму, но и за содержание, говоря, что читателю будет интересно поразмышлять «над некоторыми базовыми концепциями нашего времени», и отметив, что «это единственный из всех идейный роман, написанный американской женщиной, что я могу вспомнить». Менее крупные издания также вторили этим словам. Один критик из Питсбурга сказал, что «Источник» мог существенно изменить жизнь каждого, кто его прочтёт», а Providence Journal написал: «Благодаря всего одной книге Рэнд сразу же пополняет ряды важнейших романистов современной Америки». По-другому к творению Рэнд относились главным образом только более высокомерные издания вроде Times Literary Supplement, где посчитали, что «мисс Рэнд может создавать только горгулий, а не персонажей», и The Nation, где Диана Триллинг фыркнула по поводу карикатурности книги[188].

К лету «Источник» начал появляться в списках бестселлеров, чему способствовало внимание критиков, а также положительные рекомендации. Патерсон несомненно сыграла свою роль в стремительном успехе книги, и хотя она отказалась писать на «Источник» рецензию, имя Рэнд в своей колонке с безопасного расстояния она упоминала восемь раз за 1943 г.[189] В те годы Патерсон была на пике своей славы в качестве книжного критика, а «По очереди с книжным червём» обеспечивал Рэнд должным вниманием со стороны общественности. Осенью продажи продолжали расти, оправдывая ожидания Рэнд, но смущая всех остальных, в том числе служебное подразделение её издателя. Вопреки советам редактора Рэнд, был выпущен лишь небольшой тираж, так как ожидалось, что продажи составят максимум 10 тыс. экземпляров. Вскоре пришлось принимать экстренные меры, чтобы удовлетворить спрос. К концу года было продано почти 50 тыс. копий, допечатывать книгу приходилось шесть раз. То, что в Bobbs-Merrill не смогло предсказать такой успех, было понятно. «Источник» – книга странная, большая, мрачная, сумбурная. Даже после ожесточённой последней редактуры Рэнд её объём составлял почти 700 страниц.

Что такое читатели нашли на страницах «Источника»? Начать можно с того, что в книге рассказывалась история, и рассказывалась хорошо. Обрамлённое символизмом Рэнд архитектурное дело стало интересным и живым. В одной из эффектных сцен Рэнд рассказывает о бунтарском поступке Рорка, благодаря которому он получает первого крупного клиента, Остина Хеллера. Когда Хеллер разглядывает акварельный эскиз предложенного ему дома, в котором идеи Рорка смешаны с идеями других архитекторов, Рорк вдруг стирает акварель, показывая, каким он изначально задумал дом.

«Рорк развернулся. Он стоял по другую сторону стола. Схватив рисунок, он стремительно выбросил вперёд руку с карандашом, и тот зашелестел по бумаге, прочеркивая чёрные жирные линии поверх неприкосновенной акварели. Под этими линиями исчезли ионические колонны, фронтон, портик, шпиль, маркизы, кирпичи. Выросли два каменных крыла, выплеснулись широкие окна, балкон разлетелся вдребезги, а над морем взмыла терраса. Всё это делалось, пока остальные соображали, что, собственно, происходит… Наконец Рорк на долю секунды поднял голову и посмотрел на Хеллера. В дальнейшем представлении никто больше не нуждался; это и так было как рукопожатие».

Хеллер сразу же даёт Рорку его первый крупный заказ. Напряжённое, драматичное описание этого момента делает его живым и эмоционально значимым. Даже в чванливом Times Literary Supplement признали, что «каким-то образом [Рэнд] сделала роман на удивление читаемым»[190]. Благодаря нескольким пьесам, сценариям и одному роману Рэнд развила стремительный и захватывающий стиль повествования, с лёгкостью удерживавший внимание читателя.

Однако для многих читателей «Источник» было больше, чем просто история. Книга, как это было понятно из писем поклонников, которые начала получать Рэнд, породила множество восторженных отзывов[191]. В этих лихорадочно, на скорую руку написанных письмах люди рассказывали о том, как книга повлияла на их жизни. Для многих «Источник» стал сродни откровению. Один из читателей, повторив слова Девитта Эмери, сказал Рэнд: «Это будто ты проснулся в первый раз». Метафора пробуждения была наиболее популярным среди читателей средством описания произведения Рэнд. Молодые люди были особенно благодарны за её настоятельное утверждение о том, что нужно прислушиваться к своим мечтам и стремлениям, невзирая на последствия. Один 18-летний начинающий писатель вцепился в книгу как в спасательный круг: «Но теперь, когда я достигаю точки (а в последнее время я достигаю её часто), когда боль просто не может стать ещё сильнее, я читаю фрагмент, любой фрагмент «Источника». Рэнд ожидала такую реакцию и в самом деле надеялась воззвать к самым глубинным чувствам читателя. В письме Эмери, которое она написала ему вскоре после публикации, значилось: «Пришло время осознать, как это делают красные, что распространение наших идей в художественной форме – это великое оружие, потому что взывает к эмоциям общества, а также к его интеллектуальному отклику». Продажи «Источника» подтвердили правоту Рэнд. После того как критика и рецензии постепенно начали уходить из памяти людей, продажи книги, вместо того чтобы снизиться, только увеличивались год за годом. Читатели открывали её для себя, убеждались в её силе и рекомендовали своим друзьям[192].

Среди самых преданных поклонников Рэнд были те, кто руководствовался её персонажами как мерилом самооценки и саморазвития. Они не хотели попадать в категорию секонд-хендеров, которых так презирала Рэнд. Один армейский лейтенант признался Рэнд: «Как бы я ни восхищался Рорком, у меня нет сил действовать, как он… Возможно, я в итоге больше похож на Гейла Винанда, потому что у меня нет причин думать о том, что я смогу выдержать больше, чем он». Прочие благодарили «Источник» за то, что он помог им выбраться из конформизма и не дал сдаться. Прочитав книгу, кто-то сказал Рэнд: «Я был сильно озадачен и напуган. Но озадаченность победила страх… Спасибо вам». Одна девушка сравнивала себя со всеми героями романа по очереди, прежде чем прийти к выводу: «Я – это я и живу с тем, чего по-настоящему хочу». Убедив читателя принять или отвергнуть параллель между собой и её персонажами, Рэнд вдохновила многих на собственный выбор и мотивацию в жизни[193].

Для прочих книга была больше интеллектуальным опытом. То, что Рэнд отвергала традиционную мораль, а также её противоречивая теория эгоизма подтолкнули многих читателей к размышлениям, спорам и обсуждениям. Особенной популярностью её книга пользовалась у солдат, которые видели в ней избавление от скуки и повод поразмыслить о причинах вступления США в войну. Один военный из Техаса сказал: «Хоть я и не полностью согласен с гипотезами из книги, должен признать, что этот материал заслуживает пристального внимания. И в самом деле, на первый взгляд он предлагает логическое обоснование тех вещей, которые породили нынешний глобальный кризис». Несколько авторов писем рассказывали Рэнд, что её роман имел большой спрос среди солдат в их частях и часто передавался из рук в руки. Один рядовой писал: «Источник» даёт моим мозгам необходимую зарядку», а критик из Бостона рассказывала, как «с мужем жили в мире «Источника» несколько недель, обсуждая его вдоль и поперёк, сверху донизу в поисках ответов на вопросы «что?», «почему?» Даже тем, кто не был согласен с Рэнд, нравилось размышлять над вопросами, которые она освещала в книге. Этот интеллектуальный восторг был порождён тщательным включением идей в ткань вымышленной истории. Многие из тех, кто никогда не читал трактаты по этике или политике, поймут, что роман быстро затянет их в мир идей[194].

Рэнд с самого начала надеялась сделать эмоциональную и интеллектуальную составляющие зеркальным отражением друг друга. В идеале читатель должен будет испытывать сильные эмоции от идентификации себя как с её персонажами, так и с её политическими взглядами. Она говорила Де Витту Эмери: «Когда прочтёшь мою книгу, то поймёшь, что это изобличение «Нового курса», того, что он делает с гуманистами и как может повлиять на следующие выборы, хотя при этом непосредственно сам «Новый курс» я в тексте не упоминаю вообще»[195]. Вера Рэнд в то, что художественная литература могла иметь значительные для политики последствия, исходила из её опыта жизни в России и внимательных наблюдений за левыми движениями в Нью-Йорке. Когда антикоммунистов выгоняли из Ленинградского государственного университета, Рэнд поняла, что даже самые невинные литературные труды могут обладать политическим подтекстом. Эту мысль она держала в уме на протяжении первых лет пребывания в Соединённых Штатах, когда посылала своей семье американские романы для перевода на русский. Эти книги были важным источником дохода семьи Розенбаумов, однако им нужно было проходить советскую цензуру. Рэнд стала экспертом в отборе историй, которые могли одобрить коммунисты. Те же самые работы, по её мнению, медленно отравляли американскую систему и сделали свой вклад в поражение Уилки. В одном из своих писем потенциальному инвестору она писала: «Люди настолько насытились коллективизмом пропаганды «Нового курса», что уже не могут понять, за что мистер Уилки борется. Эта пропаганда вышла за рамки политики. И с ней надо бороться за рамками политики»[196]. «Источник» представит американцам ценности и идеалы, поддерживающие индивидуализм, а не коллективизм.

Многие читатели поняли и приняли глубинное значение «Источника». В своём письме Рэнд одна женщина критиковала Управление по регулированию цен – федеральное агентство, задачей которого было регулирование цен на товары и услуги, а также размеров арендной платы после начала войны: «Я полагаю, вы с нарастающим ужасом смотрите на отцовскую заботу нашего правительства о бедных и обездоленных. Я тоже, потому что когда мы начинаем обменивать свою свободу на денежную стабильность, то теряем и то и другое». Другая признавалась: «Моя ненависть к Рузвельту иногда перерастала в манию. Он был связан со всем, что я ненавидела. Вполне очевидно, что ваши чувства по этому поводу совпадают с моими или даже сильнее их». Индивидуализм Рэнд шёл вразрез с основными интеллектуальными течениями её времени, но отражал идею Викторианской эпохи о том, что зависимость порождает слабость и приводит к моральной деградации. По словам пресвитерианского священника из Индианы: «В Говарде Рорке я вновь открыл для себя «индивида» – человека, которым я воспитывался и в которого должен был верить, но которого потерял где-то в тумане интеллектуальных, нравственных и духовных смятений, порождённых в нездоровой атмосфере проповедниками, профессорами и бедностью времён Великой депрессии». Рэнд была права, когда считала, что в Америке всё ещё сохранялась сильная антиправительственная традиция и почти инстинктивный страх бюрократизации, регулирования и централизации. Даже несмотря на то что её роман продвигал новую нравственность, с политической точки зрения он подтверждал мудрость старых методов[197].

Тем, кто уже начал сочувствовать либертарианству, роман предлагал поразительный контраргумент традиционным идеям государственного невмешательства. Как и задумывалось, «Источник» превратил индивидуализм в живую, дышащую веру. То, как Рэнд подчёркивала важность творчества, продуктивности и силы индивидуальности, послужило бодрящим тоником для Джеймса Ингебретсена, только окончившего службу в армии, когда он прочёл «Источник» и «Мемуары лишнего человека» Нока. Своему другу он сказал: «Говард Рорк – ответ Ноку, то есть именно творчество, а не побег является решением проблем современного беспорядочного мира, в котором мы живём. Свобода, а не всеобъемлющее порабощение – это решение для всех нас. Поэтому теперь я знаю, в какую сторону двигаться». Вскоре после отправки этого письма Ингебретсен переехал в Лос-Анджелес, где помог организовать Pamphleteers – одну из первых либертарианских организаций послевоенного периода. Подобным образом журналист Джон Чемберлен понял, что его политические взгляды утвердились благодаря сочетанию старого и нового. Чемберлен прочёл книгу Рэнд, как и «Бога из машины» Патерсон, а также новую, выпущенную в 1943 г. книгу Роуз Уайлдер Лейн «Открытие свободы». Позже он вспоминал, что все три писательницы «превращали концепцию социальной власти Нока в подробную реальность»: «Эти книги ясно давали понять, что если жизнь – нечто большее, чем борьба за подачки правительства, то нужно создать новую форму отношения к созидающему». В 1930-х гг. Чемберлен был известен за свои умеренно социалистические взгляды, но после войны он стал открыто говорить о приверженности к либертарианству, когда писал статьи для Wall Street Journal, Life и Time[198].

Рэнд считала преступность метафорой индивидуализма, перед которой трудно устоять.

«Источник» дал либертарианству новые силы в самый подходящий момент. Находясь на протяжении долгих лет в состоянии полудрёмы, группы противников «Нового курса», такие как Комитет конституционного правительства и Фонд американской экономики, в начале 1940-х гг. начали просыпаться. Они сразу же признали Рэнд единомышленницей. Осенью 1943 г. она приняла участие в публичных дебатах под эгидой Фонда американской экономики. Её оппонентом был Освальд Гаррисон Виллард, бывший редактор The Nation, а на повестке дня был вопрос: «Коллективизм или индивидуализм: что обеспечит прогресс после войны?» Она продала очень сжатую версию своего «Манифеста» Комитету конституционного правительства, опубликовавшему его в Reader’s Digest под названием «Единственный путь к завтрашнему дню». Вскоре ставший рупором народного антикоммунизма, Reader’s Digest помог Рэнд стать известной в качестве открыто политизированного автора[199].

Однако Рэнд по-прежнему боялась, что не может найти своего читателя. Больше всего расстраивала реклама «Источника», в которой книга представлялась как эпичная история любви, нежели серьёзный сборник идей. Разозлившись, она отправила Арчи Огдену письмо, в котором объясняла причины своего негодования. Незадолго до этого она начала действовать сама, возрождая свой политический крестовый поход, но теперь связывая его напрямую с успехом романа. Судя по словам Эмери, она хотела стать эквивалентом Джона Стейнбека, только со стороны правого крыла: «Пусть теперь наша сторона сделает мне имя, а затем уже я буду созывать встречи, возглавлять движения и представлять организации… Я буду ценным активом для наших реакционеров». Основная идея заключалась в продвижении «Источника» в качестве идеологического и политического романа, на что в Bobbs-Merrill никогда не пошли бы[200].

Рэнд должным образом объяснила, что её амбиции не носили личного характера. Проблема, как она объясняла Эмери и нескольким другим собеседникам, заключалась в том, что интеллектуальное пространство было заполнено «розовой коллективистской блокадой «Нового курса», через которую другому мнению попросту было не пробиться. Именно поэтому книги вроде «Источника» были настолько важны: если они станут «очень известными, то смогут дать дорогу и другим писателям с нашей стороны». Рэнд была убеждена, что «народ с нами»; только левые интеллектуалы стояли на пути[201]. Она назначила встречу с руководителями DuPont и Национальной ассоциации промышленников, а также убедила Монро Шекспира передать её книгу Фултону Льюису-мл., ведущему на правом радио.

В итоге нужный толчок «Источнику» дал Голливуд. Идея о производстве фильма была для Рэнд особенно соблазнительной. Роман хорошо продавался, но она всё равно переживала, что его может ожидать то же бесчестие, что и «Мы, живые». Фильм смог бы рассказать о ней более широкой аудитории и обеспечить книге долгую жизнь. Рэнд отвергла первое предложение о фильме всего спустя несколько недель после публикации романа с уверенностью, что со временем книга приобретёт бо́льшую ценность. Осенью 1943 г. её новый агент сообщил о более перспективном предложении от Warner Brothers. Рэнд принялась торговаться. Спустя почти десятилетие работы в индустрии она успела научиться на своих ошибках. Проданный ею сценарий «Красной пешки» вскоре вырос в цене вдвое и принёс студии хорошую прибыль, которую она ощутить не смогла. Рэнд не стала соглашаться меньше чем на 50 тыс. долларов. Немалая сумма. Едва ли прошло два года с тех пор, как она накидывалась на возможность заработать тысячу долларов. В Warner Brothers пытались сбить цену, но Рэнд была непреклонна.

В ноябре сделка состоялась. Почти так же, как и деньги, её радовало то, что студию интересовало, чтобы она сама написала сценарий. Это означало, что ей с Фрэнком придётся вернуться в Голливуд, чего она сильно боялась. Но Рэнд понимала, что только будучи там она сможет обеспечить целостность своей истории и сохранить суть своих идей. Warner Brothers даже уболтал её на возможность консультировать съёмочную группу. После подписания контракта Фрэнк и Изабель Патерсон посадили её в такси и отвезли в Saks Fifth Avenue. «Ты можешь купить себе любую шубу, но только при условии, что она будет норковая»[202], – сказал Фрэнк своей жене. Инстинкты Рэнд подсказывали ей, что деньги лучше поберечь, сэкономить каждый пенни, чтобы у неё всегда была возможность работать над книгами. Но Фрэнк с Изабель знали, что теперь всё будет по-другому. После стольких лет тяжёлого труда Рэнд наконец сделала себе имя.

Часть вторая

Из писателя в философы, 1944–1957

Айн Рэнд в Чатсворте, где она начала работать над романом «Атлант расправил плечи»

J. Paul Getty Trust. Изображение использовано с разрешения. Фотоархив Джулиуса Шульмана. Научная библиотека Исследовательского института Гетти (2004. C. 10).

Глава четвёртая

Истинный корень зла

Айн и Фрэнк приехали в Голливуд как знаменитости. «Источник» на тот момент был хитом продаж, а по всему городу ходили слухи о том, кого утвердят на главные роли. Кинозвёзды начали обхаживать Рэнд, надеясь, что она сможет повлиять на решение студии. Джоан Кроуфорд устроила для О’Конноров званый ужин и нарядилась как Доминик – в длинное белое платье с аквамаринами. Warner Brothers выделила ей громадный офис с секретарём и еженедельным окладом в 750 долларов. Контраст между прибытием Рэнд в страну как иммигрантки без гроша в кармане в 1926 г. и её последним дебютом был очень велик.

Однако шарм «Золотого штата» уже не действовал на Рэнд, которая жаловалась на «отвратительный калифорнийский солнцепёк»[203]. Её сердце по-прежнему было в Нью-Йорке, и она надеялась, что их визит в Калифорнию не затянется. Она немедленно засела за работу над сценарием для «Источника», выдав отполированную версию через несколько недель. Однако быстро завершить всё не получилось из-за ограничений военного времени. Рэнд настроилась на длительное пребывание в Калифорнии. Когда её работа для Warner Brothers была завершена, она подписала пятилетний контракт по написанию сценариев для независимого продюсера Хэла Уоллиса, с успехом добившись шестимесячного перерыва каждый год, чтобы заниматься сочинением своих произведений. Они с Фрэнком купили дом, полностью устраивавший их обоих. Это было видное здание в стиле модерн, достойное страниц «Источника». Спроектированное Ричардом Нойтрой и расположенное в пригородном местечке Чатсворт, почти в часе езды от Голливуда, здание из стекла и стали было окружено рвом и стояло на участке в 13 акров. В итоге там они проживут семь лет.

За время пребывания в Калифорнии в мировоззрении Рэнд произошли две существенные перемены. Первой была переориентация мыслей в сторону концепции разума, которую она связывала с Аристотелем. По приезде в Калифорнию она работала над своей первой научно-популярной книгой, которую в конце концов забросит, чтобы сконцентрироваться на работе над своим третьим романом. Так же как «Источник» продемонстрировал мысли Рэнд по поводу индивидуализма, её следующая книга отразит преданность разуму и рациональности. Спустя три года жизни в Калифорнии Рэнд переосмыслила цель своего писательства; теперь она объясняла в одном интервью: «Знаете ли вы, что моя основная борьба по жизни (в философском плане) не ограничивается битвой с коллективизмом или альтруизмом? Это лишь следствия, результаты, а не причины. Я стремлюсь к борьбе с реальным злом земной жизни – иррациональностью»[204].

Вскоре после этих рассуждений Рэнд осенило, что между ней и другими либертарианцами или «реакционерами» существуют определённые различия. Дело было в её оппозиции альтруизму и, что ещё важнее, неготовности идти на компромиссы с теми, кто поддерживал традиционные ценности. В 1943 г. Рэнд была одной из немногих, кому удавалось выдвигать убедительные аргументы в пользу капитализма и ограничения влияния государства. В последующие годы она стала лишь частью одного большого хора людей, придерживающихся подобных воззрений, и эта роль её не устраивала.

Вернувшись в Голливуд, Рэнд оказалась в вихре политической деятельности, порождавшей рознь в киноиндустрии. Первые симптомы «красной угрозы», которая впоследствии охватит всю нацию, в Калифорнии уже ощущались. Всё началось с проблем с трудоустройством. В 1945 г., вскоре после её возвращения, Конференция студийных профсоюзов начала масштабную забастовку, положив начало напряжённому конфликту, который продолжится почти два года. Соперничавшие профсоюзы устроили у ворот Warner Brothers настоящий бунт, который попал в заголовки национальных изданий и вызвал обеспокоенность в конгрессе. Укрывшись в отдалённом Чатсворте, Рэнд пропустила всю шумиху. Впрочем, она вскоре вступила в организацию, сформированную для противостояния коммунистическому вторжению в дела профсоюзов индустрии развлечений и индустрии в целом под названием «Кинематографический альянс за сохранение американских идеалов». Среди учредителей организации были влиятельные фигуры Голливуда, в том числе Уолт Дисней, Джон Уэйн и Кинг Видор, режиссёр «Источника». На первом собрании Рэнд удивилась, что её единогласно избрали в исполнительный комитет.

Как Рэнд когда-то и мечтала, она стала возглавлять комитеты и движения, что придало ей известность на политической арене. Она также вошла в совет директоров Американской ассоциации писателей – альянса авторов, созданного для противостояния так называемому Плану Кейна по созданию нового органа власти. Согласно его идеям, получившим поддержку гильдии сценаристов и союза авторов, пишущих для радио, новый орган будет владеть всеми авторскими и маркетинговыми правами на все писательские труды. Рэнд и многие другие сразу же разглядели в этой схеме влияние коммунистических агентов. Американская ассоциация писателей отправила своих представителей на встречу Лиги авторов в Нью-Йорке, провела несколько собраний и начала выпускать информационные бюллетени. Рэнд активно поднимала свои связи в Голливуде, откуда к ним присоединился целый состав известных литераторов, среди которых были Дороти Томпсон, Джон Дос Пассос, Маргарет Митчелл и Зора Нил Херстон. Через них Рэнд познакомилась с ещё одной группой правых активистов, в том числе с Сюзанной ЛаФоллет, Клэр Бут Люс и Джон Чемберлен. После того как «План Кейна» с треском провалился, Американская ассоциация писателей попыталась расширить масштабы своей деятельности, начав защищать авторов, которые пострадали от политической дискриминации, но вскоре эта деятельность прекратилась[205].

Рэнд также встречалась с разными бизнесменами-консерваторами, в том числе с Леонардом Ридом, главой Торгово-промышленной палаты Лос-Анджелеса, пригласившим её на ужин вместе с несколькими коллегами вскоре после её приезда в Калифорнию. Поводом для встречи послужил Р. С. Хойлз, издатель Santa Ana Register в Лос-Анджелесе. Он раздал членам своей семьи копии «Источника», похвалил книгу в своей колонке и перекинулся с Рэнд парой слов, когда она ещё была в Нью-Йорке. Ужин не способствовал усилению их связи, возможно потому, что Хойлз любил поддерживать либертарианство цитатами из Библии, но тем не менее продолжал продвигать Рэнд в своих «Свободных газетах» – сети изданий, которая впоследствии разрастётся до 16 редакций в более чем семи западных и юго-западных штатах[206].

Гораздо большее впечатление на Рэнд произвел Уильям К. Маллендор, не скрывающий своих убеждений представитель компании Con Edison. Маллендор восхищался «Источником», а Рэнд, в свою очередь, воспринимала его как «крестоносца морали» и единственного промышленника, который понимал, что «бизнесу нужна философия и что эта проблема носит интеллектуальный характер». Именно Маллендор обратил Леонарда Рида в «философию свободы», и под его опекой тот превратил свой сонный филиал Торговой палаты в рупор либертарианства и один из интеллектуальных центров, где проходили лекции и велись образовательные программы. По наблюдению одного историка, войдя в идеологический вакуум, Рид за несколько лет сумел «задать тон для бизнес-сообщества Южной Калифорнии»[207].

Я хочу быть известна как самая ярая сторонница здравого смысла и величайший враг религии.

Деятельность Рида развивала новые тенденции, определявшие направление развития как региона, так и нации. Война подходила к концу, экономика постепенно восстанавливалась, и консерваторы мира бизнеса принялись создавать организованную оппозицию «Новому курсу». Их основной мишенью были профсоюзы. Прокатившаяся по стране в 1945 г. волна забастовок по снижению темпа работы давала возможность заявить о себе. Владельцы бизнеса утверждали, что рабочая сила стала обладать слишком большой властью и начинает становиться опасной антидемократической силой. На государственном уровне законы о праве на труд, объявлявшие «закрытые цеха», а также ряд приёмов, используемых профсоюзами, незаконными, становились причиной политической напряженности, особенно в быстрорастущем регионе «солнечного пояса»[208]. Эти инициативы сопровождались событиями национального масштаба. В 1947 г. консервативный конгресс 80-го созыва преодолел вето президента Трумэна на принятие Закона Тафта-Хартли, отменявшего многие из полномочий, которые профсоюзам удалось получить за президентский срок Рузвельта. Хойлз и Маллендор стали воплощением этой новой воинственности. Они оба занимали жёсткую позицию в то время, когда забастовки били по их предприятиям.

Рид, Маллендор и Хойлз сразу распознали в Рэнд писателя, чьё творчество поддерживало их антипрофсоюзную позицию. От их внимания не ускользнул тот факт, что главный злодей «Источника», Элсворт Тухи, является профсоюзным активистом, главой Союза сотрудников Винанда. Рид и Маллендор также подозревали, что абстрактные формулировки Рэнд придутся по душе бизнесменам. У них был небольшой побочный бизнес, Pamphleteers Inc, занимавшийся выпуском материалов, поддерживающих идеи индивидуализма и свободной конкуренции в предпринимательстве. Когда Рэнд показала им экземпляр «Гимна» – произведения, которое по-прежнему ещё не издавалось в Соединённых Штатах, они решили опубликовать его. Как Рид с Маллендором и ожидали, «Гимну» удалось привести в круг читателей бизнесменов. Рэнд получала письма восхищения из Национального экономического совета и движения «Борьба за свободное предпринимательство», а одна лос-анджелесская консервативная организация под названием «Духовная мобилизация» создала и выпустила в эфир радиопостановку на основе её повести[209].

«Гимн» и «Источник» стали для бизнесменов особенно актуальными в свете Закона Тафта-Хартли 1947 г., позволявшего работодателям обучать своих сотрудников экономике и бизнесу, создав новый масштабный рынок для писателей, поддерживавших капитализм[210]. Обоснованная аргументация Рэнд в пользу капитализма, где речь шла в основном об индивидуализме, нежели о политических вопросах, для подобных корпоративных целей подходила идеально. Один редактор из издания Houghton Line, выпускавшегося компанией из Филадельфии, производившей масла, кожаные изделия и средства по обработке металла, написал на «Источник» яркую рецензию. В еженедельном выпуске, отправленном клиентам, владелец Balzar’s Foods, голливудского продуктового магазина, сослался и на «Источник», и на «Гимн» в своём резком сообщении, обличающем Управление по регулированию цен, созданное в результате политики «Нового курса». Один из руководителей Meeker Company из Джоплин, штат Миссури, производившей изделия из кожи, рассылал копии речи Рорка в суде своим друзьям и коллегам по бизнесу[211]. Всё, как хотела Рэнд: капиталисты наконец начали продвигать её произведения по собственной инициативе.

Консервативные бизнесмены зачитывались ещё одним бестселлером, критикующим правительственный контроль экономики, – «Дорога к рабству» Ф. А. фон Хайека. Написанная для британской аудитории, книга Хайека неожиданно привлекла внимание американцев, и её автора встречала толпа восторженных поклонников, когда он выступал с лекциями в Америке в 1944 г. Тезисы Хайека были похожи на тезисы Рэнд, которые она активно продвигала после того, как их пути с Уэнделлом Уилки разошлись. Хайек связывал свою поддержку политики невмешательства с более широким, международным масштабом, утверждая, что любое движение навстречу государственному регулированию экономики в итоге приведёт к полномасштабному социализму и диктатуре. Как и Рэнд, он предупреждал: «Те же силы, что разрушили свободу в Германии, работают и здесь»[212]. Он разделял её недоверие к «всеобщему благу» и назвал одну из глав своей книги «Индивидуализм и коллективизм». Приняли книгу подобным же образом, поскольку Хайека третировали интеллектуалы, но зато горячо приветствовали бизнесмены и другие жители Америки, которых беспокоили возможные последствия «Нового курса». Как «Источник», так и «Дорога к рабству» были даже выпущены в виде комиксов, что свидетельствовало об их огромной популярности.

«Дорога к рабству» позволила Хайеку построить выдающуюся карьеру интеллектуала и активиста, высшей точкой которой стало присуждение ему в 1974 г. Нобелевской премии по экономике. Популярность книги привлекла внимание Фонда Волкера из Канзас-Сити – новой либертарианской организации, которая в результате помогла Хайеку получить работу в Чикагском университете, одиноком оплоте либертарианских идей. Во время войны в нём собиралось достаточное количество экономистов – сторонников свободного рынка, таких как Фрэнк Найт, Генри Симонс и Аарон Директор. Появление Хайека стало кульминацией этого процесса, хотя ему и не удалось попасть на экономический факультет, он стал сотрудником Комитета по социальной мысли с зарплатой из средств Фонда Волкера. Вне зависимости от того, как он туда попал, оказавшись в Чикаго, Хайек быстро расширил рамки деятельности Найта и Директора, а также помог превратить университет в крупнейший центр рыночной экономики[213]. Его самой успешной затеей было Международное общество экономистов «Монт Пелерин», которое он основал в 1947 г. Хайек привлек тех же консервативных бизнесменов, на который изначально нацеливались Рид и Маллендор, когда создавали Pamphleteers, и сумел создать организацию, которая объединила мир бизнеса с миром науки.

Рэнд относилась к Хайеку с подозрением. В своём письме Роуз Уайлдер Лейн, либертарианской литературной обозревательнице, она назвала его «чистым ядом» и «примером нашего самого злостного врага». Проблема была в том, что, считаясь консерватором, Хайек тем не менее утверждал, что спонсируемые правительством программы бесплатного здравоохранения, пособия по безработице и минимальная оплата труда могут иметь большое значение. «Вот где раскрываются все тайны», – отметила Рэнд в своём экземпляре «Дороги к рабству». Лейн она говорила, что причисляет его к коммунистам-центристам, которые были наиболее эффективны в делах пропаганды, поскольку как коммунистов их никто не воспринимал[214].

Реакция Рэнд на действия Хайека указывает на важное различие между её пониманием либертарианства и классической либеральной традицией, которую представлял Хайек. Несмотря на то что оба эти термина иногда воспринимаются как синонимы, классические либералы в основном обладают более объёмным пониманием концепции минимального государства, чем либертарианцы. Социалистическое централизованное планирование и управляемые государством предприятия, влияющие на экономику страны, выходят за пределы допустимых действий, но до этого момента классические либералы не противятся расширению деятельности государства. Сам Хайек оставался противоречивой фигурой относительно правого крыла именно потому, что даже его почитатели думали, что он зашёл слишком далеко, когда выражал одобрение действующему правительству. В этом плане критика Рэнд не была уникальной, но благодаря ей она закрепилась в дальнем правом крае либертарианского спектра[215].

Но некоторые её нападки на Хайека отличались от остальных. «Этот человек – осёл, который не понимает концепцию свободного общества вообще», – нацарапала она на полях своего экземпляра бестселлера. Она нападала на Хайека по всем фронтам: злилась каждый раз, когда он рассуждал о том, как конкуренцию или общество можно направлять или планировать, или когда он одобрительно реагировал на какое-либо действие правительства. Она не могла признать, что в чём-то он был прав: «Когда и как правительство могло получать власть навсегда?» Некоторые её комментарии отражали то же разочарование, которым веяло от либертарианцев-фаталистов, поддерживавших Уилки и недооценивавших способности человека к творчеству и развитию. Когда Хайек упомянул потребности разных людей, борющихся за доступные ресурсы, Рэнд возразила: «Они не соревнуются за имеющиеся ресурсы – они создают эти ресурсы. Вот опять социалистическое мышление». Она сделала вывод, что Хайек по-настоящему не понимал концепцию ни конкуренции, ни капитализма[216].

Рэнд также не соглашалась с тем, как Хайек определял индивидуализм. Она чувствовала нехватку морального обоснования. В её понимании Хайек определял индивидуализм как «уважение к человеку как таковому», как это было в христианстве, классической античности и Ренессансе. Однако далее он обращался к сфере деятельности человека, «чем бы она ни ограничивалась». Такое понимание, как и готовность терпеть умеренные правительственные программы, возмущало Рэнд. Для неё это было доказательством того, почему индивидуализм не состоялся как политическая идеология: «У него не было ни реальных, ни моральных оснований. Вот почему моя книга так необходима». Хайек был удивлён утверждением Рэнд об отсутствии морального обоснования его трактовки индивидуализма. Продолжать работу его стимулировало сильное чувство духовного кризиса, а для организации экономистов Общество «Монт Пелерин» было необыкновенно восприимчиво к вопросам морали. Изначально Хайек хотел назвать организацию «Обществом Эктона-Токвиля», отсылая к двум великим католическим мыслителям[217].

Однако у Рэнд с Хайеком были очень разные понятия морали. В «Дороге к рабству» Хайек критиковал людей доброй воли и их заветные идеалы, утверждая, что западная цивилизация позволяет себе этические допущения, являющиеся причиной возвращения к варварству. Рэнд посчитала такую критику альтруизма поверхностной. Хайек также верил, что возвращение к традиционным моральным ценностям спасёт Запад, а кроме того, разделял некоторые христианские ценности (хотя о собственном отношении к религии умалчивал). Она же, напротив, верила, что именно альтруизм привёл Европу к упадку. В конце второй главы книги Хайека Рэнд резюмировала: «Либерализм XIX в. допустил ошибку, связав идеи свободы, прав человека и т. д. с идеями о «борьбе за народ», «за обездоленных», «за бедных» и т. д. Либерализм стал альтруистичным. Но альтруизм – это коллективизм. Вот почему коллективизм захватил либералов»[218]. В таком случае решением должно было быть принятие принципов либерализма XIX в. под другой этической основой, в которой не будет места альтруизму. У Рэнд уже было готово предложение – её собственная система эгоизма, изложенная в «Источнике».

Более благосклонно Рэнд относилась к Людвигу фон Мизесу, наставнику Хайека, чьи работы в то время она также прочла. По её рассказам Леонарду Риду, Мизес допускал ошибки, когда речь заходила о морали, и «уходил в пустоту, начинал себе противоречит и нести чушь». Но по крайней мере он «по большей части безупречно разбирался» в экономике. В отличие от Хайека Мизес не был готов идти на политические компромиссы, ограничивавшие свободу рынка. Как и Рэнд, он возводил капитализм в абсолют, и за это она была готова простить ему непонимание и нежелание отказаться от альтруизма[219].

Рэнд хотела выразить своё несогласие с Хайеком и Мизесом в короткой научно-популярной работе «Концепция индивидуализма». Сначала она предложила Bobbs-Merrill выпустить её в качестве рекламного буклета для «Источника», но вскоре её амбиции возросли. В своих записях она оживила концепции из «Манифеста индивидуализма» 1941 г., в том числе активного и пассивного человека. Впрочем, название давало понять, что между этими двумя работами были существенные различия. Там, где «Манифест» обходил вопросы морали стороной, в угоду опасностям тоталитаризма, Рэнд хотела высказаться против альтруизма, который она называла «духовным каннибализмом». Она подчёркивала, что читателю будет предложен выбор: «Независимость человека от человека – принцип жизни. Зависимость человека от человека – принцип смерти»[220]. В эту дилемму она вдохнула жизнь через Говарда Рорка и Питера Китинга. Теперь задача была в том, чтобы объяснить это простым языком, связав данные рассуждения с поддержкой капиталистической системы.

Как оказалось, создание «Концепции индивидуализма» давалось гораздо труднее, чем Рэнд ожидала. От «Источника» помощи было мало. Как и у большинства издательств, у Bobbs-Merrill количество бумаги ввиду военного положения было ограниченно, и его не хватало для удовлетворения спроса до тех пор, пока она не подписала договор с субподрядчиком Blakiston – небольшим издательством с большой квотой на бумагу. Blakiston выпустило собственную рекламную серию, обращая внимание на то, на что Рэнд и хотела. Только за 1945 г. «Источник» разошёлся тиражом более 100 тыс. экземпляров и наконец попал в нью-йоркские списки бестселлеров. Это было событие, которого Рэнд так долго ждала. И то и другое было большим достижением для книги, вышедшей два года назад, а завершила год Рэнд, дав «добро» на комикс по роману, появившийся в газетах по всей стране. С каждой хорошей новостью её мотивация писать ради известности ослабевала.

Кроме того, её отвлекала мысль о создании нового романа. Как и в случае с «Источником», волна вдохновения нахлынула на неё разом. Ещё в Нью-Йорке она обсуждала с Изабель Патерсон текущие события и необходимость распространения своих идей. Рэнд негодовала от мысли, что должна писать для кого-то. Возможно, думая о том, как страну постепенно охватывает воинственное трудовое движение, она спросила Патерсон: «Что, если я пойду на забастовку?» После этих мыслей история начала разворачиваться в её голове сама собой. Что, если все сильные мира сего вышли бы на забастовку, подобно тому, как делал её отец тогда в России? Что бы случилось потом? Это было развитием того конфликта, который она заложила в образе Доминик. Она начала развивать эту идею, увидев в ней концепцию повсеместной забастовки[221].

Впрочем, её работа сценаристом не оставляла ей много времени на занятие новым проектом. Она была первой писательницей, которую нанял Хэл Уоллис, и ему не терпелось получить от её талантов максимум. Из-за того, что она жила так далеко от Голливуда, а ограничения на расход горючего всё ещё действовали, Уоллис разрешил ей работать из дома и приезжать только для обсуждения сценариев. Он привлёк её к работе над переработкой сюжетов, которыми уже владел, таким образом её первые труды, «Любовные письма» и «Ты пришёл», вышли в 1945 г. и имели большой успех. Дальше Уоллис попросил её поработать над идеями для фильма об атомной бомбе. Рэнд начала внимательно изучать деятельность в Лос-Аламосе, даже удостоившись продолжительной встречи с физиком-ядерщиком Дж. Робертом Оппенгеймером, возглавлявшим Манхэттенский проект. Фильм так и не вышел на экраны, но Оппенгеймер, с которым Рэнд познакомилась, послужил прообразом для одного из персонажей её нового романа – учёного Роберта Стэдлера.

Пока Рэнд занималась писательскими делами и налаживанием связей, Фрэнк наслаждался жизнью в Калифорнии. Покупка дома в Чатсворте была его решением, поскольку Рэнд не очень волновало территориальное расположение их жилья. После внимательного изучения местного рынка Фрэнк решил, что пригород Лос-Анджелеса расцветёт после войны, как только цены на бензин упадут. Он правильно рассчитал, что находящееся на отдалении от города ранчо лишь прибавит в цене. Раньше это был дом режиссёра Джозефа фон Штернберга и актрисы Марлен Дитрих, жилище необыкновенное в любом отношении. Рабочее место Рэнд находилось на первом этаже со стеклянными дверьми, скрывавшими за собой проход в уютный внутренний дворик. Хозяйская спальня находилась далеко на втором этаже. Рядом была отделанная зеркалами ванная комната и бассейн, который Фрэнк наполнил экзотическими рыбами. Большая двухъярусная гостиная пленяла своим ярко-синим цветом и огромным филодендроном, листья которого Фрэнк тщательно полировал. Птицы свободно летали по дому, а снаружи располагался просторный двор, вмещавший в себя две сотни людей. Вокруг дома был окружённый японскими гиацинтами ров, в котором плавали золотые рыбки. «Простой по форме, динамичный по цвету… создан для солнца, стали и неба», – восторженно писали на развороте House and Garden о доме, в котором жили Айн и Фрэнк[222].

Для Фрэнка этот дом был больше, чем просто вложение денег. Открыв в себе джентльмена-фермера, он ухаживал за садом и растил стаю павлинов. В истинно индивидуалистской манере птиц не держали в клетках, а позволяли им гулять по территории поместья. Вскоре несерьёзное увлечение Фрэнка сельским хозяйством раскрыло его настоящий талант садовода. Поля наполнились бамбуком, каштанами, гранатовыми деревьями и кустами ежевики. В теплице он выращивал дельфиниумы и гладиолусы, а со временем вывел два новых гибрида, один из которых назвал «Помадой», а другой – «Хеллоуином». Он нанял бригаду японских садовников, а в разгар сезона открывал придорожный овощной киоск для продажи излишков. После того как один из работников обучил его искусству флористики, Фрэнк начал поставлять гладиолусы в различные отели Лос-Анджелеса[223]. Наконец он перестал жить под тенью Рэнд, а его таланты признали соседи и клиенты.

В том же, что касалось домашнего хозяйства, Фрэнк продолжал уступать Айн. Погрузившись в работу, она часто пугалась, когда он проскальзывал в дом, чтобы полить цветы или принести свежий урожай. По её просьбе он согласился носить на одном ботинке маленький колокольчик, чтобы она могла услышать, как он входит и выходит. Ритм повседневной жизни вертелся вокруг её писательской работы. Она работала в своём кабинете внизу за закрытой дверью, требуя её не беспокоить. Несколько раз в неделю приходил секретарь за инструкциями. Дом был достаточно большим, чтобы в нём жила прислуга, обычно это была пара, разделявшая обязанности по дому и за его пределами. Обед подавали в одно и то же время, но все понимали, что им нельзя начинать говорить с Айн, пока их не попросят. Если за обедом она погружалась в мысли, трапеза проходила в молчании. Ужин был более формальным, и прислуга подавала горячую еду по указанию[224].

Несмотря на новообретённую независимость, Фрэнк по-прежнему заботился о Рэнд и был её опорой. Она не умела водить машину, поэтому он возил её в Голливуд, каждый раз откликаясь на зов дел. Он играл важную роль как хранитель мира и социальный посредник. О’Конноры регулярно приглашали к себе друзей. Когда беседы длились всю ночь, Фрэнк мог улизнуть, а когда Рэнд приглашала голливудских консерваторов, он оставался в стороне, играя роль любезного и безоценочного хозяина. Но когда светские мероприятия становились в тягость или заставляли беспокоиться, Фрэнк вмешивался, чтобы исправить ситуацию. Одним памятным вечером к ним приехала Розали Уилсон со своей мамой, Милли. Будучи ребёнком, Розали ненадолго останавливалась у О’Конноров в Голливуде, когда её родители разводились. Во время одного жаркого разговора на тему политики Милли ввергла всех в шок, высказавшись: «Я не сильно высокого мнения о Гитлере, но должна с ним согласиться насчёт того, что ему стоило сжечь всех тех евреев». Розали запомнила это молчание, длившееся вечность. Затем Рэнд сказала непревзойдённо мелодичным тоном: «Что ж, Милли, я полагаю, вы и не знали, что я – еврейка». Молчание продолжалось, пока Фрэнк провожал Уилсонов до машины. Склонившись к окну, он со слезами на глазах в последний раз положил руку на плечо Розали[225].

Иногда Фрэнку удавалось спасти отношения на грани катастрофы. Рут Биб Хилл, новая знакомая О’Конноров, разозлила Рэнд, упомянув, что рассказывала «Государство» Платона со сцены. Хилл не знала, что Рэнд считала Платона крёстным отцом коммунизма (того же мнения придерживалась Изабель Патерсон). Она, впрочем, поняла, что сказала что-то не то, поскольку «в комнате стало холодно, будто бы воздух заморозили». Фрэнк тут же пришёл Хилл на помощь. Он поднял её с пола, где она сидела, и усадил в кресло, укрыв пледом. «Рут просто вспоминала колледж, где её заставляли заучивать множество разного, – сказал он Айн. – Как насчёт кофе?» Для Хилл этот инцидент был предупреждением о сложном темпераменте Рэнд и наглядным представлением о браке О’Конноров. Хотя Фрэнк и казался побочным дополнением к своей более яркой жене, Хилл стала видеть в нём защитника Айн, «наветренный якорь». Уравновешенность Фрэнка была жизненно важным противовесом переменчивому настроению Рэнд и её вспыльчивости[226].

Кому-то казалось, что Рэнд раздражают узы брака. Джек Бангей, ассистент Хэла Уиллиса, видел в Рэнд едва сдерживаемую чувственность. «В её лице читалась сильная сексуальность, – вспоминал он, – красивые глаза, чёрные волосы, прекрасные губы, которые очень выделялись, милое лицо, не сильно большое, но с прекрасной улыбкой». Хотя Рэнд никогда не была полностью довольна своей внешностью, она смогла научиться подавать себя наилучшим образом. Бензедрин помог ей избавиться от лишнего веса, и теперь она стала носить обувь на каблуке, прибавив таким образом в росте. В свет она выходила в эффектных нарядах от Адриана, дизайнера звёзд Голливуда. Рэнд нравились близкие, кокетливые отношения с её боссом Уоллисом, они подшучивали и хихикали во время обсуждения её сценариев. Бангей, поживший несколько месяцев с О’Коннорами, переезжая, наблюдал, как Рэнд нравилось, что к ней за советом обращалось много молодых людей. Больше всех выделялся Альберт Маннхаймер, который, по мнению Бангея, должен был занять место Фрэнка[227].

Беспокойный и пылкий, Маннхаймер был завсегдатаем в доме О’Конноров. Он пытался оправиться от самоубийства своей девушки, которое она совершила после того, как они сильно поссорились. Поглощённый чувством вины за её смерть Маннхаймер зацепился за уверенность Рэнд в том, что его вины в этом не было. Они достаточно сильно сблизились. Она называла его Пушистиком, а он дарил ей необычные подарки, одним из которых был огромный флакон духов Chanel. Иногда чувства Маннхаймера к ней становились очень сильными. «Я люблю тебя, Айн! Так, как никогда не любил и никогда больше не полюблю», – писал он ей в одном из своих спонтанных писем после очередного визита. Для описания их отношений он использовал образы, сравнивая её с чистопольем, с тем, что ощущает учёный, «совершивший открытие; или как писатель любит то чувство, когда он создал красивую фразу». Он писал, что рядом с ней невозможно чувствовать себя подавленным, и называл её «лучшей из людей, которых он когда-либо знал». Хотя Рэнд не препятствовала таким проявлениям чувств, в её письмах было больше советов, нежели скрытой страсти. В итоге их пути разошлись в начале 1950-х гг.[228]

Фрэнк был неотъемлемой составляющей счастья Рэнд и в то же время не мог полностью удовлетворить её. Отсутствие у него желания вступать с ней в интеллектуальные споры позволяло их отношениям существовать, потому что она ни за что бы не стерпела несогласия со стороны мужа. Однако неприязнь Фрэнка к дискуссиям и спорам оставляла в их жизни пробел, который Рэнд пыталась восполнить другими людьми. Позже своим друзьям она призна́ется, что в течение их пребывания в Калифорнии она думала о разводе. Фрэнк же находил их различия удобными. Когда Рэнд объявляла друзьям, что Фрэнк был серым кардиналом, прячущимся за троном, он отшучивался в ответ: «Иногда мне кажется, что я и есть этот трон, на котором восседают»[229]. Фрэнк хорошо понимал, на какие компромиссы идёт. Состоятельность Рэнд позволяла ему заниматься участком, не переживая за финансы. В свою очередь, он делал всё, чтобы делать её счастливой. С виду казалось, что он от неё зависим. Но точно так же, как и Рут Хилл, Фрэнк понимал, что Айн тоже в нём нуждалась.

Как бы Рэнд ни презирала Калифорнию, годы, проведённые здесь, были богатыми для неё в интеллектуальном плане. Когда в июне 1945 г. она взяла первый перерыв от работы сценаристом, то накинулась на возможность наконец сосредоточиться на своих интеллектуальных интересах. Ранее в том же году Рэнд начала делать первые заметки по «Забастовке», которая впоследствии станет романом «Атлант расправил плечи», однако теперь её вновь начала интересовать научно-популярная литература[230]. В день своего последнего совещания по сценариям с Уоллисом она задержалась в Голливуде, чтобы купить пять вечерних платьев и огромный том Аристотеля. Покупка была частью её больших планов на «моральную основу индивидуализма». По словам Патерсон, она «поняла, что книга должна быть чем-то гораздо большим, нежели переформулировкой «Источника». Она должна отнести нас к самому началу – к первым аксиомам бытия». Позже она признавалась Патерсон, что задумка эта оказалась куда сложнее, чем она ожидала[231].

Обращение Рэнд к трудам Аристотеля говорило об ощущении того, что индивидуализм как политическую философию нужно воссоздать с самого начала. Расцвет коммунизма и фашизма убедил её в том, что либерализм XIX в., как значилось в её заметках на полях «Дороги к рабству», «потерпел неудачу». Чувство того, что существующие идеологии себя исчерпали, люди испытывали повсеместно. В самом деле, расцвет тоталитаризма спровоцировал кризис либеральной политической теории, поскольку ставил под вопрос давние утверждения о человеческом прогрессе и рациональности. По мере нарастания напряжённости между Соединёнными Штатами и Россией интеллигенция политических кругов активнее искала фундамент для укрепления и поддержки американской демократии в борьбе с советским коммунизмом. Внезапная популярность протестантского теолога Рейнгольда Нибура, утверждавшего, что человек грешен по своей природе, говорила о потребности в поиске смысла жизни, характерной для послевоенной эпохи. Кто-то обращался к Аристотелю, импонировавшему как многим религиозным, так и светским мыслителям. Католики долгое время расхваливали томистскую философию, утверждая, что она является альтернативой релятивизму и натурализму, которые они обвиняли в развале западной культуры. Одним из их новообращённых был известный ректор Чикагского университета Роберт Хатчинс, который десять лет назад открыл в Аристотеле источник развития здравых политических идей[232]. Рэнд также была сторонником того, что древняя философия – это лекарство от современных политических недугов.

Обязательно ли инстинкты и эмоции должны быть вне контроля чистого разума? Почему абсолютная гармония разума и эмоций невозможна?

Начав разбираться в вопросах философии, Рэнд множество раз обращалась за помощью к Патерсон. В Нью-Йорке Патерсон говорила, что была против Канта, Гегеля и Маркса, цитируя закон тождества Аристотеля[233]. Теперь, читая Аристотеля и Платона, Рэнд говорила Патерсон: «Я всё время думаю о тебе, о том, что ты говорила о них», – а её первые заметки для нового проекта наполнились аллюзиями на идеи и мнения Патерсон. И Патерсон, и Рэнд отрицали идею о том, что человек, как животное, движим инстинктами и подсознательными мотивами. Вместо этого они представляли природу человека рациональной, добровольной и определённой свободой воли. «Человек как вид не руководствуется лишь инстинктами, как это обычно происходит у животных», – писала Патерсон в одном из своих писем Рэнд. Она также полагала, что любое философское оправдание свободы должно быть заложено в жизни человека. О тех, кто писал о свободе, она отмечала: «Проблема обычно заключается в том, что человек не способен или не хочет признать, что начинать нужно с простого факта реального наличия необходимых условий для физического существования на земле»[234]. Вернувшись к нехудожественным проектам, Рэнд также критиковала идею инстинктов и утверждала, что мораль прежде всего должна быть целесообразной.

Теперь в творчестве Рэнд прослеживалась важность рациональности, уходившая корнями в изучение ею трудов Аристотеля. Сначала она подвергла критике свои ранние записи и поняла, что их нужно переработать, чтобы более тщательно изучить вопрос разума как определяющего фактора человека. Идея о том, что разум был важнейшим качеством человечества и вообще тем, что определяет человека, была темой её первых черновиков. Теперь она хотела вывести её вперёд в качестве основы рассуждений. Она продолжала отбирать старый материал и вносить в него необходимые правки. Там, где «Манифест индивидуализма» прославлял творчество как достоинство отдельного человека, что-то, что нельзя позаимствовать, украсть или удержать, теперь Рэнд то же самое утверждала о рациональности. К середине июля она объединила свои идеи об этике, индивидуализме и рациональности: «Моральные качества не являются чем-то независимым от рациональных качеств, но напрямую с ними связаны и являются их следствием». В свою очередь, моральные качества должны действовать «в соответствии с правилами естественных потребностей, независимо»[235]. К августу она закончила работу над отдельным произведением под названием «Способность к рациональности».

Её повышенное внимание к вопросам разума пробудило скрытые склонности в её мышлении. В июле она увидела «ещё одну прореху в альтруизме». Если блага в коллективистском обществе должны распределяться поровну, то нужно будет определить, все ли производят поровну или «неравноценно». Если последнее утверждение оказывалось истинным, то получалось, что основой коллективизма является эксплуатация более продуктивных людей, «и именно это – основные причины, по которым люди поддерживают альтруизм и коллективизм: паразитические мотивы»[236]. Рэнд пыталась сопротивляться таким выводам и вернуться к эгалитаризму «Источника». «Нравственным человеком не обязательно является самый умный, но тот, кто независимо развил и использует свой интеллект», – утверждала она. В отношении гипотетических мыслителей, не знавших, на что они могут направить свои посредственные таланты, Рэнд воодушевлённо утверждала: «Все люди свободны и равны вне зависимости от своих природных талантов». Её образ мысли по-прежнему устремлялся ближе к элитизму раннего либертарианства. Иногда старое и новое смешивалось, и она задавалась вопросом, а что, если «способность к рациональности – определяющая характеристика лучших особей, сверхчеловека?»[237].

То, как Рэнд интегрировала тему разума в свои ранние идеи, демонстрировало её стремление быть последовательной. Она трудилась над тем, чтобы дать разуму определение явления, неразрывно связанного с индивидуальностью, утверждая, что «способность к рациональности – атрибут личности». В её понимании люди могут делиться результатом своей умственной деятельности, но не процессом. А поскольку выживание человека зависит от собственных мыслей, он должен быть свободным. Таким образом, рациональность обретала связь с капитализмом laissez-faire – единственной экономической системой, которая сможет обеспечить максимальную свободу личности.

Поместив рациональность в основу своей философии, Рэнд также приступила к изменению основ своей этики. В её ранних трудах независимость была базовым критерием человеческих ценностей. Теперь же она пишет: «Все действия, основанные на природе человека как существа рационального и происходящие вследствие этого, являются благом. Все действия, противоречащие этому, – злом». Рэнд прощупывала почву для взаимосвязи, о которой будет открыто говорить в дальнейшем, а именно: о равенстве морального и рационального. «Другими словами, – писала она, – разумный человек нравственен, если поступает как разумный человек, то есть в соответствии с природой своей способности к рациональному мышлению». Даже эгоизм, однажды бывший основным стандартом нравственности, начал трансформироваться ввиду рациональности[238].

После нескольких месяцев кропотливой работы над «моральным обоснованием индивидуализма» Айн и Фрэнк отправились в свою первую за долгое время поездку в Нью-Йорк. Ей не терпелось встретиться с Патерсон и ещё раз погрузиться в мир либертарианства Восточного побережья. Паломничество Рэнд было частью потока между консервативными кругами Восточного и Западного побережья. Рэнд наконец встретилась с Генри Хазлиттом, мужем своей начальницы в Paramount, Фрэнсис Хазлитт, когда она приезжала в Калифорнию. Теперь, будучи в Нью-Йорке, Генри представил её Людвигу фон Мизесу, недавно прибывшему в Соединённые Штаты. Мизес, джентльмен старой закалки, не ожидал, что среди интеллектуалов будут женщины, и особенно он был впечатлён интересом Рэнд к экономике. Он, считая «Источник» важным вкладом в их дело, сказал Генри Хазлитту, что она – «самый храбрый человек в Америке»[239]. Не смутившись сексизма Мизеса, Рэнд приняла его комплимент.

На обратном пути Рэнд исполнила свою давнюю мечту и навестила Фрэнка Ллойда Райта в его резиденции «Талиесин» в Висконсине. То, что Райт изменил своё отношение к Рэнд, было одним из самых сладких плодов «Источника». Проигнорировать роман для него было практически невозможно, поскольку многие читатели сразу же начали проводить параллели между Рорком и Райтом. Негласно он критиковал книгу, но в 1944 г. отправил Рэнд лестное письмо, в котором написал: «Твоя мысль – великая». Рэнд обрадовалась и снова стала настаивать на встрече, сказав Райту, что хотела бы заказать у него проект дома. Она не выбрала участок, но, предвкушая возвращение на Восточное побережье, сказала, что его нужно построить в Коннектикуте. Приехав в «Талиесин», она была разочарована, когда почувствовала «феодальную» атмосферу поместья, где протеже Райта бессовестно копировали своего мастера. Визит Рэнд сильно умерил её восхищение Райтом. С этого момента она в профессиональном плане будет называть его Говардом Рорком, а в личностном – Питером Китингом. Её собственный дом по проекту Райта так и не был построен. Несмотря на то что ей понравился проект, высокая плата, которую запросил Райт, была неподъёмной даже для её существенных финансовых возможностей[240].

Вернувшись в Калифорнию и продолжив работать на Уоллиса, Рэнд начала внимательно следить за политическими событиями правого крыла. Её надежды на политические перемены почти полностью возлагались на Леонарда Рида, переехавшего в Нью-Йорк в 1946 г. и вскоре после этого основавшего Фонд экономического образования (Foundation for Economic Education – FEE). Став самой успешной либертарианской организацией послевоенных лет, FEE быстро заменил собой все неорганизованные действия мелких кружков, выступавших против «Нового курса». Организация имела хорошее финансирование благодаря поддержке таких корпораций, как Chrysler, General Motors, Monsanto, Montgomery Ward и U.S. Steel, а также получила единственное самое крупное пожертвование от Фонда Волкера. Своим быстрым стартом Фонд был обязан главным образом обаянию Рида. Вооружившись внушительным Roldex и природной обходительностью, Рид вселял уверенность как в инвесторов, так и в интеллектуальные круги. Даже Патерсон, не переваривавшая Рида, одобрила его деятельность[241]. Приютом для организации стало хаотичное поместье в графстве Вестчестер, на небольшом отдалении от Нью-Йорка. В этой штаб-квартире FEE занимался организацией семинаров с участием профессоров-либертарианцев и размещением заказов на письменные труды об идеалах свободного рынка.

В течение первого года существования FEE Рид старательно обхаживал Рэнд. Она успешно взаимодействовала с Pamphleteers, и Рид очень надеялся, что их сотрудничество продолжится в рамках FEE. В 1946 г. он описал переезд в новую штаб-квартиру FEE и обсуждение того, какими цитатами будет лучше всего украсить стены: «Тогда я стал думать над тем, что повесить над камином в своём кабинете. Я пришёл домой, надел тапочки и, обеспечив себя хорошим количеством мартини, принялся в поисках нужной цитаты перечитывать речь Рорка». В другой раз он поблагодарил Рэнд за похвалу в его адрес, отметив, что «меня безмерно радуют замечания по поводу моей речи. Одобрение от вас – это то, что я называю «оказаться годным». Рид назначил Рэнд на должность «призрака» FEE, попросив её вычитывать материал, который он собирался публиковать, чтобы убедиться, что он будет соответствовать идеологии[242]. Рэнд была рада возможности повлиять на новую организацию.

С самого начала она подталкивала Рида занимать ту позицию, которой придерживалась сама. Особенно она настаивала на том, чтобы Рид продвигал свои нравственные воззрения. Он должен объяснять, что прибыль и личная выгода – это «истинный и правильный мотив капитализма» и их нужно отстаивать как таковые. Иначе, если сама мотивация капитализма «станет безнравственной, то и вся система будет безнравственной, а двигатель системы намертво встанет»[243]. Так же она критиковала Хайека: частичные доводы за свободный рынок были хуже, чем вовсе отсутствие аргументации. Рид по природе был более осторожным. Как и Рэнд, он полагал, что функции правительства, такие как регулирование арендной платы, государственное образование, действия Комиссии по торговле между штатами, военная подготовка и почта, должны осуществляться на основе «добровольного действия». Но помимо этого он сказал ей: «На прошлой неделе я обедал с шефом крупнейшего в стране энергоснабжающего холдинга и редактором финансового отдела Journal American. Их считают реакционерами, однако каждый из этих джентльменов, хоть в целом и против контроля цен, пострадал от государственного контроля арендных плат. Это типичный случай». С оглядкой на восприятие общественностью Рид предпочёл выбрать для FEE менее броское название и не использовать провокационное «индивидуализм», как этого хотела бы Рэнд[244]. Хотя Рэнд в основном была довольна действиями Рида, там, где остальные видели необходимый компромисс политических и экономических реалий, она замечала вероотступничество. Несмотря на их успешное сотрудничество раньше, подход Рэнд к политическому активизму отличался от такового у Рида.

Неприятности начались вместе с выпуском первого буклета FEE под названием «Крыши или потолки?» за авторством Мильтона Фридмана и Джорджа Стиглера, тогда ещё молодых экономистов Миннесотского университета. Как реакция Рэнд на Хайека, так и её реакция на Фридмана свидетельствовали о различиях между ней и другими известными либертарианцами. Фридман написал «Крыши или потолки?», будучи ещё новичком в университете. Он переходил с позиции, которую охарактеризовал как «совершенно кейнсианскую», к либертарианской. Фридман долгое время противился государственному контролю аренды ввиду его неэффективности. Он и Стиглер утверждали, что, вмешиваясь в свободное функционирование рынка, контроль аренды устраняет стимулы к расширению жилищного фонда, совершенствованию существующих строений или передаче жилища. Поэтому это создавало проблему нехватки жилья вместо того, чтобы помочь её решить. Они не ставили под вопрос мотивацию к установке контроля за арендной платой и даже позиционировали себя как люди, «которым хотелось бы ещё большего равенства, чем есть сейчас»[245]. Проблема контроля аренды заключалась в том, что он не выполнял поставленных перед ним задач.

От такого бесстрастного тона Рэнд пришла в ярость, потому что воспринимала «Крыши или потолки?» через призму своего жизненного опыта в России. Особенно её покоробило употребление Фридманом и Стиглером слова «нормирование». Она не знала, что использование этого термина является стандартной практикой в экономике, и у неё постоянно мелькала перед глазами голодная жизнь в Петрограде. «Вы и вправду думаете, что называть систему свободного ценообразования системой нормирования не собьёт с толку и будет безобидным?» – спрашивала она Маллендора, куратора FEE, в гневном письме. Она полагала, что авторы пытались сделать этот термин более «уважаемым», убедив таким образом американцев принять концепцию тотального нормирования. Сфокусировав всё своё внимание на последствиях, которые может повлечь за собой публикация памфлета, Рэнд расценивала открытое противостояние контролю за арендными платами «простой показухой, слабой, неэффективной, неубедительной и неправдоподобной».

Рэнд считала, что Фридман и Стиглер не были искренни в своей аргументации против государственного контроля ренты, поскольку не смогли упомянуть ни об одном моральном принципе в свою поддержку. А когда они заводили речь о морали, то благосклонно рассуждали о равенстве и гуманности. Обращаясь к Маллендору, она кипела от негодования: «Ни одного слова о неотъемлемом праве лендлордов и владельцев частной собственности… ни слова о каких-либо принципах. Только целесообразность… и гуманная… обеспокоенность за тех, кто не может найти жильё»[246]. Вдобавок к своему восьмистраничному письму Маллендору, испещрённому восклицательными знаками и предложениями, написанными заглавными буквами, Рэнд прислала короткую записку Риду. В ней она назвала памфлет «самой тлетворной вещью, выпущенной открыто консервативной организацией», и сказала ему, что больше никак не может связывать себя с FEE. Роуз Уайлдер Лейн она рассказала, что этот инцидент был «сокрушительным разочарованием», добавив, что «ужасно тяжело наблюдать за тем, как уходит последняя надежда»[247].

Ирония была в том, что Риду памфлет тоже не понравился. До публикации он препирался с авторами насчёт нескольких моментов. Особенно его беспокоило их отношение к равенству как к социальному благу. Когда Фридман и Стиглер отказались править текст, Рид вставил сноску, гласившую: «Даже с точки зрения тех, кто ставит равенство превыше справедливости и свободы, государственный контроль ренты – верх глупости». Его готовность опубликовать ненавистный памфлет свидетельствовала о недостатке интеллектуальных ресурсов либертарианского толка в то время. Того, что два экономиста, занимающих законные академические должности, публично выступят против контроля ренты, было достаточно, чтобы обеспечить FEE поддержку. Тем не менее весь эпизод был проблематичен. К тому же памфлет, вызвав гнев со стороны Рэнд, ещё и отпугнул Фридмана со Стиглером, глубоко оскорбившихся несогласованной пометкой. На протяжении долгих лет они отказывались от любого взаимодействия с FEE или Ридом до тех пор, пока не примирились при помощи общих знакомых в Обществе «Мон Пелерин». Со своей стороны Рэнд чувствовала, что была предана неспособностью Рида понять принципы, лежавшие в основе их работы, и задета его пренебрежением их «призрачного» соглашения[248].

Лишь спустя несколько недель Рид подлил масла в огонь, прислав Рэнд пачку анонимных комментариев к её короткой статье «Учебник американизма». Рэнд написала её для The Vigil – официального издания Кинематографического альянса за сохранение американских идеалов, голливудской организации антикоммунистов, где она числилась членом правления. «Учебник» был очень небольшой статьёй и первой публикацией Рэнд, где она рассуждала о праве. Написанная в стиле трактата, статья определяла право как «санкцию независимого действия». Рэнд выдвинула светскую аргументацию в пользу естественных прав, которые «давались человеку по факту его рождения, а не в соответствии с каким-либо действием общества». Первостепенным в «Учебнике» был принцип неприменения силы – идея того, что «ни один человек не обладает правом инициировать физическую силу против другого человека» (чтобы подчеркнуть важность этой фразы, она выделила её заглавными буквами)[249]. Корни принципа неприменения силы, иногда именуемого принципом неагрессивности, можно проследить в трудах различных мыслителей, например Фомы Аквинского, Джона Лока и Герберта Спенсера. Поместив его в основу своей теории естественных прав, Рэнд вдохнула новую жизнь в старую идею.

По настоянию Рэнд Рид показал «Учебник американизма» членам FEE и некоторым инвесторам, каждый из которых был «человеком, занимавшим высокое положение в деловой и научной жизни страны». Принцип неприменения силы был инстинктивно принят Ридом особенно хорошо. Впрочем, большинство его друзей по FEE испытывали меньший энтузиазм. Рэнд не указала и не отстаивала свои базовые принципы, и по большей части то, что она написала, казалось читателям чистым предположением. «Её утверждение о том, что эти права даются человеку по факту его рождения, а не в соответствии с действием общества, – нелогичный жаргонизм, – написал один из них, добавив – если мисс Рэнд хочет убедительности, то должна освободиться от теологического подтекста». Другой неравнодушный «был приятно удивлён целями, которых она хотела достичь, но логическая составляющая её повествования кажется мне очень слабой». Читатели вроде этих считали, что Рэнд оставила без ответа жизненно важный вопрос: почему «ни у одного человека нет права инициировать физическую силу?» Из 13 читателей лишь четверо высказали одобрение этой работе в её нынешней форме[250].

Рэнд, видевшая себя помощницей в просвещении непросвещённых из FEE, была совершенно не готова к подобной критике. Она очень сердилась, когда говорила Риду, что его действия были «серьёзным ударом по моей личной целостности и критическим повреждением моей профессиональной репутации». Особенно в реакции читателей из FEE её злило то, что они восприняли её работу так, будто она искала финансовой поддержки. Она проинформировала Рида: «Я не пишу книги ради одобрения насчёт того, должна я публиковать их или нет, а моя профессиональная позиция не позволяет думать обо мне как об авторе, нуждающемся в финансировании проекта». Рид не только пренебрёг её «призрачным» статусом, но теперь ещё и понизил её рангом с учителя до ученика, «опорочив» её репутацию. Рэнд потребовала извинений и имена тех, кто писал комментарии к её труду. Рид отказался делать и то и другое[251]. Эту рану было уже не залечить.

Любое упоминание религии, морали или этики превращало её из тихони в яростную тигрицу.

Разлад Рэнд с Ридом сблизил её с Роуз Уайлдер Лейн, о ком она узнала от Изабель Патерсон. Они наладили письменный контакт после переезда Рэнд в Калифорнию, но лично никогда не встречались. Лейн, журналистка, писательница, обладала слегка социалистическим прошлым, а также была дочерью известной детской писательницы Лоры Инглз Уайлдер. Несмотря на то что это было неизвестно общественности, Лейн, по сути, была соавтором бестселлера «Маленький домик в прерии». Она деликатно вплетала свои либертарианские идеи в ностальгические книги, наполняя вымышленные патриотические речи рассуждениями на тему свободы и ограничения полномочий правительства, вырезая старые примеры государственной благотворительности своей матери[252]. В 1943 г. она выпустила «Открытие свободы» – исторически обоснованную аргументацию в пользу индивидуализма.

Как Патерсон и Рэнд, Лейн совсем не была склонна к компромиссам любого рода. По воспоминаниям одного из друзей, «Роуз сразу начинала говорить о дохлых крысах, что вот ты испечёшь великолепный вишнёвый пирог, начнёшь отрезать кусочек и в середине увидишь дохлую крысу. Она думала, что Роберт Тафт, поддерживающий правительственную программу образования, был этой самой дохлой крысой»[253]. Логично, что Лейн сопереживала злости Рэнд. Она сказала, что проблема Рида была простой: «У него просто нет достаточно ума для того, чтобы понять абстрактный принцип; у него нет постоянного стандарта измерений». Лейн перечислила его многие интеллектуальные недостатки, но защищала его от злого умысла. Рид также проигнорировал совет, который она вместе с Изабель Патерсон дала ему, сказала она Рэнд, хотя его нарушение договора «было поводом для самого безграничного возмущения»[254]. Благодарная за понимание, Рэнд отправила Лейн копию предосудительного письма, которое она послала Маллендору.

В отличие от Патерсон и Рэнд, которым нравилось общаться лично, Лейн была домоседкой, распространявшей своё влияние с помощью множества корреспондентов. Она была гуру для Джаспера Крейна, зажиточного руководителя DuPont, финансировавшего многие либертарианские нужды, и много переписывалась с Фрэнком Мейером, который позже станет влиятельным редактором National Reciew. Лейн много лет работала с Фондом Волкера, оценивая идеологическое соответствие потенциальных заявителей. После смерти Альберта Джея Нока она заняла место в редакции издания Национального экономического совета Review of Books, небольшого и высылаемого по большей части только корпоративным подписчикам. В либертарианском мире Лейн была той, с чьим мнением было принято считаться. Фактически она играла роль, к которой стремилась Рэнд: учительницы и советницы, мнение которой хотели получить многие.

Рэнд ясно понимала, что рецензии Лейн могут повлиять на её репутацию. В конце 1945 г. она инициировала переписку, написав Лейн о просьбе упомянуть «Источник» в Review of Books. В своём первом письме Рэнд была вежлива и даже льстила. Она признавала Лейн равной себе интеллектуалкой: «Это такое редкое удовольствие, читать такие умные книжные рецензии». В следующем году Рэнд прислала Лейн свой «Учебник американизма» и ответила на некоторые коррективы, предложенные Лейн[255].

Как и в случае с Патерсон, Рэнд тестировала свои зарождающиеся теории на Лейн, в частности своё определение прав. Лейн заинтересовала теория естественных прав Рэнд, потому что она «сама не была уверена в определении прав. Является ли «право» чем-то, что существует в неизменчивой форме в природе четырёхмерного мира?». Она писала, что если права не являются фактом, как электроны, то они должны быть чем-то нравственным или духовным. Но тогда как они могут существовать в физическом мире, учитывая, что «кто угодно может вполне легко купить кого угодно»? Она пыталась найти такое обоснование права, «в котором не было бы того, что мне кажется заблуждением дуализма». Теория прав Рэнд или по крайней мере краткое упоминание о ней в «Учебнике» и ранних письмах, по-видимому, не решало проблему. Однако Лейн явно наслаждалась больше изучением идей, нежели поиском решений. Она признавалась: «Я всего лишь недотёпа, которая пытается думать»[256]. По её мнению, идеи Рэнд были провокативными, но не завершёнными. Впрочем, им хватало точек соприкосновения для продолжения переписки. На ранних этапах было достаточно того, что они обе соглашались с тем, что права человека нужно отстаивать.

Тем не менее вскоре появились новые разногласия, когда индивидуализм Рэнд столкнулся с целостной картиной мира Лейн. Комментируя одну из рецензий Лейн, Рэнд критиковала её призыв «возлюбить ближнего своего, как самого себя» и её рассуждения по поводу совместных действий. Это спровоцировало длительную дискуссию об индивидуализме, коллективизме и кооперации. Лейн считала, что помогать окружающим – «естественное действие человека», и привела в пример помощь соседям в тушении пожара. Она спросила Рэнд: «Разве между кооперацией и коллективизмом нет ни одного различия? Мне кажется, что основой кооперации является индивидуализм… Я думаю, человек буквально не может выжить на этой планете в одиночку»[257]. В ответ Рэнд обращала её внимание на то, что, хоть человек и может помочь окружающим, он никогда не должен быть обязан так поступать и никто не должен никому помогать себе в ущерб. То, что люди должны помогать друг другу, было «основой системы «Нового курса», когда правительство било одну тревогу за другой». Она раскурочила логику Лейн с помощью гипотетических ситуаций, в которых было бы нравственным не помогать соседу (например, справиться с пожаром его дома). Помимо логики, в ответе Рэнд руководствовалась своим твёрдым мировоззрением. Она сказала Лейн: «Судьба каждого человека принадлежит только ему самому»[258].

Лейн это не убедило. Она спокойно ответила Рэнд: «Похоже, ты доказала мне, что я – коллективистка». Но ей просто не верилось, что все действия человека должны являться следствием проявления собственной заинтересованности. Если это так, спрашивала Лейн, то почему она сама выступала против программы социального обеспечения? Потому что Лейн считала это злом для общества в целом, «что я не могу не считать хорошим мотивом». Но противостояние программе социального обеспечения на основе «хорошего мотива» нежели на основе личной заинтересованности, не было, по мнению Лейн, неуместным. Кроме того, Лейн отвергала раздробленное восприятие мира Рэнд, вспоминая своё трудное детство на пограничье, чтобы продемонстрировать взаимозависимость людей. Она рассказала ей об эпидемии тифа в своём маленьком городке в прериях: «Люди помогали друг другу… Это ведь было им свойственно. Покуда в этом был смысл, они заботились о тебе, если ты вдруг заболевал. Это было «обычным добрососедством»… Ненормальным было бы не иметь такого». В заключение она добавила: «В этом действительно ощущается «долженствование», взаимность и встречные обязательства людей перед людьми»[259]. Лейн считала, что безвозмездная помощь является естественным следствием существования человеческого общества. Её больше заботил вопрос правительственного принуждения, которое отражалось в программах, подобных социальному обеспечению, а не лежащие в их основе моральные принципы. Но именно этим моральным принципам и противостояла Рэнд.

В одном из писем к Лейн Рэнд приблизилась к тому, чтобы найти объяснение различий их мировоззрений. Они обе согласились с тем, что исходят из разных суждений. Рэнд сказала ей: «Вот почему я когда-нибудь хочу написать книгу о развитии своих взглядов от общих принципов»[260]. По их письмам было понятно, что Рэнд и Лейн не разделяют понимание о природе человека ни на индивидуальном, ни на социальном уровне. Однако все эти различия не лежали на поверхности, поскольку Рэнд пока ещё не успела ясно сформулировать свои моральные и политические взгляды. К примеру, в одном из писем Лейн она писала: «Разумеется, я не думаю, что здесь речь идёт о каком-то «естественном» или инстинктивном действии человека. (Я не буду здесь перечислять причины, по которым я так думаю. Их я приберегу для трактата о природе человека.)» Такой точки зрения придерживалась Патерсон, но не Лейн. Идеи Рэнд, представленные вне трактата, который она надеялась однажды написать, казались Лейн предположениями сомнительной валидности. Даже Рэнд понимала это, признавая, что её письма к Лейн слабо способствовали донесению до неё идей своей философии. Она спросила Лейн: «Ты знаешь, о чём я тебе пишу? Это тема моего следующего романа. Это лишь краткое, частичное изложение – сама тема неимоверно сложна. Если здесь я не объяснила её тебе достаточно ясно, ты увидишь, что у меня это получится гораздо лучше в новом романе»[261].

Рэнд решила отказаться от работы над «Моральным обоснованием индивидуализма» и перейти к книге, которая потом превратится в роман «Атлант расправил плечи», о чём свидетельствовало письмо Рэнд. Переломный момент случился весной 1946 г., когда Рэнд стала спорить с Уоллисом насчёт его решения продать её сюжет про атомную бомбу другой студии. Разочарованная тем, что все её труды пропадут зря, Рэнд убедила Уоллиса дать ей отпуск на год, чтобы она могла начать работать над романом. Во время долгих прогулок по своему ранчо она начала продумывать структуру повествования и придумывать основных персонажей. К августу она завершила план. В сентябре начала писать.

Но создание воображаемого мира Рэнд прервали плохие новости из страны, которую она оставила в своём прошлом. Рэнд не поддерживала связь с семьёй на протяжении восьми лет с момента отказа Розенбаумам в получении американской визы. Когда война закончилась, она начала надеяться, что сможет восстановить контакт, и попросила одного друга из Нью-Йорка помочь ей переслать два свёртка с едой и припасами её сёстрам в Ленинград. Почти сразу после отправки посылки Рэнд получила письмо от Марии Страшновой, близкой подруги семьи и первой учительницы английского Рэнд. Она была в лагере для беженцев в Австрии и не имела новостей о Наташе или Норе, но знала, что родители Рэнд умерли несколько лет назад по естественным причинам. С горечью Рэнд написала ей: «Вы теперь моя единственная связь с прошлым». Она стала настаивать на том, чтобы Страшнова приехала в Америку, заверяя её в том, что возьмёт все расходы по её прибытии на себя. Когда Страшнова наконец добралась до Калифорнии, во многом благодаря неуёмным усилиям Рэнд, она прожила у О’Конноров почти целый год[262].

Новости из России укрепили ненависть Рэнд к коммунизму. Она продолжала работать на Кинематографический альянс за сохранение американских идеалов, написав ещё одну статью для The Vigil. На этот раз она избежала политических теорий и сконцентрировалась на практических действиях голливудских студий, которые они могли предпринять для того, чтобы искоренить коммунистическое влияние. Тем не менее её «Экранный гид для американцев», который позже перепечатают для консервативного журнала Plain Talk, отражал массу политических тем. В «Гиде» Рэнд сравнивала голливудских коммунистов с Эллсвортами Тухи, аккуратно протаскивающими «небольшие дозы пропаганды в невинные истории». В итоге эти «дозы» «станут каплями воды, прорубающими камень, если будут падать на него достаточно долго. Камень, который они хотят прорубить, – американизм»[263]. Чтобы этому противостоять, продюсерам и сценаристам нужно разобраться в политике, в основе которой лежат моральные принципы, как писала Рэнд. Впрочем, после этого предположения она стала воздерживаться от резких заявлений, ограничив большинство своих суждений точностью и практичностью. Она была против любого формального кода кино, но составила список из 13 способов уберечь киноиндустрию от коммунистического подтекста. Рэнд обращалась к кинематографистам с призывом перестать смешивать с грязью систему свободного предпринимательства, промышленников, богатство и получение прибыли. Они должны почитать успех и избегать героизации неудач обычного человека. Кроме того, нужно быть осторожным с отражением в фильмах текущих событий и критики американской политики.

«Экранный гид» Рэнд привлёк внимание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (House Un-American Activities Commission – HUAC), учреждённой конгрессом организации, которая занимается расследованием коммунистического вторжения в киноиндустрию. Комиссия начала раскрывать коммунистов ещё в 1938 г., а в послевоенные годы её деятельность только начала набирать обороты, и в результате появилась известная конфронтация между бывшим коммунистом Уиттакером Чемберсом и обвинённым в шпионаже Элджером Хиссом, приковавшая к себе внимание всей нации. В 1947 г., за год до дела Хисса, HUAC начала своё первое масштабное расследование, обратив внимание на политические ассоциации, членами которых были актёры, режиссёры и сценаристы.

Рэнд не терпелось помочь. По запросу HUAC она вновь собралась на восток, в Вашингтон, где ей предстояло проявить себя в роли свидетельницы, дававшей показания в пользу истца. В отличие от большинства свидетелей, вызванных для допроса об их связях с коммунистами в прошлом, Рэнд пошла на это с большой охотой. После нескольких формальных ремарок она начала критиковать «Песнь о России» – приторный романтический фильм, снятый на пике развития альянса Америки и России в течение военного времени. Её показания получили широкую известность благодаря утверждениям, что картина была пропагандистской, поскольку в ней очень многие русские улыбались. «А разве в России больше никто не улыбается?» – поинтересовался один конгрессмен. «Ну, если вы спрашиваете меня в буквальном смысле, то практически нет», – ответила Рэнд, заставив присутствующих рассмеяться[264].

Впрочем, самым шокирующим в её показаниях было то, насколько медленно до Рэнд доходило, что «Песнь о России» была не коммунистической пропагандой, а американской пропагандой о военном союзнике. Когда представитель от штата Джорджия, Джон Стивенс Бойд, спросил Рэнд об этом, она смутилась и задала вопрос в ответ: «А какое отношение ложь о России имеет к военным действиям?» Позже она предположила: «Я не думаю, что американцам когда-либо стоит лгать, прилюдно или приватно… Почему жителям Америки не назвали истинных причин и не сказали, что в России установилась диктатура, однако есть причины действовать сообща, чтобы разгромить Гитлера и других диктаторов?»[265]. Она была права насчёт честности в политике, но из-за неправильно интерпретированной «Песни о России» её показания едва ли смогли дать что-то существенное к вопросу о вторжении коммунистов в американскую киноиндустрию. Комиссии, кроме того, стало неинтересно слушать мнение Рэнд о ленте «Лучшие годы нашей жизни», и дача показаний была отложена на второй день.

В целом Рэнд оставила о своём выступлении смешанные чувства. Она переживала за нравственность правительственных действий по отношению к политическим взглядам американцев, уверяя себя в том, что расследование потребовалось, потому что комиссия заинтересовалась фактом членства в Коммунистической партии, а не верой в идеалы коммунизма. Её не волновало, что случайные люди или те, кому коммунизм просто импонирует, могут стать жертвами «чисток». То, что её действительно беспокоило, была неэффективность самого мероприятия, которая больше казалась уловкой для того, чтобы отвести взгляд конгресса от Голливуда. Позже Рэнд убедится в том, что в результате слушаний был составлен чёрный список дружественных свидетелей. После расследования HUAC множество её знакомых из консервативных кругов, включая Альберта Маннхеймера, стали испытывать большие трудности в поисках работы в киноиндустрии[266].

После визита в Вашингтон Айн и Фрэнк продолжили свой путь в Нью-Йорк, где у них было запланировано много литературных дел. Самым главным из них было исследование для «Атланта». По мере разработки сюжета Рэнд всё больше убеждалась, что в основу лягут железные дороги и сталь – столпы современной промышленной экономики. Как и в случае с «Источником», она кропотливо изучала тематику, чтобы история получилась убедительной. Сначала Рэнд связалась с New York Central Railroad. Она замучила вице-президента компании вопросами, сходила на экскурсию на Центральный железнодорожный вокзал, посмотрела подземную систему линий, а также посетила строительный участок на севере штата Нью-Йорк. Кульминацией её визита стала поездка в Олбани, где ей разрешили прокатиться в кабине машиниста, от чего обычно молчаливый Фрэнк даже воскликнул: «Ты потрясающая!» В очень эмоциональном письме Патерсон Рэнд написала, что машинист даже ненадолго дал ей поуправлять поездом, к удивлению людей, стоявших на перроне. После того как они вышли из поезда, Фрэнк продолжал сиять и сказал Рэнд: «Ты делаешь столько замечательных вещей!»[267]. В Чикаго у них был запланирован ряд встреч с руководителями Kaiser Steel и экскурсия по крупнейшим заводам компании.

Визит Рэнд в Нью-Йорк восстановил её отношения с Патерсон, в которых были свои взлёты и падения. Поначалу их долгая дружба легко переживала переезд Рэнд в Калифорнию. В Нью-Йорке их отношения поддерживали долгие разговоры на абстрактные темы, часто длившиеся до раннего утра. Когда Рэнд переехала, они с лёгкостью перевели эти разговоры на бумагу и начали писать друг другу объёмные письма, в которых обсуждали различные интеллектуальные темы. Патерсон сообщала Рэнд о делах нью-йоркских либертарианцев, рассказывала о встречах с Гербертом Гувером и руководителем DuPont Джаспером Крейном. Письма, кроме того, были пропитаны теплотой: Патерсон успокаивала Рэнд, если она сталкивалась с издательскими проблемами, советовала ей, как вести себя с жёнами её друзей, и хвалила её выбор одежды. Патерсон стала для Рэнд кем-то вроде матери. Особенно её беспокоил длительный приём бензедрина, к которому Рэнд прибегала для продления поздних бесед и долгих дней, которые она проводила за писательским делом. «Перестань принимать бензедрин, идиотка, – говорила она ей. – Мне не нужны твои оправдания, просто перестань»[268]. По-прежнему наслаждаясь расширенными способностями к творчеству, Рэнд отмахивалась от предупреждений Патерсон о том, что бензедрин может стать опасной привычкой.

Но вскоре от их писем стало веять холодом. Занятая писательством Рэнд не могла поддерживать отношения на эмоциональном уровне, необходимом для Патерсон. После трёхмесячного перерыва Патерсон почувствовала себя забытой и написала Рэнд: «Полагаю, что ты говоришь или пишешь другу по собственной воле. Это не задача»[269]. Молчание Рэнд било по чувствам Патерсон по-особенному, потому что она заметила, что «после того как авторы достигают успеха, я перестаю получать от них весточки. У них становится слишком много дел»[270]. Патерсон боялась, что Рэнд, как и прочие начинающие писатели, дружила с ней из профессиональных соображений. Любовь Рэнд к Патерсон была искренней, но ей не слишком легко удавалось развеять опасения подруги. Прошло ещё семь месяцев, теперь была середина 1945 г., когда Рэнд в ответном письме призналась: «Я боялась тебе писать»[271]. Она подробно расписала о своей боязни писать письма друзьям, вызванной её перепиской со своей семьёй в России, потому что их письма могли прочитать правительственные цензоры; что она боялась быть неправильно понятой и какой у неё плотный график. Патерсон это не утешило, и она ответила Рэнд: «Человек – не объект или какой-нибудь фонарный столб, который всегда «где-то там» для твоего удобства, и по-другому быть не может»[272]. Остальная часть её письма была такой же едкой. Там, где раньше Патерсон рассыпалась в хвалебных речах Рэнд и её работам, теперь она начала сомневаться в её философских воззрениях и понимании истории.

Особенно груба Патерсон была в отношении нового увлечения Рэнд философией. В ответ на критические замечания Рэнд к трудам философов, которых она читала, Патерсон размышляла: «Чтобы быть честным по отношению к ним, нужно иметь представление о проблеме последовательного мышления, начиная с самых её основ». Затем она сказал Рэнд: «Пугающая рациональность, которую ты усматриваешь у разных философов, это твой тип рациональности»[273]. Несмотря на то что однажды Патерсон радовалась их совместному успеху в работе над «необходимыми аксиомами и заключениями для свободного общества», теперь она начала сомневаться в самой цели силлогистического мышления[274]. Реальная проблема была не в создании рациональной системы, а в том, чтобы убедиться, что лежащие в её основе утверждения были корректны. И она не была полностью уверена в том, что Рэнд сможет сделать это правильно: «Иногда ты много говоришь о «рассудке», но зачастую им пользуешься, потому что делаешь утверждения, не являющиеся валидными». Кроме того, у неё была пара замечаний по поводу поведения Рэнд. Патерсон показалось грубым, что Рэнд постоянно говорила о продажах «Источника», в то время как книга Патерсон стала коммерческим провалом: «Мне кажется, что можно оставаться убеждённым индивидуалистом без уклона к солипсизму»[275]. Жалобы Патерсон на Рэнд и её идеи изменили характер их переписки. Несомненно, её тон был спровоцирован переменой её настроения, но неумение Рэнд поддерживать отношения также способствовало желчной реакции.

Рэнд была возмущена этим письмом. Она обвинила Патерсон в том, что та не понимала, что говорила, и игнорировала слова Рэнд. Она отвергла сравнение себя с другими философами, утверждая: «Я не перенимаю какую-либо философию. Я создала свою. Меня не волнует, если кто-то станет навешивать на меня чужие ярлыки». Хоть и сугубо абстрактный, ход мыслей Рэнд был во многом агрессивным и антиинтеллектуальным. Ей не было интересно найти своё место в масштабном сообществе мыслителей и совсем не было дела до пересечения различных школ мысли. «Не вижу смысла обсуждать то, что и почему когда-то давно сказали какие-то болваны, какие ошибки совершили и где сбились с пути», – сказала она Патерсон. Рэнд также беспокоило то, что Патерсон затронула тему Бога, и отнеслась к этому с подозрением: «Ты полагаешь, что если я не верю в Бога, то предаю индивидуализм»[276]. В ответ Патерсон не стала щадить подругу и отправила очередное послание. Она не думала, что Рэнд знала, о чём говорила, когда речь заходила о разуме и аргументации: «Я полагаю, ты путаешь логический вывод с ложным, когда следуешь последовательной цепочке от заданного исходного положения, будь то в мыслях, на словах или в действиях, а также с тем фактом, что у каждого действия есть свои последствия». Кроме того, она отвергала претензию Рэнд на оригинальность, говоря ей: «Если у тебя есть теория о том, что уже придумано… я буду пользоваться понятиями, которые уже существуют»[277].

Как оказалось, Рэнд была права насчёт Патерсон и Бога. Патерсон действительно думала, что вера в Бога – необходимая составляющая индивидуализма, и утверждала: «Если ты начинаешь с провозглашения атеизма, то у тебя не будет никакого обоснования для прав человека». Это была та же самая критика, что и со стороны Лейн с FFE. Теория естественных прав Рэнд полагалась на указ, на утверждение, что так должно быть. Но в мире, где права часто нарушались деспотическими правительствами и жестокими преступлениями, теория должна была обладать более веским обоснованием. Своё письмо Патерсон завершила ещё одним едким замечанием. Рэнд писала о Таддеусе Эшби, своём новом «приёмном сыне», которого она называла «своей копией». Патерсон отреагировала резко: «Не знаю, что можно найти в «своей копии». Твоя копия написала бы ещё один «Источник»? По мне так звучит глупо. Впрочем, это лишь твоё дело»[278]. Различия в интеллектуальном плане наряду с личной гордостью начали накапливаться как снежный ком, а их взаимоотношения продолжали ухудшаться.

Но до того, как ситуация стала непоправимой, они обе решили отступить. Не успела Рэнд ответить на последнее гневное письмо, как получила от Патерсон ещё одно, написанное в более дружелюбной и весёлой манере. Патерсон пригласили в Мэриленд на встречу с несколькими руководителями DuPont, и успех этого мероприятия заметно приободрил её. Рэнд предусмотрительно решила не отвечать на более длинное письмо, потому что они вскоре должны были встретиться в Нью-Йорке. Сгладить шероховатости и решить проблему с взаимопониманием гораздо легче будет при личной встрече. Вероятно, они обе чувствовали хрупкость своих взаимоотношений, поскольку, подняв вопрос об атеизме Рэнд, Патерсон набрела на основное их различие. Рэнд, обычно не страшившаяся спора, не стала допытываться, потому что считала Патерсон одной из самых близких подруг. Встретившись в Нью-Йорке, они смогли достичь своего рода перемирия. По рассказам одного из поклонников, Рэнд «договорилась со всеми друзьями», что не будет отвечать на письма, когда слишком поглощена писательским процессом[279]. На протяжении двух лет она вместо писем поддерживала связь с Патерсон по телефону до следующей их встречи на Восточном побережье.

Когда в начале 1948 г. их переписка восстановилась, в ней вновь стало чувствоваться то же тепло и тот же конфликт по отношению к религии. Рэнд по-прежнему считала Патерсон своей учительницей и ценила её, прислушавшись к совету избавиться от лишних прилагательных в своём творчестве. Теперь она писала стабильно много и, не утаивая, считала Патерсон ответственной за вдохновение на последний творческий порыв. Патерсон в ответ рассказывала ей о последних нью-йоркских слухах, в том числе о пикантной новости про странную новую концепцию конкуренции правительственных организаций Исаака Дона Левина. Это был первый взгляд на анархокапитализм – концепцию, от которой Рэнд будет ещё много лет воротить. Однако теперь странные взгляды Левина всего лишь, как для Рэнд, так и для Патерсон означали, что поддерживать его новейшее «изобретение» не стоит.

Немного поболтав об актуальных событиях, Рэнд допустила роковую ошибку и спросила мнение Патерсон о последней книге Фултона Дж. Шина. Шин, который вскоре должен был принять сан епископа, был успешным католическим автором. Его последнюю книгу, антикоммунистический труд «Коммунизм и сознание Запада», Рэнд прислал их общий издатель. Патерсон отмахнулась и сказала, что «он не стоит твоего внимания», но Рэнд продолжила рассуждение на эту тему в следующем письме со словами: «Кажется, с католическими мыслителями происходит что-то ужасное». Её беспокоило то, что католики вроде Шина, известные своими антикоммунистическими взглядами, теперь, по-видимому, «довольно осознанно начинают поддерживать этатизм»[280]. На это Патерсон ответила длинным письмом, в котором попыталась объяснить, почему католицизм поддерживал действия правительства. Рэнд ответила рассерженно, но не на Патерсон, а на католическую теологию. И баталии продолжились.

Если вы учили нас тому, что наша жизнь перед лицом государства ничего не значит, то действительно ли вы страдаете?

Хоть Патерсон и не была католичкой, она не могла выносить пренебрежительное отношение Рэнд к религии. Основательно разозлившись, она стала ставить под вопрос интеллектуальные способности Рэнд. «Тебе нужно разобраться», – писала она, дав Рэнд понять, что она неправильно понимает концепции первородного греха и порочности. Большая проблема состояла в том, что Рэнд считала католицизм полнейшей выдумкой. Она обвинила Рэнд в мизантропии за пренебрежительное отношение к философам-католикам: «Можешь обвинить настолько большое количество людей, в том числе некоторых из величайших умов, которых видела человеческая раса, не обвинив при этом всё человечество?» Рэнд со своей стороны была непреклонна. «Конечно же могу», – сказала она Патерсон[281].

Тема католицизма быстро привела их на более опасную территорию, когда они начали спорить о том, влияет ли Рэнд на образ мыслей Патерсон касательно нравственности. Вопрос влияния был особенно важен для Рэнд, полагавшей, что Патерсон нечестным образом позаимствовала её идеи об альтруизме в «Боге из машины». До публикации Патерсон спросила Рэнд, может ли она включить некоторые моменты их дискуссии в свои труды, не цитируя Рэнд напрямую. И хотя Рэнд дала на то своё согласие, когда книга вышла, она обнаружила в ней некоторые фразы, которые назвала «стенограммой» их разговоров. Рэнд никогда напрямую не обращалась к Патерсон с этим вопросом, но её последнее письмо содержало намёки на эту часть истории. В ответ Патерсон уверяла, что Рэнд лишь помогла сделать её мысли яснее в рамках «просвещённого личного интереса»[282].

Точки расхождения множились по мере того, как они начинали спорить о прошлых разговорах, о том, кто что сказал и кто с кем согласился. Вновь письма оказались плохим средством коммуникации. Патерсон считала, что вина лежала на Рэнд: «Я читаю твои письма внимательно, но сама ты не всегда бываешь внимательной». И снова запланированная встреча помогла решить разногласия. Патерсон наконец собиралась приехать в Калифорнию, и Рэнд решила приостановить дискуссию до тех пор, пока она не приедет. Она возлагала на эту встречу большие надежды и даже решила оплатить Патерсон билеты. Рэнд представляла, как они вернутся в лучшие времена их дружбы: «Я очень сильно надеюсь, что мы сможем говорить всю ночь, если ты захочешь. Так уж случилось, что рассветы здесь очень красивые, так что, я думаю, мы хорошо проведём время». Приезд Патерсон по меньшей мере давал шанс преодолеть продолжавшиеся накапливаться разногласия[283].

С самого начала визит Патерсон был настоящей катастрофой. Рэнд обнаружила, что её подруга, «по-видимому, потеряла интерес к философским идеям. Она гораздо больше рассказывала о слухах, витавших в литературных кругах: кто что пишет, чем авторы занимаются и что делают её друзья». Возможно, Патерсон пыталась держать разговор на безопасной территории, но Рэнд едва ли интересовали неинтеллектуальные отношения. Патерсон, известная своим раздражительным темпераментом, в Калифорнии вела себя особенно неприятно. Рэнд организовала несколько домашних вечеринок, которые Патерсон систематически портила. Двух друзей Рэнд она прямо в лицо назвала «дураками» и после знакомства с Морри Рискиндом заявила Рэнд: «Не люблю интеллигентов-евреев». Рэнд ответила ей грубо: «Пат, тогда я не понимаю, почему ты любишь меня»[284]. Напряжённость между старыми подругами нарастала ежечасно. Патерсон даже объявила всем, что отказалась писать рецензию на «Источник» много лет назад.

Последней каплей был выпад Патерсон, когда она познакомилась с Уильямом Маллендором, к тому моменту ставшим ближайшим политическим союзником Рэнд.

Патерсон искала поддержку для нового политического журнала, но когда Маллендор начал расспрашивать о нём, она потеряла над собой контроль. Рэнд вспоминала: «Она буквально взорвалась. Начала кричать о том, что никто её не ценил бы, если бы она не проделала столько работы, и о том, почему ей нужно писать какие-то заявки. Разве нельзя поверить ей на слово?» Маллендор, которого Рэнд предупредила о характере Патерсон, был к этому готов и сохранял хладнокровие[285]. Но Рэнд сгорала от стыда. Она согласилась, когда на следующий день Патерсон сказала, что ей нужно уехать. Но когда на следующее утро Патерсон передумала, Рэнд решительно отказала ей и проводила её. Это был последний раз, когда они виделись.

Вместе с концом их дружбы разрушился и один из интеллектуальных идеалов Рэнд. Она всегда открыто хвалила Патерсон, называла её одним из немногих людей, оказавших влияние на её интеллектуальное развитие. Даже незадолго до их ссоры она уверяла Патерсон: «Благодаря тебе я разобралась в историческом и экономическом аспекте капитализма, о чём раньше знала лишь в общих чертах». Но после она пересмотрела своё к ней отношение, назвав «совершенно неоригинальной… Она была хорошей, техничной, грамотной писательницей, и всё». Патерсон, известная в консервативных кругах своим «сложным» характером, по большей части сама была виновата в том, что их дружба закончилась. Как потом Уильям Ф. Бакли-младший напишет в некрологе, Патерсон была «невыносимо невежлива, невозможно высокомерна, упорно мстительна». Но конец дружбы говорил и о слабостях Рэнд. Не сумев удовлетворить потребности Патерсон в общении, она стала молчать, усугубив их разногласия. После разрыва она больше не могла уважать Патерсон и стала относить её больше к второсортным писателям, нежели влиятельным мыслителям[286].

Изменив своё отношение к Патерсон, она изменила и отношение к себе. Если Патерсон в конце концов не была настолько блистательной, то это значит, что она пришла ко всему сама. Убрав значимость вклада Патерсон, Рэнд стала представлять собой совершенно автономную героиню собственного нарратива. Она пришла к тому, что только лишь её действия легли в основу её работы, за исключением участия в жизни интеллигенции, которую представляла Патерсон.

Личные отношения никогда не давались Рэнд легко. Вскоре после прибытия в Калифорнию она призналась Патерсон: «Я всегда начинаю чудовищно сильно нервничать каждый раз, когда мне нужно с кем-то встретиться». Отчасти проблема была в донесении своих взглядов до другого человека. Рэнд считала, что её трудно понять вне зависимости от того, сколь длинные письма она ни писала бы. «Я сильно сомневаюсь, что мы сейчас обсуждаем одну и ту же теорию или проблему», – как-то писала она Патерсон, когда их взаимоотношения начали развиваться. То же недопонимание отравляло её переписку с Лейн и лежало в основе её отношения к Хайеку, Фридману и Риду[287].

Надежда на построение мощного политического альянса убедила Рэнд преодолеть свою естественную застенчивость и начать коммуницировать с окружающими. Но спустя много лет попыток она стала задумываться над целесообразностью всего этого. Изначально либертарианство привлекло её, потому что благодаря ему она расширила свой кругозор в отношении темы индивидуализма, который давал ей силы как автору. Общение с Патерсон, как и с другими, помогло ей уйти от прижимистого ницшеанства, сильно выделявшегося в её ранних работах. Теперь с новой уверенностью в своих идеях Рэнд уже искала не учителей, а учеников.

Глава пятая

Круглая Вселенная

В небе перекрещивались лучи прожекторов, когда Айн и Фрэнк ехали в Голливуд на долгожданную премьеру фильма «Источник», которая состоялась в июне 1949 г. Во время съёмок Рэнд присутствовала на площадке почти каждый день, чтобы убедиться, что сценарий не подвергнут правкам. Особое внимание она обращала на речь Рорка в суде. Когда Кинг Видор, режиссёр картины, попытался снять сокращённую версию шестиминутного монолога, самого продолжительного в истории кинематографа, она пригрозила раскритиковать фильм. Впоследствии Джек Уорнер будет шутить о том, как он боялся, что Рэнд взорвёт его студию, поэтому велел Видору снимать по сценарию. Рэнд также успешно расправилась с цензорами консервативной Hays Office, где выступали против чересчур индивидуалистской риторики и яркого сексуального содержания. Но даже Рэнд не стала для голливудской машины хитов препятствием. На премьере фильма, где присутствовало множество звёзд, она была поражена тому, что фильм сократили, вырезав драматичную фразу Рорка: «Я хочу прямо здесь и сейчас сказать, что являюсь тем человеком, который существует не ради других»[288].

Премьера фильма лишь усугубила разочарование от жизни в Калифорнии. Рэнд, которой теперь уже было 40, боролась со своим весом, хандрой и хронической усталостью. Личностные различия с Фрэнком, который некогда был источником плодотворного баланса в их взаимоотношениях, теперь стали отдалять их друг от друга. Фрэнк днями напролёт занимался садом, пока Рэнд работала у себя в кабинете. За ужином они почти не разговаривали. Вдобавок к её утомлённости начался судебный процесс против одной из её коллег-антикоммунисток Лилы Роджерс (матери танцовщицы Джинджер). Рэнд консультировала Роджерс перед политическими дебатами на радио и была впоследствии привлечена по делу о клевете, а потому ей нужно было самой проконсультироваться со своими адвокатами и явиться в суд[289].

Спасение пришло, откуда не ждали. С момента публикации «Источника» Рэнд получала тысячи писем от поклонников. Чтобы справиться с таким наплывом, она даже создала шаблон для ответа на письма, куда включила немного информации из своей биографии. Впрочем, иногда, если письмо производило на неё впечатление, она отвечала на него более развёрнуто. Первые послания, которые приходили Рэнд от Нейтана Блюменталя, ученика старшей школы из Канады, она оставила без ответа. Блюменталь производил впечатление запутавшегося социалиста, а у Рэнд не было времени, чтобы наставлять несведущего. Но после поступления в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе Блюменталь написал снова. Его интерес к Рэнд не утих. Это письмо и его настойчивость впечатлили Рэнд, а потому в ответе она попросила указать номер его телефона. После короткого разговора в марте 1950 г. она пригласила его в Чатсворт. Это было началом продлившихся 18 лет взаимоотношений, изменивших жизнь и карьеру Рэнд.

Ко времени первой встречи Натаниэля Блюменталя с Рэнд она уже успела положить начало для своего третьего романа. В отличие от «Источника», она планировала «Атланта» быстро, расписывая сюжетные повороты и персонажей в течение шести месяцев 1946 г., когда брала перерыв от работы сценаристом. Далее это уже было лишь дело дополнения деталями сцен, которые она набросала в паре предложений. Регулярные поездки по стране помогли ей получить представление об Америке как о месте действия в книге. По пути обратно из Нью-Йорка они с Фрэнком заехали в Юрей, штат Колорадо, маленький город в горах. Рэнд сразу же поняла, что Юрей будет прототипом её капиталистической Шангри-Ла – долины, где бастующие создадут своё утопическое общество.

Со временем Рэнд изобрела хитроумные методы борьбы со своими «корчами». Однажды её кузен, приехавший навестить её, удивился тому, что Рэнд кольнула свой палец булавкой, из которого закапала кровь. «Это помогает остро мыслить», – объяснила она. Иногда Рэнд прохаживалась по поместью, подбирая маленькие камешки по пути. Вернувшись в свой кабинет, она рассортировывала их по цветам и размерам, наполнив помещение сотнями маленьких коробочек с ними[290]. Но, пожалуй, самым эффективным способом сосредоточиться была работа под музыку. Она связывала различные мелодии с разными персонажами, используя музыку, чтобы задать нужное настроение, когда писала сцены с ними. Для этого Рэнд подбирала в основном драматичные классические произведения, а по мере развития сюжета музыка нарастала. Иногда она замечала, что плачет, пока пишет.

Поначалу Рэнд думала, что новая книга будет «дублёром», который станет просто повторять тематику «Источника», но вскоре она значительно расширила свои горизонты. Это всё ещё была приключенческая история с героями, которые отказываются быть частью экономики социального государства. Основная сюжетная линия создавалась на основе собственной биографии Рэнд, в частности реакции её отца на Октябрьскую революцию. Сначала она думала, что «роман просто продемонстрирует, как капитализм и правильная модель экономики опираются на здравый смысл». Изучение трудов Аристотеля и Платона, проведённое ради проклятого научно-популярного проекта, усилило её любовь к рациональной философии. Она решила, что в романе будет продемонстрирована связь разума с реальностью. Когда она начала конкретизировать эти темы, возник ряд вопросов: «Во-первых, почему разум так важен? Какова его роль, что именно делает разум по отношению к существованию человека?» В поисках ответов на эти вопросы Рэнд осознала, что её новый роман будет больше, чем просто интересная политическая сказка. К моменту появления первых строк она начала воспринимать свой труд как крупномасштабный проект, в основном метафизический по характеру[291]. Но она по-прежнему испытывала трудности в понимании характера задачи, которую взвалила на свои плечи.

В конце 1940-х Рэнд считала книгу почти готовой. Дела явно шли в гору. К июлю 1947 г. у неё уже было готово 247 страниц; спустя год, когда в книге уже было 150 тыс. слов, она всё ещё думала, что этот роман будет короче «Источника». Когда рукопись выросла до трёх дюймов в высоту и пяти фунтов в весе, Рэнд наконец признала, что он будет «больше по объёму и масштабу», чем предыдущий роман[292]. Но даже тогда у неё были причины полагать, что работа над книгой почти закончена. Планирование сюжета шло быстрее, чем она себе представляла, и бо́льшую часть своих исследований она уже завершила. Её героев и героинь было легко представить, а второстепенные персонажи появлялись «благодаря философским темам, затронутым в повествовании, и общему характеру сюжета» очень быстро. В 1950 г. она убедила Хэла Уоллиса расторгнуть с ней договор, что позволило уделять книге всё время. Теперь ей действительно казалось, что она сможет завершить работу за несколько месяцев. Рэнд ещё не знала, что «Атлант расправил плечи» станет, по её же словам, «недооценкой всей моей жизни»[293].

Когда она всерьёз взялась за написание романа, то всё равно продолжала принимать гостей. Почти каждые выходные приезжали Рут и Баззи Хилл, кроме того, в её доме завсегдатаем было собрание небольшого кружка интеллектуалов из Лос-Анджелесского государственного колледжа. По приглашению профессора она выступала там перед студентами-политологами, а затем пригласила их посетить её дом при учёте, что они не коммунисты. Их профессор вспоминал: «Она была доброжелательной и всё прочее, но всё равно каким-то холодком от неё веяло. Таким уж она была человеком. У неё была своя голова на плечах и своё мнение – вот и всё»[294]. Рэнд с переменным успехом удавалось склонять студентов к своим воззрениям. Один из них вспоминал: «Я столкнулся с 250 различными философскими мнениями, но все они были как большое колесо, спицы которого придавали ему баланс, и я уже больше не знал, что об этом думать. Она убирала одну спицу за другой. Наконец колесо начало крутиться. И я определённо стал крутиться вместе с ним в её сторону»[295]. В отличие от зрелых консерваторов, с которыми Рэнд познакомилась в Нью-Йорке, она поняла, как легко перетягивать на свою сторону молодых искателей, которые сами к ней тянулись.

Из всей группы студентов, окружавших Рэнд, явно выделялся Нейтан Блюменталь. Между ними моментально установилась связь. Рэнд он понравился с самого начала, и у Блюменталя было то же чувство: «Я дома»[296]. В первый же вечер они с головой погрузились в беседу и проболтали, пока не стало светать. Ей сразу же вспомнилась Изабель Патерсон, только на этот раз собеседник Рэнд был не её ровесником, а красивым молодым человеком, внимавшим каждому её слову. Спустя несколько дней Блюменталь привёл Барбару Вайдман, свою будущую жену. Вайдман тоже была под впечатлением от Рэнд. Она смотрела в её яркие глаза, «которые, казалось, знали всё и говорили, что нет никаких секретов и они не нужны»[297]. Вскоре парочка стала частыми гостями на ранчо. Несмотря на то что Рэнд всегда хотелось говорить с новыми друзьями о политике и философии, она терпеливо выслушивала рассказы Барбары о личных переживаниях за прогулкой по территории поместья. Чатсворт стал убежищем для двух студентов, признавших, что из-за правых взглядов они становились всё больше непопулярными в университете. Рэнд наконец нашла друзей, с которыми ей было комфортно. Блюменталь и Вайдман не требовали от Рэнд больше, чем она могла им дать, никогда не сомневались в её авторитете, а то, как они ценят её труды, придавало ей сил.

Будучи впечатлительным подростком, находящимся в поисках своего идола, Нейтан, когда они познакомились, сразу же попал в мир Рэнд. От него почти не требовалось никаких действий, поскольку его образ мысли был схож с её собственным. Как и Алиса Розенбаум, Нейтан был нелюдимым и злым ребёнком, чувствовавшим себя отделённым от мира вокруг него. Если Алиса убегала к фильмам, он искал пристанище в драматургии, прочитав почти 2000 пьес, пока учился в старшей школе. К моменту своего знакомства с Рэнд он успел запомнить «Источник» наизусть. Если ему сказать фразу из книги, он моментально вспоминал, что было до и после неё в тексте. Теперь он разговаривал с Рэнд по телефону несколько раз в день и почти каждую субботу вечером приезжал к ней домой. Рэнд была его старшей женской версией, хотя поначалу Нейтан не воспринимал её как женщину. Спустя два месяца после их первой встречи Нейтан дал ей письмо, которое он написал редактору университетской газеты, опубликованное там же, подписанное «Моему отцу – Айн Рэнд – Первый шаг»[298].

Это письмо, автором которого также значилась Барбара, было резким выпадом в сторону Ф. О. Маттиссена, литературного критика и профессора Гарварда, покончившего жизнь самоубийством во время расследования дела о его сотрудничестве с коммунистами. Маттиссена, заметки о смерти которого публиковались повсеместно, оплакивали коллеги левого крыла, считавшие его первым мучеником «холодной войны» из учёных кругов. Но только не Нейтан и Барбара. Они интерпретировали его смерть с рэндистской точки зрения, приписав ей иррациональность коммунизма. В своём письме Блюменталь спрашивал: «Если человек возлагает большие надежды на идею, содержащую немыслимые противоречия, а когда видит, что она искажается и терпит крах по всем параметрам, есть ли хоть что-нибудь героическое в том, что он убивает себя из-за несработавшей идеи, которая и не могла сработать?» В письме назойливо и безвкусно утверждалось, что люди вроде Маттиссена «не могут быть удостоены какого бы то ни было сожаления, а, наоборот, заслуживают того, чтобы гореть в аду». Письмо вызвало недобрую шумиху в колледже. Оно навсегда испортило отношения Барбары с профессором философии, который был близким другом Маттиссена. До публикации письма он был внимателен и благосклонен к Барбаре и даже пару раз ездил с ней в Чатсворт к Рэнд, после чего сказал, что находится под глубоким впечатлением. Теперь же он ответил на письмо в той же газете и стал открыто критиковать Барбару на занятиях. Его жестокость была настолько сильной, что Барбара поняла: придётся покинуть колледж, если она хочет продолжать изучать философию и получить диплом. Блюменталь же сохранял полное спокойствие. Он был крестоносцем, который нашёл своё дело[299].

Он был предан Рэнд и начал разрывать связи со своей семьёй. Он стал ссориться со старшей сестрой-социалисткой. В своих письмах он обвинял её в безнравственности и непоследовательности, выражался языком Рэнд. Дома он ругался так много, что даже охрип. Рэнд, разглядев в его несдержанности то, какой она была раньше, посоветовала ему более действенный подход. Спустя год Нейтан сказал ей, что он сработал. Вместо того чтобы злиться, он пытался прибегнуть к логике: «Когда кто-нибудь возражал (например, по поводу налогообложения), я указывал им на допущение, которое они уже сочли приемлемым, как, например, безнравственность изначальной силы, и им всегда приходилось отступать»[300]. Но несмотря на то что его семья всё ещё придерживалась своих взглядов, он смог открыть для себя силу определённой и интегрированной философской системы. К этому времени он начал называть Рэнд «дорогой» в своих письмах. Она отвечала ему взаимностью, ставя Нейтана и Барбару выше остальных и позволяя им читать свои черновики.

По сути, именно Рэнд не хотела прекращать с ними общение. В начале лета 1951 г. Нейтан и Барбара перебрались в Нью-Йорк. Барбара намеревалась получить магистерскую степень по философии в Нью-Йоркском университете, и Нейтан переехал вместе с ней, чтобы быть рядом. После их отъезда беспокойство Рэнд усилилось. Она всегда хотела вернуться в Нью-Йорк, а учитывая, что фильм по «Источнику» уже был отснят, она не видела никаких причин, чтобы оставаться здесь. К осени 1951 г. она убедила Фрэнка в том, что им нужно уехать. Она понимала, что в Калифорнии он был «хронически и постоянно счастлив», но его предпочтения не могли сравниться с её[301]. Прошло больше 20 лет с тех пор, как Фрэнк начал обеспечивать себя сам. Рэнд всё чаще стала настаивать на переезде, и в итоге ему пришлось согласиться. На радостях она позвонила Нейтану и сообщила ему эту радостную новость. Спустя несколько недель они с Фрэнком отправились в поездку на восток. Семья Хиллов, арендовавшая поместье Чатсворт на время отсутствия хозяев, обнаружила в доме беспорядок, будто бы решение об отъезде принималось в большой спешке. Коробка со старыми фото была оставлена наряду с некоторой мебелью и несколькими пачками журналов на железнодорожную тематику. Фрэнк попросил Хиллов заботиться о гладиолусах, пока он не вернётся.

Приехав в Нью-Йорк, Рэнд не предпринимала никаких попыток восстановить отношения с Патерсон. Довольная своим треугольником с Нейтаном и Барбарой, она не соглашалась на просьбы общих знакомых о перемирии, и вскоре их пути с Роуз Уайлдер Лейн также разошлись. По рассказам Лейн спустя много лет, Айн и Фрэнк приехали в её дом в Коннектикуте, где у них с Айн «случилось жёсткое противостояние» по вопросам религии. Несмотря на то что Лейн не ходила в церковь и не являлась приверженкой ни одной традиционной христианской доктрины, она твёрдо верила в некоего божественного создателя Вселенной и считала атеизм Рэнд «неоправданным». В своём письме Джасперу Крейну Лейн описывала сцену, приключившуюся после многочасового спора: «Я уже начала сдаваться и бормотала что-то об очевидности следов творения везде; но она сразила меня наповал триумфальным детским вопросом: «Тогда кто создал Бога?», очевидно полагая, что сокрушила моё мнение одним махом. И в этот момент я поняла, что совсем неправильно расценивала её умственные способности. Мы расстались полюбовно, и больше с тех пор я её не видела». По воспоминаниям Лейн, её отталкивали как суть утверждений Рэнд, так и то, в какой манере она их делала; Рэнд говорила «высокомерно, с чувством триумфа», «уничижительно глядя» на Лейн, когда она задавала последний вопрос[302]. Этот инцидент подтвердил сомнения Лейн насчёт Рэнд о её ультраиндивидуалистской позиции и обнажил различия в их взглядах. Рэнд явно чувствовала, что была сильнее Лейн. На следующий день Лейн прислала ей длинное письмо с объяснениями своей позиции, поля которого Рэнд испещрила замечаниями. Она так и не ответила на письмо, и больше они не контактировали.

Разрыв отношений между Рэнд и Лейн предшествовал росту важности религии среди политиков правого крыла. Спустя несколько лет после публикации «Источника» религия вышла на первый план американского политического дискурса. Рэнд отчётливо помнила, как всё менялось. До середины – конца 1940-х гг. она «не подходила к вопросу религии в политике серьёзно, потому что не было угрозы. Консерваторы не связывали себя с Богом… Никто всерьёз не пытался сказать, что если ты хочешь называть себя консерватором, то тебе нужно верить». В 1950 г. положение дел начало меняться. По мере приближения холодной войны коммунизм повсеместно начали отождествлять с атеизмом, а капитализм – с христианством. В своей блестящей дебютной работе «Бог и человек в Йеле» Уильям Ф. Бакли-младший, как известно, переформулировал светское противостояние Рэнд и Хайека «индивидуализм против коллективизма» и вывел его на другой уровень: «это дуэль христианства с атеизмом». Два года спустя Уиттакер Чемберс в своей знаменитой автобиографии «Свидетель» определил коммунизм как «человек без Бога», суррогатную веру, процветавшую в отсутствие традиционной религии. Рассел Кирк благодаря своей книге 1953 г. «Консервативный ум», в которой делался упор на важность религиозного традиционализма, ввёл в моду понятие «новый консерватизм». Даже самая левая интеллигенция склонялась к неоортодоксальной теологии бывшего социалиста Рейнхольда Нибура[303].

Сквозь все романтические интриги прослеживается поучительное послание: коммунизм – это система зла, растаптывающая благонравных и поощряющая продажных.

Рэнд, в свою очередь, стала ещё большей атеисткой. На одной коктейльной вечеринке она встретила молодого Бакли, который уже тогда был видной фигурой правого крыла. Она, как обычно, была прямолинейна и сказала ему с сильным русским акцентом: «Ты слишком умён, чтобы верить в Бога!!»[304]. Бакли одновременно и удивился, и оскорбился. Он обратился за советом к другим либертарианцам, в числе которых была Изабель Патерсон, когда открывал National Review, флагманский журнал американского консерватизма, однако основной его мишенью оставалась Рэнд. Она была не единственной либертарианкой, отвергавшей превосходство религии. Сочетание консерватизма, капитализма и христианства породило в правом крыле настоящее осиное гнездо, разжигавшее споры на страницах The Freeman, а также среди членов Общества «Монт Пелерин»[305]. К концу десятилетия светское либертарианство отойдёт в тень религиозного нового консерватизма, но полностью в ней не скроется. Вместе со своими союзниками Рэнд свидетельствовала о его жизнеспособности.

Враждебность Рэнд к религии усиливалась по мере того, как она писала «Атлант расправил плечи». Изначально в книге среди бастующих был священник, отец Амадей. Он должен был стать её «самым идеализированным образом философа-томиста», персонажем, который «теоретически явил бы в себе всё лучшее, что могло быть в человеке, которому импонирует нравственная составляющая религии». По ходу развития сюжета она хотела, чтобы Амадей начал понимать всё зло прощения и в один из решающих моментов присоединился к забастовке, отказываясь прощать одного из главных антагонистов. В итоге Рэнд решила, что наличие священника будет противоречить её изначальной задумке о рациональности. Все персонажи были представителями благородных профессий, которым она хотела выразить уважение, а включение в повествование священника равноценно пропаганде религиозности[306].

Несмотря на разочарованность в Риде, Лейн и Патерсон, Рэнд, вернувшись в Нью-Йорк, по-прежнему продолжала считать это место интересным в плане поиска «реакционеров». Её калифорнийский активизм, а также годы, проведённые за перепиской, обеспечили ей место в различных либертарианских организациях. И вот теперь она вновь проявляла активность на нью-йоркской арене. Став более осторожной в своих методах, Рэнд воздерживалась от участия в официальных организациях или партнёрствах. Она больше не хотела «поддерживать какие-либо идеи, в которые не верила». Вместо этого она будет занимать своё место среди «остальных интеллектуалов неформальным образом»[307]. Благодаря своей работе на HUAC Рэнд познакомилась с Дж. Б. Мэтьюсом, убеждённым антикоммунистом, помогавшим конгрессмену Мартину Дайсу и сенатору Джозефу Маккарти охотиться на американцев, ведущих подрывную деятельность. Мэтьюс приглашал Рэнд на многочисленные ужины и вечеринки консерваторов. Однако в послевоенную эпоху консерватизм стремительно набирал обороты, и Рэнд уже не была единственной его представительницей.

Одним из первых либертарианцев, к которым она обратилась, был Людвиг фон Мизес, с которым она уже как-то пересекалась во время одной из своих поездок на восток. В то время как прочие академики, интересовавшиеся свободным рынком, нашли своё пристанище в Чикагском университете, Мизес был настолько далёк от основных экономических течений, что ни один уважаемый факультет не хотел брать его на работу. В итоге Фонду Волкера удалось предоставить ему возможность для профессорской стажировки в Нью-Йоркском университете и выплачивать ему зарплату (как это было с Хайеком в Чикаго). Наибольшим количеством связей он обладал не в академических кругах, а в Фонде экономического образования Леонарда Рида, для которого он регулярно давал лекции и считался его сотрудником[308]. Сотрудничество с FEE напомнило Рэнд о том, что их мировоззрение отличается главным образом в вопросах нравственности. Хотя люди со стороны считали Мизеса прокапиталистическим карьеристом, сам он твёрдо верил в научную истинность своих экономических теорий. Экономика Мизеса демонстративно игнорировала тему нравственности, что, по мнению Рэнд, было опасным упущением. Однако она всё ещё надеялась, что Мизесу или другим можно привить свою точку зрения. Как она утверждала, «нужно лишь продемонстрировать им, что мои аргументы самые состоятельные»[309].

Личные отношения Рэнд с Мизесом были предсказуемо неустойчивыми. Оба были вспыльчивы и принципиальны, а об их конфликтах в консервативных кругах ходили слухи. Расселл Кирк любил попотчевать своих слушателей историей о том, как Мизес с издёвкой назвал Рэнд «глупой еврейкой»[310]. Но правда, как её помнили Рэнд и Мизес, была более прозаичной. На званом ужине у Хазлиттов Рэнд, как обычно, начала пытаться перетянуть Мизеса на свою моральную сторону. Генри Хазлитт и Мизес рассуждали с утилитарной точки зрения и были сторонниками капитализма, потому что он приносит выгоду обществу. Рэнд испытывала несколько идей из «Атланта» и утверждала, что человек может выживать только благодаря своему разуму, а также, что способность к свободному использованию рациональности является проблемой нравственности. По словам Рэнд, Мизес потерял терпение и «буквально начал кричать, потому что пытался доказать, что сказанное мной – то же самое, что говорил Руссо о естественных правах, а я хотела доказать обратное». Ужин закончился на напряжённой ноте, но потом жена Мизеса организовала перемирие. Рэнд не слишком сильно беспокоилась за этот инцидент, поскольку решила, что Мизеса переубедить не получится: «У меня создалось впечатление, что фон Мизес разработал свою систему и знал, как соотносить экономику с альтруизмом. Вот и всё»[311]. Однако принципы Мизеса не навредили его общему подходу. В отличие от Хайека, Мизес возводил капитализм в «абсолют», а потому она считала его достойным внимания и уважения.

Нейтан и Барбара были озадачены отношением Рэнд к Мизесу. Они видели пометки с критическими замечаниями, которые она сделала на полях его книг «Человеческая деятельность» и «Бюрократия». «Боже милостивый! – злобно выводила она. – Какой же дурак!» Почему же тогда она всё равно продолжала обхаживать Мизеса и рекомендовать его книги к прочтению? И в самом деле, человек, с которым Рэнд не была согласна, но продолжала с ним общаться, был редкостью. Её готовность выкроить для Мизеса исключение свидетельствовала о его невероятном вкладе в её образ мысли. Она сказала одному из студентов Мизеса: «Я не согласна с ним в гносеологическом плане, но что касается экономики и политэкономии, Людвиг фон Мизес – самое важное, что случалось в моей жизни». Рэнд было легко ценить интеллектуальную ориентацию Мизеса. Он называл разум «особенностью и характерной чертой человека», а также в основу своей работы помещал методологический индивидуализм – идею о том, что индивид должен быть основной единицей анализа. Отсюда его подход к экономике – сфере, в которой Рэнд разбиралась плохо, но тем не менее считала её критически важной[312].

Мизес добился первой известности благодаря своей критике социализма[313]. В своей работе «Социализм», впервые опубликованной на английском в 1935 г., он утверждал, что цены, которые должны задаваться свободным потоком информации на рынке, при социализме нельзя рассчитать с надлежащей точностью, поэтому в самой структуре системы подконтрольной экономики были искажения, которые неизбежно ведут к краху. Такой анализ совпадал с пониманием Рэнд жизни при советской диктатуре. Она также сочла эту идею полезной с моральной точки зрения. В своих записях она истолковывала мысли Мизеса: «В условиях альтруизма невозможны нравственно приемлемые расчёты»[314]. Понимание Мизесом экономики, в центре которой находились предприниматели, а не рабочие, подкрепляло индивидуалистское понимание Рэнд производственных и творческих процессов.

Мизес также давал обоснование утверждению Рэнд о том, что с точки зрения экономики настоящего капитализма никогда не было. Эта мысль впервые посетила её во время написания «Манифеста индивидуализма» много лет назад. Наряду с проблемой расчётов при социализме Мизес также выступал против монопольных цен. По его утверждению, в условиях по-настоящему свободного рынка хитрые конкуренты всегда будут находить способ препятствовать любой попытке искусственного поддержания высоких цен. Монопольные цены могут установиться, только если третья сторона, например правительство, поставит барьеры для выхода на рынок, ликвидировав таким образом конкуренцию. Антимонопольное регулирование соответственно было ошибочной и опасной попыткой решить проблему, которую само же правительство и создало[315]. Теперь против антимонопольного регулирования у Рэнд было два аргумента. Первым было её моралистское утверждение, что антимонопольные законы несправедливо наказывали самых успешных. Вторым было утверждение Мизеса, что в возникновении монополий нет вины бизнеса. Дело в регулятивных мерах правительства. Поэтому Рэнд могла считать монополии доказательством того, что Соединённые Штаты никогда не испытывали настоящего капитализма со свободным рынком. Как когда-то Патерсон, Мизес теперь помогал Рэнд укреплять, обосновывать и защищать её идеи.

Кроме того, между ними была и культурная связь. Мизес был примерно на 25 лет старше Рэнд, но они оба были родом из одной космополитичной европейско-еврейской среды. Его семья, оставшаяся в Вене, во многом напоминала семью Розенбаумов, светскую, но консервативную, культурную, но коммерчески ориентированную. Мизес покинул Австрию, когда туда пришли нацисты. Этот опыт сильно повлиял на формирование его отношения к государству. Его подход также стал моделью для Рэнд. По четвергам он проводил свои знаменитые «приват-семинары», на которых студенты Нью-Йоркского университета могли пообщаться с либертарианцами всех возрастов, в том числе иногда и с известными, такими как актёр Адольф Менжу. Со своими студентами Мизес вёл себя официозно и сдержанно, а те относились к нему с почтением. Зачастую дискуссии были настолько горячими, что приходилось перемещаться в близлежащий ресторан, и там уже студенты продолжали без профессора до поздней ночи. Принижаемый американским интеллектуальным истеблишментом, Мизес тем не менее смог сделать себя лидером небольшого движения.

Вскоре у Рэнд появился свой клуб под стать Мизесу. По мере её сближения с Нейтаном и Барбарой Рэнд всё больше времени проводила со своей «суррогатной семьёй» – небольшой компанией, состоявшей главным образом из родственников и друзей парочки. Здесь были кузены Барбары и Нейтана – Леонард Пейкофф и Аллан Блюменталь, сестра Нейтана и её муж – Элейн и Гарри Кальберман, подруга детства Барбары, Джоан Митчелл и соседка Джоан из колледжа Мэри Энн Рукавина. Частенько появлялся молодой человек Джоан, а впоследствии её муж Алан Гринспен. Многие из них были студентами Нью-Йоркского университета, где теперь учились Барбара с Нейтаном. Все эти молодые люди были в восторге от Рэнд, их привлекала сила её характера, то, как смело она рассказывала о своих идеях, а также литературная слава. Новая группа поклонников Рэнд называла себя «Классом 43» в честь года первой публикации «Источника», или, не без иронии, «Коллектив». Рэнд снабжала организацию редкой привилегией – возможностью прочесть текст «Атланта», только вынутый из печатной машинки. Объективизм как философское направление вызревал в уме Рэнд уже давно. Теперь объективизм уже как социальный мир начал формироваться вокруг неё.

Кроме того, Рэнд всё ещё оставалась магнитом для либертарианцев. Она подружилась с Гербертом и Ричардом Корнуэллами, братьями, работавшими на FEE и Фонд Волкера. Корнуэллы были теми самыми бизнес-ориентированными либертарианцами, которых она встречала в Голливуде. После обучения у Мизеса Герберт продолжил свою карьеру в Dole Pineapple, а Ричард стал главой Национальной ассоциации промышленников, а впоследствии советником президентов Никсона и Рейгана. Ричард считал Рэнд «электризующей». Когда он приезжал к ней в гости, она казалась ему динамо-машиной, производящей энергию. Взгромоздившись на высокую тахту, она «курила сигареты с длинным мундштуком, а её волосы были как всегда тщательно уложены. Когда она говорила с тобой, то её взгляд излучал своего рода напряжение, что вызывало у меня восторг и даже немного пугало». Однажды вечером вместе с Корнуэллами к Рэнд пришёл Мюррей Ротбард. Он был родом из Бронкса и наткнулся на организованное либертарианство благодаря бесславным «Крышам или потолкам» – памфлету, принёсшему Леонарду Риду много горя. После того как копия произведения попала к нему, в 1946 г., будучи уже магистрантом, он связался с FEE, где ознакомился с трудами Мизеса. Ко времени возвращения Рэнд в Нью-Йорк Ротбард работал над докторской диссертацией по экономике в Колумбийском университете и регулярно посещал семинары Мизеса[316].

Познакомившись с Рэнд, Ротбард быстро понял, что это «не его человек». Занятная реакция, потому что у них было много общего. Оба любили поспорить, были радикальными и критиковали каждого, кто отходил от идеологии. Ротбард, хоть и был экономистом, либертарианство рассматривал с точки зрения нравственности, как и Рэнд. Однако Рэнд его утомляла. Её напор, её «взвинченность» были для него слишком[317]. (Он не имел ни малейшего понятия о том, что Рэнд регулярно принимала амфетамины, но, по-видимому, смог обнаружить какую-то странную грань её личности.) Как бы Ротбард ни любил допоздна обсуждать тонкости экономической теории, с Рэнд он просто не мог тягаться. После таких разговоров он ещё несколько дней чувствовал себя подавленным.

Тем не менее знакомство с Рэнд было важным моментом его жизни. Несмотря на свою преданность Мизесу, Ротбарда беспокоил вопрос австрийской антипатии к естественным правам. Как и Рэнд, он был естественным моралистом и хотел, чтобы в основе экономики было нечто более глубинное, чем утилитарность. Благодаря Рэнд Ротбард узнал о теории познания Аристотеля и «целой системе философии естественных прав и естественного права, о существовании которой и не подозревал»[318]. Он продолжил изучать эту тему самостоятельно. В итоге объединил австрийский подход к экономике с философией естественных прав и создал собственную ветвь анархистского либертарианства. Ротбард отдавал себе отчёт, что Рэнд дала ему много полезных знаний, но всё-таки сильно её не любил и держал с ней дистанцию. Выраженная харизматичность Рэнд могла как притягивать, так и отталкивать.

Когда Рэнд начала обучать личный состав мыслителей, её всё меньше стало интересовать обращение окружающих в своё мировоззрение. Гораздо проще было начать с нуля. В отличие от Мизеса, Ротбарда и Хайека, молодые люди, с которыми она познакомилась благодаря Барбаре и Нейтану, ещё не увязли в альтернативных подходах к политике или свободному рынку. Они хорошо воспринимали её всеобъемлющее мировоззрение и единую теорию бытия. В то время как другие либертарианцы хотели оспорить взгляды Рэнд, «Коллектив» молча внимал ей.

На этом фоне выдвижение кандидатуры Дуайта Эйзенхауэра на должность президента в 1951 г. стало для Рэнд поворотным моментом. Не без труда Эйзенхауэр, орденоносный герой войны, оттеснил сенатора Роберта Тафта, предполагаемого кандидата от республиканцев. Тафт, известный в сенате как «Мистер Республиканец», был последним крупным политиком, открыто выступавшим за то, что поддерживала Рэнд со своими либертарианскими друзьями. Он был резко против «Нового курса», боролся с профсоюзами и ставил под сомнение целесообразность вмешательства Америки в зарубежные дела. Эйзенхауэр же, напротив, был добродушным, неконфликтным человеком, протянувшим американцам руку помощи после потрясений Великой депрессии и войны. Он был настолько популярен, а его политические взгляды настолько умеренны, что обе партии считали его достойным президентства.

Рэнд начала опасаться такого претендента. Эйзенхауэр был как Хайек, он разрушал изнутри, был ложным другом, который обескровит все дорогие ей принципы. Он нанёс больше вреда, чем любой демократ, потому как его выдвижение «ликвидировало возможности к оппозиции», а также означало «конец для любого, пусть даже полуправдоподобного и полупоследовательного противостояния социальному государству». Подобным образом отреагировала не только Рэнд. Даже новые религиозные консерваторы, коих она ненавидела, относились к Эйзенхауэру прохладно, поскольку не видели за ним никакой идеологии. В 1956 г. National Review Бакли выпустит знаменитую равнодушную рекламу: «Мы предпочитаем Айка»[319]. Но теперь, к её недоумению, большинство друзей Рэнд из Нью-Йорка поступились своими убеждениями и поддержали Эйзенхауэра. За 20 лет демократического правительства они успели отчаяться и были готовы принять любого президента от республиканцев. Это показалось Рэнд глупым компромиссом и непростительной непоследовательностью. Она поняла: «Они выступали не за свободу предпринимательства, этот момент не был решающим в их умах относительно капитализма laissez faire. Тогда я поняла, что поделать с этим ничего не могу, как и ожидать от них какой-либо помощи»[320]. После череды разочарований она была готова разом отвернуться от всего консервативного мира.

Именно Нейтан, который теперь уже мог давать советы, подтолкнул её к такому выводу в этой ситуации. «Консерваторы на самом деле не были нашими сторонниками, – сказал он Рэнд. – С философской точки зрения общего у нас с ними ничего нет». Он смело заявил Рэнд, что она совершила «большую ошибку», выбрав своими союзниками республиканцев, консерваторов и либертарианцев. Формулировка Нейтана заинтриговала и ободрила Рэнд, которая увидела в этом знак того, что пора пересмотреть свои взгляды. Спустя десять лет она будет вспоминать: «С того момента… я правда стала думать, что не была на стороне консерваторов как таковых, что меня могут интересовать некоторые их представители или у меня могло быть с ними общее в определённом отношении, но на самом деле я вообще ни на чьей стороне, я совершенно одна и должна создать собственную сторону»[321]. В словах Нейтана было обещание того, что он вместе с «Коллективом» готов занять место проклятых Рэнд старых союзников.

В 1953 г., вслед за свадьбой Нейтана и Барбары, Рэнд продолжила отдаляться от либертарианского сообщества. На свадьбе Рэнд была подружкой невесты, а Фрэнк – шафером. Рэнд сделала много, чтобы укрепить этот союз. Ещё в Калифорнии Барбара Вайдман призналась Рэнд в своей неуверенности по поводу их отношений, но обнаружила, что её старшая подруга не может понять её нерешительности. Нейтан определённо был исключительным молодым человеком с непревзойдённым умом. Барбара восхищалась им и разделяла его взгляды. По мнению Рэнд, у них было всё необходимое для удачных отношений. Барбара последовала совету Рэнд вопреки своим инстинктам. Решение Нейтана и Барбары впоследствии изменить свои фамилии на Брэнден символизировало новую силу растущего круга сторонников Рэнд. Фамилия Брэнден звучала хлёстко, в ней читалось нечто арийское, а ещё в составе слова была выбранная Рэнд фамилия[322]. Как и для молодой Алисы, символизм был очевиден и сейчас. Барбара и Нейтан переродились не только как муж и жена, но и как пара, открыто верная Рэнд.

После свадьбы Брэндены и «Коллектив» стали ядром светской жизни Рэнд, откуда были исключены все остальные. Днём Рэнд изолировалась от общества ради работы над «Атлантом», а вечером была готова пообщаться, преимущественно о книге. Настоящим событием были субботние вечера; вне зависимости от того, насколько сильно она была занята работой над романом, Рэнд никогда не отменяла собрания. «Коллектив» собирался в её квартире на Тридцать шестой улице, в небольшом темноватом пространстве «плохо пахло сигаретным дымом» и всё было в шерсти от персидских кошек О’Конноров[323]. Квартира эта не могла сравниться с великолепным Чатсвортским поместьем, но Рэнд очень нравилось, что из окна её кабинета был виден Эмпайр-стейт-билдинг. Квартира была заставлена мебелью в модернистском стиле и её любимых тонах, сине-зелёных. На каждом углу стояли пепельницы. Когда Рэнд завершала работу над очередной главой, наступал вечер чтения, и «Коллектив» погружался в молчание, изучая её черновики. В других случаях было принято разговаривать о философии.

На этих вечерних собраниях Рэнд рассказывала «Коллективу» об основах своей философии. Больше не желая прославлять индивидуализм с помощью художественных произведений, она теперь понимала: «Моя основная задача в том, чтобы сформулировать рациональную концепцию нравственности о человеке и для человека, о его жизни и для его жизни, а также о жизни и для жизни на земле»[324]. Объективизм, именно так она вскоре будет называть свои идеи, представлял собой оригинальный синтез её этичного эгоизма и аристотелевской рациональности, интерес к которой у Рэнд пробудился по завершении «Источника». Связав всё вместе, Рэнд смогла утверждать, что доказала валидность своей системы морали с рациональной точки зрения. По её словам, в отличие от других философских систем, в основе объективистской нравственности не было теологических представлений, а находилось лишь логически доказуемое понимание того, чем является жизнь человека на земле. По сути, объективизм был встречным аргументом Рэнд против скепсиса и релятивизма, характерных для американской интеллигенции со времён расцвета научного натурализма[325]. Что выделяло объективизм, так это амбициозность. Вместо того чтобы просто восстановить идею объективной и универсальной правды, что пытались делать другие мыслители, придерживавшиеся новой аристотелевской школы, Рэнд одновременно с этим попыталась поддержать противоречивую переоценку ценностей, которая шла вразрез с основными учениями западной религии и этики.

Масштаб намерений Рэнд поражал её сторонников, считавших её мыслителем мирового уровня. В её идеях они видели «круглую вселенную», абсолютно понятный, логичный мир. Стремление Рэнд к разумным обоснованиям привело её к мысли о том, что парадоксов и противоречий просто не бывает. Мысль, по её мнению, была переходом от абстрактной точки к конкретным объектам и событиям: «Этот цикл нельзя прервать; какая-либо его часть может иметь значение, только когда он завершён»[326]. Отсюда выходит, что исходная точка и вывод никогда не смогут друг с другом столкнуться, если только не был задействован процесс иррационального мышления. Кроме того, Рэнд утверждала, что эмоции не могут противоречить мыслям. Эмоции исходят от мыслей, а если они противоречат реальности, значит, мысль, лежащая в их основе, была иррациональной и её нужно изменить. Даже артистические и сексуальные предпочтения исходят из базовых философских условий, как говорила Рэнд «Коллективу».

Всё это входило в единую систему. Человек – рациональное существо, использующее свой разум на благо собственного выживания. Способность к рациональному мышлению для должного функционирования требует независимости и индивидуальности, поэтому для рационального человека будет являться адекватной этика эгоизма. С этой точки зрения можно рассматривать любой моральный или этический вопрос. Действовал ли человек независимо? Были ли его действия продиктованы разумом и соответствуют ли они его замыслу? Рэнд утверждала, что это и было определением блага. Философия Рэнд ещё сильнее привязала «Коллектив» к ней, даже больше, чем её художественные произведения и возможность познакомиться с известным автором. В их глазах она была несравненным гением. По субботним вечерам они спорили и обсуждали различные тонкости, но ни разу не ставили её основные тезисы под сомнение. Рэнд никогда не уставала от таких марафонных обсуждений, которые часто продолжались до первых лучей солнца. «Коллектив» восхищался тем, как возможность поговорить о философии оживляла её даже после долгого дня, проведённого за работой над книгой. Но очевидного никто не замечал. Чтобы быть с молодыми последователями на одной волне, она пичкала себя амфетаминами[327].

Фрэнк, который всегда был рядом, играл роль молчаливого возлюбленного, красивой декоративной фигуры. Когда дело близилось к вечеру, Фрэнк подавал кофе и сладости, но не вступал в дискуссию и иногда мирно дремал в кресле. Переезд в Нью-Йорк совсем не пошёл Фрэнку на пользу. Он предпринял робкую попытку продать цветы для украшения холлов зданий и даже напечатал визитки, на которых значилось «Франциско, специалист по холлам». Однако без собственной земли и оранжереи дело в гору не пошло, и вскоре он перестал им заниматься. Чтобы объяснить поведение Фрэнка, Рэнд вновь обратилась к своей художественной деятельности и сказала «Коллективу»: «Он бастует». Она всё так же ценила их связь и всегда представлялась как «миссис О’Коннор». Когда их графики не соприкасались и она допоздна сидела за книгой, то оставляла по всей квартире милые записки, адресованные «Уютному» от «Пушинки». Рэнд ликовала, когда он предложил назвать одну из глав книги «Атлант расправил плечи», а потому гордо объявляла всем гостям о том, что Фрэнк придумал название для книги. Этого, впрочем, было недостаточно для того, чтобы замаскировать несоответствие Фрэнка активным героям, которых почитала Рэнд. Тем не менее «Коллектив» знал, что его роль в жизни Рэнд не может быть подвергнута сомнению. Фрэнк был вне рейтинга «Коллектива»[328].

Алан Гринспен вскоре стал одним из любимчиков Рэнд, хотя поначалу он ей не нравился. Они с Джоан Митчелл, лучшей подругой Барбары, благодаря которой он и виделся с Рэнд несколько раз, были женаты уже десять месяцев. После аннулирования их брака по обоюдному согласию Алан и Джоан сблизились как друзья, а Гринспен стал полноценным членом клуба. Даже то, что Джоан впоследствии вышла замуж за Аллана Блюменталя, кузена Нейтана, не умалило интереса Гринспена к клубу Рэнд. На первых собраниях он вёл себя тихо и был невесел, за что получил от Рэнд прозвище Гробовщик. Находясь под сильным влиянием логического позитивизма, Гринспен отказывался воспринимать какие-либо абсолюты. Он запомнился всем благодаря его допущению, что он, может, и не существует – это нельзя доказать. Услышав это, Рэнд парировала: «А кстати, кто сейчас об этом сказал?» Для Гринспена это был поворотный момент, в корне изменивший его релятивистские взгляды.

Основная задача книги – защита эгоизма в его истинном значении. Эгоизма как новой веры.

Рэнд по многим фронтам преуспевала в словесных баталиях, что и впечатляло Гринспена. Хирам Гайдн, редактор Bobbs-Merrill, а впоследствии Random House, восхищался способностью Рэнд побеждать искушённую нью-йоркскую интеллигенцию в любом споре: «Многие люди, которые смеялись, когда я говорил о её непобедимости в диалоге, позже, как и я, становились трупами на её поле боя». Рэнд начинала с основ, достигая соглашения с собеседником по поводу первичных аксиом и принципов. Поднимаясь выше, она демонстрировала собеседнику, что его идеи и воззрения противоречили основам. Такой подход был особенно эффективен в отношении тех, кто гордился своей логикой и последовательностью, как Гринспен. Он вспоминал, что «разговор с Рэнд был как шахматы, когда ты думаешь, что играешь хорошо, но вот тебе уже объявлен шах и мат». Это Гринспена и зацепило[329].

Такое тяготение к Рэнд было вполне обычным явлением для всех, кто попадал в её орбиту. Как и в случае с Ротбардом, Рэнд открыла Гринспену прежде неизвестный ему мир интеллектуальных сокровищ, «огромную вселенную, к восприятию которой я был до этого закрыт». До знакомства с Рэнд Гринспен был «интеллектуально ограниченным…»: «Я был талантливым мастером своего дела, не более». Под присмотром Рэнд он начал заглядывать за пределы сугубо эмпирических, основанных на точных расчётах подходов к экономике и начал рассуждать о «людях, их ценностях, их работе, что они делают и зачем, как работает ход их мыслей и почему». Научный руководитель по магистратуре Гринспена Артур Бернс был первым, кто посвятил его в идеи свободного рынка. Рэнд призывала пойти дальше и связать его экономические идеи с важнейшими вопросами человеческой жизни. Теперь он понял, что мораль и этика имеют рациональные структуры, которые можно проанализировать и осознать, как экономику или музыку, его основное пристрастие. Настроенный на принятие системы Рэнд благодаря своей преданности математической мысли, Гринспен вскоре стал убеждённым объективистом. Его друзья тут же заметили, как он изменился, когда начал сдабривать свою речь объективистскими словечками и рэндистским предписанием «проверь свои исходные данные»[330].

В отличие от остальных членов «Коллектива», которые были студентами, Гринспен выделялся как сформировавшийся профессионал, владевший успешным консалтинговым бизнесом. «Они обменивались знаниями, ведь он был экспертом»[331], – вспоминал один из их друзей. Его фирма Townsend-Greenspan брала огромные деньги за предоставление любых экономических консультаций, существовавших на рынке. Гринспен был известен тем, что умел хорошо ориентироваться в статистике, анализировать правительственные отчёты и получать последние сводки благодаря своим контактам в той или иной сфере. Рэнд обращалась к нему за информацией по металлургии и железнодорожной промышленности, используя полученные данные, чтобы добавить «Атланту» реализма. Они оба восхищались основами экономики: как ежедневно великое множество различных небольших процессов превращались в единое целое.

Позиция Леонарда Пейкоффа была более сомнительной. Он познакомился с Рэнд, когда навещал Барбару, свою старшую кузину, в Калифорнии. Их первая встреча была откровением. Раздосадованный тем, что его родители хотели, чтобы он изучал медицину, сферу деятельности не слишком для него привлекательную, Леонард спросил Рэнд, является ли Говард Рорк моралистом или практиком. Рэнд ответила, что и тем и тем, начав таким образом долгую философскую дискуссию о том, почему моральное и практическое было одним и тем же. Её ответ затрагивал непосредственно конфликт Пейкоффа «и открыл ему целый мир». Уходя, он думал: «Теперь всё в жизни будет по-другому. Если она есть, то возможно всё». В том же году он бросил медицину ради философии и перебрался в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к Рэнд. Она принялась по-матерински опекать Леонюшу, одного из своих самых молодых поклонников. Периодически, впрочем, Пейкофф злил Рэнд, когда проявлял интерес к идеям, которые она не одобряла. Со временем, набравшись опыта, он стал для Рэнд пропуском в мир современной философии[332].

Рэнд не видела ничего необычного в желании её студентов проводить с ней каждый субботний вечер, несмотря на то что большинство из них были моложе Рэнд на 20, а то и больше лет. «Коллектив» дал Рэнд авторитет, которого она всегда хотела. Она инициировала и вела дискуссии, а те, кто принимал в них участие, всегда считались с её мнением. Это было иерархическое, расслоенное общество с Рэнд на самой вершине. За ней по статусу находился Нейтан, потом Барбара, а другие студенты меняли свой статус по мере развития отношений с Рэнд. Она внимательно наблюдала за расстановкой сил, с благосклонностью относилась к своим фаворитам и обсуждала свои предпочтения с Нейтаном и Барбарой. Поскольку разговоры крутились вокруг идей Рэнд для романа, который был ещё на стадии производства, «Коллектив» был ценным источником топлива для её творческих процессов; она могла отдохнуть от тягот писательской деятельности, не теряя при этом концентрации. «Коллектив» начал превращаться в герметично закрытый мир. И внутри этой замкнутой вселенной обстановка начала становиться опасной.

В 1954 г. Мюррей Ротбард первым взглянул на тёмную сторону «Коллектива». За многие годы после их первой встречи и сам Ротбард смог собрать вокруг себя компанию либертарианцев, посещавших семинары Мизеса, после которых они продолжали обсуждение до утра, часто в квартире Ротбарда. Энергичный, разносторонний и эрудированный Ротбард ослеплял своё окружение, состоявшее в основном из молодых людей, студентов Бронкской школы науки. Его организация называла себя «Круг Бастиа» в честь французского экономиста XIX в. Фредерика Бастиа, а своим лидером считала Ротбарда. Когда «Круг Бастиа» прознал, что он знаком со знаменитой Рэнд, все тоже захотели с ней увидеться. Ротбард неохотно согласился. Сначала он привёл в квартиру Рэнд двух студентов, а затем и всю ватагу.

Оба эти визита были «удручающими», как писал Ротбард в своём длинном письме Ричарду Корнуэллу. Ни прошедшее время, ни наличие новых людей не помогли. Рэнд ожесточённо спорила с Джорджем Рейсманом, одним из студентов его группы, подвергая его валу сарказма. Согласно Ротбарду, Рейсман был единственным, кто «осознал силу и ужас её позиции и личности». Остальные были околдованы Рэнд и жаждали большего с ней общения. Ротбард, впрочем, тайно чувствовал облегчение, потому что спор Рейсмана с Рэнд дал ему повод самому избежать общения с ней. Даже лучше: ему больше не придётся иметь дело с «Коллективом» – группой пассивных, зависимых людей, «слетавшихся к ней, как пчёлы на мёд»[333].

Рэнд произвела на Ротбарда плохое впечатление, но по-настоящему ужаснул его «Коллектив». «Манера их поведения подтверждает мой тезис о том, что принятие её системы – обречение своей души на катастрофу», – рапортовал он Корнуэллу. Последователи Рэнд были «почти безжизненными, лишёнными энтузиазма или искры и почти полностью зависимыми от Айн в плане интеллектуальной опоры». Недовольство Ротбарда «Коллективом» маскировало его смешанные чувства по отношению к Рэнд. В конце концов и сам Ротбард собрал вокруг себя группу студентов, для которых он также был авторитетом. Он свободно использовал слово «ученик» для обращения как к своим студентам, так и студентам Рэнд, которая не жаловала это слово. Некоторые из студентов Ротбарда действительно чувствовали притяжение Рэнд. Даже сам он позже признается, что чувствовал это. Много лет спустя, вспоминая эти времена, он скажет Рэнд: «Я почувствовал, что, если продолжу с тобой видеться, мою личность и независимость задавит твоя невероятная сила»[334]. Рэнд была отрицательной версией его самого, Свенгали-либертарианцем, соблазняющим молодых.

Свою эмоциональную неприязнь к Рэнд Ротбард подкреплял интеллектуальными разногласиями. Ко времени их второй встречи Ротбард уже почти закончил свою докторскую диссертацию и всё больше был уверен в своих идеях. Ричарду Корнуэллу он объяснял: «Моя позиция (готов поспорить, как и твоя) совсем не похожа на её». Сильная сторона системы Рэнд, говорил он, была в том, что в ней этика воспринималась как серьёзная область, в отличие от утилитаризма, позитивизма и прагматизма. По всей видимости, после первой их встречи Ротбард доверчиво признал её оригинальность. Теперь же он обнаружил, что «всё хорошее, что есть в системе Айн, совершенно не является её изобретением». Существовала целая традиция рациональной этики, и «Айн не единственный источник и обладатель рационального подхода и никогда не была единственной последовательницей Аристотеля»[335]. Кроме того, Ротбард полагал, что интерес Рэнд к свободе был лишь поверхностным. Несколько его учеников продолжали навещать Рэнд и однажды сказали, что, по мнению Рэнд, все коммунисты должны сидеть за решёткой. Они также посвятили Рэнд в ратбардовский анархизм и его идею о частной конкуренции среди судов и охранных агентств, которые могли бы заменить государственность. Рэнд сразу же ответила, что государство необходимо для сплочения общества. Для Ротбарда, анархиста, считавшего само существование государства безнравственным, всё это лишь подтверждало различия между ним и Рэнд.

Но серьёзней было то, что Ротбард, подвергнув систему Рэнд тщательному анализу, обнаружил, что она предполагает полное отрицание индивидуальности. Рэнд отрицает оба основных инстинкта, а также главенство эмоции, писал он Корнуэллу. На практике это означало, что «на самом деле она полностью отрицает индивидуальность!». Рэнд утверждала, что у всех людей одинаковые рациональные способности, говоря Ротбарду: «Я могла бы преуспеть в музыке так же, как в экономике, если бы приложила к этому усилия». Но он считал это утверждение сомнительным. Отметая значимость эмоций, допуская, что люди – лишь «наборы исходных данных», а затем, выделяя правильные рациональные отправные точки, которых должен придерживаться каждый, Рэнд делала индивидов взаимозаменяемыми. Поэтому Ротбард сделал колкое замечание: «Нет ни одной причины, по которой, например, Айн не должна спать с Нейтаном». Доказательство анализа Ротбарда заключалось в «Коллективе» – группе безжизненных служителей, которые пугали Ротбарда своей оцепенелой преданностью Рэнд[336].

Будучи харизматичной и доминирующей личностью, Рэнд начала систематизировать порядок действий. Ричард Корнуэлл был одним из первых, ощутивших нововведения. Ему нравилась определённость Рэнд, то чувство, когда у него «внезапно появлялся ответ практически на любой вопрос, который может прийти в голову». Его тянуло к Рэнд, но в то же время иногда она его беспокоила. Прорываясь через его кальвинистский панцирь, Рэнд пыталась проанализировать его психологически и задавала вопросы о сексуальности и чувствах. «Я думаю, она хотела помочь мне, я думаю… она хотела как-то помочь мне расслабиться на этот счёт», – вспоминал он позже. Но в то время он чувствовал себя «ужасно неловко». Очередное ожесточённое столкновение между ней и Мизесом разорвало их отношения. Рэнд спорила с Мизесом по поводу воинской повинности, которую Рэнд приравнивала к рабству. Мизес, с оглядкой на историю, утверждал, что только воинская повинность сможет предотвратить расцвет опасных армий наёмников. После этого разговора Рэнд позвонила Корнуэллу. Она хотела, чтобы он сделал выбор:

«Тебе нужно принять решение. Либо ты будешь моим учеником, либо его». Я сказал, что лучше уклонюсь от ответа. Она произнесла: «Ты не можешь». И на этом всё. Больше я с ней никогда не разговаривал… Она не хотела, чтобы я согласился с ней. Она хотела, чтобы я прекратил общаться с Мизесом, чтобы продемонстрировать, что я на её стороне[337].

Теперь Рэнд начала требовать преданности ото всех, кто её окружал. Она привела «наиболее последовательную аргументацию» в отношении полностью целостной системы и заставляла уходить всех, кто не признавал её достижений.

«Коллектив», а особенно Натаниэль Брэнден, прекрасно заменяли этих людей. Их союз креп быстро. В Нью-Йорке Брэнден стал Рэнд не только «товарищем по уму», но и учителем, когда начал рассматривать её философские идеи в сфере психологии. Главной инновацией Брэндена была теория «социальной метафизики». Он разработал эту концепцию для описания человека, чья система взглядов состоит из «осознанности, верований, ценностей и мнений других людей»[338]. Брэнден перевёл качества, почитаемые Рэнд в её романах, на язык психологических терминов. В «Источнике» стоическое безразличие Говарда Рорка к мнению окружающих можно понимать как драматизированный идеал, стандарт, который может вдохновлять, невзирая на его нереалистичность. Если рассматривать это как психологический синдром, то та же идея станет опасной, поскольку будет подразумевать, что ненормальное должно быть нормальным. По сути, «социальная метафизика» делала обычную обеспокоенность людей о мыслях и мнениях окружающих проблематичной и патологичной. Это была категоричная и ущемляющая концепция, уничижительный ярлык, которым Брэнден и Рэнд стали спокойно пользоваться.

Новая идея Брэндена была вдвойне деструктивнее, потому что он применял её во время сеансов анализа с членами «Коллектива» и другими заинтересованными «пациентами». В самом деле, изначально Брэнден вывел эту идею из общения с товарищами по «Коллективу», которых считал недостаточно независимыми. Однако его послужной список в сфере психологического консультирования был, мягко говоря, невелик; у него была только степень бакалавра. Но, вооружившись системой Рэнд, Брэнден почувствовал, что готов стать экспертом. Рэнд всегда нравилось говорить с людьми об их личных проблемах, и она призывала относиться к любой проблеме в жизни рационально. Теперь и Брэнден перенял эту привычку, а его авторитет поддерживало очевидное уважение со стороны Рэнд. Во время напряжённых сеансов терапии, по воспоминаниям одного пациента, Брэнден ходил по комнате, «как тигр в клетке», и требовал от членов «Коллектива» пересмотреть исходные данные и искоренить все следы иррациональности из своего мышления[339].

Рэнд была довольна психологическими инновациями Брэндена. Она начала открыто признавать в нём своего учителя, равно как и студента, своего интеллектуального последователя, который продолжит её работу. Даже несмотря на то что её романы во многом опирались на внутреннюю мотивацию и конфликты характеров, она всегда пренебрежительно называла психологию «этакой клоакой»[340]. Теперь она могла разобраться в ней, не читая Фрейда или других психологов, которых открыто осуждала. Вооружившись теориями Брэндена, она стала ещё больше уверена в своих суждениях об окружающих. Всё ещё находясь в восторге от своей наставницы, Брэнден сосредоточенно слушал её воспоминания, её рассказы о трудностях и разочарованности в мире. Он давал ей то, чего не мог дать пассивный, замкнутый муж: интеллектуальную стимуляцию и эмоциональную поддержку. Рэнд начала говорить, что он был её наградой, вознаграждением за все, через что ей пришлось пройти.

Хотя всё начиналось невинно, между ними всегда был небольшой флирт. Рэнд не скрывала своего мнения о Нейтане, открыто называя его гением. Его лицо, как говорила она, было в её вкусе. Брак Брэнденов лишь на время ослабил притяжение между ними. Осенью 1954 г., во время долгой поездки на машине в Канаду, подтекст их взаимоотношений всплыл на поверхность. Две парочки и ещё один их друг поехали к семье Барбары. По дороге домой Барбара заметила, как её муж и Рэнд держались за руки и ворковали на заднем сиденье. Сгорая от ревности и злости, она устроила потом с ним серьёзное выяснение отношений. Нейтан всё отрицал. Он ничего не скрывал. Он поклонялся Рэнд, но выбрал Барбару или по крайней мере убеждал в этом себя.

Как и Барбара, Айн заметила перемену в отношениях. На следующий день она вызвала Нейтана к себе в квартиру, где ждала его одна. Это была сцена из лучшего романтического фильма. После некоторого времени Рэнд стала требовательной и прямолинейной. Они с Нейтаном ведь были влюблены друг в друга, не так ли? Нейтан, поражённый, обольщённый, взбудораженный, смущённый, ответил утвердительно. Они нерешительно поцеловались. Назад дороги уже не будет.

Но ведь речь шла об основательнице объективизма, которая прежде всего верила в рациональность. Она решила, что они будут честны со своими супругами. Она созвала всех на собрание в своей квартире. Барбара с Фрэнком слушали, не веря своим ушам, а гипнотизирующий голос Рэнд заполнял комнату, подавляя их протесты. Её чары теперь уже были слишком сильными, чтобы сопротивляться им. В конце собрания они с Нейтаном получили желаемое: несколько часов наедине каждую неделю. Они заверили всех, что их отношения будут сугубо платоническими. Уединение позволит им изучить их интеллектуальную и эмоциональную связь, существование которой они больше не могут скрывать.

Когда неизбежное случилось, Рэнд вновь была честна как с Барбарой, так и с Фрэнком. Теперь они с Нейтаном хотели быть любовниками, говорила она. Но долго это, по понятным причинам, не продлилось. Она не хотела сдерживать Нейтана, который был младше её на 25 лет. То, как она всё объяснила, было завёрнуто в ткань рациональной философии. Она научила его всему. Дав чувствам проявиться, Нейтан и Айн попросту признали природу вещей.

Невзирая на свою иконоборческую сущность, в Рэнд всё же была капелька культурной конвенциональности. Испугавшись того, что может подумать внешний мир, она стала настаивать на секретности произошедшего. Она говорила, что если кто-нибудь об этом узнает, то её репутации придёт конец. Смущённый мыслью о том, что ему буквально придётся занять чужое супружеское ложе, Нейтан предложил снять небольшую квартиру в том же здании и выдавать её за офис, в котором как раз можно будет проводить их заседания. Рэнд отказалась. На первый взгляд всё оставалось как прежде. Даже члены «Коллектива» не могли заподозрить каких-либо договорённостей между семьями Брэнденов и О’Конноров.

Официально разрешённая, но тем не менее секретная интрижка отправила всех на небезопасную эмоциональную территорию. Несмотря на всю их страсть, отношения между Нейтаном и Айн не были гладкими. Айн была неуверенной, ревнивой любовницей, постоянно требовавшей от Нейтана выражения чувств. Будучи по природе не особенно эмоциональным, Нейтан не особенно в этом преуспевал. Очень много отведённого им времени они проводили за вдумчивой психологической и философской беседой, чтобы разобраться, почему, по мнению Рэнд, она почувствовала лёгкое дуновение безразличия с его стороны. Несмотря на то что Нейтан был в восторге от их затеи, он чувствовал давление, чтобы соответствовать её романтическим чувствам к нему, а со временем, когда новизна в их отношениях немного отошла на задний план, эта задача стала ещё труднее. Его также мучала верность Барбаре, которая начала страдать от сильных панических атак. Нейтан, называвший себя психологом, не мог найти причин тревоги Барбары. Никто из них не думал о том, что их интрижка и обман, порождённый ею, может стать источником страданий. Однако, вероятно, самый тяжёлый удар принял на себя Фрэнк, которому приходилось уходить из квартиры, когда Нейтан устраивал рандеву с его женой. Зачастую его пунктом назначения в такие дни и вечера был расположенный по соседству бар[341].

Государство должно существовать на благо высокопоставленных людей.

Любовная связь с Брэнденом началась как раз тогда, когда Рэнд начала писать самую главную часть «Атланта». На ранней стадии книга шла без проблем. Рэнд создала круг хороших персонажей. Был Хенк Риарден – запутавшийся промышленник, чей новый стальной сплав прибрали к рукам коллективисты. Из представителей сливок общества был Франциско Д’Акония – блестящий плейбой-аристократ, разрушающий свою компанию, чтобы она не попала в руки врага. Но больше всех её занимала Дэгни Таггерт, с помощью которой Рэнд изобразила идеальную женщину. Инженер, как и Кира из «Мы, живые», Дэгни была протофеминистической героиней, сильной бизнесвуман, с лёгкостью меняющей любовников. Как и все героини Рэнд, Дэгни была красива, умна и с хорошим социальным происхождением. Пленительная и эффектная брюнетка, внучка первого железнодорожного магната, у руля компании которого она сейчас стоит. Движущей силой книги является Джон Голт – персонаж, которого Рэнд сравнивала с вымышленной версией Фрэнка или Нейтана. Лидер забастовки и рупор философии Рэнд Голт является физиком, изобретающим революционные технологии, будучи чернорабочим.

Трудности возникли как раз в тот момент, когда она приступила к написанию речи Голта в самом конце книги объёмом в 1084 страницы. Несмотря на то что по большей части «Атлант расправил плечи» – история, развивающаяся в бешеном темпе, полная лихо закрученных сюжетных поворотов, которые так любила Рэнд, речь Голта была чем-то совершенно другим. Рэнд наконец отыскала ответы на вопросы, которые поднимал роман и которые занимали её мысли долгие годы. Объективизм был рациональной, безошибочной системой, которую Рэнд не смогла найти больше ни у кого в мире. Всё началось с А = А, отсылки к закону тождества Аристотеля. Исходя из основной аксиомы бытия, на нём строились принципы, касающиеся наиболее важных жизненных составляющих: экономики, нравственности, секса, познания себя. Кульминацией была речь Голта – философская аргументация в пользу рационального, полностью автономного индивида. Человек не только мог делать выбор, ему нужно было выбирать; сохранение своей жизни было хоть и непроизвольным, но тоже выбором. Голт говорил: «Человеку дан ум, но не его содержание… Разум не работает автоматически; мыслительный процесс не механический… [Человек] не обладает автоматическим знанием о том, что хорошо для него, а что плохо»[342]. Всё это Рэнд имела в виду не в экзистенциальном, а в буквальном смысле. Объективизм отрицал существование инстинктов или природного знания, подталкивающего людей к поиску еды, безопасности, секса. Вместо этого она утверждала, что решение жить является рациональным выбором, который человек делает осознанно при помощи своего разума. Какова же роль разума в человеческой жизни? Он был всем.

Подвох был именно в том, что Рэнд решила выразить все эти идеи в контексте вымышленной истории. И хотя она оживлённо обсуждала с молодыми последователями свои достижения в области философии, перевод системы ценностей на язык художественной литературы был задачей не из лёгких. Чтобы интегрировать свои идеи в сюжет истории, ей нужно было представить спор без спора, поскольку речь Голта – это монолог, а не диалог. Было бы куда проще, если бы она писала трактат. Но как же Голту убедительно выразить все эти идеи в контексте драматической истории? Она неуверенно переключалась с одного жанра на другой и чувствовала, как её мозг начинает «работать по двум направлениям»[343]. Каждый раз, когда поток её мыслей возобновлялся, она начинала понимать, что пишет как философ, а не романист. Разозлившись, она комкала исписанный лист и начинала снова. До тех пор пока работа над речью Голта не была завершена, она даже не хотела искать издателя, из-за чего казалось, что проект поставлен на паузу. Фрэнк, который уже больше двух десятилетий наблюдал за тем, как она пишет, думал, что это было самое трудное время, которое ей пришлось выдержать.

Трудности, которые испытывала Рэнд, переросли в её проблему с самоидентификацией. «Кажется, я одновременно и философ-теоретик, и писатель-фантаст», – отмечала она про себя не без удовольствия десять лет назад, когда только начинала размышлять над новым романом[344]. Поначалу ей казалось, что от этого она только выиграет. Но, учитывая то, сколько она вынашивала «Атланта», её образ мыслей сменился с одного на другой. «Источник» был отражением первого столкновения Рэнд с политической жизнью Америки. «Атлант расправил плечи» появлялся в условиях другого сурового испытания – борьбы между художественной литературой и философией, романтическим и рациональным. Рэнд полностью истощилась к моменту завершения книги и с этого момента больше никогда не будет писать романы[345].

Два года, которые ушли у Рэнд на то, чтобы осилить речь Голта, она испытывала сильнейшее нервное напряжение, которое сказывалось на её близких. Больше всех эмоциональный настрой она задавала для Нейтана, Барбары и Фрэнка. Она была раздражительна, зла и напряжённа. Внимание Нейтана едва ли её успокаивало. Как бы рада она ему ни была, он всё равно мешал ей работать над книгой. Однако, когда он решил не попадаться ей на глаза, цена этого оказалась слишком высокой. Когда они остались наедине, она содрала с него шкуру за невнимание к себе, но в то же время не стеснялась нахваливать его на собраниях. На Фрэнка она срывалась из-за малейших оплошностей и иногда втягивала в их ссоры Нейтана. Кроме того, её выводили из себя постоянные приступы тревоги Барбары и сопровождающие их просьбы о помощи.

В отчаянии Рэнд разработала новую теорию «эмоционализма», чтобы объяснить поведение Барбары. Как и идея о социальной метафизике, эмоционализм был психологической версией идеалов, о которых Рэнд говорила в своих произведениях. Эмоционалисты противопоставлялись учению объективизма, вместо рациональности они позволяли своим эмоциям вести их по жизни. Рэнд полагала, что источником эмоционализма может стать сдерживание эмоций, то есть оно может лишить человека способности к рациональному мышлению. Не признавая свои эмоции, эмоционалист переставал справляться с их влиянием. Разумеется, эта теория оказалась в некотором роде полезной в отношении понимания причин страданий Барбары. Впрочем, для Рэнд и Нейтана идея эмоционализма была не инструментом для понимания, а скорее методом суждения. Никто не стал предполагать, что эмоциональная подавленность Барбары стала следствием принятия «рациональности» интрижки между её мужем и ближайшей подругой.

Новый интерес Рэнд к психологии был отражением влияния на неё Нейтана. Теперь он уже был в процессе получения степени магистра психологии и продолжал изучать объективизм в новых сферах, и Рэнд следовала его примеру. Эмоционализм привёл Рэнд к дальнейшим размышлениям о психологии человека, что отражалось в терминах «субоснова» и «надстройка», которыми она обозначала понятия «подсознание» и «сознание». Эмоционалисту противопоставлялся рационалист, чьи эмоции всегда объяснимы и лежат на поверхности. Рэнд начала давать психологическую характеристику членам «Коллектива» и, поразмыслив об эмоционалистах, рационалистах, субосновах и надстройках, написала Нейтану восторженную записку: «Мой живот (и мозг) подсказывают мне, что мы на верном пути… Я уверена, что роль психологии – открывать, распознавать, а затем помогать исправлять основные «гносеологические» ошибки, которые могут возникать в человеческом сознании»[346]. Психология стала для Рэнд ещё одним способом применять принципы объективизма в повседневной жизни.

Изменения в её лексиконе также свидетельствовали о растущем уважении к Леонарду Пейкоффу, по мере того как он продолжал изучать философию. Теперь она употребляла такие слова, как «гносеология» и «метафизический», к которым добавляла свои префиксы, создавая тем самым неологизмы вроде «психогносеология». Это был резкий отход от её прошлых интересов. Вместо писателей вроде Патерсон, Лейн и Мизеса, работавших в рамках сложившейся интеллектуальной традиции и использовавших богатый социальный контекст, теперь Рэнд брала идеи у молодых людей, считавших её основным источником вдохновения. Она больше не работала в рамках концепций, доступных людям со стороны, и жила в объективистской эхо-камере. Кроме ежедневной газеты, она почти ничего не читала, предпочитая чтению общение со своими единомышленниками. Она оставила прошлое позади и создала собственный интеллектуальный мир.

Теперь Рэнд была недоступна ни для кого, кроме «Коллектива». По настоянию Нейтана она открестилась от консервативного движения в наиболее важный для него час. В это время появился National Review, обновился The Freeman, а карьера сенатора Маккарти успела нарастить обороты перед тем, как сойти на нет. Рэнд не имела к этим событиям никакого отношения. Иногда она виделась с некоторыми из своих давних друзей, но Брэндены и их круг занимали основную часть её свободного времени. В то время как «Источник» и первые идеи для «Атланта» были навеяны погружением Рэнд в мир либертарианства 1940-х гг., объективизм строился на проблемах и интересах «Коллектива». Его участники были с ней и радовались, когда осенью 1956 г. она дописала последние страницы речи Голта, они понимали всю важность этого произведения для неё.

Дописав речь Голта, Рэнд наконец смогла расслабиться, а вместе с ней и три её ближайших друга. Дальше книга пошла как по маслу. Тревога Барбары утихла, панические атаки отступили так же быстро, как пришли. Нейтан получил степень магистра и начал работать психотерапевтом. Самые большие перемены претерпел Фрэнк. Однажды вечером, подстёгнутые философскими разногласиями, члены «Коллектива» начали пробовать себя в рисовании. Результаты быстро опровергли предположение Рэнд о том, что изобразительному искусству можно легко обучить любого, потому что Фрэнк сразу же обставил в этом деле всех. По его флористическому прошлому можно было догадаться о его природном таланте. Вскоре он начал рисовать постоянно, заполняя альбомы своими работами.

Рэнд тоже оживилась и успокоилась. Она наконец была готова начать подыскивать издательство, которое возьмётся за её рукопись, а учитывая, что «Источник» по-прежнему продавался достаточно хорошо, к ней в ряд выстраивались издательства, желающие взяться за проект. Bobbs-Merrill, где новую книгу впервые отвергли, охарактеризовав первую версию «Атланта» «неходовым и непригодным к опубликованию» романом, теперь отпустил её на свободный рынок. Она рассказала о своей книге Хираму Гайдну, перешедшему из Bobbs-Merrill в Random House. Несмотря на их репутацию либералов, Рэнд впечатлило то, что они опубликовали «Свидетеля» Уиттакера Чемберса, и она захотела назначить встречу. Кроме того, она хотела привлечь к работе своего старого редактора Арчи Огдена, который уже не работал в издательстве, но согласился сотрудничать с Viking в качестве редактора её романа, если его опубликуют. Рэнд не была уверена насчёт того, как такое внесистемное соглашение отразится на её драгоценном детище.

Гайдн с его боссом, легендарным Беннеттом Серфом, своё дело сделали блестяще. Они пригласили Рэнд на обед, просто чтобы узнать о книге побольше. Когда агент Рэнд раскритиковал предложение, назвав его нечестным по отношению к другим издательствам, они огласили ещё одно предложение. Что, если Рэнд отобедает с представителем каждого издательства, серьёзно заинтересованного в книге? Они даже будут согласны на двойное подчинение, если она так решит. За обедом Гайдн, Серф и третий редактор расспрашивали Рэнд о значении, которое заложено в книге. Они предположили, что если её роман – это бескомпромиссная аргументация в защиту капитализма, то он неизбежно будет противоречить христианской нравственности. Рэнд была довольна таким наблюдением. В издательстве Random House если и не были с ней согласны, то по крайней мере уважали и понимали её. К концу обеда она определилась. Random House потребовалось столь же немного времени, чтобы согласиться взять рукопись в работу. Сам Гайдн считал философию Рэнд отталкивающей, но был уверен, что на «Атланте» прямо написано: «Бестселлер». Они с Серфом были уверены, что книга спровоцирует фурор, и попросили Рэнд назвать условия[347].

Три месяца после завершения работы над «Атлантом» и до его публикации в октябре 1957 г. были для Рэнд редкой идиллией. В Random House к ней относились с трепетом. Серф просил её общаться с сотрудниками отдела продаж лично, что для автора было особой честью. Когда она отказывалась принимать правки, издательство уступало ей. «Избавившись» от романа, Рэнд стала спокойной, счастливой и наслаждалась своим триумфом[348]. Она продолжила отношения с Брэнденом в качестве любовницы и интеллектуальной коллеги. Это было затишьем перед бурей.

Часть третья

Кто такой Джон Голт? 1957–1968

Рэнд на обложке National Review, октябрь 1967 г.

1967 National Review, 215 Lexington Avenue, New York, NY 10016.

Глава шестая

Старшая сестра следит за тобой

На момент выхода «Источника» о Рэнд в литературном мире никто не знал. Теперь же «Атлант расправил плечи» ждали толпы людей. Шумиха по поводу этой книги не утихала ещё несколько лет. Продавался «Источник» неслыханно хорошо, хотя прошло уже больше десяти лет, и, казалось, это гарантировало успех её следующей книге. О самой Рэнд в Нью-Йорке начали ходить легенды, она была ярким и запоминающимся человеком, которого мало кто видел вне «Коллектива». Random House лишь подливало масла в огонь своими рекламными анонсами, пресс-конференцией и знаменитой витриной на Мэдисон-авеню. Весь мир замер: новый роман был на подходе.

Рэнд с «Коллективом» тоже ждали, затаив дыхание. Своим последователям она сказала, что столкнётся с критикой: она уже была к этому морально подготовлена. «Коллектив» не воспринял её предостережения всерьёз. Поражённые силой слов Рэнд, его участники были убеждены, что момент, когда объективизм захватит мир, был лишь вопросом времени. Роберт Гессен, новый член кружка Рэнд, вспоминал эти ощущения: «Мы были движением будущего… Объективизм сметёт всё на своём пути»[349]. С таким настроем ни Рэнд, ни её ближайшие друзья совсем не были готовы к позору, обрушившемуся на книгу. «Это роман? Это кошмар?» – значилось в особенно едкой рецензии в журнале Time[350]. Несколько журналов и газет с уклоном к правому крылу похвалили «Атланта», но в целом суровый вердикт был ясен. Рэнд была разгромлена. Больше всего ей хотелось найти защитника, равного себе интеллектуала, который открыл бы миру глаза на её свершения. Но таковой не появился.

Как оказалось, «Атлант» был не один, их было много. Жестокие критики неумолимо указывали на отношение Рэнд к межличностным отношениям, говорили о её злости и желчности. Бизнесмены и обладатели капиталов увидели в её работе оду промышленности, как она ценит усердную работу и ремесло, а также её знания динамики свободного рынка. Студенты и более молодое поколение читателей пришли в восторг от героев повествования и понятного и последовательного изложения идей философии объективизма. После публикации книги Рэнд поняла, что она действительно шла собственным путём. Её дорога к признанию интеллектуальным сообществом не могла быть типичной, конвенциональной или простой. Оглядываясь назад, это кажется очевидным: Рэнд всё делала по-своему.

С художественной точки зрения роман «Атлант расправил плечи» был поучительной сказкой о зле, которое влекут за собой действия правительства, когда оно вмешивается в работу свободного рынка. Действие романа происходит в дистопичном мире, находящемся на грани катастрофы вследствие долгих лет либеральной политики и лидерства. Карикатурное государство вышло из-под контроля, а во всём мире начали славить коллективизм. Увядающая Америка напоминает Рэнд Петроград её молодости. Под гнётом социалистов начинает рушиться экономика, а нехватка еды, несчастные случаи на производстве и банкротство становятся обыденностью. Над страной нависли мрак и ужас. Не веря в то, что ситуация улучшится, бездействующие граждане могут только пожимать плечами и задавать пустой вопрос, лозунг нового романа: «Кто такой Джон Голт?»

Этот мир Рэнд показывает нам глазами двух главных героев – Дэгни Таггерт и Хэнка Риардена. Оба они – одарённые предприниматели, которые пытаются удержать свои предприятия на плаву вопреки всё большему гнёту государственного регулирования. Будучи изначально бизнес-партнёрами, одинокая Дэгни и женатый Хэнк вскоре становятся любовниками. Сильные, красивые и энергичные, Дэгни и Хэнк резко отличаются от злодеев романа, дряблых, пузатых правительственных бюрократов и коррумпированных предпринимателей, пытающихся добиться послаблений от политиков, которых они купили. Враги Дэгни и Хэнка начинают с принятия законов, запрещающих конкуренцию и новаторство, как и перекрёстное владение предприятиями, а к концу романа национализируются железнодорожные компании и сталелитейная промышленность. О Советском Союзе напоминало то, что при экспроприации правительством частной собственности его владельцы должны были подписать «дарственную», оформив таким образом действие как патриотическое пожертвование.

Восстав против мёртвой хватки государства, творческие умы Америки вышли «на забастовку», и по ходу повествования все наиболее компетентные представители каждой профессии исчезают. Бастующие не намерены использовать свои таланты на благо общества, пока им не предоставят экономическую свободу и общественное уважение. Для Дэгни и Хэнка, не понимающих мотивации бастующих, исчезновение коллег из других сфер деятельности становится лишь очередной тяготой. Человек, стоящий за этой забастовкой, Джон Голт, появляется в качестве основного персонажа только после того, как читатель доходит до середины повествования романа объёмом в 1084 страницы. Несмотря на то что Голт является единственной фигурой, остающейся в тени на протяжении большей части книги, он – кульминация попыток Рэнд создать героя. Как и Говард Рорк, Голт физически красив, невероятно гениален и очень принципиален. Он создал мотор, работающий на статическом электричестве, который перевернёт представления о науке и промышленности, но держит его в секрете, подальше от рук коллективистов. Как только Голт появляется, он начинает убеждать Дэгни и Хэнка, последних компетентных промышленников, присоединиться к забастовке. Он хочет отвести их в своё убежище в горах, «ущелье Голта», где бастующие создали собственное утопическое общество со свободным рынком.

Драматизм «Атланта» основывался на убеждённости Рэнд в беспомощности зла, если только ему не помогает добро. Голт должен объяснить Дэгни и Хэнку, что, не присоединяясь к забастовке, они помогают и способствуют коллективистскому злу, захватившему их страну. Без «одобрения жертвы» (непреднамеренного сотрудничества со стороны исключительных индивидов) коллективисты будут беспомощны[351]. Повествование заходит на территорию философии, когда Голт объясняет свою позицию Дэгни и Хэнку, пользуясь помощью плеяды ярких второстепенных персонажей, таких как Франциско Доминго Карлос Андрес Себастьян Д’Акония, аристократа-отступника. Здесь роман становится чем-то бо́льшим, нежели притча о капитализме. Персонажи Рэнд учатся отвергать деструктивную жертвенную этику и преданность сообществу, которым их учили, и присоединяются к рационально эгоистичной забастовке Голта.

Как и в «Источнике», Рэнд переосмысливала нравственность под соответствие своему ви́дению. Нравственным является зарабатывать деньги, работать на себя, развивать уникальные таланты и навыки. Помимо этого, нравственно быть вдумчивым, рациональным: «Рациональный процесс – нравственный процесс, – говорит Голт. – Мышление – единственная базовая добродетель человека, из которой проистекают все остальные». Безнравственно просить что-либо у окружающих. Те, кто присоединился к забастовке Голта, произносят клятву, отражающую этику Рэнд: «Клянусь своей жизнью и любовью к ней, что никогда не буду жить ради другого человека и просить другого человека жить ради меня».

Творческая сфера – это мир продуктивной деятельности и принадлежит отдельным индивидам.

На протяжении всего романа Хэнк Риарден является наглядным примером философии Рэнд в реальном мире. Несмотря на рациональность поступков в отношении своего предприятия, в личной жизни его гложет вина и чувство долга перед паразитирующей семьёй. Эти чувства заставляют его работать в условиях экономики, контролируемой врагами, и не дают присоединиться к забастовке. Только когда Риарден осознаёт, что рациональность должна распространяться на все сферы его жизни и что он ничем не обязан ни своей семье, ни обществу в целом, он начинает считать себя по-настоящему свободным. Забирая с собой «одобрение жертвы», он приходит в ущелье Голта. С Дэгни всё сложнее, потому что она действительно гордится своей железной дорогой. Даже после начала их отношений с Голтом она отказывается присоединяться к забастовке. И только к концу романа понимает, что должна использовать свои предпринимательские способности ради собственного блага, а не блага окружающих. Когда они с Риарденом всё же присоединяются к забастовке, конец всему наступает быстро. Без содействия компетентных людей плохие ребята Рэнд быстро разрушают экономику. Иррациональные, эмоциональные и зависимые, они не способны поддерживать жизненно важные для государства сферы промышленности и прибегают к насилию, чтобы подавить недовольства отчаявшегося населения. В конце романа мир почти на грани катастрофы, и бастующим приходится вернуться, чтобы его спасти.

Вне научных и литературных кругов «Атланта» встретили с распростёртыми объятиями. Эта книга сделала Рэнд героиней в глазах многих предпринимателей, руководителей и тех, кто отождествлял себя с капиталистами, которые пришли в восторг от романа, признающего, понимающего и ценящего их труды. Глава одной металлургической компании из Огайо сказал ей: «Вот уже 25 лет я кричу во всё горло о том, как мало представления о производстве товаров имеют разные умники, социалисты, коммунисты, профессора и так называемые либералы. Даже те, кто работает за станками, не понимают этого. Поэтому я с превеликим удовольствием прочёл «Атланта»[352]. Подобные ему читатели приветствовали и восхищение Рэнд индивидуальными предпринимателями, и её продвижение капитализма как экономической системы. «Атлант расправил плечи» обновил и систематизировал традиционную для Америки симпатию к бизнесу, продолжив прокапиталистическую традицию, с которой Рэнд столкнулась в 1940-х гг. Она представила возвышенную версию американской рыночной системы, создав убедительный образ для капитализма, основанный на традициях самостоятельности и индивидуализма, но в то же время представила перспективные, даже футуристические идеалы того, каким капиталистическое общество могло бы быть.

На протяжении всего романа Рэнд демонстрировала, как сильно она ценит созидательное разрушение, которое вызывает капитализм, а также поддержку конкуренции и постоянных изменений. Один из работников Taggart Transcontinental восхищается своим конкурентом и заявляет: «Phoenix-Durango восхитительны». В отличие от них злодеи стремятся к безопасности статичной плановой экономики. Один бюрократ заявляет: «Всё сводится к тому, что мы можем существовать такими, какие есть, и там, где мы есть, но мы не можем позволить себе сдвинуться! Поэтому нам нужно оставаться на месте. Нам нужно оставаться на месте. Нам нужно заставить тех негодяев стоять на месте!». Рэнд щедро уделяла внимание железнодорожной экономике, промышленным процессам и проблемам сотрудников крупных компаний. За время работы над книгой она успела провести масштабные исследования железнодорожной тематики, и её восторг данной индустрией и уважение к ней пропитали текст насквозь. Рассказывая об экономике, Рэнд избегала языка науки и механики, используя вместо него язык органичных метафор, благодаря которому экономика выглядела живой и благотворной системой для созидательной деятельности человека. Для неё деньги были «кровью, текущей в жилах цивилизации», а станки – «застывшими фигурами живого разума». Рынок был хранилищем человеческих надежд, мечтаний, талантов, самим холстом, на котором человек рисовал свою жизнь.

Игнорируя рутину экономической жизни, Рэнд изображала капитализм и его сторонников творческими, обаятельными людьми. Дэгни и Хэнк выходят из одного кризиса и попадают в другой, судьба их компаний всегда зависит лишь от одного решения, которое могут принять только они. Почти каждая компания, упомянутая в «Атланте», от небольшой фирмы для крупной мультинациональной корпорации, тесно связана с её владельцем. Корпоративный капитализм Рэнд также связывала с индивидами посредством их изобретений и открытий. Многие её протагонисты имеют предпринимательские склонности и становятся богатыми благодаря гениальным изобретениям или научным прорывам. Даже Дэгни, чья железная дорога олицетворяет бизнес старой экономики, добивается успеха вследствие выдающегося понимания концепции рынка и того факта, что она – единственный руководитель, распознающий потенциал новых технологий для своей работы.

Сочетая в себе старомодный экономический индивидуализм и современный корпоратизм, «Атлант расправил плечи» навевает одновременно чувство ностальгии и концептуальности[353]. Рэнд связывала свои идеалы капитализма со своими представлениями о прошлом Америки. Когда профессионалы присоединяются к забастовке, они направляются в ущелье Голта – убежище, укрывшееся в горах Колорадо, где воссоздают мир XIX в. Жители долины общаются друг с другом на «ты» и по ночам организуют собрания вроде Шатокуа. Бывший глава Sanders Aircraft – свиновод; федеральный судья занимается поставками яиц и масла. Герои Рэнд – разнородные «производители», промышленники, деятели искусства и учёные, которые по её задумке должны воплощать в себе моральные истины. Эти производители живут нравственно, потому что не извлекают ресурсы благодаря окружающим, и, чтобы продолжать в том же духе, полагаются на собственные таланты и изобретательность. Собравшись вместе и начав бастовать, они начали олицетворять неподдельный и честный Запад, который против коррупции и чрезмерной власти Вашингтона.

Рэнд ясно давала понять, что индивидуалистские принципы были основой не только для общества ущелья Голта, но и промышленного корпоративного капитализма в его правильном понимании. В книгах вроде «Человек-организация», «Белый воротничок» и «Одинокая толпа» современные социологи жаловались на то, что крупные компании – это места бездушного конформизма. Рэнд же, напротив, изображала корпоративный капитализм как идеальное условие для самовыражения. Она смогла выдвинуть такую альтернативную версию, потому что делала упор на героев вроде Таггерт и Риардена, способных к формированию великих организаций по своему образу.

Для тех, кто мог не голословно определить себя «производителем», которых так уважала Рэнд, роман был подтверждением того, что они по праву едят свой хлеб. То, что Рэнд защищала богатство и достоинство, разом освободило капиталистов от чувства как личной вины, так и вины перед обществом. Один предприниматель, напечатавший 500 копий её речи «Вера и сила» за свой счёт для последующего распространения, написал к ней сопроводительное письмо: «Дорогой друг! Считаешь ли ты успех чем-то неправильным? Является ли прибыль (настолько большая, насколько ты можешь получать её, никого не обманывая) злом? Почему нравственность успешного человека критикуют из-за его успеха?.. Можно не соглашаться с тем, что говорит по этому поводу мисс Рэнд, но не думаю, что вы сможете забыть её главное послание»[354].

Многих Рэнд привлекла «Значением денег» – речью из «Атланта». «Так ты думаешь, что деньги – корень зла?» – спрашивает распутный медный магнат Франциско Д’Акония, неправильно цитируя фразу о любви к деньгам из Библии. Он проводит прямую параллель между деньгами и достоинством, называя богатство продуктом добродетели, и заключает: «Деньги – корень добра». Это послание заставило многие корпорации распространить благую весть, и Рэнд несколько раз предложили напечатать эту речь отдельно. The Colorado Fuel and Iron Corporation просила разрешения перепечатать речь «для внутреннего распространения руководящему персоналу». В компании объяснили: «Мы считаем, что этот материал соответствует некоторым экономическим принципам, которые мы поддерживаем»[355].

Предпринимателей привлекало как содержание идей Рэнд, так и их унификация в сплоченное, единое целое. Руководитель одной компании сказал своим менеджерам, что Рэнд могла бы помочь им «копнуть глубже для изучения философских и экономических причин недостатка свободы… Мисс Рэнд понятнейшим образом разъясняет неотделимость морально правильного действия, частной собственности, свободной экономической деятельности и рациональности. Она доказала, что все эти элементы неразрывно связаны друг с другом, а когда ты читаешь и воспринимаешь приведённые аргументы как неопровержимые доказательства превосходства свободного общества, то начинаешь понимать, почему столько наших попыток сорвать планы коллективизма, социального нахлебничества и т. д. безнадёжно провалились»[356]. Рэнд предлагала как объяснение антипредпринимательским настроениям, так и план действий на будущее. Такой подход изумил Клемента Уильямсона, президента Sealol Incorporated из Провиденса, штат Род-Айленд, и он написал ей: «После долгих лет попыток убедить предпринимателей перейти в отношении правительства и его политики к действиям, я чувствую, что теперь у меня наконец есть ключ, открывший мне двери к огромному потенциалу, которым располагают эти люди. Нигде за всё время моих литературных поисков я не смог найти ответа, который дала мне ваша философия»[357]. Читатели Рэнд почувствовали, что она достигла истинных причин возникновения правительственной и социальной обстановки, терзавшей их.

В Рэнд предприниматели увидели своего лидера, свой голос, который услышат остальные американцы. Полились рекой приглашения на симпозиумы и конференции. Рэнд выступила с речью на собрании Национального промышленного совета по «Этике капитализма» и три раза в течение недельного семинара Президентской ассоциации профессионалов – организации, входящей в состав Американской ассоциации менеджмента. Два профессора Школы бизнеса Колумбийского университета процитировали «Атлант расправил плечи» в своих учебных пособиях и пригласили Рэнд прочитать курс лекций на тему концептуальных и институциональных основ современного предпринимательства. Сообщество предпринимателей могло даже предложить Рэнд своего рода интеллектуальную платформу. Atlantic Economic Review, издание Школы бизнеса Джорджии, пригласило её участвовать в симпозиуме по «Человеку-организации» и попросили написать о «вере в современный менеджмент»[358]. Многие руководители, распространявшие отрывки «Атланта» или отправлявшие копии своим друзьям, стали дальше продвигать послание Рэнд.

Когда «Атланта» оценивали профессиональные критики, они по большей части не обратили внимания на важность роли предпринимательства и цельную философскую систему, которую Рэнд вплела в свою историю. Вместо этого они набросились на желчное порицание секонд-хендеров, воров, лодырей и других посредственностей. «Атлант расправил плечи» спровоцировал невероятное количество злобных нападок. Рецензии зачастую были скорее варварскими насмешками, нежели литературными оценками. New York Times Book Review, ранее хваливший «Источник», опубликовал разгромную статью бывшего коммуниста Грэнвилла Хикса, который заявил: «Так же громко, как мисс Рэнд заявляет о своей любви к жизни, нам становится понятно, что книга написана из ненависти». По большей части критики не были настроены непосредственно против политических или нравственных воззрений Рэнд и даже против её преклонения перед сверхчеловеком. Им не понравились её тон и стиль повествования. «Книга пропитана ненавистью», – писали в Saturday Review. Другие жаловались на повторы, мрачную серьёзность и абсолютное отсутствие юмора[359].

Критики также справедливо отметили, что наряду с почтительным изображением героев капитализма в «Атланте» прослеживается явно человеконенавистнический подтекст. Во многом этот роман стал итогом теории отвращения, которую Рэнд впервые сформулировала, когда жила в Крыму. Он также был кивком в сторону настроений её ранних незавершённых художественных работ. Рэнд снова выпустила всю желчь, что накапливалась в ней долгие годы. Это особенно сильно ощущается, когда на передний план выходит Джон Голт: текст словно говорит о том, насколько сильно Рэнд кипит от злости и разочарования, что даже выдвигает теорию заговора, в которой мир – поле брани между компетентностью и некомпетентностью. Голт вещает своим радиослушателям: «Тот, кому нас сейчас просят поклоняться, кто раньше казался Богом или королём, теперь нагое, чокнутое, безумное воплощение человеческой бездарности… Но мы… Мы – те, кто должен выстрадать вину способных: мы будем поддерживать его, как и все остальные, а его удовольствие будет единственной для нас наградой. Раз наш вклад больше всех, значит, мы менее значимы». В речи Голта читается манихейское мировоззрение Рэнд, здесь способная элита сталкивается с никчёмностью обычных людей.

Помимо идеи о заговоре, этическая революция Рэнд привела её к тому, чтобы рассматривать естественное человеческое сочувствие угнетённым как недопустимую черту характера тех, кого она помещала «на вершину пирамиды». Устами Голта Рэнд изменяет типичное понимание эксплуатации, утверждая:

«Человек, находящийся на вершине интеллектуальной пирамиды, больше других отдаёт тем, кто находится ниже него, однако не получает за это ничего, кроме материального вознаграждения, никаких интеллектуальных надбавок от окружающих, которые сделали бы его работу более ценной. Человек ниже, если предоставлен самому себе, умрёт от своей безнадёжной беспомощности, но не сможет ничего дать тем, кто выше него, получая при этом произведённые им блага. Такова природа «конкуренции» сильного интеллекта и слабого. Такова схема «эксплуатации», в которой вы проклинаете сильных».

В эти моменты Рэнд полностью отказывается от популизма и равенства, характерных для её предыдущих трудов, возвращаясь к терминологии ранних сторонников капитализма. И хотя она и не прибегала к явным биологическим метафорам, её аргументация похожа на пародию социального дарвинизма. «Атлант расправил плечи» стал злым отступлением от прежних утверждений о важности конкуренции, естественном интеллекте и возможностях обычного человека, о чём говорится в «Источнике».

Почему же за 13 лет всё так резко изменилось? Частично потому, что Рэнд вновь стала тяготеть к естественной динамике прокапиталистической мысли, отводившей особую роль и даже воспевавшей врождённую одарённость. Эти тенденции в рамках работ Рэнд подверглись утрированию благодаря её абсолютистскому мышлению и делению всего на чёрное и белое. Её мнение о «некомпетентных» было особенно суровым из-за разделения человечества на творцов, заставляющих мир содрогаться, и беспомощных идиотов, не способных позаботиться о себе. Такая двойственность вкупе с оценочными суждениями и послужила во многом источником негативного тона повествования. Поскольку Рэнд намеревалась продемонстрировать результаты приверженности неправильным идеалам, со своими персонажами зачастую она обходилась беспощадно, с наслаждением рассказывая об их трудностях. В одной сцене она со всеми подробностями рассказывает о пассажирах поезда, обречённых на смерть в результате жестокой аварии, ясно дав понять, что произошла она из-за идеологических ошибок. Отчасти такая злоба и стала причиной стольких негативных рецензий. В конце концов, не признавая безвозмездную помощь моральным долгом, она добровольно отказалась от традиционных вежливости и учтивости. «Атлант расправил плечи» требовал, чтобы его ценили за свои достоинства, но большинству критиков они не понравились.

Политика, без сомнения, тоже сыграла свою роль. Книга Рэнд была резкой критикой либеральной благочестивости. Ничто ей не нравилось больше, чем колкости в сторону своих антагонистов, и часто она действовала намеренно провокативно, даже оскорбительно. Один из персонажей утверждает, что Робин Гуд – «самый безнравственный и презренный из человеческих символов», который отбирает гуманитарную помощь для бедных стран и раздаёт её богатой элите. Другой персонаж, Маллиган по прозвищу Мидас, размышляет о «деньгах как корне всего добра» на протяжении нескольких страниц (387–391). Помимо этого, в «Атланте» были безнадёжные моменты, которые даже сама Рэнд называла «бестолковыми»: загадочные сигареты со значком доллара, которые курила элита, смертельная лучевая машина под контролем государства, тотем доллара перед Ущельем Голта, повторение вопроса «Кто такой Джон Голт?»[360]. Рэнд критиковали за отсутствие в «Атланте» юмора, но на самом деле она неплохо повеселилась в тексте. Просто либералы этого не поняли.

Консерваторы чуствовали себя не менее оскорблёнными. Наиболее громкую рецензию на «Атлант расправил плечи» написал Уиттакер Чемберс для National Review, самого влиятельного консервативного журнала того времени. Чемберса уже знали в каждой семье благодаря его показаниям в суде против Элджера Хисса по делу о шпионаже в пользу Советского Союза и впоследствии его бестселлеру – мемуарам «Свидетель». Бывший ранее убеждённым коммунистом, Чемберс переместился в своих воззрениях далеко вправо, став наставником Уильяма Ф. Бакли-мл., который попросил его написать рецензию на «Атлант расправил плечи» в качестве первого задания для National Review. Бакли, не любивший Рэнд, несомненно, знал, каков будет итог подобной работы. В «Свидетеле» Чемберс трогательно писал о том, как пришёл к Богу и что только он может спасти человечество от зла коммунизма. Было нетрудно догадаться, какой будет реакция Рэнд, общепризнанной атеистки. Чемберса не интересовала книга и он не хотел писать разгромную рецензию, но по просьбе Бакли начал с Рэнд битву при помощи статьи под заглавием «Старшая сестра следит за тобой»[361].

В своей едкой статье Чемберс отметил популярность Рэнд и продвижение ею консервативных идеалов, таких как антикоммунизм и ограничение влияния правительства, но утверждал, что, раз она атеистка, её посыл был ложным и опасным. По его словам, триумфальная светскость Рэнд была безнадёжно наивной и совсем не способствовала борьбе со злом коллективизма. Фактически, критикуя коллективизм без оглядки на религию, Рэнд поместила свой труд на территорию абсолютизма, как полагал Чемберс. Он углядел в «Атланте» множество выраженных фашистских элементов, указывающих на то, что власть должна принадлежать «технократической элите». В рецензии чувствовалась сильная личная неприязнь. Стиль Рэнд был «диктаторским», а тон «исключительно высокомерным»; она была недостаточно женственна, намекал Чемберс, полагая, что «дети, вероятно, ей докучают и доставляют дискомфорт»[362]. Собрав мысли в одну ошеломительную фразу, Чемберс заявил: «Почти на каждой странице «Атланта» слышится голос тяжёлой неотвратимости: «К газовой камере – вперёд!»[363]. По сути, это было столкновение двух кардинально противоположных версий природы человека. В романе Рэнд демонстрировалось человечество, ведомое лишь рациональностью, свершавшее великие дела. Чемберс, травмированный коммунизмом, считал рационального человека про́клятым и беспомощным созданием, заточённым в опасных фантазиях об утопии собственного сочинения.

Человек активный и пассивный – вариации концепции творца и секонд-хендера, лежащей в основе романа Рэнд.

Кроме этого, Чемберса беспокоил безбожный капитализм Рэнд, который мог быть ещё хуже безбожного коммунизма. Там, где Рэнд видела свободный рынок как духовный мир, а конкуренцию как сам смысл жизни, Чемберс заметил лишь бессердечный мир машин. В 1940-х гг. Рэнд была одной из многих представителей интеллигенции, искавших адекватную поддержку прав человека и демократии. К 1950-м консерваторы нашли ответы на свои вопросы в религии. Обозначив коммунизм атеистической философией, они свели христианство и капитализм в единое естественное целое для борьбы с правительственным контролем. Если две составляющие были в основе своей парадоксальными и противоречили друг другу, то в этом и было дело, поскольку консерваторы хотели, чтобы свободный рынок существовал в рамках непосредственно христианского общества. Только религия могла «внести баланс» в свободное предпринимательство вкупе с христианским милосердием, смиренностью и равенством, стачивающими острые углы laissez faire. Но теперь Рэнд, по-видимому, возвращалась к дарвинистскому ви́дению капитализма XIX в., в котором не было успокоительного в виде христианского эгалитаризма.

«Атлант расправил плечи» представлял собой наиболее существенный вызов новому синтезу консерватизма, поскольку согласно ему истинная нравственность капитализма диаметрально противоположна христианству. Развивая логику капитализма до окончательного вывода, «Алтант» демонстрировал парадокс аргументации за капитализм свободного рынка одновременно с христианством. Идеи Рэнд грозились подорвать или перенаправить все консервативные начинания. Даже хуже: учитывая её популярность, были опасения, что к идеям Рэнд как к голосу консерватизма будут придираться либералы. Таким образом, она сможет оправдать стереотип либералов о том, что консерватизм – не более чем идеологическое прикрытие сугубо классовых интересов богатеев. Ввиду всех этих причин Рэнд должны были изгнать из правых кругов. Статья National Review была не только литературной критикой, но и образцом того, как нужно держать марку. В рецензии чувствовалось, что Бакли отошёл от светской либертарной традиции, которую представляла Рэнд, и стал предпринимать попытки к созданию нового идеологического синтеза, где религии отводилась основная роль. Нейтан предвидел это: теперь Рэнд и консерваторы были по разные стороны.

Рецензия Чемберса прошлась взрывной волной по всему правому крылу. Сама Рэнд утверждала, что не читала статью, однако её почитатели были в ужасе. «Коллектив» раздражал факт несправедливости, заключавшийся в том, что журнал поручил написать рецензию бывшему коммунисту, и его члены начали засыпать редакцию гневными письмами, сравнивая National Review с Daily Worker[364]. Изабель Патерсон вернулась из своей человеконенавистнической изоляции, чтобы упрекнуть Бакли за публикацию столь «отвратительной» рецензии, и предупредила его, что Рэнд может засудить его за клевету (чего она в итоге не сделала). Колонка с письмами читателей National Review гудела от полемики ещё несколько недель. Одним из наиболее видных защитников Рэнд был Джон Чемберлен, лестно отозвавшийся о ней в своих рецензиях для The Freeman и Wall Street Journal[365]. В «Открытом письме к Айн Рэнд» Чемберлен хвалил её за «великолепное» изображение свободы и утверждал, что будет продолжать «непосильную задачу по убеждению людей прочесть книгу, переступив через себя». Чемберлен полагал, что наибольшее возмущение «Атлантом» вызвала религия, и сокрушался, что Рэнд не «выделила хотя бы для одного открыто заявляющего о своей вере христианина в своём «Братстве компетентных»[366].

Чемберлен был прав, когда основным источником противоречий книги Рэнд назвал религию, поскольку именно религиозные консерваторы невзлюбили её больше всего. Уильяма Маллендора, долгое время состоявшего с Рэнд в хороших отношениях, отпугнула грубость «Атланта». За несколько лет после отъезда из Калифорнии на Маллендора снизошло своего рода религиозное пробуждение, и теперь труды Рэнд казались ему возмутительными. Прочитав её новую книгу, он отправил своим детям трёхстраничное письмо, где отмечал: «Это не аргументация за свободное предпринимательство. Это продвижение его неправильного понимания и самомнения Айн Рэнд. Мне жаль, что она написала такое; и я сомневаюсь, что должен был «хвалить» её так сильно, как в том письме, что отправил ей. Это в самом деле злая книга». Маллендор переживал, как бы его дети не начали прислушиваться к идеям Рэнд, и тщательно расписал для них все ошибки, которые ему только удалось найти в «Атланте». Кроме того, многие религиозные читатели National Review морщились от атеизма Рэнд и того, как она изобразила капитализм. «Попытка изобразить персонажей живущими исключительно по экономическим принципам до нелепости невозможна и опасна», – писал один из них, а другой аплодировал попыткам журнала провести чёткие границы, потому что, «только когда мы избавимся от идеологических извращенцев, истинный (стало быть, христианский) консерватизм начнёт приносить выгоду, необходимую для сохранения нашего образа жизни»[367].

Светские же либертариацы, как и агностики, в целом если не были от Рэнд в восторге, то по крайней мере не раздражались. Мюррей Ротбард без колебаний встал на сторону Рэнд. На него «Атлант расправил плечи» произвёл сильное впечатление, а его прежнее мнение о Рэнд просто исчезло. Он начал приходить на еженедельные собрания в её квартире и принимать участие в терапевтических сеансах Натаниэля Брэндена. Как бы доказывая Рэнд свою преданность, Ротбард взялся за рассылку писем по поводу Рэнд и её книги. С их помощью он выразил своё недовольство Уиттакеру Чемберсу, а также другим людям, негативно воспринявшим «Атлант расправил плечи», начав рекомендовать его многим из тех, кому отправлял письма. Людвиг фон Мизес также похвалил книгу, написав Рэнд, как сильно ему понравилось её читать. Содержание романа потакало его скрытой симпатии к элитизму. С чувством восхищения он написал Рэнд: «В тебе есть смелость говорить народу то, что не говорил ему ни один политик: вы – низы, и все подвижки вашего положения, которые вы воспринимаете как должное, происходят благодаря стараниям людей, которые лучше вас»[368]. Он пригласил Рэнд на свой семинар в качестве почётного гостя.

Роберт ЛеФевр, либертарианец-радикал и основатель анархистской «Школы свободы», с упоением наблюдал за развитием полемики. В письме к Роуз Уайлдер Лейн он утверждал: «Атлант», очевидно, взбудоражил добросердечных. Может, дело в масштабе, может, в бесстрашии, может, во взгляде на секс, а может, в антирелигиозности. И хотя, скорее всего, прочитав роман, я решу, что мне не понравилось, сейчас он мне нравится». Когда же он завершил его чтение, то сказал друзьям, что рецензия Чемберса несправедлива. Роуз Уайлдер Лейн по-прежнему сомневалась в важности трудов Рэнд. Она переживала, что «разворот на религию – самая опасная тенденция… Но чужеродный атеизм Айн Рэнд с его восхвалением разума и элиты знати, продуктивных людей и отвращением к человеческим существам, к «массам», явно не ответ церкви»[369]. Труды Рэнд расставили акценты на отличиях, разделявших либертарианцев и консерваторов.

В то время, когда в колонке писем читателей National Review свирепствовали споры, Рэнд переживала свои самые мрачные дни. Она погрузилась в глубокую депрессию и плакала почти каждый день одна в своей квартире. Такого рода разочарование было, вероятно, неизбежно после долгого пути к публикации, а длительный приём бензедрина лишь повысил эмоциональную неустойчивость Рэнд. Она сосредоточила своё внимание на отсутствии интеллектуального признания. Рэнд отчаянно хотела, чтобы её почитали как наиболее значимого мыслителя Америки. «Коллектив» удовлетворял её потребность в том, чтобы быть наставником и авторитетом, но не давал ей похвалы со стороны равных ей представителей интеллигенции. Рэнд нравилось быть влиятельной, но, помимо этого, она и сама хотела кем-нибудь восхищаться, устремлять взгляд наверх, как Говард Рорк. Нейтан и Алан Гринспен смогли добиться её расположения именно потому, что учили разбираться в психологии и экономике, сферах деятельности, в которых Рэнд почти не ориентировалась. Покровительство Мизеса было хорошо, но его было мало. Она уже считала его одним из своих сторонников, к тому же за пределами либертарных кругов он был не очень влиятелен. Напрямую в своей разочарованности Рэнд призналась только Фрэнку, Нейтану и Барбаре, хотя её боль чувствовал и весь «Коллектив».

Поиски признания в интеллектуальных кругах были обречены с самого начала. Дело было не только в непопулярности её политических взглядов. Спустя пять лет после выхода «Атланта» Милтон Фридман выдвинул подобные противоречивые идеи в своём труде «Капитализм и свобода», но с меньшими потерями для своей репутации в академических кругах. Сотрудничество с Чикагским университетом и научная работа в области экономики оградили его от нападок, которым подверглась Рэнд[370]. Она не занимала никаких постов в академических кругах и не проходила никакого обучения, помимо трёх курсов в Петроградском университете. И всё же в отношении восприятия новой книги дело было в выборе ею стиля, нежели формы. Романтическая история Рэнд с сильным политическим посылом и утрированными контрастами между добром и злом как способ подачи серьёзных идей уже безнадёжно устарела. «Атлант расправил плечи» был пережитком прошлого, напоминавшего о социалистическом реализме, с картонными персонажами в услужении глобальной идеологии.

Однако самым значительным препятствием на пути Рэнд к своему месту среди интеллигенции был её враждебный настрой. Карикатуры в «Источнике» давали хорошее представление о её мыслях. В «Атланте» она редко упускала возможность огрызнуться на «паразитов, сидящих в льготных аудиториях и живущих за счёт выгод, которые приносят умы других людей». Отводя разуму особое место, Рэнд винила своих современников из интеллектуальных кругов во всех бедах в мире, и в особенности в развитии социального государства. То, что многие выдающиеся умы поддерживали коммунизм и социализм, это правда, но Рэнд вышла далеко за пределы стандартной консервативной риторики, говоря о вероломных умниках. Особенно сильно её выводили из себя преподаватели в колледжах, «тихие, осторожные фанатики, обитающие в университетских аудиториях, которые за неимением достаточной квалификации для ответа на зов разума наслаждаются тем, как калечат молодые умы, вверенные их попечительству» (923). Казалось, ничуть не меньше её обижает тот факт, что аристотелевская логика уже потеряла в студенческих кругах Америки прежний авторитет. Даже учёные, например Роберт Стэдлер, бросились критиковать труды Рэнд. Было непонятно, есть ли вообще хоть один ныне живущий интеллектуал, чьё одобрение Рэнд приняла бы.

Она шла против мощного течения, не столько политического, сколько интеллектуального. «Атлант расправил плечи» был опубликован ровно по окончании великой эры построения системы. Устав от коммунизма, фашизма и двух мировых войн, интеллигенция прежде всего не испытывала интереса к какой-либо идеологии. В книге Дэниела Белла «Конец идеологии: об истощении политических идей в 1950-х гг.» эти настроения отображены особенно хорошо. Объективизм Рэнд, абсолютно целостная, рациональная, атеистическая философская система, подаваемая в романе из тысячи страниц, попросту не была самой авторитетной из всех, на которые интеллигенция обращала внимание в 1957 г.[371] Тех, кто был достаточно любопытен, чтобы её исследовать, отталкивали нападки Рэнд на университетских профессоров и интелигенцию в целом.

В отчаянном порыве приободрить Рэнд Нейтан убедил её, что сможет продвигать её философские идеи на открытых лекциях. Если в университетах не хотели учить объективизму, значит, Нейтан создаст собственный Объективистский университет. Если интеллигенция считала идеи Рэнд неприемлемыми, то он воспитает новое поколение, которое будет хорошо разбираться в её философии. Чтобы обойти интеллектуальную элиту, враждебно настроенную к идеям Рэнд, он основал Институт Натаниэля Брэндена (Nathaniel Branden Institute – NBI). И недаром, ведь NBI будет способствовать продвижению его карьеры тоже. Под покровительством Рэнд он уже начал развиваться как психотерапевт и находил пациентов главным образом среди тех, кто считал её работы интересными. Теперь на основе идей Рэнд он начал второе дело.

Организация Нейтана опиралась на ранние попытки объективизма попасть в образовательные учреждения. Сразу после публикации «Атланта» Рэнд стала проводить в своей квартире неформальные собрания по художественной литературе. Эти собрания, попасть на которые можно было только по приглашению, были первым экскурсом по культурологической критике. Обучая студентов основам своего стиля, который она назвала «романтический реализм», Рэнд критиковала труды таких авторов, как Томас Вулф, за то, что в них не было сюжета и морали. Точно так же, как и мнение по поводу секса, в объективизме была теория о литературе. Эти собрания сформировали ядро «Младшего «Коллектива» – людей, которые виделись с Рэнд менее часто, чем участники оригинального «Коллектива». Если студент был особенно перспективным, то его или её приглашали на аудиенцию с Рэнд. По её итогам они могли стать друзьями. Нейтан также мог предложить написать начинающему объективисту письмо Рэнд, выразив в нём, как сильно он ценит её философию; если Рэнд это должным образом впечатляло, то и в этом случае они могли подружиться. Когда журнал Time опубликовал негативную рецензию на роман «Атлант расправил плечи», Нейтан проинструктировал всех членов «Младшего «Коллектива» отменить свои подписки на него в знак приверженности своим принципам[372].

Кроме того, был прецедент, когда кое-кто другой, помимо Рэнд, преподавал основы её философии. До публикации «Атланта» несколько лекций, посвящённых объективизму, провёл Леонард Пейкофф. Его неформальные встречи привлекли внимание нескольких членов «Коллектива», а также «Круга Бастиа» Мюррея Ротбарда. Однако у Леонарда не было нужного статуса, в том числе в отношениях с Рэнд, чтобы возглавлять организацию, посвящённую её философии. Именно харизматичный и уверенный в себе Натаниэль Брэнден стал вторым лицом объективизма после Рэнд.

Сначала Рэнд отнеслась ко всей этой затее скептически. Она сомневалась, что Нейтан сможет изменить культуру, и не переживала, что он может пострадать от своих попыток. Тем не менее Рэнд была готова поддержать его работу своим именем. Она не получала от организации никакой прибыли, ею полностью владел Нейтан. После создания серии из 20 лекций по «Основным принципам объективизма» Нейтан направил по ним информацию тем, кто писал Рэнд письма. В 1958 г. он собрал 28 ньюйоркцев в номере отеля для проведения первой лекции своего курса. Сбитый с толку мнениями почти всех, кто высказался по теме, он обнаружил уже сформировавшийся рынок людей, готовых тратить свои время и деньги на лекции по философии от неаккредитованного, только что основанного института. Причиной тому была, несомненно, Рэнд. Поначалу она присутствовала на сессиях «вопрос-ответ», которые проводились в конце каждой лекции. Вскоре Брэндены столкнулись с повышением спроса. Барбара начала предлагать провести подобный курс в Филадельфии, при нерегулярном участии Рэнд, и разработала собственную программу «Принципы эффективного мышления».

Именно благодаря идее Барбары о записи лекций на плёнку лекции Натаниэля Брэндена стали быстро набирать популярность и вскоре стали известны как Институт Натаниэля Брэндена (NBI). Поначалу эта идея казалась нелепой: Брэнден будет записывать свои нью-йоркские лекции и рассылать их утверждённым представителям по всей стране. Затем эти представители станут взимать плату за 20-недельный курс. Студенты-участники должны будут собираться у проигрывателя, слушать речи Брэндена и делать пометки в своих тетрадях. И вновь у спорной идеи выросли крылья. Вскоре Барбара ушла из издательства и перешла на полную ставку в NBI.

Все эти новые затеи сделали отношения во внутреннем круге Рэнд ещё более натянутыми. Невзирая на новое партнёрство Нейтана с Барбарой, их брак начал быстро рушиться. Рэнд, ставшая сентиментальной и апатичной, прекратила сексуальные отношения с Нейтаном. У неё больше не было жажды любви, но она надеялась, что их интрижка сможет восстановиться в будущем. Возврат к платоническим отношениям был для Нейтана облегчением, чья страсть к Рэнд заметно поутихла. Теперь, когда он больше уже не был её любовником, ему пришлось стать её психологом. Погружаясь на дно болота меланхолии, Рэнд вцепилась в Нейтана как в единственное средство спасения. Следуя своей же философии, она силилась с помощью рационального мышления найти источник своего негатива. Джон Голт не смог бы так себя чувствовать, в этом она была уверена. Рэнд стала обращать внимание на недостатки окружающей её культуры ещё чаще, скооперировавшись с Нейтаном, чтобы объяснить такое положение дел. Она находилась в состоянии кризиса, а дома царила «атмосфера больницы», по воспоминаниям Нейтана[373].

Неспособный помочь Рэнд стряхнуть с себя путы омрачённости, Нейтан стал её бульдогом. Он начал отвечать на письма Рэнд, в которых люди оскорбляли её или подвергали резкой критике, превратившись тем самым в барьер между ней и остальным миром. Нейтан писал гневные письма в редакции журналов и газет, которые неодобрительно отзывались о работе Рэнд. Остальной «Коллектив» последовал его примеру и начал вступаться за своего лидера. Однако сами его участники были в неопределённой ситуации. В речи Голта Рэнд вынесла суждение по поводу добродетели, сказав читателю: «Сдерживать своё отвращение к человеческим порокам – значит дезориентировать свою нравственность». Теперь, если оскорбление исходило от кого-либо из участников «Коллектива», Нейтан «приглашал обидчика на обед и спокойным, но устрашающим голосом сообщал о характере его или её проступка»[374]. Серьёзные оскорбления могли означать, что обидчику придётся предстать перед «Коллективом», что состоится своего рода показательный суд, которым руководил Нейтан или Рэнд. Ответчиков, которые быстро признавали свою вину и обещали усерднее стараться жить в соответствии с принципами объективизма, отпускали обратно в строй.

Мюррей Ротбард вновь был одним из первых людей со стороны, кто заметил перемены. Он восстановил контакт с Рэнд по прочтении «Атланта», работы, которую он счёл «не только величайшим романом из когда-либо написанных, но и одной из величайших книг из всей научно-популярной или художественной литературы». В необычайно откровенном письме к Рэнд Ротбард не только чествовал её роман, «неиссякаемую сокровищницу», но и приносил Рэнд свои извинения за то, что избегал её в прошлом. В надежде, что автор «Атланта» прочтёт его признание в правильном расположении духа, он рассказал ей, как сильно был подавлен после последней их встречи. И виной тому была не она, а он сам. Он признался: «Я думал о тебе как о солнце, создании, обладающем невероятной силой, источающем великий свет, но если подойти к нему слишком близко, то оно наверняка опалит». Хотя в его словах чувствовалась томительная тревога, Ротбарду не терпелось заполнить пробел между ним и Рэнд, который он и создал. «Пожалуйста, дай мне знать, если я как-то могу способствовать продажам романа», – писал он и в завершение предложил перемирие, раскритиковав одну из негативных рецензий на её новую книгу[375]. Спустя несколько недель «Коллектив» и «Круг Бастиа» возобновили тесную связь.

Нет никаких отличий экономических добродетелей от социальных – в обоих случаях должен действовать один и тот же моральный кодекс.

Ротбард в очередной раз попытался выдержать интеллектуальную дистанцированность от Рэнд, но по-прежнему был восприимчив к её силе. После ночного заседания двух групп он сообщил одному из своих друзей: «Если рассуждать начистоту, рационально, так же как и она сама во многих отношениях, то она явно бессистемна как правовед и политолог, а в этом отношении «Круг» занимает первый иерархический уровень»[376]. Ротбарда по-прежнему тянуло к вселенной объективизма. На протяжении долгих лет он страдал от различных фобий, самой деструктивной из которых была боязнь путешествий, из-за которой он не мог покидать Нью-Йорк. Когда Нейтан пообещал ему, что поможет излечить его страх за несколько месяцев, Ротбард с радостью согласился прийти на сеанс. Единственным условием терапии Ротбарда было участие в курсе «Принципы объективизма». Он и его жена Джои начали регулярно общаться с Рэнд и её «Коллективом». Но вскоре Ротбарда стала утомлять рэндианская рутина. Его раздражало то, что все его постоянно спрашивали, почему он пропускает объективистские собрания. Он начал сомневаться в эффективности Нейтана как психоаналитика, особенно после того, как он раскритиковал его брак с Джои, которая была христианкой. Союз двух людей с конфликтующими исходными данными нестабилен по своей природе, наставлял Нейтан Ротбарда. Ему следовало найти более подходящую партнёршу. По-прежнему надеясь, что победит свою боязнь путешествий, он продолжил ходить на сеансы, несмотря на подозрения в том, что Нейтан на самом деле не сможет ничем помочь. Он обещал, что они вместе поедут за город, но путешествие так и не состоялось. Тем временем Ротбард вызвался прочесть доклад на одном научном мероприятии в Джорджии, полагая, что ко времени проведения конференции излечится от своего недуга.

Однако научная конференция стала поводом последнего и окончательного разрыва отношений Ротбарда с кружком Рэнд. Напряжённость усиливалась из-за крепкой приверженности Ротбарда к анархизму. По прошествии шести месяцев их регулярного общения Рэнд с «Коллективом» надеялись, что Ротбард убедится в неработоспособности анархизма. В июле 1958 г. состоялся особый субботний вечер дебатов между Ротбардом и Рэнд. К тому моменту Ротбард понял: «Я всем нутром ненавидел Нейтана и Рэнд, как и остальную их шайку». После напряжённого спора с Нейтаном он решил прекратить сеансы терапии и все отношения с кружком Рэнд. На следующий день Нейтан позвонил ему, чтобы позвать ещё на одну встречу, на этот раз наедине с Рэнд. Дело касалось доклада, который Ротбард написал для своей конференции. Нейтан обвинил его в присвоении идей Рэнд и Барбары Брэнден. Возмутившись, Ротбард кинул трубку, не желая больше разговаривать с «этим мелким иисусиком»[377]. Тем же вечером почта принесла срочное извещение от адвоката Рэнд с подробным изложением обвинений Ротбарда в плагиате, за что ему вместе с организатором конференции Гельмутом Шеком грозил судебный иск.

Вскоре их конфронтация превратилась в открытое противостояние «Коллектива» с «Кругом Бастиа». Джордж Рейсман и Роберт Гессен, прежде верные Ротбарду, заняли в споре о плагиате сторону Рэнд. После напряжённого разбирательства Ротбард выгнал Рейсмана из своей квартиры. Рэнд и Нейтан стали обмениваться озлобленными телефонными звонками с оставшимися участниками «Круга Бастиа». Когда пыль осела, оказалось, что Ротбард лишился Рейсмана и Гессена, которые перешли к «Коллективу». В качестве высокодраматичного жеста Джои Ротбард послала каждому из них по разорванной долларовой купюре, символизировавшей разрыв их отношений. Из-за обвинений в свой адрес Шек и редактор National Review Фрэнк Мейер, а также Ричард Корнуэлл назвали Рэнд и её кружок психами. Они сочли её обвинения в плагиате необоснованными. Идеи, которые, по утверждениям Рэнд, принадлежали ей, были в обороте уже многие столетия. Ротбарда по-прежнему тревожила боязнь путешествий, поэтому он не смог принять участие в запланированной конференции[378].

После этого инцидента Ротбард всей душой возненавидел Рэнд и её последователей. Невероятно сильно его задела враждебность Нейтана, с кем он в течение курса терапии делился сугубо личной информацией. Также плохо на него подействовало дезертирство Рейсмана и Гессена, давних друзей, теперь обвинявших его в безнравственности и интеллектуальном бесчестии. Это потрясло Ротбарда до глубины души. Он набросал для самого себя большую заметку, в которой отметил девять «пороков рэндианства», а также отдельный список ересей Рэнд. Он успокаивал себя необоснованностью обвинений в письме Нейтана, а значит, никто не будет воспринимать их всерьёз. «Теперь мне и всем остальным ясно, какой этот Брэнден отвратительный клоун, – писал он своим родителям. – Я несомненно рад, что избавился от этого психа». Взглянув на рецензию «Атланта» Уиттакера Чемберса, Ротбард осознал, что его предупреждали. Он отправил Чемберсу второе, одобрительное письмо, извиняясь за свои нападки и восхищаясь тем, как Чемберс смог выявить диктаторские замашки Рэнд. Позже он напишет сатирическую пьесу про Рэнд под названием «Моцарт был красным», а также памфлет «Социология культа Айн Рэнд»[379]. Он был сильным противником, который делал всё возможное, чтобы настроить дружественных либертарианцев против Рэнд.

Несмотря на жажду признания, Рэнд считала, что перестановкой интеллектуальных сил трудно управлять. Когда у неё были связи с достаточно известными людьми, которые могли благотворно сказаться на её репутации, она едва ли могла произвести хорошее впечатление. Ей не понадобилось много времени, чтобы отпугнуть от себя Сидни Хука, выдающегося философа-антикоммуниста Нью-Йоркского университета. Впервые Хук услышал о Рэнд от Барбары Брэнден и Леонарда Пейкоффа, своих студентов. Он счёл подозрительным огромное влияние, оказываемое Рэнд на своих последователей, которые, казалось, «воодушевлялись» или очаровывались её идеями. Затем Пейкофф в рамках своего вводного докторского курса по философии вызвал фурор, заменив лекцию про Иммануила Канта лекцией про объективизм. Рэнд пришла от этого возмущения в замешательство, но воспользовалась случаем и начала с Хуком переписку. Она открыто призналась, что восхищается его взглядами, и была явно заинтересована в достижении взаимопонимания, но отказалась от встречи. Когда они наконец впервые встретились как участники круглого стола на симпозиуме по этике в Университете Висконсина, Хук не был впечатлён. Позже он сказал Барбаре: «Мне показалось, что, когда я говорил, она не очень-то слушала, а лишь ждала, пока я закончу, чтобы продолжить гнуть свою линию. На тот момент мне не казалось, что она была достаточно рассудительна в своих утверждениях»[380]. Желание Рэнд достичь полного согласия с её идеями и её однобокая сосредоточенность на последовательности были Хуку неприятны.

В то время Рэнд продолжала налаживать контакты с профессиональными философами, обмениваясь книгами и сопроводительными письмами к ним с Брандом Бланшардом, профессором Йельского университета, глубокоуважаемым философом рационального восприятия. Позже она также выйдет на связь с деканом факультета философии Хобартского колледжа Джорджем Уолшем, который в конце 1960-х гг. станет преданным студентом NBI[381]. Но ничто не было настолько многообещающим, как знакомство с Джоном Хосперсом, молодым начинающим профессором с докторской степенью из Колумбийского университета. Рэнд и Хосперс познакомились после её выступления в Бруклинском колледже, где Хосперс преподавал. Будучи специалистом по этике, Хосперс поразился её необычному взгляду на мир, и они провели вечер, серьёзно размышляя о философии. Когда Хосперс переехал в Калифорнию, они продолжили общение, отправляя друг другу длинные письма. Он влюбился в труды Рэнд и даже плакал, когда читал «Источник».

Такое отношение вызывало в нём чувство привязанности к Рэнд, даже несмотря на то, что она недооценивала его профессию. Хосперс считал, что с всеобъемлющим осуждением Рэнд всех современных философов трудно смириться. Он говорил ей: «По лицам студентов я вижу, как всё это начинает выкристаллизовываться в их умах, что они начинают понимать «опыт интеграции» благодаря моей добросовестной преподавательской деятельности и наводящим вопросам. А потом я прихожу домой, где меня ждёт письмо от тебя, за которое я, правда, очень благодарен, но в нём ты осуждаешь всю современную философию – это предположительно относится и ко всему, через что я успел пройти за все долгие часы усердной работы»[382]. Тем не менее Хосперс считал Рэнд мотивирующим спарринг-партнёром. Невзирая на их частые разногласия, он вспоминал, что «меня не столько волновали умозаключения, к которым мы должны были прийти, сколько то, как мы к ним приходили: не скругляя края, не уклоняясь, не подменяя понятия и т. д.»[383]. Рэнд помогла ему оформить политические взгляды, переведя его на сторону либертарианства.

Критика Рэнд современной философии была вдохновлена Леонардом Пейкоффом, долгие годы утверждавшим, что она всё ещё находилась на стадии «предрассудка». Не это она хотела услышать, когда работала над своим рационалистским романом. Впрочем, после его публикации, оказалось, что Пейкофф был прав. Он называл Канта причиной возникновения ошибок во всей современной философии, и того же мнения придерживалась Изабель Патерсон. По мнению Пейкоффа, утверждение Канта о том, что средства восприятия формировали восприятие человеком реального мира, противоречило объективной реальности, рассудку и всей окончательной действительности. Идеи Канта открывали двери таким деструктивным идеям, как релятивизм и экзистенциализм, создававшим токсичную атмосферу, которую приветствовал «Атлант расправил плечи». Рэнд начала с большей серьёзностью прислушиваться к мнению Пейкоффа насчёт философии.

Во время одного из очень важных разговоров Пейкофф утверждал, что она смогла внести свой вклад. Он рассказал ей, что никто из философов не провозглашал её версию «бытие значит тождество» – идею, которую она считала очевидным продолжением мысли Аристотеля. Решающим фактором было её знакомство с Хосперсом. Разговаривая с ним, Рэнд убедилась, что в современном подходе к вопросам философии действительно имелись большие пробелы. Она решила, что её идеи о правильном подходе к формированию общих концепций были новыми и довольно ценными. Если бы она их разрабатывала систематически, то смогла бы доказать, «почему концептуальное знание может быть таким же абсолютным, как и опыт познания». У неё было ощущение, что нужно «выполнить важную задачу». Воображая себя интеллектуальным детективом в поисках логических ошибок и обманов, свершавшихся на протяжении многих веков, она становилась всё больше заинтересованной в знакомстве с профессиональными философами[384].

Хосперс назначил с Рэнд встречу, на которую пригласил Мартина Лина, эксперта по Виттгенштейну и декана факультета философии Бруклинского колледжа. Это была шумная встреча, и Рэнд даже назвала Лина «скользким типом», когда он лестно отозвался об СССР. Лин глубоко проникся их спором и после написал Рэнд длинное письмо: «Что касается меня, я не припомню, что когда-либо спорил с настолько интеллектуально динамичным, непростым и эрудированным собеседником, как вы, со времён… Программы Фулбрайта в Оксфорде». Он признался, что у него самого есть претензии в отношении своих диалектических способностей, а также считал Рэнд собеседником, равным себе, если не превосходящим: «Сочетание силы интеллекта и природной логичности, которым ты обладаешь, поистине превосходно. То, что ты не выбрала философию сферой своей деятельности, большая потеря для научных кругов»[385]. Тем не менее он был не согласен с позицией Рэнд по отношению к политике и экономике, отметив, что её аргументы если и не убедительны, то по крайней мере заставляют задуматься.

Кроме того, Лин затронул тему того, что он называл «коммуникационными сложностями». Иногда их несогласие являлось следствием «того факта, что определённые слова и суждения обладают привычно техническими значениями среди современных профессиональных философов и отличаются от их исторически сложившегося использования». Они с Рэнд по-разному понимали термины «воля» и «произвольность», отмечал он. Лин, кроме того, предположил, что Пейкофф превратно истолковал идеи Виттгенштейна, а также других лингвофилософов, и предложил провести презентацию, чтобы избавиться от путаницы. На протяжении 1961 г. Лин и Рэнд время от времени обменивались письмами и по крайней мере ещё один раз встретились в рамках их «малой дискуссионной группы». Лин отказался от приглашения прийти на открытие первой серии лекций NBI, но позже выступил с обещанным докладом по Виттгенштейну, который, по словам Рэнд, был «непонятным»[386].

Лин отметил, что у Рэнд действительно были собственные определения общих философских понятий. Он поразил её, сказав однажды, что «не настолько кантианец», насколько Рэнд[387]. Вместо того чтобы полагать, что все вопросы можно решить при помощи фактов и дедуктивной логики (с такой позицией он ассоциировал Канта), Лин считал, что свою роль тут могут сыграть и субъективные факторы. Хосперс говорил о Рэнд то же самое: «Мне приходилось осторожничать, чтобы она не поняла что-то неправильно или не слишком упрощала то, о чём говорил философ; она настолько была «не в курсе событий» от тактики взаимных уступок современных философов, что не могла понять даже основы»[388]. Если ей действительно хотелось оказать на эту сферу какое-то влияние, как говорил ей Хосперс, то нужно было сделать публикацию в каком-нибудь научном журнале в ответ на критику в свой адрес; начнётся диалог, а дальше события будут развиваться сами. Однако обычное продвижение и притяжение академической жизни были чужды Рэнд.

Её дружба с Хосперсом резко прекратилась, когда он пригласил её выступить на встрече Американского эстетического общества в Гарвардском университете, состоявшейся в 1962 г. Рэнд, обращаясь к философам Лиги плюща как к равным, считала, что наконец её заслуги будут признаны. Однако после её речи Хосперс вышел на сцену и начал критиковать Рэнд. Комментируя, Хосперс пользовался своим авторитетом, хвалил её за одно, поправлял за другое, предлагал направления для дальнейших исследований и указывал на моменты, требующие уточнения. Рэнд не ожидала такого отношения и чувствовала, что её сильно задели. Во время приёма после выступлений ни она, ни «Коллектив» будто не видели присутствие Хосперса. Публично критикуя её, Хосперс совершил непростительную ошибку и сделал Рэнд только хуже, учитывая то, насколько она была чувствительной по отношению к своему статусу среди интеллигенции. Он попытался помириться с ней, но она больше с ним не разговаривала. Хосперс продолжал признавать Рэнд как человека, оказавшего на него большое влияние, включив рассуждения о её трудах в своё пособие «Введение в философский анализ». Впрочем, его одного было мало для того, чтобы изменить репутацию Рэнд в научных кругах. Впоследствии он даже придёт к осознанию того, что общение с Рэнд стоило ему работы в UCLA и членства в Фонде Гуггенхайма[389].

Долгие годы упорной работы над «Атлантом», стресс от отношений с Нейтаном и разочарование во Фрэнке, регулярный приём препаратов и вредные привычки – всё это вылилось в ментальную ригидность, которая всё больше овладевала Рэнд. Она не была готова признать даже своё развитие как интеллектуала, выпустив в 1959 г. исправленную версию «Мы, живые», откуда были удалены все фрагменты, противоречившие объективизму[390]. Многие годы она закрывалась от всех внешних раздражителей, за исключением Нейтана и Леонарда, и теперь общение с современниками не представлялось ей возможным. Женщина, которая писала длинные несдержанные письма Изабель Патерсон и Роуз Уайлдер Лейн, которая изо всех сил пыталась понять и быть понятой, исчезла навсегда.

Глава седьмая

Радикалы за капитализм

«Я возвращаюсь к жизни», – объявила Рэнд на второй год существования Института Натаниэля Брэндена. Глядя, как Нейтан собирает всё большую аудиторию, Рэнд начала верить, что ещё может оказать влияние на культуру[391]. Избавившись от отчаяния, она вновь начала писать. В 1961 г. Рэнд опубликовала свой первый научно-популярный труд «Для нового интеллектуала», а в 1962 г. стала выпускать ежемесячное периодическое издание «Новости объективизма». За 10 лет она успела перепечатать все статьи из новостей и своих речей ещё в две книги: «Добродетель эгоизма» и «Капитализм: неизвестный идеал». Несмотря на то что иногда речь заходила о четвёртом романе, Рэнд решила, что с художественной литературой покончила навсегда. Вместо этого она заново открыла в себе публичного интеллектуала. Пропали аллегорические истории, яркие герои и героини, тонкие отсылки к реальным политикам, интеллектуалам и событиям. В «Новостях объективизма» она называла всё своими именами и была прямолинейна, с головой погружаясь в самые злободневные темы. В своих обращениях и статьях она раскрывала подробности этической, политической и художественной сторон объективизма.

Особенно привлекательными идеи Рэнд были для нового поколения университетских консерваторов, считавших противостояние удушающему либеральному консенсусу частью своей идентичности. В отличие от более старших консерваторов, многие студенты колледжей, склонявшиеся в сторону правого крыла, не были обеспокоены атеизмом Рэнд или он даже, наоборот, их привлекал. Когда последователи Рэнд начали собираться в университетские группы консерваторов, клубы Айн Рэнд и классы NBI, её идеи стали одним из видных течений культуры консервативной молодёжи. Посредством своих эссе о правительстве, политике и капитализме Рэнд сама побуждала к политизации своих трудов. В 1963 г. она даже поддерживала нового члена Республиканской партии Барри Голдуотера, что сделало её лидером развивающегося политического и интеллектуального движения[392].

На первый взгляд объективизм мог показаться причудливым продуктом лихих 1960-х, но он во многом был актуален для американской истории. Почти век назад подобные читательские клубы возникали на почве «Взгляда назад» Эдварда Беллами – книги, поразительно похожей на роман «Атлант расправил плечи», только диаметрально противоположной с точки зрения политики. В футуристической истории Беллами, опубликованной в 1887 г., действие разворачивалось в 2000 г. и повествовало о путешественнике во времени, проснувшемся в социалистической утопии и изумлявшемся чудовищному эгоизму и жадности своего времени. Самая знаменитая метафора Беллами – когда один персонаж сравнивает позднее викторианское общество с каретой, которую тянут трудящиеся, пока упаднические капиталисты живут в ней роскошной и лёгкой жизнью. Вдохновлённые ви́дением Беллами планового эгалитарного общества, люди со всех уголков страны начали собираться в организации для продвижения его идей[393]. Теперь примерно то же самое было вызвано утопией Рэнд и исходило от нового поколения образованных состоятельных людей, решивших защитить тянущих карету капиталистов от толпы, ехавшей в ней.

В 1960 г. Рэнд дебютировала на телевидении, дав интервью Майку Уоллесу в его знаменитом шоу. Сияя своими тёмными глазами, она отказывалась пугаться либерально настроенного Уоллеса и с экспертной точностью парировала каждый его вопрос и попытку критики. Благодаря этому она привлекла внимание сенатора Барри Голдуотера, который написал Рэнд письмо с благодарностью за защиту его «консервативной позиции». Рэнд не сразу узнала сенатора по имени, но немедленно распознала схожесть их взглядов. Голдуотер поведал ей: «За всю мою жизнь лишь несколько книг произвели на меня такое же впечатление, как ваш «Атлант расправил плечи». К письму он приложил подписанную копию своего нового бестселлера «Совесть консерватора». Вскоре у них состоялась короткая встреча в Нью-Йорке. После неё Рэнд написала ему длинное письмо с призывом к поддержке капитализма, руководствуясь только разумом[394]. Несмотря на то что Рэнд считала его одним из наиболее многообещающих политиков страны, она расстроилась из-за его постоянного упоминания религии. «Совесть консерватора» по большей части написал Л. Брен Бозелл, зять Уильяма Ф. Бакли, где отразил коалиционистский консенсус National Review.

В своём письме Голдуотеру Рэнд настаивала на отделении религии от политики. Эта тема занимала её на протяжении десятилетий. Для особой критики она выделила National Review, потому что это был якобы светский журнал, незаметно пытавшийся «связать консерватизм с религией, захватив, таким образом, умы американских консерваторов». Если бы у них получилось, спрашивала Рэнд, то что тогда стало бы с религиозными меньшинствами или с ней самой, нерелигиозным человеком? Ответ Голдуотера, отражавший его христианские религиозные взгляды, был коротким, но вежливым[395]. У Рэнд появился могущественный поклонник, но не последователь.

Когда депрессия отступила, Рэнд начала изучать и другие способы, с помощью которых она могла бы оказывать культурное влияние. Она вновь начала интересоваться политикой из-за своего отношения к Голдуотеру и неприязни к претенденту на пост президента «Джеку» Кеннеди, по её мнению, праздному кандидату, не предлагавшему серьёзных идей. Своё возвращение в мир политики она ознаменовала резкой критикой Кеннеди в «JFK: битник из высшего класса» – короткой статье, опубликованной в либертарианском журнале Human Events[396]. Летом 1960 г. она даже вызвала Нейтана, чтобы он разведал возможности организации её собственной политической партии. Было непонятно, видела ли Рэнд в себе потенциального кандидата или просто посредника для других. Нейтан переговорил с несколькими политическими советниками Голдуотера, сообщивших ему, что атеизм Рэнд существенно ограничивал её перспективы. Отказавшись от этой затеи, она вновь вернулась к вопросам интеллектуального характера. Свою статью с критикой JFK она отправила в Национальный комитет Республиканской партии для использования по назначению в республиканской прессе.

Отряхиваясь от апатичности, теперь Рэнд обращала своё внимание на последователей, которыми была обязана «Атланту». Книга мгновенно стала бестселлером, несмотря на преимущественно негативные отзывы. Как и в случае с «Источником», полились отзывы восторженных поклонников. И хотя Рэнд и не могла лично ответить каждому, ей были интересны её читатели, особенно те, что писали вдумчивые или, наоборот, бездумные письма. Зачастую Нейтан вмешивался в дела Рэнд и самых предосудительных авторов, но в начале 1960-х гг. можно было совершенно легко получить письмо от Рэнд в ответ на своё обращение. Иногда она вступала в длительную переписку с поклонниками, которых даже не знала лично, хотя чаще всего рекомендовала им ознакомиться с её остальными работами.

Институт Натаниэля Брэндена как обращал себе на пользу, так и продвигал привлекательность идей Рэнд. Нейтан брал адреса поклонников Рэнд, чтобы сформировать список рассылки NBI и прорекламировать новые курсы. Когда лекции начали проходить и в других городах, он стал публиковать в газетах рекламу объективизма – философии Айн Рэнд. В 1962 г. они с Барбарой издали агиографическую биографию под названием «Кто такая Айн Рэнд?», содержавшую эссе Нейтана об основах её философии. Постепенно восприятие Рэнд общественностью стало меняться, её начали признавать как философа, а не просто писателя. Реклама и лекции NBI сделали из объективизма целое движение, масштабное течение, возглавляемое Рэнд.

Мы не можем позволить себе выстраивать социальный порядок слабейших при помощи слабейших и для слабейших.

Первая опубликованная нехудожественная работа Рэнд «Для нового интеллектуала» задала тенденцию, которой её поклонники будут следовать в течение последующего десятилетия. Книга по большей части состояла из отрывков её уже опубликованных художественных произведений, за исключением одноимённого эссе, призывавшего «новых интеллектуалов» объединиться с предпринимателями ради достижений индустриализма и капитализма. В этом эссе Рэнд определила три категории людей, конфликтовавших между собой на протяжении всей истории: Аттилы (деспотичные правители), Знахари (священники и интеллигенция) и Создатели (духовные лидеры американского предпринимательства). Первые два термина, как отметила Рэнд, придумал Натаниэль Брэнден, кого она формально поблагодарила за «выразительное обозначение»[397]. Их конфликты она прослеживала на протяжении всей истории западной цивилизации вплоть до промышленного переворота, когда появились два новых социальных типа: современный предприниматель и современный интеллектуал. Согласно Рэнд, эти два типа должны были работать сообща, чтобы управлять, направлять и развивать мир, созданный переменами промышленного переворота. Однако интеллектуалы «предали» это обязательство, выбрав вместо него сдерживание Создателей благодаря продвижению альтруизма в качестве этического императива.

В своём эссе Рэнд смешала историю, философию и полемику в одно зачарованное зелье и, несмотря на то что её типология явно напоминала традиционное разделение на пролетариат, капиталистов и революционный авангард, их различия видела в ментальности, а не в экономическом положении. Создатели отличались от Знахарей и Аттил, потому что были скорее независимы и рациональны, нежели оккультны. Хоть Рэнд и избегала язык экономического детерминизма, она воспринимала историю как своеобразную моральную классовую борьбу. Она проводила читателю краткий экскурс по интеллектуальной истории, быстро подводя итоги и критикуя некоторые основные школы философии.

Затем Рэнд отвлекалась на то, чтобы разъяснить свою наиболее непонятую и противоречивую идею – критику альтруизма, или «морального каннибализма», как она любила это называть. Она объясняла, что использовала это слово в том же значении, которым наделял его французский философ Огюст Конт, то есть «самопожертвование». Такая терминология была философски точной, но потенциально влекущей за собой недопонимание. Большинство критиков Рэнд восприняли это слово в его более обиходном значении, то есть как забота об окружающих. Это означало, что Рэнд, по сути, критиковала само понятие доброты. Опять же, как и с понятием эгоизма, Рэнд переосмысляла терминологию, подгоняя её под свои философские концепции[398]. Она думала, что её вины в том, что её не понимают, нет, и на каждом событии, в котором она принимала участие, получала удовольствие от своего иконоборческого образа. Если её аудитория считала, что она нарушала все стандарты человеческого достоинства, то тем лучше.

Рэнд преподносила себя как серьёзного философа и аналитика американской истории, но тем не менее не могла полностью избежать присущей ей склонности к провокационности и эмоциональным выпадам. Её высокоинтеллектуальные рассуждения о философии были пронизаны яркими, а иногда и причудливыми метафорами. Современный интеллектуальный дискурс она называла «липкой лужей несвежего сиропа» и говорила о «курицах, прячущих головы в песок (метафора «страусов» была бы для этого слишком величественной)»[399]. Она по-прежнему давала своему читателю важную для всего мира историческую задачу: её новые интеллектуалы должны бросить вызов сторонникам социализма и социального государства и заменить их.

Книгу «Для нового интеллектуала» жёстко раскритиковал Сидни Хук в New York Times Book Review. Он ехидно заметил: «Несмотря на отличную игру со словом «разум», в этом сочетании тавтологии и экстравагантного абсурда поражает отсутствие серьёзной аргументации». Как и те, кто писал рецензии на «Атлант расправил плечи», Хук обратил больше внимания на тон Рэнд, нежели на её идеи. Он был уверен, что непрофессионалы могли писать интересные философские труды, только не нужно «заменять анализ обвинениями и изрекать лозунги вместо того, чтобы изучать проблемы… Язык разума не оправдывает отношение к экономистам, с которыми человек не соглашается, как к «безумным трусам», или к философам как к «интеллектуальной шпане, строящей из себя профессоров». Так пишут о философии только в Советском Союзе». Хук не мог найти ни одного основания воспринимать Рэнд всерьёз как мыслителя. Но его презрение едва ли сказалось на популярности Рэнд и продажах книги[400].

Другие рецензенты также предпринимали тщетные попытки преградить объективизму путь. Гор Видал продублировал мнение Хука в Esquire, назвав Рэнд нечитаемой романисткой, которая «сильно тяготеет к простым людям, озадаченным организованным обществом». Его неодобрение было связано с тревогой за влияние Рэнд, поскольку Видал помнил, что во время своей кампании на выборах в палату представителей она была той самой писательницей, «которую люди знали и о которой говорили»[401]. Рэнд уже натерпелась нападок со стороны ведущих консервативных мыслителей, и теперь ей задавал трёпку либеральный истеблишмент. Newsweek, New Republic, America и Cristian Century – все начали выпускать грубоватые негативные рецензии.

Реакция на Рэнд в точности соответствовала схеме, установившейся много лет назад. С момента восхождения на политическую арену Джозефа Маккарти, знаменитого сенатора-антикоммуниста от штата Висконсин, у либералов появились проблемы с принятием легитимности консервативных идей. Знаменитая работа 1955 г. «Радикальные правые» задала тон отношения к либертарианству и антикоммунизму как к психическому синдрому, выражавшему паранойю или рвение к статусности[402]. Подобным образом либералы высмеивали Рэнд и её последователей, считая их отщепенцами, которым нечего предложить для развития интеллектуальной жизни нации. Впрочем, популярность Рэнд никак не пострадала даже от критики самых именитых членов истеблишмента. Чем больше блюстители респектабельности критиковали Рэнд, тем более привлекательной она становилась для консерваторов, любивших ни во что не ставить растущую популярность либерального порядка[403].

Уже привыкнув к негативным отзывам в прессе, в 1962 г. Рэнд с головой окунулась в реализацию двух новых проектов: «Новости объективизма» и колонку в Los Angeles Times. Её колонка едва ли просуществовала год до того, как её убрали по взаимному согласию. Рэнд сочла сложным укладываться в недельные сроки. Однако частый выход рубрики сподвиг её на изучение ряда тем, которые в противном случае могли ускользнуть от её внимания. Колонка Times вдохновила её на написание своих первых заметок об американской поп-культуре, занимавшей её с первых дней жизни в Голливуде. Она написала трогательный некролог о Мерилин Монро, назвав её «нетерпеливым ребёнком», источавшим «сияние невинной сексуальности… не совращённым виновностью»[404]. По мнению Рэнд, самоубийство Монро было знаком ненависти к ценностям, доминировавшим в то время. Тема культурного банкротства Америки становилась всё более выраженной в её трудах, её подкреплял интерес к современной философии и давняя травма от восприятия «Атланта».

В отличие от NBI, которым полностью владел Нейтан, «Новости объективизма» выходили при совместной работе Айн и Нейтана. Оба предприятия были неразрывно связаны друг с другом, разделяя одно и то же офисное пространство и сотрудников. Барбара была ответственным редактором, а сестра Нейтана, Элейн Кальберман, присоединилась к ним в качестве менеджера. Газета давала развитие амбициозным студентам NBI, которых теперь могли публиковать как объективистских авторов. В основном инициатива исходила от Айн с Нейтаном, но вскоре и остальные стали писать рецензии, эссе и рассуждения о культуре. Решение о публикации статей принимала Рэнд, которой нравилось редактировать их и формировать заявки. Её газета исполнила давнюю мечту ещё со времён кампании Уилки. Тогда она представляла издание, которое будет объединять оппонентов «Нового курса» и вдохновлять их на борьбу за капитализм. Спустя 20 лет она достигла своей цели.

«Новости объективизма» ознаменовали переосмысление Рэнд себя как публичного интеллектуала, готового комментировать актуальные события. В первом выпуске она объявила о том, что объективизм является философским движением с уникальной системой политических взглядов. «Объективисты не являются «консерваторами». Мы – радикалы, поддерживающие капитализм»[405], – объявляла она. Сами выпуски были небольшими. Их толщина варьировалась от четырёх до восьми страниц. В большинстве выпусков была заглавная статья за авторством Айн или Нейтана, рецензия на книгу, большая статья в рубрике «Отдел интеллектуального вооружения», где печатались ответы на вопросы читателей о применении принципов объективизма в реальной жизни, а также объективистский календарь с заметками об актуальных событиях. Почти все книги, на которые были написаны рецензии, имели уклон вправо или поддерживали объективистские принципы, хотя были и исключения в виде «Загадки женственности» Бетти Фридан – «яркой, информативной и резонансной работы в культурном плане»[406]. Среди прочих работ были «Разум и анализ» профессора Йельского университета Бранда Бланшарда, а также «Человеческая деятельность» Людвига фон Мизеса. Рецензии по большей части были беспристрастными, в них отражались и похвала, и критика, и, кроме того, в конце каждой рецензии книге выставлялась оценка по соотношению со стандартами объективизма. Благодаря длинным статьям Рэнд, которые зачастую были перепечатками её речей, подписчики могли сами проследить за развитием объективизма за пределами рамок, установленных в её романе.

У новой, бескомпромиссной и резкой Рэнд был талант попадать на главные полосы. По мере распространения своих идей она становилась предметом как насмешек СМИ, так и обожания ими. Майк Уоллес был среди тех, кто первым понял, что Рэнд была из «тех людей, которыми интересуются другие люди». После её появления на его шоу несколько его сотрудников приняли идеи объективизма. Один коллега вспоминал трансформацию Эдит Эфрон, которая «начала очень, очень странно рассуждать о психологии, искусстве и политике – такого я ни разу не слышал, и уж тем более от еврейки-интеллектуалки из Нью-Йорка. Я думал, она с ума сошла». Вскоре и другие медиа признали, что Рэнд привлекает людей. Она начала вести радиопередачу на частоте Колумбийского университета под названием «Айн Рэнд в кампусе», а также появилась на ток-шоу CBS «Большой вызов». В 1964 г. она дала интервью журналу Playboy, что тогда считалось великим достижением. В середине 1960-х Playboy был на вершине культурной влиятельности, публикуя серьёзные эссе и размышления наряду с фотографиями «подружек плейбоя». Хью Хефнер долгое время был поклонником Рэнд, а в журнале долгое время публиковался Элвин Тоффлер, относившийся к Рэнд с трепетом и уважением. Она даже посетила Playboy Club, о котором отозвалась как о «невероятном месте и блестящей затее»[407].

Невзирая на всё то внимание, что Рэнд привлекала к себе, ей оно не очень нравилось. Даже события NBI смущали её. Обычно она эффектно входила в помещение и шла через зал к сцене, наслаждаясь аплодисментами. Один студент сильно удивился, когда услышал, как Рэнд пробормотала: «Ненавижу это делать. Каждый раз, когда иду мимо всех, чувствую себя как невеста на свадьбе». В поездках она предпочитала, чтобы с ней был «Коллектив» или по крайней мере Фрэнк и Нейтан. Её муж вызывал удивление среди людей со стороны вроде Майка Уоллеса, который называл его «выхолощенным компаньоном»[408]. «Коллективу» было привычно молчание Фрэнка, но у других его пассивность вызывала тревогу за потребность Рэнд в доминировании. Немногие понимали, насколько важным было для Рэнд присутствие Фрэнка. Ради объективизма она была готова пройти все виды испытаний известностью публичной личности. Но ей нужен был Фрэнк, её надёжный щит от окружающего мира.

Нигде Рэнд не пользовалась такой популярностью, как в кампусах колледжей. Впервые перед студенческой аудиторией она предстала в Йельском университете, и это был высший пилотаж. Один репортёр, присутствовавший на мероприятии, отмечал переполненность зала и пестроту аудитории, в которой были «дамы в меховых шапках или накидках, студенты в кроссовках и без пиджаков. Были люди с короткими волосами и длинными, мелькали бороды всех величин и цветов, скрывавшие молодые лица. На знаки «не курить» не обращали внимания». Своей аудитории из Лиги плюща Рэнд вещала напористо и уверенно, особое внимание уделив ответам на вопросы из зала. Когда кто-то спросил про её «оскорбление» «Нового курса», Рэнд парировала: «Это было не оскорбление, а проклятие»[409]. Под конец все аплодировали ей стоя. Речь вернула Рэнд к роли, которой она так наслаждалась во времена поддержки Уилки: основного докладчика, рассуждающего перед большой аудиторией.

После Йеля она регулярно начала принимать приглашения от разных колледжей посетить их кампусы. Будучи выдающимся и эффективным оратором, она всегда собирала переполненные залы. На публике Рэнд поддерживала загадочность и эффектность своего образа. Её тёмные волосы были подстрижены на манер моды 1940-х гг., а кроме того, она носила длинную чёрную накидку с брошью в виде доллара на отвороте. Спустя несколько десятилетий эмиграции она по-прежнему говорила с характерным русским акцентом. На вечеринках в окружении своей нью-йоркской свиты она курила сигарету за сигаретой, вставляя их в элегантный мундштук цвета слоновой кости. Вскоре Рэнд начала получать столько приглашений выступить, что больше не смогла принимать их все; только за 1965 г. она отклонила более 20 приглашений от колледжей и университетов. Она предпочитала выступать только на самых желанных ею площадках, например перед Лигой плюща и в некоторых государственных университетах, среди которых были Университет Висконсина и Калифорнийский университет в Беркли. После публикации «Для нового интеллектуала» Рэнд связалась с Бостонским Ford Hall Forum, где будет выступать с ежегодной речью на протяжении следующих 20 лет. Один из её крупнейших триумфов произошёл в 1963 г., когда Колледж Льюиса и Кларка пригласил её в свой кампус для участия в ежегодной Неделе чтения, поручив всем студентам ознакомиться с романом «Атлант расправил плечи» (помимо прочих произведений), и наградил её почётной докторской степенью в области гуманистики литературы[410].

Несмотря на то что Рэнд не входила в большинство образовательных программ своих коллег, её идеи поселились в тени другого мира, где студенты обменивались друг с другом своими интеллектуальными ресурсами. Один молодой человек вспоминал, как он первый раз столкнулся с объективизмом: «Один из моих глубокоуважаемых однокашников, прочитавший «Атланта», задал мне сразивший меня вопрос: «Интересно, только мой отец, работая хирургом, вынужден платить больший процент подоходного налога, чем остальные?» На это у меня ответа не было». Уверенный в полноте теории Рэнд, он использовал её в качестве оправдания и доказательства её социальной позиции. Выступления Рэнд в кампусах стали дверью в мир объективизма для многих. Её дерзкая подача заряжала зрителей энергией и шла вразрез с более прозаичными, сдержанными презентациями идей, которые студенты привыкли видеть. После речи Рэнд в Виргинском университете один из студентов сказал Рэнд, что её речь была первой, «от чего он пришёл в восторг за три года учёбы в колледже». Интерес к Рэнд был заразительным. Одна студентка из Брауновского университета шла по территории кампуса и увидела «вокруг кого-то громкую, оживлённую толпу». Причиной шумихи была Рэнд, только что выступившая с речью «Интеллектуальное банкротство нашего времени». Из любопытства студентка начала читать труды Рэнд и за летние каникулы приобщила к ним двух своих братьев[411].

Студентам нравилась Рэнд, потому что она предлагала привлекательную альтернативу основным течениям интеллектуальной и политической культуры 1960-х гг. Рэнд была идеологом старой закалки, безоглядным моралистом и идеалистом. Объективизм резко контрастировал с самыми распространёнными университетскими идеями, где большинство интеллектуалов стали скептически относиться к утверждениям об объективной действительности и отдавать предпочтение взгляду с разных точек зрения, субъективности и обусловленной природе реальности. Они, по словам Рэнд, «были принципиально против принципов». Философия стала замкнутой и понятной лишь немногим, а в профессиональном дискурсе стали преобладать рассуждения о математике и логике, а также лингвистике. Рэнд же, напротив, в непринуждённом стиле писала об этике повседневной жизни, проблемах с деньгами, сексом, работой и политикой[412]. Её идеи сильно резонировали со студентами, которые надеялись, что в колледже будут изучать великие вопросы бытия, но поняли, что их идеализм преградили скепсис и моральный релятивизм. Один объективист вспоминал: «Я думал, что философия и психология таят в себе ключ к пониманию «смысла жизни». Когда начал изучать эти дисциплины, то понял, что на самом деле вместо значения слов я разбираюсь в поведении крыс в лабиринте»[413]. Объективизм устранил остававшиеся без внимания недочёты университетов.

Другой студент в своём письме к Рэнд поведал ей о мириадах жалоб. Особенно его беспокоил повсеместный скепсис в двух университетах, где он учился: «Каждого, кто стремится сделать или делает утверждение насчёт правды и / или красоты, а) игнорируется; б) получает в ответ непонятную доброжелательную улыбку; в) осуждается; г) получает в ответ насмешку и ярлык «несостоятельности взглядов» или д) воспринимается беглецом из давно забытых мест, которые, к счастью, уже «утеряны»[414]. Рэнд же интересовали вопросы как правды, так и красоты. Она считала себя лидером почти утерянной школы романтизма и критиковала писателей-натуралистов и прочих представителей этого направления в искусстве, называя их «сточной школой». Ссылаясь на «Лолиту» Владимира Набокова, Рэнд критиковала современных интеллектуалов и писателей: «Они чувствуют ненависть к любой проекции человека как чистого, уверенного в себе, сильного существа. Они превозносят лишения; они наслаждаются видом человека, плюющего в своё собственное лицо»[415]. Ей нравились популярные детективные романы Микки Спиллейна, в которых крутой детектив упорно выслеживал злодеев.

Кроме того, объективизм был привлекателен, потому что мог дать крепкую опору на скользкой поверхности добра и зла. Рэнд была убеждена в том, что этика научно обоснована природой человека в её правильном понимании. Человек – существо рациональное, а потому то, что идёт на благо его жизни, само по себе есть добро. Ещё более важным, чем оценка эгоизма, была убеждённость Рэнд в том, что её этику можно подтвердить и защитить с объективной точки зрения. Один радиоведущий вспоминал, как пришёл к объективизму: «Я думаю, самые большие перемены происходят, когда ты понимаешь, что имеются абсолютные понятия, что существуют планы как критерии, о которых ты теперь знаешь и которые понимаешь». Абсолютистская и рационалистическая формула этики Рэнд привлекала не меньше, чем её содержание. «Прежде всего Дэгни уверена в себе, и того же хотело для себя множество молодых людей», – вспоминал в интервью один из студентов – последователей идей Рэнд[416].

Я много думаю о людях. Нет, не обо всех, только о тех, кто достоин своего имени.

Но Рэнд предлагала в своих идеях не только определённость, но и мысль о том, что вещи создавали смысл, что мир был рациональным, логичным и его можно понять. Особой чертой, за которую хвалили роман «Атлант расправил плечи», был порядок. Мир романа, в котором политика, философия, этика, секс и каждый из всех прочих аспектов жизни человека изображались как единое целое. Точно так же, когда Рэнд дала предпринимателям набор идей, удовлетворявших их потребности в том, чтобы чувствовать себя порядочными и честными в своей работе, теперь она дала молодым людям философскую систему, обеспечивавшую их жизни порядком и определённостью. Данный аспект привлекательности её идей будет постоянно упоминаться при обсуждении её влиятельности. Один из молодых поклонников Рэнд сказал, что до знакомства с её работами он был «очень запутавшимся человеком», но «вы ответили на все мои вопросы, но что ещё важнее, дали моральное одобрение моего существования». Зачастую соблазнительности понятного мира Рэнд хватало для того, чтобы читатель за один вечер избавился от своих прежних убеждений, с которыми жил долгое время. Один человек, определявший себя «альтруистом и социалистом», поначалу относился к её трудам скептически, но вскоре разглядел в Рэнд «цельную философию, которая не обходила стороной ни один аспект жизни», что он всегда и искал. Шерон Пресли, одна из немногих женщин, проявлявших активность в либертарианском движении, вспоминала о книге «Атлант расправил плечи» как об откровении: «Только после знакомства с творчеством Рэнд в моей жизни появилась своего рода понятная теория или набор принципов, которые были мне понятны… Поэтому она оказала огромное, непомерное влияние на мою жизнь»[417]. Объективизм тотчас затмил собой её прошлые взгляды, поскольку идеи Рэнд переплетались между собой и дополняли друг друга.

Во многом влияние идей Рэнд походило на влияние марксизма. Воспоминания Артура Кёстлера о том, как он пришёл к коммунизму, отражаются в настроениях читателей Рэнд: «Будто всё вокруг меня предстало в новом свете; вся Вселенная пришла в порядок, будто кусочки пазла сложились благодаря одному магическому движению. Теперь есть ответы на все вопросы; сомнения и конфликты остались в извращённом прошлом». Лишь небольшая часть читателей Рэнд стали настолько же преданными её идеям, насколько Кёстлер марксизму, но в целом динамика была похожей. Одна 24-летняя девушка сказала Рэнд: «Вы объединили все мои разрозненные мысли в упорядоченную, работающую систему – одно это уже стоит многих лет моей жизни»[418]. Философия Рэнд могла внести ясность в умы рассеянных, заменив сомнения и неопределённость увлечённостью и убеждённостью.

Вне зависимости от того, что некоторые базовые сходства были очевидны, они были причиной привлекательности Рэнд для людей. В исследовании молодых консерваторов 1963 г. «Они скорее будут правыми» Эдвард Кейн назвал Рэнд основным теоретиком консервативной молодёжи, а также дал описание её типичного поклонника. Согласно Кейну, последователи идей Рэнд были ограничены количеством, «но не качеством. Они наверняка представляют себя кем-то, кого Джон Голт смог бы позвать в своё убежище в горах. Будучи яркими, бдительными и уверенными в своих возможностях, они восхищаются героическими жестами. Им есть что предложить, и они считают, что хорошую работу нужно адекватно поощрять, кроме того, они уже давно презирают секонд-хендеров или трутней, о которых пишут в своих лабораторных или курсовых работах»[419]. Хотя символичным объективистом Кейна был мужчина, сам образ Рэнд, наряду с её независимыми и умными героинями, сделал объективизм привлекательным для студенток, находящихся в поисках примера для подражания. Вне зависимости от гендера студентов Рэнд привлекала тех, кто был достаточно умён и был готов учиться за пределами курса. Никто из тех, кто дрогнул перед тысячестраничным романом, не сможет продвинуться в мире объективизма далеко.

Как только студенты начинали общаться с Рэнд, они также хотели, чтобы она была с ними и на занятиях, что всегда заканчивалось катастрофой. В Брауновском университете успеваемость студентов сильно ухудшилась после того, как они начали сильно опираться на философию Рэнд в своей учёбе. Началось с курсовой по Франклину Рузвельту, которого охарактеризовали «социальным метафизиком» с разрешения Натаниэля Брэндена. Затем после «Зачем я пишу» один студент решил взяться за романтизм. Он вспоминал: «До тех пор до меня просто не доходило, что я пишу нечто реалистичное, натуралистичное. Айн Рэнд сделала так, чтобы это звучало как международный коммунистический заговор. Предательство Тарзана. Я просто был потрясён». Теперь этот студент, ранее бывший звездой занятий по писательскому мастерству, начал штамповать неоригинальные романтические истории в стиле Рэнд, «как фильмы категории С». Его преподаватель впал в отчаяние, когда увидел, как за один вечер талант его лучшего ученика улетучился, но студент вспоминал это так: «Я никогда не думал, что со мной происходило то же, что и с Говардом Рорком, когда декан выгонял его»[420]. Игнорирование или дискриминация не тяготили объективистов; для них это был знак того, что они поступают как честные, независимые индивидуалисты.

Студенты продолжали выражать стремление разделять идеи Рэнд и в процессе зачастую становились настоящим проклятием для своих преподавателей. Один студент Государственного университета Монтклер в Нью-Джерси рассказывал о своих баталиях с профессором политологии: «Однажды после занятий я порекомендовал ему ваши книги и произнёс клятву верности себе. Он поморщился»[421]. Рэнд не жаловала университетских профессоров всех мастей. Некоторые прибегали к упреждающим мерам: «Новости объективизма» сообщали, что один профессор философии автоматически списывал со счетов тех студентов, что писали доклады по объективизму. По прибытии в Колледж Уэллсли Нора Эфрон была приглашена на ознакомительный семинар, на котором обсуждалось зло философии Рэнд. «Как я рад, что прочитал вашу замечательную рецензию!» – сказал один профессор французского языка Колумбийского университета Сидни Хуку, вспоминая недавнюю случайную встречу со студентом, испытывавшим «буйный энтузиазм в отношении философии Айн Рэнд». Отчаянно пытавшийся «сделать так, чтобы студент понял, что для логического анализа требуется воспринимать суждения Айн Рэнд правильно», профессор был благодарен Хуку за предоставленное опровержение её идей в самой уважаемой газете нации[422].

Один автор из New University Thought заметил, что этот настрой разделяют многие университетские профессора. Роберт Л. Уайт нехотя признал влиятельность Рэнд, назвав её «действительно популярным идеологом правого крыла» и отметив «неподдельное рвение к её идеям среди простых людей». Согласно Уайту, Рэнд была единственным современным писателем, которым постоянно восхищались его студенты, и ему «было страшно думать о вероятности того, что Айн Рэнд может быть единственным писателем, ангажирующим преданность студентов, которых я, вероятно, неэффективно пытаюсь учить». Уайт думал, что Рэнд была «ужасающе плохим писателем», и снисходительно считал самоидентификацию студентов с героями её романов «жалкой». Однако Уайту было страшно. Даже закрывая глаза на то, что он не мог воспринимать Рэнд как мыслителя или писателя всерьёз, его беспокоило то, что, когда его студенты с возрастом избавятся от её идей, «какое-то количество яда Айн Рэнд уже успеет отравить их мысли – он загноится и деформирует их как граждан и, возможно, сделает их жертвами новых тоталитаристов Америки»[423]. Как и многим критикам Рэнд, Уайту было трудно представить Рэнд просто очередным сеятелем идей на рынке.

Профессорская оппозиция Рэнд, несомненно, подкармливалась её репутацией правой экстремистки. В кампусах колледжей те, кто интересовался творчеством Рэнд, обычно тяготели к консервативным студенческим организациям, делая объективизм выдающимся сегментом деятельности молодого населения. «Атланта» резко раскритиковали современники Рэнд как со стороны консерваторов, так и со стороны либертарианцев, но молодое поколение отнеслось к роману с большим энтузиазмом. Опрос консервативных студентов, проведённый National Review в 1963 г., показал, что «среди объективистов наблюдается небольшой, но ощутимый прогресс», а их количество составляет менее 10 % от всех студентов, придерживающихся правого крыла[424]. В опросе участвовали Колледж Сары Лоуренс, Уильямс колледж, Йельский университет, Университет Маркетта, Бостонский и Индианский университеты, Университет Южной Каролины, Говардский университет, Рид-колледж, Дэвидсонский колледж, Брандейский и Стэнфордский университеты. Наибольшее число самопровозглашённых объективистов обнаружилось в Стэнфорде и Бостоне (7 и 5 % соответственно). В Калифорнии у неё было большое количество последователей как в государственных, так и в частных школах.

С первых дней идеи Рэнд не давали покоя «Молодым американцам за свободу» (Young Americans for Freedom – YAF) – одной из первых молодёжных организаций консерваторов. Будучи идеей Уильяма Ф. Бакли, его группа сделала своим основным принципом «Положение Шэрон», и произошло это в 1960 г. на собрании в поместье Бакли в Коннектикуте. Как и Рэнд, Бакли хотел сформировать коллектив молодых активистов, которые станут оказывать влияние на политическое будущее страны. Впрочем, новые интеллектуалы Бакли более клялись в верности Богу и стране, нежели разуму и капитализму. Несмотря на то что Бакли намеревался создать группу, которая будет продвигать коалиционистский подход National Review, не все члены YAF были с ним согласны. Первый староста организации Роберт Шакман, студент Йельского университета, годом ранее написал Рэнд излишне сентиментальное письмо настоящего поклонника: «Атлант расправил плечи» исполнил то литературное обещание, которое дал мне «Источник»: обещание логичного взгляда на существование, основанное на опыте, взгляда, которого я всегда придерживался, но не мог озвучить»[425]. Теперь он вместе с несколькими товарищами стал работать над тем, чтобы сделать светское либертарианство Рэнд важной составляющей YAF. В споре по предложенному названию организации они большинством голосов были против «Молодых консерваторов» и обеспечили «Положение Шарон» либертарианским подтекстом. Для Шакмана и прочих светских либертарианцев прокапиталистическая философия Рэнд, в отличие от её атеизма, была интересна.

Другой выдающийся молодой консерватор, Карл Гесс, считал привлекательным во взглядах Рэнд именно атеизм. Будучи практикующим католиком, он стал сомневаться в своей вере после знакомства с творчеством Рэнд. Он вспоминал: «Моей брони из ритуалов и таинств было недостаточно для того, чтобы справляться с ударами, которые наносили интерес к науке, а также незыблемая аргументация Айн Рэнд». Подобным образом с идеями Рэнд во время своего религиозного кризиса познакомился молодой беженец из Венгрии Тибор Махан, ставший впоследствии либертарианским философом. Махан боролся с этическими императивами христианства, развивавшими в нём чувства вины, стыда и замешательства. Прочитав «Источник», он убедился, что нужно оставить свои религиозные убеждения в прошлом в угоду рациональной нравственности Рэнд. Спустя год он поведал Рэнд: «Я изменился настолько сильно, что это сможет понять только тот, кто сам через это проходил». Он приложил письмо, которое отправил батюшке, и получил в ответ от Рэнд вдумчивый и вдохновляющий ответ.

Хотя объективизм казался неким способом побега от регилии, чаще всего он был её заменителем, преподнося ту же систематизацию и нравственные ценности, только без ощущения конформизма. Идеи Рэнд, с одной стороны, позволяли студентам отвергать традиционную религию и не чувствовать себя потерянными в нигилистичной, бессмыссленной вселенной. Но, с другой стороны, объективисты сбрасывали с себя оковы семьи и приличия, вновь определяя себя атеистами. «Прошлой весной я сбросил с себя религиозность, а этой осенью на курсе в Вашингтоне принял для себя Принципы. Два решения, лучше которых едва ли что-то можно вообразить», – с гордостью сообщал Рэнд один студент из Джорджтауна[426].

Как и большинство консерваторов, Рэнд была воодушевлена борьбой Голдуотера за выдвижение своей кандидатуры от Республиканской партии в 1964 г.[427] Его главного оппонента, губернатора Нью-Йорка Нельсона Рокфеллера, она считала очередным Эйзенхауэром – опасным центристом, который сделает различия между двумя партиями гораздо менее ощутимыми. В отдельной статье, специально выделенной от остальных в октябрьском номере «Новостей объективизма» 1963 г., Рэнд предлагала «всем, кто интересуется политикой, и в особенности всем, кто подерживает капитализм», зарегистрироваться республиканцами, чтобы отдать свой голос за Голдуотера на определении кандидатов на первоначальном этапе. Поначалу в своей хвале Голдуотеру она была осторожна и писала: «В настоящий момент он – лучший кандидат по сравнению с остальными». Спустя шесть месяцев у неё прибавилось энтузиазма. В заметке «Как составить мнение о политическом кандидате» она будто убеждала себя в несущественности его религиозных воззрений. Она уверяла своих читателей в том, что нет необходимости принимать философию кандитата полностью, а можно учитывать лишь то, что касается её политической составляющей. С этой точки зрения Голдуотер по-прежнему был лучшим кандидатом, «потому что его отправной точкой была свобода… Что-то он может делать неправильно, но в целом он движется в верном направлении». Кроме того, он был «единственным, кто не жаждал власти». Что касается его политики, больше всего Рэнд восхищалась агрессивной позицией Голдуотера в отношении внешних связей, его призывами к национальной чести и его отношением к «собственным интересам и самоуважению Америки». Как только Голдуотер прошёл в следующий тур, она, воспользовавшись контактами с общими знакомыми, стала активно искать в его президентской кампании роль для себя и предлагать свою помощь в любом объёме[428].

Голдуотер и Рэнд черпали вдохновение из одного либертарианского источника. За время голдуотеровской кампании число подписчиков «Новостей объективизма» многократно возросло: с 1000 в 1963 г. до 15 тыс. к концу следующего года[429]. Сенатор от Аризоны был выходцем с Крайнего Юга США, где книги Рэнд любили, помимо всех остальных, также владельцы малого бизнеса. В штате Вашингтон избирательная комиссия Голдуотера заказала 200 экземпляров книги «Атлант расправил плечи» для потенциальных сторонников. Голдуотер, как и Рэнд, говорил о прибыли, производстве, обременениях налогами и государственном регулировании. «Наличие дохода несомненно является знаком ответственного поведения», – заявил он в сенате, практически процитировав идеи Рэнд относительно денег как источника всего добра[430]. Его вера во власть и эффективность свободных рынков привлекала независимых предпринимателей, формировавших фундамент его организации.

Молодые поклонники Голдуотера быстро заметили, что он воплощает в себе идеальный образ независимого, мужественного героя Рэнд. Джером Таккилл, убеждённый либертарианец, вспоминал: «Важнее позиции Голдуотера был тот факт, что он смог создать себе образ человека, будто бы рождённого для этого… При первом же взгляде становилось понятно, что его место – в Ущелье Голта, в окружении бастующих героев с горящими глазами и стройных, энергичных героинь в развевающихся на ветру плащах». По воспоминаниям одного студента из MIT, среди них, тех, кто принимал участие в кампании, было полно поклонников Рэнд. Он присоединился к YAF и «Студентам за Голдуотера» и понял, что «большинство ключевых фигур в обеих организациях (зачастую они сразу состояли и в одной, и в другой) были объективистами, и я продолжал принимать участие в обсуждениях идей Рэнд, даже не прочитав ни одной её книги». Связь Рэнд с голдуотеровской кампанией укреплял Карл Гесс, преданный студент NBI и один из главных спичрайтеров Голдуотера. Гесс щедро сдабривал речи босса рэндийским сленгом. «В них ощущалось сильное влияние писательницы, воспевавшей романтический капитализм, Айн Рэнд», – писали в Washington Star об одной из речей Голдуотера[431].

По мере хода кампании Рэнд вомущалась карикатурами на Голдуотера в СМИ, где он представал расистом. Это правда, что и она, и Голдуотер были против Закона о гражданских правах 1964 г., наглядный пример приемлемости либералов, но никто из них на самом деле не был по-настоящему предубеждён. Рэнд поносила расизм как «низшую, сугубо примитивную форму коллективизма», а Голдуотер осуществлял расовую интеграцию семейного бизнеса ещё много лет назад, задолго до вступления в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Но либертарианские взгляды Голдуотера брали верх над расовым либерализмом. Он был одним из немногих сенаторов, выступавших против билля, важного нормативного правового акта, целью которого было решение проблемы неподатливого наследия расовой дискриминации на юге страны. Решение Голдуотера было продиктовано принципами, которых он придерживался долгие годы. Будучи убеждённым сторонником автономии отдельных штатов, он был осведомлён о расширении полномочий, которые получит федеральное правительство, если закон примут. Руководствуясь анализом своих друзей, Уильяма Ренквиста и Роберта Борка, он также полагал, что данный акт противоречил Конституции, поскольку нарушал право на частную собственность. В условиях электоральной потасовки такие идеи казались праздными. Количество голосов за Голдуотера сократилось, потому что голосовать за него означало голосовать за сегрегацию.

Рэнд воспринимала его действия по-другому, потому что разделяла его индивидуалистический взгляд на права, как и убеждение в сокровенности частной собственности. Но в отличие от Голдуотера, на Рэнд не производила впечатление доктрина об автономии штатов, «относившаяся к разделению власти между местными и национальными органами… Это не означает, что власти штата получат неограниченный, необоснованный контроль над своими гражданами». Впрочем, её тоже ужасали поправки 2 и 7, запрещавшие дискриминацию в местах общего пользования и трудоустройстве. Если закон примут, он станет «худшим нарушением прав собственности за всю жалкую историю Америки», – писала она. Первых сторонников гражданских прав, которые боролись с правительственной сегрегацией, Рэнд одобряла. Теперь же она критиковала «лидеров негров» за их борьбу с дискриминацией при помощи «требований особых расовых привилегий». Рэнд считала понятие расы коллективистской выдумкой, периферийной категорией, включённой в объёмную философскую систему. Её понимание истории Америки не исключало расовые вопросы, но удобно помещало их в более масштабное ви́дение капитализма. Рабство для неё попросту было доказательством «смешанной экономики» страны, а Гражданская война демонстрировала превосходство капиталистического Севера над «аграрно-феодальным Югом»[432].

На страницах «Новостей объективизма» Рэнд самоотверженно защищала Голдуотера от распространённого ощущения, что он представлял «правых радикалов» – опасных маргиналов, якобы ставивших под угрозу американскую демократию. Поводом для подобных обвинений была популярность Голдуотера среди членов Общества Джона Бёрча (John Birch Society – JBS), закрытой антикоммунистической организации. Её члены вместе с основателем, производителем конфет Робертом Уэлчем, исповедовали антисемитизм и были сторонниками причудливых теорий заговора. Однажды Уэлч произвёл фурор, высказав свои подозрения, что Дуайт Эйзенхауэр был коммунистическим агентом. Члены этого общества, которое держало список своих сторонников в секрете, присутствовали в каждом сегменте правого крыла. Однако их странности, как только их раскрыли СМИ, превратили JBS в актуальную политическую проблему. Во время выборов губернатора Калифорнии в 1962 г. Ричард Никсон осудил деятельность организации. Таким образом он хотел получить расположение центристов, но на самом деле это стоило ему солидной базы избирателей, а поэтому выборы он проиграл. Голдуотер был не готов пойти на такое, потому как понимал, насколько JBS важно для его кампании. Его члены были настолько же обычным делом среди взрослых волонтёров, насколько объективисты среди студентов. Голдуотер действовал осторожно, прибегая к помощи волонтёров JBS, не афишировавших свои связи с организацией[433].

Человек, находящийся на вершине интеллектуальной пирамиды, больше других отдаёт тем, кто находится ниже него, однако не получает за это ничего, кроме материального вознаграждения.

Рэнд не беспокоили обвинения JBS, которые она расценивала как «искусственные и своего рода подставные». Она успела встретиться с Уэлчем за обедом до своего первого появления в Ford Hall Forum; очевидно, это знакомство было успешным, несмотря на различия их взглядов. После Уэлч дал Рэнд копию антикоммунистической автобиографии Грейс Лампкин, отметив, что, хотя Рэнд и не согласится с темой повествования, ей всё равно будет интересно. В JBS даже разработали стандартное письмо для объективистов, которых интересовало вступление в организацию. «Поскольку мисс Рэнд является убеждённой атеисткой, она определённо не станет членом нашего Общества, поскольку оно предполагает, что его участник должен верить в Бога, – говорилось в письме. – Тем не менее нам пригодится любая помощь в продвижении принципов ограниченного правительства, большей индивидуальной ответственности, а также лучшего мира за пределами Общества, которую вы сможете оказать». По мнению Рэнд, JBS – всего лишь очередная группа сбившихся с пути религиозных консерваторов. Она не понимала, насколько сильно это общество в умах масс ассоциировалось с зарождением идей фашистской и тоталитарной власти среди черни. JBS тесно (и ложно) связывали с убийством Кеннеди. Оно вселяло страх в сердца либералов, восприимчивых к демагогам после целой эпохи тоталитаризма. Рэнд же, наоборот, было интересно: «А в чём конкретно заключается зло так называемых правых радикалов?» Она утверждала, что им не может быть расизм, поскольку «основным активом расизма в этой стране» были демократы-южане[434].

Рэнд считала обвинения в расизме дымовой завесой для либеральных противников капитализма. Она придерживалась мнения, что Голдуотер стал популярен именно благодаря тому, что он поддерживал капитализм, потому что главным вопросом того времени был «капитализм против социализма». Подводя итоги республиканской конвенции, она писала: «Теперь рассмотрим понятие «экстремизм». Подразумевается, что оно означает нетерпимость, ненависть, расизм, фанатизм, бредовые теории и призыв к насилию. Его истинное значение – защита капитализма»[435]. В некотором отношении Рэнд была права. Сторонники либерализма, казалось, становились особенно недоверчивыми при упоминании либертарианских идей, в то время как поддержка поправок, например о запрете подоходного налога, не была среди для JBS редким явлением. Однако свободный рынок был лишь одной из составляющих всеобъемлющего мировоззрения членов JBS, среди которых также была непреклонная оппозиция гражданским правам и антикоммунизм а-ля Маккарти. Со своей односторонней сосредоточенностью на капитализме Рэнд пропускала моменты зарождения новых политических реалий. Насилие и беспорядки 1964 г., в том числе погромы в Филадельфии и Рочестере, подливали масла в огонь волнений на расовой почве. Голдуотер обозначил свою позицию в качестве оппонента демократическому подходу к пониманию концепции гражданских прав; нравилось ему это или нет, он постепенно становился центральной фигурой в политическом столкновении по поводу интеграции и десегрегации, и эти вопросы способствовали его успеху в политике гораздо больше, чем капитализм.

Будучи ярой сторонницей Голдуотера вплоть до момента его номинации в Cow Palace в Сан-Франциско, Рэнд разочаровалась в нём, когда он перешёл к всеобщим выборам. Это была та же ошибка, которую допустил Уилки. Голдуотер стал отстраняться от своей прокапиталистической позиции, становясь центристом, который мог понравиться большинству избирателей. Впоследствии Рэнд жёстко раскритиковала предвыборную кампанию: «О капитализме не было и речи. Никакой речи об этатизме. Никаких разговоров об откровенно вредоносной государственной политике в течение последних 30 лет. Не было никакого обсуждения. Не было никаких проблем». За месяц до выборов Рэнд предупредила своих читателей, что Голдуотер шёл курсом на крах, и призывала приготовиться к «горькому разочарованию». Вероятно, в надежде изменить ситуацию к лучшему, когда кампания подходила к концу, Рэнд прислала Голдуотеру текст речи, которую он должен был прочесть, не указав её автора[436]. Её речь, как и приложенное письмо, были переосмыслением консерватизма с чисто экономической точки зрения и взывали к силе свободного рынка. Но те, кто занимался кампанией, которая теперь уже перешла точку невозврата, проигнорировали её старания.

На самом деле Голдуотер столкнулся с почти невыполнимой задачей. Он пытался противостоять опытному политику Линдону Бэйнсу Джонсону, уже успевшему перетянуть на себя одеяло с убитого Джона Ф. Кеннеди. Непочтительный, скоропалительный и простой стиль Голдуотера, настолько полюбившийся прямолинейным либертарианцам, был его большой слабостью. Разрисованный в карикатурах расистом-фанатиком, ведущим Соединённые Штаты к ядерной войне, Голдуотер с треском проиграл всеобщие выборы. Помимо Аризоны, единственные штаты, где он набрал достаточное количество голосов, были далеко на глубоком Юге, кишащим теми самыми южными демократами, о которых и говорила Рэнд, критикуя расизм. Тем не менее решительное поражение Голдуотера ознаменовало политические перемены, поскольку его позиция сделала Республиканскую партию компетентной на Юге в национальном масштабе впервые с времён Гражданской войны. Оно ознаменовало первую национальную политическую реорганизацию после «Нового курса» Рузвельта[437].

«Ещё слишком рано», – поведала Рэнд New York Times в день поражения Голдуотера. Сторонникам капитализма нужно «начать с начала» и сконцентрироваться на вопросах культуры, а не практической политики[438]. Тот же вывод она делала после кампании Уилки: к общественному консенсусу о благах капитализма следует прийти до достижения успеха на выборах. Чистый капитализм относился скорее к неизведанному будущему, нежели к прошлому. Сам сенатор, казалось, был согласен с объяснениями Рэнд его проигрыша, цитируя её слова в своей колонке[439]. В «Новостях объективизма», своей частной площадке для мнений, Рэнд открыто обвиняла Голдуотера в его поражении. Она была потрясена тем, что единственными избирателями, которых ему удалось привлечь, были белые южане: «В сложившихся обстоятельствах самым гротескным, иррациональным и постыдным следствием проведения кампании является тот факт, что единственной частью страны, которая якобы выступает за свободу, капитализм и права человека, был аграрный, феодальный, расистский Юг»[440]. Словно лучиком надежды была твёрдая и философская речь по поводу Голдуотера, но было уже слишком поздно.

Несмотря на интерес к Голдуотеру, Рэнд прокладывала свой путь, отличный от консервативного движения в целом, что отражалось в её втором научно-популярном труде «Добродетель эгоизма». В то время как традиционный консерватизм подчёркивал важность обязанностей, ответственности и социальной взаимозависимости, основу правой идеологии, которую продвигала Рэнд, составлял отказ от морального долга по отношению к окружающим. Один из её читателей сообщил ей после того, как расправился с «Атлантом»: «Я держался принципа быть сторожем своему брату, задаваясь вопросом, почему те, кто говорил мне об этом, не сторожили своих братьев. Я считал своим моральным долгом отказываться от богатства, успеха и любви до тех пор, пока не будут решены вопросы угнетённых. Мне было интересно, почему я чувствовал негодование, если давал бездомному четвертак, и вину, если не давал. Эти противоречивые эмоции сбивали меня с толку, и я думал: «Со мной что-то не так». Да, что-то было не так, но только не со мной, а с моими взглядами»[441]. Рэнд разделяла страх консервативных сторонников объединений из National Review перед социализмом и подозрительность по отношению к деятельности государства, однако её мотивы опирались на совершенно другой социальный контекст. Её ви́дение общества было атомическим, а не органическим. Идеальное общество Рэнд состояло из торговцев, предлагавших ценности в обмен на ценности, чьи взаимоотношения ограничивались длительностью данной сделки.

Одним из создателей «Добродетели эгоизма» был Беннетт Серф из Random House, жаждавший внести свою лепту в труды Рэнд. Она была настоящей золотой жилой для издательства, которое также опубликовало «Для нового интеллектуала» и биографию Брэнденов, «Кто такая Айн Рэнд?». Общие продажи этих книг сильно превышали сотни тысяч экземпляров и не демонстрировали тенденцию к снижению. Серф предположил, что некоторые речи и статьи Рэнд из её новостного издания можно перекомпоновать в отдельный том. В ответ на это Рэнд предложила новую книгу, озаглавленную «Новые рубежи фашиста», в которой она развивала мысли из одноимённого эссе. Поначалу Серф отнёсся к проекту с энтузиазмом, но со временем его всё больше начинало смущать название, поскольку ему не удавалось привлечь внимание отдела продаж.

Дерзкое название было выбрано специально, а кроме того, оно отражало отвращение Рэнд к администрации Кеннеди. Знаменитое высказывание Кеннеди на его инаугурационной речи: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, спрашивайте, что вы можете сделать для своей страны», – привело Рэнд в ярость[442]. (Милтон Фридман также счёл это высказывание спорным, подвергнув Кеннеди критике уже в первом предложении «Капитализма и свободы».) В своём эссе она сопоставляла отрывки из речей Кеннеди и Гитлера, чтобы продемонстрировать их схожесть; по её мнению, они оба были коллективистами, требовавшими, чтобы человек жил ради государства. Такого рода сравнение было для Серфа чересчур, и он попросил убрать его и выбрать новое название. Рэнд рассерженно отклонила оба предложения и обвинила Random House в нарушении условий договора. Она выбрала это издательство, потому что оно пообещало не подвергать её работы цензуре; с её точки зрения, просьба Серфа доказывала, что их соглашение было фикцией. Она расторгла контракт и издала книгу с помощью New American Library, филиала Penguin.

Серф не сразу понял, что произошло. Издательство покинул лучший автор, прихватив с собой и дружеские отношения. После первого сердитого обмена письмами он тщетно стал ждать новых писем от Рэнд. Даже убийство Кеннеди не принесло от неё комментариев. Он стал умолять: «Сильные, но честные разногласия по поводу публикации не могут так сильно сказаться на наших отношениях! Пожалуйста, напиши мне». Наконец Рэнд смилостивилась, отправив ему короткую записку с наилучшими пожеланиями. Серф был ошеломлён и опечален отношением Рэнд. Он продолжил с интересом следить за её карьерой. «Как же хорошо быть уверенным в своей правоте!» – сказал он заведующему отделом распространения, когда обновлял подписку на журнал Рэнд[443]. Серф ходил вокруг Рэнд по тонкому льду, так как она никогда не реагировала на критику хорошо. Даже Нейтан был не в силах переубедить её на этот счёт. Он выступал против смены названия «Добродетель эгоизма», утверждая, что оно изменит замысел и введёт читателей в заблуждение, но Рэнд не согласилась.

Когда «Добродетель эгоизма» увидела свет в 1964 г., оказалось, что с её помощью Рэнд пыталась донести свои политические и философские идеи из новостной рассылки до более широкой аудитории. По большей части книга состояла из статей, которые уже были опубликованы, однако, помимо этого, в ней было и новое важное эссе «Этика объективизма», впервые прочитанное на симпозиуме в Висконсинском университете. В нём речь шла о новом восприятии Рэнд себя в качестве философа-новатора. В основном эссе представляло собой тяжёлый труд, в котором Рэнд давала подробные определения таким терминам, как «объект перцепции», «концепция» и «абстракция». Далее она быстро переводила свои идеи в общую идиому: «Принцип торговли – единственный рациональный нравственный принцип человеческих отношений, личных или социальных, частных или общественных, духовных или материальных. Это принцип справедливости»[444]. Её возвеличивание образа торговца отражало либертарианскую идею о договорном обществе, в котором индивид наконец будет свободен от феодальных иерархий. Как и в 1940-х гг., Рэнд вдыхала в либертарианскую теорию унаследованную мудрость для нового поколения.

Две последующие главы – «Права человека» и «Природа правительства» – повествовали о политической философии Рэнд и помогали обозначить её место по отношению к быстроразвивающемуся правому крылу. В «Правах человека» она начинала с обозначения взаимосвязи между капитализмом, частной собственностью и правами человека, которые были обусловлены друг другом. Затем она чётко обозначала разницу между экономическими и политическими правами. Согласно Рэнд, все права были политическими, потому что относились к действию, а не результату. «Право не подразумевает материальное применение этого права другим человеком; оно заключает в себе лишь свободу заслужить это применение благодаря приложенным усилиям». Глядя на платформу демократов 1960 г., в которой говорилось о правах на жилище, работу, образование и т. д., она задала вопрос: «За чей счёт?»[445]. Демократы пытались переосмыслить понятие прав с точки зрения экономики, такой подход она отвергала. Она утверждала, что Соединённые Штаты могли процветать благодаря признанию превосходства прав человека, что ограничивало влияние правительства, являвшего собой наиболее опасную угрозу. Переход к экономическим правам наделит государство властью, необходимой для захвата частной собственности одних для перераспределения другим. По своей сути, рассуждение Рэнд о правах походило на то, что было отражено в «Учебнике американизма», который она разделила с FEE несколько десятков лет назад. Теперь её рассуждения стали более зрелыми, основанными как на развитой философии объективизма, так и на конкретных примерах из истории и политики.

Подобным образом «Природа правительства» расширяла понятие принципа невмешательства из «Учебника американизма». Эту же идею она вновь выразила и в «Атланте», и в «Для нового интеллектуала», сделав её основным положением своей этики: «Ни один человек не имеет права инициировать применение физической силы против другого»[446]. Физическая сила была основным вопросом политической философии Рэнд, потому что, как она считала, права можно нарушить лишь с помощью физической силы. Роль правительства была в защите прав человека при помощи установки монополии на использование физической силы. Граждане будут отказываться от применения силы, зная, что их защитит государство, которое само ограничивается объективными законами. Чтобы защитить людей от преступников и агрессоров извне, правительство будет осуществлять функционирование своей монополии посредством полиции и вооружённых сил.

Несмотря на простую формулировку, в определении силы у Рэнд было множество нюансов. К силе она относила обман, вымогательство и нарушение условий контракта, позволяя, таким образом, правительству установить правовой режим, который создаст подходящую для коммерции систему. Рэнд также принципиально считала налогообложение «инициированием физической силы», поскольку оно, по сути, происходило «под дулом пистолета». Из этого следовал радикальный вывод: налогообложение само по себе безнравственно[447]. В отдельном эссе «Государственное финансирование в свободном обществе» Рэнд утверждала, что само намерение введения налогообложения является силой. Но в условиях истинно свободного общества, в котором нет налогов, откуда правительство будет получать деньги для осуществления своего надлежащего функционирования? Она предлагала несколько вариантов, таких как сбор с каждой контрактной транзакции, в том числе с кредитных трансфертов или правительственной лотереи. Подобные схемы «не смогли бы работать в современном мире», подчёркивала Рэнд, возлагая детали на «философию права»[448]. Она утверждала, что с помощью правильной организации, к которой нужно было ещё прийти, базовые принципы добровольного финансирования могут стать совместимыми с истинной свободой.

Как и большинство книг Рэнд, «Добродетель эгоизма» раскупали быстро, так что продажи четырёх изданий за первые четыре месяца перевалили за 400 тыс. экземпляров. Кроме того, она сильно повлияла на публичный имидж Рэнд. По предложению Роберта Гессена, члена «Коллектива», работавшего в сфере книжной торговли, книгу снабдили небольшой отрывной карточкой, которую читатель мог отправить автору, чтобы получить больше информации о философии Рэнд. Читатели, которых заинтересовали её идеи, обнаруживали целую объективистскую вселенную, полную основополагающих текстов, знаменитостей и возможностей для дальнейшего изучения. Даже те, кто не отправлял эту карточку, теперь знали, что существует движение, центром которого являлась Рэнд[449].

Взятое вместе желание NBI и Рэнд принимать непосредственное участие в актуальных событиях предлагало правому крылу новый путь развития. В 1955 г. National Review Уильяма Ф. Бакли объединял ряд соперничавших друг с другом идей, смешивая либертарианство, религиозный традиционализм и антикоммунизм в одну систему убеждений, названную им «американский консерватизм». Бакли почти целое десятилетие был своего рода монополистом правого дискурса, утверждая, что его синтез – единственный подходящий и действенный метод противостояния либеральному порядку. Теперь же он столкнулся с ощутимой преградой в виде Рэнд. После издания «Атланта» Рэнд начала воспринимать себя философом-абстракционистом, который может принести пользу человеческому знанию. Но свой след в истории она оставит именно как политический философ.

Глава восьмая

Любить – значит делать исключения

К середине 1960-х гг. популярность среди молодых консерваторов, нескрываемая поддержка Голдуотера, а также длительная актуальность книг вывели Рэнд на новый уровень привлекательности в основных культурных течениях. Когда произошёл общественный резонанс в связи с «Великим обществом» Линдона Джонсона и войны во Вьетнаме, идеи Рэнд начали казаться более релевантными и убедительными. В 1967 г. она приняла участие в ток-шоу Tonight Show Джонни Карсона три раза за пять месяцев. Каждый раз, когда Рэнд объясняла Карсону основы своей философии, публика реагировала так хорошо, что её приглашали вновь[450]. Тед Тёрнер, тогда ещё малоизвестный медиамагнат, заплатил из собственного кармана за печать 248 билбордов на Юге с простыми надписями: «Кто такой Джон Голт?»[451]. Спустя 10 лет после выхода романа «Атлант расправил плечи» Рэнд была на пике своей славы.

С успехом пришли и новые трудности. Больше всего беспокоили её отношения с Нейтаном. Рэнд открыто и многократно называла его своим интеллектуальным наследником. «Атланта» она посвятила ему (и Фрэнку), сделав так, чтобы его имя в умах общественности стало ассоциироваться с объективизмом, а также он был её бизнес-партнёром. Институт Натаниэля Брэндена расцвёл до национальных масштабов, с более чем 35 тыс. студентов в год, обучавшихся в более чем 50 городах[452]. Большая концентрация студентов института находилась на юге Калифорнии, в Нью-Йорке и Бостоне. В Нью-Йорке объективизм стал самостоятельной субкультурой со своими спортивными командами, вечерними кинопоказами, концертами и ежегодными вечерними приёмами. Студент NBI мог общаться, отдыхать и учиться исключительно с другими объективистами, как многие и поступали. Во главе этого общества стояли Нейтан и Айн, живые воплощения этой философии. Их связывали тысячи уз, личные и профессиональные, частные и общественные, прошлые и настоящие. Но впервые за 10 лет после того, как они стали любовниками, оба оказались как никогда далеки друг от друга.

Успех NBI вместе с известностью Рэнд превратили «Коллектив» из маленького, уютного кружка единомышленников в обожаемую, не способную избежать пристального внимания к себе ин-группу. Студенты NBI знали их всех в лицо. Нейтан был «высоким, ярким, его волосы спускались по его лбу светлыми волнами, а глаза блестели, как голубой лёд». (Меньше льстило то, что другие объективисты вспоминали его сходство с Элмером Гантри, называя «великим шоуменом»[453].) Барбара выглядела неприветливой и отстранённой. Она напоминала героинь Рэнд, с тонкими чертами лица и тусклыми светлыми волосами. Робкий и странный, Алан Гринспен иногда читал лекции из курса экономики свободного общества, а Леонард Пейкофф, витавший в тени Нейтана, преподавал историю философии.

Когда в отдалённых городах дебютировали записи курсов, Нейтан, как настоящая звезда, прибывал туда, чтобы прочитать первую лекцию. Однажды Рэнд поехала с ним в Лос-Анджелес, так количество людей, пришедших послушать курс, превысило тысячу, они заполнили несколько аудиторий. Такое турне от NBI не только вдохновляло тех, кто верил в их общее дело, но и помогало Нейтану сохранять контроль над своей огромной империей. Представители организации проходили тщательную проверку; они были официальными представителями NBI для подавляющего большинства студентов Рэнд, которые никогда не увидятся с ней или Нейтаном лично. Турне дало Нейтану возможность нанять новых людей, пообщаться с ними и понаблюдать за работой во всей стране в целом. Получая деньги от ряда студентов, слушавших курсы, представители NBI, уже будучи сторонниками объективизма, были намерены и дальше распространять идеи Рэнд[454].

Отношения в «Коллективе» теперь систематизировались резидентством и занятостью. О’Конноры и Брэндены переехали в одно и то же здание на Восточной 34-й улице, в котором также располагались офисы NBI и личный кабинет Нейтана. На Рэнд или объективистское предприятие работали многие из её близкого окружения. В дополнение к журналу NBI запустил книжную серию репродукций романтического искусства. Барбара Брэнден, исполнительный директор NBI, контролировала деятельность организации и преподавала курс эффективного мышления. Лекции приносили NBI хорошую выручку, как и подобает капиталистической организации. Клиентов для психоаналитических сеансов Нейтан и Аллан Блюменталь брали среди студентов NBI. Роберт Гессен, тогда ещё студент магистратуры исторического отделения Колумбийского университета, стал секретарём Рэнд. Члены «Коллектива» были не просто друзьями, они были соседями, и не просто соседями, а коллегами. Для большинства студентов NBI пробиться в эту компанию было невозможно.

Приглашение на субботние вечера в квартире Рэнд оставались наиболее желанными для объективистского общества. Большинство участников оригинального состава группы продолжали приходить на еженедельные собрания, а также старались всегда быть вместе на Новый год, один из самых любимых праздников Рэнд. Когда часы пробивали полночь, Рэнд демонстративно уходила с Фрэнком в спальню, откуда позже он появлялся со следами помады на лице. Рэнд была благосклонна к тем, кто добивался необычайных профессиональных успехов или обладал интеллектуальными и артистическими талантами, но «Коллектив» оставался прежде всего семейным делом. Единственными людьми извне, кто смог присоединиться к организации, были Мэри Энн Рукавина, студентка, изучавшая искусство и работавшая машинисткой Рэнд, когда та писала «Атлант расправил плечи», и её муж Чарльз Сурес. Вокруг «Коллектива» крутилось несколько непостоянных компаний и более преданных объективистов, которых время от времени приглашали на субботние собрания в квартире Рэнд или на частную вечеринку у одного из членов «Коллектива».

Новичков в NBI направляли на 20-недельный курс лекций Нейтана «Основные принципы объективизма», необходимый к прохождению перед более основательным изучением предмета. Он был самым успешным из того, что мог предложить NBI, и некоторые студенты даже проходили его дважды. Большинство прослушивали курс при помощи плёночной записи, которую они получали там, где проживали, а Брэнден читал лекции в Нью-Йорке, где постоянно собирал почти 200 студентов каждый раз, когда курс начинался. Несмотря на то что Брэнден дополнял его своими теориями психологии, в основном его курс представлял собой масштабную сводку идей Рэнд, её отношения к разуму, альтруизму, экономике, искусству и сексу.

Первая лекция поместила объективизм на карту истории философии и отражала «банкротство современной культуры». Следующие две лекции носили более технический характер, повествуя о таких философских темах, как разум, абстракция, формирование концепции, идентичность и причинная обусловленность. Третья лекция была посвящена «деструктивности концепции Бога». Затем фокус смещался на правильный когнитивный процесс, смешивая философию и психологические концепции. Потом речь заходила об этике Рэнд, в том числе об экономике и капитализме. Последние лекции были направлены на изучение самостоятельных тем, таких как природа зла, искусства и секса. Рэнд сама читала лекцию о «природе и смысле искусства». На последней лекции должен был прозвучать ответ на вопрос о том, почему «люди подавляют и загоняют в глубь себя не самое плохое, а самое хорошее». После нью-йоркских лекций следовала сессия «вопрос-ответ», в которой зачастую принимала участие и Рэнд[455].

«Атлант», очевидно, взбудоражил добросердечных. Может, дело в масштабе, может, в бесстрашии, может, во взгляде на секс, а может, в антирелигиозности.

Рэнд, несомненно, оказывала огромное влияние на систему ценностей NBI. Какой бы предмет ни преподавали, лекторы NBI, по определению, были членами её внутреннего круга, которые прошли проверку и приняли её как единственного учителя. Объективистский интеллектуальный мир задумывался в качестве противопоставления тому, что Рэнд считала доминирующим методом (или его отсутствием) в университетах Америки. Она резко критиковала университеты за их противодействие системному строительству и «произвольное, бессмысленное, стихийное нагромождение образовательных курсов, отсутствие какой-либо иерархической структуры знаний, порядка, целостности или аргументации»[456]. Объектизм же, наоборот, являл собой тщательно упорядоченную систему. Новички начинали с основ и переходили к более продвинутым занятиям по мере того, как осваивали различные концепции. Особенно амбициозные студенты из Нью-Йорка и близлежащих областей могли побороться за возможность встретиться с Рэнд лично и принять участие в философской дискуссии «Коллектива».

По мере того как объективизм становился всё более популярным, Рэнд всё больше начинала думать о своём публичном образе. Сразу же после публикации «Атланта» она принималась на телевидении, в прессе и на научных симпозиумах спорить с либералами. Теперь же она отказывалась вступать с кем-либо в конфронтацию на публике, как она рассказывала одному заинтересованному лицу, потому что «гносеологическая дезинтеграция нашего времени сделала проведение дебатов невозможным»[457]. Устав от долгих лет плохого мнения о себе в обществе, в 1960-х гг. она составила специальную форму для использования в СМИ. В ней она требовала, чтобы её появление означало «серьёзное обсуждение идей» и чтобы разногласия, «если таковые будут, выражались вежливо и без перехода на личности». Рэнд настаивала на неупоминании её критиков и оставляла за собой право одобрять точную формулировку её представления. Она также была очень чувствительна к неожиданностям своей литературной славы и одному из своих преданных поклонников даже сказала: «Мне жаль, что я не могу позволить тебе себя фотографировать. Я перестала это практиковать, потому что получаюсь очень плохо». Когда одна студентка NBI нарушила это условие во время лекции, Нейтан подошёл к ней и засветил плёнку[458].

Будучи по-прежнему далёкой от одобрения такого резкого пополнения рядов объективистов, Рэнд всё с большим подозрением относилась к тем, кто якобы говорил от её имени. Даже студенческие клубы Айн Рэнд, спонтанно возникавшие во многих колледжах и университетах, в том числе в Бостонском, Дартмутском, MIT, Стэнфордском и Колумбийском, начали вызывать у неё беспокойство, поскольку они использовали её имя без её ведения. В мае 1965 г. в «Новостях объективизма» Нейтан опубликовал предупреждение, адресованное студенческим клубам. Его и Рэнд особенно сильно беспокоил выбор названия таких организаций. Нейтан объяснял, что названия, подобные «Клуб изучения Айн Рэд», являлись приемлемыми, но «Общество Джона Голта» – нет. «Будучи вымышленным персонажем, Джон Голт является собственностью мисс Рэнд; он не представляет собой всеобщее достояние»[459], – утверждал Нейтан.

Он также создал правильную терминологию для тех, кто восхищался её идеями. Термин «объективист» «неразрывно и непременно связан с мисс Рэнд или со мной, – писал он. – Человек, согласный с нашей философией, должен обозначать себя не объективистом, а воспитанником и сторонником объективизма». Позже, когда философское течение продолжило распространяться, объективистов уже могло стать больше чем двое. Кроме того, если какой-либо студенческий клуб выражал желание выпускать сборник новостей, он должен был обозначить своё согласие с философией объективизма, но указать, что не является официальным её представителем. В заключение Нейтан подверг жёсткой критике группу почитателей Рэнд, «малодушных паразитов», желавших использовать объективизм в необъективистских целях. Под эту категорию попадали все сторонники политического анархизма и каждый, кто пытался завербовать студентов NBI в аферные проекты за свободный рынок для новой нации или территории[460].

Тревога Нейтана в какой-то мере даёт понять о развитии правой политики среди студентов после поражения Голдуотера в президентской гонке. Голдуотер был унифицирующим фактором, руководителем, лишённым полномочий, который объединял разные группы правого крыла и направлял их политические усилия в ранее существовавшие институты. С крахом перспектив Голдуотера его молодые последователи вновь разбились на разные группы. Объективистов уже больше было не найти среди «Студентов за Голдуотера», однако им удавалось формировать собственные клубы. Среди более радикальных студентов вновь становился популярен анархизм, в основном благодаря заслугам Мюррея Ротбарда. В 1962 г. Ротбард выпустил двухтомник «Человек, экономика и государство», свою интерпретацию философии Людвига фон Мизеса. В конце книги было несколько глав, в которых говорилось о его приверженности анархизму, которые впоследствии были аккуратно вырезаны его спонсорами из Фонда Волкера. Ротбард представил его идеи более восприимчивой аудитории, создав журнал «Левый и правый», которым он хотел привлечь студентов-бунтарей с обоих концов политического спектра[461]. Несмотря на то что анархизм был, мягко говоря, позицией меньшинства, даже от самой идеи Рэнд пришла в ярость. Впрочем, некоторые студенты видели в анархизме логичный следующий шаг после объективизма. Другие, увлёкшись идеей Рэнд о капиталистической утопии, начали вынашивать хитроумные планы по созданию новой либертарной Атлантиды. Общество с истинно свободным рынком, полагали они, можно было бы основать на необитаемых землях или даже на специальных платформах в открытом море. Рэнд считала эти планы нелепыми.

Больше всего её беспокоили новые левые. Студенческий левый активизм начинался с малого, с нескольких преданных своим идеям студентов, протестовавших против обязательной клятвы антикоммунизму ради обучения на факультете. Он набирал обороты вместе с движением за гражданские права. Вскоре фокус интереса сместился на самих студентов, их права на кампусе, их место в структуре университета. Позже главными вопросами станут война во Вьетнаме и призыв. Рэнд яснейшим образом высказалась против новых левых – «Движения за свободу слова» Университета Беркли, в эссе 1965 г. «Свести счёты: студенческое восстание». Что характерно, причиной проблем в Беркли она называла современную философию. По её словам, «человеком, наиболее ответственным за состояние современного мира», был Иммануил Кант, кого она называла духовным «отцом» Марио Савио – лидера студенческого восстания в Беркли. Отношение Рэнд к Канту как к злодею было одной из странностей объективизма. В то же время оно привлекало, так как демонизация Канта говорила об искренней интеллектуальности и глубоком почтении силы идей.

То, что Рэнд уделяла особое внимание философским причинам волнений на кампусах, также свидетельствует об основных различиях в теории между левыми и правыми. В отличие от своих оппонентов слева, объективисты рассматривали проблемы общества в сугубо абстрактном контексте. У левых тоже были теоретики сродни Рэнд, а именно Герберт Маркузе и Жан-Поль Сартр. Но студенты, придерживавшиеся левых взглядов, воспринимали несправедливость как нечто, плотно укрепившееся в материальном мире, будь то расизм, сексизм, милитаризм или классовое угнетение. Однако Рэнд со своими последователями рассматривала мировые невзгоды сугубо с философской точки зрения. Такая тенденция распространилась среди правых в большем масштабе. Консерваторы долгое время полагали, что «у идей есть последствия», как об этом сказал Ричард Уивер в своей книге 1948 г. Подобным образом в «Совести консерватора» Барри Голдуотер обозначал различия между левыми и правыми: «Консерваторы принимают во внимание человека в целом, в то время как либералы склонны рассматривать лишь материальную сторону человеческой природы… Во имя «человеческого создания» [либералы] считают удовлетворение экономических желаний важнейшей миссией общества»[462]. Эта мысль была совершенно недопустима консерваторами, потому что она давала повод для изменения конечных показателей рыночного капитализма. Консерваторы хотели сдвинуть фокус на более абстрактную, «духовную» сторону природы человека. Хотя Рэнд была атеисткой, её идеи развивались по подобной схеме, поскольку её не заботили неудовлетворённые «экономические желания». Рэнд в самом деле понимала общество просто как функцию доминирующих в нём идей.

Эссе Рэнд, впрочем, спускалось с небес на землю достаточно долго для того, чтобы успеть спровоцировать разумные действия против философски запутавшихся. Она обратилась к своим читателям: «Первым делом нужно сделать так, чтобы тебя услышали как на территории кампуса, так и за его пределами. Существует множество цивилизованных способов сделать это: акции протеста, речи, памфлеты, письма в редакцию». Главным было то, что студенты должны «бороться интеллектуальным образом, руководствуясь нравственно-интеллектуальными мотивами», поскольку «идею нельзя оспорить, не предложив идею получше»[463]. Она поддерживала «цивилизованный» протест, чтобы обратить внимание общественности на жестокую и угнетающую природу протестующих. Её сторонники с нетерпением вступали в студенческие перепалки. Колумбийский университет, средоточие левого протеста, также был домом для самых преданных объективизму организаций – Комитета по защите прав собственности. Columbia Owl однажды очень хорошо проиллюстрировала миссию объективистов на фотографии в одном из номеров: два серьёзных молодых человека с ухоженными волосами, выбритыми лицами, с галстуками и в пальто, гордо стояли на стульях с большим баннером «Запретить SDS» («Студенты за демократическое общество»)[464].

Антивоенные протесты представляли для объективистов идеальную возможность попрактиковаться в продвижении своих взглядов, а потому они самоотверженно позиционировали себя в качестве единственного оплота порядка и рациональности в бескрайнем море мистицизма и иррациональности. Несмотря на всю критику Рэнд американских университетов, студенты-объективисты были по-прежнему готовы отстаивать их научную миссию. Один студент Вашингтонского университета писал: «Студенты, как и факультеты, существуют здесь на добровольной договорной основе, чтобы учиться и учить (или заниматься исследованиями) соответственно. Мы здесь не для того, чтобы взять над университетом контроль»[465]. Комитет по защите прав собственности, как утверждалось, был создан «для работы над ненасильственной атмосферой, которой требуется академический прогресс», он предупреждал, что Колумбийский университет, «центр знаний», находился в опасности из-за «кучки помешанных, бородатых коричневорубашечников»[466]. Протестующие объективисты своей основной целью обозначали исследование, обучение и личностное развитие. Объективистов приводили в восторг идеи, а не политические программы (хотя в итоге идеи должны были стать причиной политических перемен). Их версия протеста была по своей сути схоластической: изучение философии, а не захват зданий.

Однако по-прежнему студентам нужно было использовать идеи Рэнд с осторожностью, чтобы не обратить на себя её гнев. Общество Айн Рэнд в Виргинском университете планировало провести амбициозную трёхдневную конференцию со спикерами, дискуссионными группами, банкетом и несколькими коктейльными вечеринками. Стремясь получить от Рэнд благословение и совет, организаторы поделились своими планами на событие, направленное на «то, чтобы предоставить то, чего нет ни в нашем колледже, ни в культуре: волнующий интеллектуальный опыт и светское мероприятие». Однако что привлекло внимание Рэнд, так это использование клубом на почтовой бумаге слов клятвы Джона Голта. Её адвокат отправил им гневное письмо, приказав убрать резкую цитату. Президент клуба виновато извинялся: «Я срезал нижнюю часть со всех бланков, что у меня были, и велел всем, у кого они есть, сделать то же самое»[467].

Та же участь постигла Джарретта Воллстейна, преданного студента-объективиста. Воллстейн предлагал провести курс философии Рэнд в Мэрилендском университете, в рамках «свободного университета», в надежде сбалансировать сугубо левый уклон прочих курсов. Он постарался обозначить себя независимым деятелем, не имевшим отношения к Рэнд. Но всё это было зря. Вскоре его занятия посетил местный представитель NBI и вслух зачитал формальное постановление, в котором говорилось, что он не является утверждённым преподавателем; это впоследствии отпугнуло нескольких студентов. Следующую его заявку на курс NBI отклонили, а взнос вернули. Затем Рэнд публично отреклась от его проекта в «Объективисте»: «Хочу обратить ваше внимание на то, что я не признаю и безоговорочно не одобряю предприятие мистера Воллстейна»[468]. На длинные письма с просьбами о разъяснении ответа не последовало.

Когда Воллстейн пришёл по приглашению на конференцию, организованную при поддержке объективистов, его присутствие вызвало бурю разногласий. Несмотря на то что эта конференция не была официальным мероприятием NBI, главным спикером выступал Леонард Пейкофф. Он отказался выступать, если Воллстейну будет разрешено присутствовать хотя бы на одном заседании, чем поставил под угрозу последующие заседания дня. После напряжённого спора с двумя адвокатами NBI Воллстейн принял возврат денег и покинул конференцию. Позже он получил от Нейтана короткое письмо, в котором говорилось, что ему запрещается посещать какие-либо лекции NBI. Но даже такое отношение не заставило Воллстейна отказаться от Рэнд или умерить свой энтузиазм по отношению к её идеям. Он написал для New Guard, издания YAF, статью, в которой подверг Рэнд и её сторонников критике как «основателей ортодоксальности», но также заявил, что «ценность объективизма будет актуальной во все времена»[469].

Критика Рэнд студенческих клубов появилась в результате того, что её стали раздражать студенты NBI, которых она теперь регулярно высмеивала на встречах «вопрос-ответ». Изначально возможность услышать что-то лично от Рэнд была самым крупным выигрышем для NBI. Поначалу она регулярно присутствовала на занятиях в Нью-Йорке, а иногда и сама читала лекции. Несмотря на то что в целом Рэнд не скупилась на слова в своих ответах, для студентов NBI она повышала планку. Была велика вероятность того, что Рэнд станет осуждать каждого, кто задаст неуместный вопрос, «как человека с низкой самооценкой», или вообще попросит его покинуть аудиторию. Однажды прямо перед журналистами она назвала одного из тех, кто задавал вопросы, «дешёвым обманщиком», а другому сказала: «Если ты не видишь разницы между Соединёнными Штатами и Россией, то заслуживаешь её узнать!» Это были напряжённые моменты, а Рэнд выкрикивала свои злобные суждения перед огромной аплодирующей толпой. Впрочем, из-за такого отношения к людям, которые платили им деньги, Нейтан начал чувствовать себя чрезвычайно некомфортно и стал просить её не приходить на лекции[470].

Всегда заводясь с полоборота, Рэнд регулярно выходила из себя. Дошло даже до ссор с Фрэнком. С того памятного вечера с «Коллективом» Фрэнк продолжал рисовать. Получалось впечатляюще, а одна из его лучших картин – суровая, но неземная композиция, на которой были изображены небо, солнце и подвесной мост, – красовалась на обложке переиздания «Источника» 1968 г. Но Айн запрещала ему продавать картины, говоря, что не сможет расстаться ни с одной из них. Когда она, не спросив его, дала совет по поводу его работы, Фрэнк разозлился на неё. Он предпочитал Лигу студентов-художников, нежели NBI. Он вёл себя сдержанно и никому не рассказывал о своей знаменитой жене. Но тем не менее он выделялся. Фрэнк носил тёмно-синий плащ и сумку через плечо ещё до популярности этих предметов одежды. Его однокашники вспоминали, что выглядел он «всегда изыканно, элегантно, но без излишеств». В 1966 г. они выбрали его вице-президентом Лиги. Такой знак доверия по времени совпал с резким концом карьеры Фрэнка в связи с ухудшением здоровья. Из-за нервного расстройства в 1967 г. его руки начали трястись настолько сильно, что он больше не мог рисовать[471]. Весёлый и остроумный – Фрэнк стал раздражительным и придирчивым. Он ушёл в святилище – свою студию, где пил днями напролёт.

Помимо недуга Фрэнка, Рэнд тяготило ухудшение её отношений с Нейтаном. Не считая нескольких коротких встреч после выхода «Атланта», вот уже несколько лет их отношения были платоническими. Рэнд приостанавливала их встречи во время самого худшего периода своей депрессии. После восстановления она жаждала возобновить их роман. Нейтан, впрочем, отнёсся к этому пассивно и без интереса. Одно оправдание сменялось другим. Дело было в стрессе от того, что он предаёт Барбару, наставляет рога Фрэнку, ведёт лекции в NBI, обманывает своих студентов и публику в целом. Но то, что Нейтан действительно скрывал от Рэнд, было самым простым объяснением из всех: он влюбился в одну из своих студенток – 23-летнюю модель Патрисию Галлисон.

Впервые Нейтан заметил Патрисию, когда она записалась на его курс Принципов. Невероятно красивая, как Доминик Франкон или Дэгни Таггерт, Патрисия тем не менее была в общении гораздо легче, чем героини Рэнд. Беззаботная и весёлая, она подшучивала над серьёзным образом Нейтана, несмотря на то что её преданность изучению объективизма не вызывала сомнений. Она начала роман с другим объективистом и пригласила О’Конноров и Брэнденов на их свадьбу, где Нейтана затрясло от вида её с другим мужчиной. Вскоре они начали видеться наедине под предлогом её интереса к объективизму. Их разговоры в его кабинете становились всё более продолжительными. Чувства Нейтана к Патрисии, переросшие в сильное сексуальное влечение, подожгли фитиль бомбы, которая разнесёт объективизм в пух и прах.

Не зная о новой интрижке Нейтана, но страстно желая сохранить объективистскую рациональность, Барбара обратилась к мужу с просьбой возобновить свои отношения с бывшим молодым человеком, который теперь работал в NBI. Сначала Нейтан противился, но затем отступил. Новая санкционированная любовная связь Барбары помогла Брэнденам признать, что их брак столько лет был пустышкой. Они не подходили друг другу с самого начала, были парой без естественной искры, за исключением обожания Рэнд. В 1965 г. они решили разойтись. Всего спустя несколько месяцев разошлась со своим мужем и Патрисия.

Всего этого было более чем достаточно, чтобы сделать Рэнд неспокойной и сварливой. Она помогала Барбаре с Нейтаном проходить через каждый этап их отношений и поддерживала их брак. Развод этой пары был для Рэнд знаком её неудачи. Что ещё важнее, брак Брэнденов, не важно, насколько плохой, означал, что о Нейтане заботится женщина, которая нравилась Рэнд и которую она даже могла контролировать; их секрет с Барбарой был в безопасности. Теперь Нейтан вновь мог стать холостяком. Кроме того, он терял единственный правдоподобный аргумент, стоявший на пути возобновления их с Рэнд отношений. Рэнд беспокоилась о том, что сбылся её самый великий страх: Нейтан перестал её любить. Она по-прежнему была его идолом, но уже не дамой сердца.

Следуя своей же философии, Рэнд старалась с помощью рационального мышления найти источник своего негатива.

После расставания с Барбарой Нейтан начал неуклюже пытаться сделать Патрисию частью своей публичной жизни, несмотря на то что их отношения оставались для всех секретом. Он рассказал Патрисии о своём прошлом с Рэнд и попросил её поклястся об этом молчать. Нейтан полагал, что если Рэнд узнает о его новом романе, то навсегда отправит его в изгнание. Однако он по-прежнему позволял себе надеяться на то, что Рэнд будет легче это принять, если для начала она познакомится с Патрисией, прежде чем они придадут свои отношения огласке. Он начал упоминать Патрисию при разговорах и регулярно включать её в списки мероприятий «Коллектива».

Поначалу Рэнд не видела в Патрисии соперницу. К этому моменту та уже была выдающимся членом «Младшего «Коллектива» благодаря своей красоте и страстному увлечению философией Рэнд. На объективистском показе мод она покорила всех своим роскошным свадебным платьем. Следуя за Нейтаном, Патрисия работала над тем, чтобы заслужить дружбу с Рэнд. В своём письме к ней она была внимательна и учтива: «Когда я прочитала «Источник» и «Атлант расправил плечи», когда я впервые увидела вас, когда я думаю о вас и вижу перед собой и когда вижу ваши фотографии, меня всегда посещает чувство глубокого уважения»[472]. Когда Патрисия решила начать карьеру актрисы, она взяла себе псевдоним Патрисия Винанд в честь её персонажа из «Источника». Перед съёмками Tonight Show Рэнд обратилась к Патрисии, чтобы та помогала ей с макияжем. Патрисия ей нравилась, и она восхищалась её красотой. Рэнд даже попросила подарить ей свою фотографию крупным планом, которую потом хранила в ящике своего стола. Но она никак не могла понять, почему Нейтан постоянно упоминает о ней при личном общении.

Айн и Нейтан были заложниками объективистских теорий любви, секса и эмоций, не позволявших им совершить мягкий выход из отношений. С самого начала Рэнд интегрировала в объективизм понятие сексуальности. В «Атланте» она утверждала, что секс – это реакция на ценности и отражение самооценки. Любовь не была таинственной, непредсказуемой или эмоциональной, а желание никогда не было лишь физической реакцией. «Скажи мне, что мужчина считает сексуальным, и я расскажу о всей его философии жизни. Покажи мне женщину, с которой он спит, и я расскажу о том, как он ценит себя»[473], – декларирует Франциско Д’Анкония. Так и получалось, что Доминик любила Говарда, Дэгни любила Голта, а Нейтан любил Айн. Согласно тому, как об этом говорится в философии объективизма, любовь Нейтана к Айн была естественной, даже ожидаемой, потому что он ценил её превыше всего. Отречься от неё означало отречься от всех своих ценностей; счесть её непривлекательной означало отвергнуть её на самом глубинном уровне. Но Нейтан по-прежнему был объективистом и по-прежнему считал Рэнд гением. Он не мог найти способ соотнести своё отношение к Рэнд с противоречием в том, что он больше не хотел быть её любовником. Даже хуже: как он мог ценить молодую и обаятельную Патрисию больше неё? Что это говорило о нём?

Проблемы Нейтана сопровождались его развитием в сфере объективистской психологии, лишавшей его автономии и важности эмоций. Работая над материалами, лежавшими в основе романов Рэнд, Нейтан разработал железобетонную модель образа мыслей, ниспровергавшую эмоции до зависимого положения. Рэнд возвещала о своём недоверии к эмоциям почти во всех своих работах. В «Для нового интеллектуала» она заявляла: «Эмоции не являются инструментами познания». Это заявление будет раз за разом всплывать во всех её объективистских трудах. По мнению Рэнд, эмоция «ничего не говорит о реальности» и никогда не сможет стать «доказательством» чего-либо. В своём радиомонологе Голт объявляет: «Любая эмоция, противоречащая разуму, любая эмоция, которую нельзя объяснить или взять под контроль, является лишь остовом застоявшегося мышления, которое твой ум отказывается переосмысливать»[474]. Потерей для Рэнд было то, что её главный интеллектуальный компаньон не смог расширить границы её взглядов, высвободить из-под гнёта сдерживания эмоций и ввести в курс учений современной психологии. Вместо этого, находясь в плену ума Рэнд со дня их знакомства, Нейтан пропихивал её философские идеи в сферу психологии, что привело к разрушительным результатам.

Нейтан воспринимал отклонение объективизма от накопленной мудрости психологии как свидетельство радикальной инновации, нежели отрицание общепринятой человеческой истины. В отличие от всех других школ психологии Брэнден хвастался, что объективизм не «воспринимает желания и эмоции чем-то непреодолимым и обладающим первостепенным значением, как некоторые». Эмоции появляются из мыслей и «являются продуктом мыслительного процесса [человека], которому этот процесс удался или нет»[475]. Поэтому способ совладать с болезненными или неприятными эмоциями – раскрыть и изменить мыслительные процессы, вызывающие их. Объективистская психотерапия не была в отношении рационального изучения эмоциональных паттернов необычной. Что делало нейтановскую форму терапии по-настоящему деструктивной, это то, что он придавал большое значение суждениям, очередному наследию Рэнд. Эмоции, которые обнаруживались во время объективистской терапии, нужно было осудить и изменить, а не принять и понять. Психология объективизма, по сути, таковой не являлась, признавал Нейтан. Он говорил Рэнд: «Весь мой интерес к психологии сводится не к лечению пациентов, а к объяснению нашего мнения о человеке»[476]. Ко времени начала отношений с Патрисией Нейтан начал работать над применением этих идей к романтической любви.

Сам жизненный опыт Нейтана был идеальным примером его психологической системы в действии. Не в силах принять, изменить или рационально обусловить свои чувства к Патрисии, он стал всё отрицать. Их отношения лишь временны, убеждал он себя, и вскоре сойдут на нет. Несмотря на своё нерешительное желание, он также не был способен отдалиться от Рэнд. Вместо этого он стал пробовать объяснить своё поведение с рациональной точки зрения. И он начал лгать. Он сказал Рэнд, что страдает от таинственного сексуального кризиса; с ним что-то было не так. Как никогда готовая помочь своему дражайшему ученику, Рэнд проводила с ним длительные аналитические сеансы. Она выражала надежду на то, что они с Барбарой воссоединятся, увидев их вместе на дополнительных собраниях. Рэнд даже позволила себе перейти к неприемлемому: что у Нейтана, которому уже было 30, не было сексуального или романтического желания к почти 60-летней женщине. Когда она спросила его напрямую, Нейтан стал отрицать, что его чувства изменились. Наконец он отважился намекнуть на то, что происходило на самом деле, в надежде, что произойдёт чудо, которое спасёт их всех. Может, Рэнд сама решит, что их отношениям пришёл конец, и освободит его. Но Рэнд, которая никогда не умела хорошо воспринимать тонкости и нюансы, не смогла читать между строк[477].

Кроме того, Рэнд ослепила идея о поклонении мужчине, что следовало из её теории секса. Мужчина и женщина равны, подчёркивала Рэнд, но тем не менее женщине нужно уважать превосходящую маскулинность мужчины. Когда Рэнд позвонили из журнала McCall’s, чтобы узнать её мысли по поводу женщины в роли президента, она ответила редакции: «Женщина с разумной точки зрения не сможет стать верховным главнокомандующим». Многие читатели «Объективиста» были ошарашены таким заявлением и попросили от Рэнд разъяснений. Их она изложила в длинном эссе «Ответ читателям: о женщине-президенте». По мнению Рэнд, женщина никогда не должна становиться президентом, не потому, что она не подготовлена для подобных задач, а потому, что женщина в роли президента будет слишком могущественной. В качестве верховного главнокомандующего она не сможет уважать ни одного мужчину в своей жизни, и это будет психологически травмирующим. Любая женщина, которая будет рассматривать возможности вступления в эту должность, будет не готова для неё, поскольку «действительно феминная женщина не обращается с мужчинами, будто она их приятель, сестра, мать или лидер»[478]. Теория поклонения мужчинам Рэнд была абстрактной проекцией, мешавшей ей быть в курсе эмоциональных состояний Фрэнка и Нейтана. Хоть она и называла Фрэнка героем, по правде, он был пассивным и отстранённым человеком, чей ренессанс в качестве художника был подавлен алкоголем и старостью. Идея поклонения мужчине была желанно-причудлива, недостижима для неё, как стройные фигуры и арийские черты её героинь. Но, как и прежде, это была фантазия, способная удовлетворить. Рэнд считала Нейтана героем, образцом нравственности и рациональности. Из-за таких убеждений ей не представлялось возможным просто отпустить его как любовника или заподозрить в двуличии. «Этот человек просто дрянь!» – разразился Фрэнк после одного из сеансов[479]. Но Рэнд продолжала принимать слова Нейтана за чистую монету.

Пока напряжённость вскипала под поверхностью, объективизм продолжал быстро разрастаться. В 1966 г. Айн с Нейтаном переименовали своё новостное издание в «Объективист» и перешли к более профессиональному формату журнала, после чего количество подписчиков возросло до 20 тыс.[480] Новый формат отражал растущий интерес Рэнд к философии, что было продемонстрировано в серии статей под общим заголовком «Введение в объективистскую эпистемологию», которые впоследствии будут изданы одной книгой. Разочарование Рэнд в Голдуотере, а также её продолжительные беседы с Леонардом Пейкоффом сместили её внимание с политики и укрепили новое восприятие себя в качестве философа. Со временем её самые преданные студенты станут называть «Введение в объективистскую эпистемологию» наиболее значимой работой Рэнд. Впрочем, тогда она по-прежнему была больше известна своей деятельностью в сфере политики, нежели философии.

Интеллектуальная важность Рэнд в те годы поддерживалась распространённым мнением о том, что роман «Атлант расправил плечи» носил пророческий характер. Она сделала несколько публичных комментариев о президенте Джонсоне и «Великом обществе», но многие её читатели думали, что «Атлант расправил плечи» предрекал быстрое развитие социального государства. Одна техасская газета процитировала этатистского врага Рэнд, Уэлси Моуча, и сообщила: «Читатели пророческого романа Айн Рэнд «Атлант расправил плечи» недавно начали замечать признаки зарождения условий, о которых предрекает роман»; не устоял в стороне и Orange County Register, прогремев заголовком «Атлант» становится правдой?». Такое восприятие провидческой силы романа протягивалось от низов к национальным финансовым журналам. Циркуляр, распространявшийся Мичиганским объединением промышленников Маскегона, гласил: «Работа над книгой, вышедшей семь лет назад, длилась 12 лет. Однако в ней рассказывается об инциденте со сталелитейной промышленностью и всемирном беспорядке, который мы уже начали считать нормой, а на её страницах напечатаны те же слова, которые бюрократы и политиканы используют для оправданий и объяснений». Barron’s, ведущая финансовая газета Нью-Йорка, начала главную статью о квотах на импорт нефти с упоминания «Атланта»: «За суждение о том, что происходило с начала 1959 г., когда постановление вступило в силу, мисс Рэнд заслуживает высшего почтения называться пророком»[481].

В 1966 г. Рэнд добавила в свой ассортимент научно-популярных трудов «Капитализм: неизвестный идеал», сборник речей и ранее изданных статей. В дополнение к работам Рэнд и Нейтана книга также включала эссе Алана Гринспена и Роберта Гессена. В книге говорилось о симметрии и иерархии объективизма, поскольку она задумывалась как объяснение этической теории Рэнд, которую она обрисовывала в своих романах, а также в «Добродетели эгоизма». Свою новую книгу она называла «нехудожественным примечанием к «Атланту», «необходимым фундаментом» для которой послужили её ранние работы. Соответственно она больше дополняла и расширяла, нежели давала понятие об основах философии. В первом разделе, «Теория и история», речь шла о конкретных экономических проблемах, таких как монополия, государственное регулирование радиоэфира, и законе об авторском праве. В «Текущем положении» были собраны мысли Рэнд по поводу современных политических вопросов. Теперь у Рэнд было равное количество изданных художественных и нехудожественных произведений, однако за пределами своего круга она по-прежнему была мало уважаема как философ. The New Republic накинулись на неё в рецензии, полной сарказма: «С вызывающей самоуверенностью [Натаниэль Брэнден] нападает на доктора Эриха Фромма. Мистер Алан Гринспен в одиночку ринулся на антимонопольное законодательство… Но, несомненно, именно мисс Рэнд остаётся главной пчёлкой в общей коробке. На страницах этой ничем не примечательной книги она жужжит громче и чуднее всех»[482]. Подобные рецензии игнорировали рост силы объективизма, а также указывали на ограниченность актуальности Рэнд. Ей не удалось покорить святыни высокой культуры, однако хранители их врат не заметили, что с другой стороны собирается подрастающее поколение политизированной молодёжи.

Переиздание «Капитализма» на следующий год в мягкой обложке было дополнено одним из наиболее значимых политических заявлений Рэнд, её главным аргументом против войны во Вьетнаме и военного призыва. В «Крахе консенсуса», впервые появившемся в качестве обращения в Бостонском Ford Hall Forum, Рэнд осудила военные действия во Вьетнаме, назвав их «ужасающим бардаком», который «не способствовал никаким национальным интересам Соединённых Штатов»[483]. Её критика не затрагивала колониализм, фашизм, империализм или другие виды зла левых, стоявших во главе Соединённых Штатов. Она утверждала, что единственное оправдание войны – самозащита, под критерий которой Вьетнам не попадал. Несмотря на то что Рэнд противопоставляла себя коммунистам, она не купилась на теорию домино, заполняющую умы политиков, принимающих решения, согласно которой любая нация, становившаяся коммунистической, потенциально была способна устремить своих соседей в том же направлении. С позиции довоенного права Рэнд считала военные действия во Вьетнаме не связанными с жизнью в Соединённых Штатах. По её мнению, большая угроза была дома, где этатисты и социалисты, разряженные в либералов, могли уничтожить все свободы Америки.

Военный призыв был для Рэнд явным признаком того, что свобода уже была в чудовищной опасности. Она была решительно против призыва и всех его последствий для общества. «Из всех эпизодов нарушений этатистами прав человека… призыв в армию – наихудший, – говорила она своей публике. – Он сводит на нет основное право человека – право на жизнь – и провозглашает фундаментальный принцип этатизма: жизнь человека принадлежит государству, а государство может её забрать, убедив его пожертвовать собой в бою. Как только этот принцип становится приемлемым, остальное уже вопрос времени»[484]. Рэнд подкрепляла свою критику призыва постоянными напоминаниями о молодых жизнях, унесённых войной. Если потенциальные призывники будут употреблять наркотики или станут «битниками» в ответ на государственное порабощение, то кто будет их винить? Она была в ярости от того, что никто из правого крыла не объединил с ней усилия; она недоверчиво отметила, что только «крайне левые» требовали отмены этого законопроекта. Рэнд утверждала, что оппозиция воинскому призыву должна быть сферой ответственности консерваторов, «предполагаемых защитников свободы и капитализма»[485]. Воспринимаемая как этатистское нарушение прав, воинская повинность идеально соответствовала её общей концепции сопротивления к принуждению и применению силы.

Вскоре оппозиция призыву стала ключевой составляющей объективистского мировоззрения, несмотря на неодобрение Рэнд протестующих. Она едва ли симпатизировала тем, кто публично выступал против воинской повинности, и специально цитировала «Убеждение» – журнал, который издавали студенты NBI: «Нельзя остановить гиганта, набросившись на него»[486]. В её позиции были оговорки или, как некоторые могли сказать, противоречия: против призыва, против войны, против протестующих тоже. Некоторые из них были сугубо культурными отголосками. Воспитанная в европейских традициях, Рэнд инстинктивно была против беспорядков богемных протестующих студентов. Их вычурные требования, социалистическая риторика, а также уличные демонстрации слишком сильно напоминали ей о большевиках. Объективисты же пытались опротестовать воинскую повинность с помощью закона. Адвокат Рэнд, Генри Марк Хольцер, начал представлять клиентов, которых призвали. Он вместе с несколькими другими объективистами организовал антипризывное шоу, с которым посетил несколько городов, представляя объективистские аргументы против призыва как нарушение прав человека[487].

Противодействие Рэнд воинской повинности укрепило её популярность среди студентов и ещё больше отделило от консервативных кругов. Война во Вьетнаме делала различия между либертарианцами и консерваторами всё более явными. Консерваторы считали войну важным конфликтом в мировой борьбе против коммунизма; можно даже сказать, что они считали, что войне должно уделяться ещё больше внимания. Либертарианцы же, напротив, сомневались в релевантности войны интересам США, они, как и Рэнд, считали призыв неприемлемым нарушением прав человека. В 1966 г. несколько профессоров из Чикагского университета собрали конференцию для обсуждения Системы воинской повинности для отдельных граждан (Selective Service System). Ряд либертарианцев, в том числе и Милтон Фридман, выступили принципиально против повинности. Такими же мыслями делилась со своими последователями среди студентов и Рэнд. Один из них вспоминал: «Ты не был обязан принимать устаревшие буржуазные убеждения об уважении к старшим, сексуальном воздержании или поддержке войны, в которой невозможно победить. Необходимость в свободе могла обосновать молодёжь с помощью триумфальных слов Джона Голта к миру посредственности, которые эхом пройдутся по всем студенческим демонстрациям: «Проваливайте с дороги!»[488]. Президентская кампания Голдуотера в 1964 г. стала для Рэнд источником первой волны популярности среди консервативной молодёжи. Теперь её противостояние воинской повинности создало второй приток интереса к её идеям.

Хорошим показателем её популярности стал выпуск National Review от октября 1967 г. с её фотографией на обложке, дополненной изображением витража и значком доллара под очень насмешливым заголовком: «Движение, канонизирующее Айн Рэнд». Статья, по сути, была ударом, заказанным Уильямом Ф. Бакли, которого беспокоило то, что к Рэнд постоянно тянулись молодые консерваторы. Выбранному им автору, М. Стэнтону Эвансу, Бакли сказал, что хочет «обличающую» статью про Айн Рэнд, которая «продемонстрирует людям разумную мысль о том, что её идеологическая и философская наглость делала её неадекватной наставницей». Послание Уиттакера Чемберса было адресовано новому поколению консерваторов. Эванс, будучи активистом со студенческих дней, а впоследствии редактором Indianapolis News, должен был подвести черту[489].

Но смысл послания изменился, и главная статья за авторством Эванса открыла людям глаза на то, сколько идей Рэнд становились конвенциональным знанием консерваторов в то время, пока она официально оставалась персоной нон грата. В отличие от Чемберса, Эванса не волновало то, что Рэнд выступала за капитализм и критиковала государственное регулирование. У неё было, писал Эванс, «отличное понимание того, как капитализм должен работать, какой эффективностью должно обладать свободное предпринимательство, насколько основополагающую роль должна играть частная собственность в стремлении к получению прибыли, как социальные и политические издержки социальных систем принуждают к ложной доброжелательности»[490]. Кроме того, он восхищался её пылкостью и последовательностью в полемике, а также защищал её от обвинений Чемберса в непредумышленном нацизме. Далее Эванс утверждал, что, несмотря на всё это, Рэнд оставалась для консерваторов опасной фигурой, потому что смешивала свои хорошие качества с плохими, и особое место занимал её атеизм. Её труды подняли несколько «центральных дилемм эпохи»: «Может ли вера в Бога сочетаться со свободой человека? Совместима ли христианская вера с либертарианскими взглядами? Является ли капитализм антихристианским?» Эванс, казалось, был уверен, что по поводу этих вопросов единое мнение уже существует. Единственная проблема состояла в том, что Рэнд отвечала на каждый из вопросов неправильно. Христианство было неотъемлемой частью консервативной и капиталистической повестки дня. Рэнд, будучи атеисткой, не могла этому соответствовать. Эванс призывал консерваторов относиться к Рэнд благоразумно и не поглощать её аргументы целиком[491].

Меня не столько волновали умозаключения, к которым мы должны были прийти, сколько то, как мы к ним приходили.

Пока внутри окружения Рэнд продолжались перепалки, объективистское движение в Нью-Йорке достигло уровня лихорадки. В мае 1967 г. NBI торжественно подписал договор об аренде офисов в Эмпайр-стейт-билдинг, тогда самого высокого здания. Невзирая на то что офисы эти располагались в подвальном этаже, их адрес всё равно был безупречным. В договоре было указано идеальное помещение для лекций и кинопоказов, постановок и танцев, регулярно проводившихся институтом. Нью-йоркский NBI теперь координировал бейсбольные матчи среди объективистов, а также выставки, концерты, кинопоказы под названием «Романтический экран», ежегодный Бал NBI и даже Объективистский европейский тур. Для объективистов Калифорнии существовал Западный Бал NBI. Журнал «Объективист» объявил, что в новой аудитории также будут организованы неформальные вечера для одиноких людей[492]. И хотя бо́льшая часть такой социальной активности велась по запросу студентов, она была связана с ощущением Рэнд жизни в «мёртвой культуре». Для объективистов то, что они жили в состоянии кризиса, было аксиомой, мир единогласно был против их ценностей и интересов. Это особенно чётко прослеживалось в преданности Рэнд романтическому искусству и критике современного искусства, литературы и кино. Поскольку основные течения не содержали для объективистов ничего ценного, было необходимо создать альтернативный мир, где студенты NBI смогли бы найти пищу, утолявшую их культурный голод. Новый штаб института был доказательством стойкости и силы вселенной, созданной Рэнд. Почти никто не замечал, как Нейтан на два месяца сбегал в Калифорнию, чтобы провести курс Базовых принципов в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе.

Несмотря на все успехи нью-йоркского NBI, организация начала приобретать непривлекательную репутацию. В СМИ распространялось мнение о том, что объективизм был странного рода псевдорелигией. Отчасти причиной этому была очевидная страсть, которую Рэнд пробуждала в своих читателях. В отношении неё часто использовались религиозные метафоры: она была «пророчицей» или «женщиной-мессией», а её публика – «прихожанами» или «апостолами»[493]. Как бы то ни было, об ассоциациях с религиозными образами говорили те, кто присутствовал на занятиях NBI. Life цитировала студента, рассказавшего об одном из них: «Это была почти что служба: безупречный алтарь с белой тканью и табернакулом в виде магнитофона на нём». «Как новичка, – продолжал студент, – меня три раза спросили, являюсь ли я «верующим». Подобным образом о своём студенчестве там писал Джером Таккилл: «Первой моей реакцией на всё это были трепет, восторг настоящего верующего прихожанина, преданного теперь атеистическому капитализму так же, как раньше барочному католицизму 1950-х». Труды Рэнд были в NBI как «Священное Писание». Брэнден в своих лекциях и статьях использовал персонажей Рэнд для аргументации, приводя в пример реакцию Джона Голта в одной из сцен «Атланта» в качестве примера «психологической зрелости». Сотворённый Рэнд мир воспринимался как альтернатива реальности, а отрывки из её романов служили доказательством существования различных тенденций и проблем, влияющих на современный мир[494]. На критических стадиях споров Рэнд и другие начинали цитировать «Атланта», чтобы донести свою точку зрения.

Посетителей лекций NBI тревожила высокопоставленность Рэнд в NBI и соответствие студентов, которому учил их Нейтан. «Когда мисс Рэнд зашла в комнату и села на своё место, большинство собравшихся погрузились в благоговейное молчание», – вспоминал психолог Альберт Эллис, создатель рационально-эмоциональной поведенческой терапии (РЭПТ). Терапевтический метод Эллиса заключался в рациональном изучении и понимании эмоций. Он предложил Брэндену организовать дебаты, после того как стал слышать об объективизме от многих своих клиентов. Дебаты оказались шумной затеей, Рэнд кричала, сидя в стороне, а объективистская аудитория аплодировала Брэндену и освистывала Эллиса. После этого он серьёзно расстроился. Год спустя он опубликовал статью «Объективизм – религия?», в которой с яростью раскритиковал Рэнд и Брэндена. Даже те, кто относился к объективизму благосклонно, приходили от лекций NBI в замешательство. Джон Хосперс перед своим расставанием с Рэнд отправил ей необычайно откровенное письмо, в котором делился своими впечатлениями: «Я чувствовал себя будто в чужой церкви, где мне было не место, где все пели псалмы, которые они ожидали, кроме меня, и где отрицание чего-либо считалось ересью… А поведение публики меня шокировало ещё больше. Рациональность? Боже мой! Армия верующих, повторяющих одну и ту же песнь, которая задаёт вопросы только о нюансах и методах, никогда не сомневаясь в положениях истинной веры»[495].

Но всё было именно так, как Рэнд и хотела, о чём она, разозлившись, и написала Хосперсу. В своём письме она выказала поразительное презрение к тем, кто интересовался её философией больше всех. «Все те годы, что я потратила на то, чтобы выстроить свою философскую систему, я отчаянно искала «разумное согласие» или по крайней мере «разумное несогласие», – писала она Хосперсу. – Сегодня я уже не ищу «разумного согласия» и уж тем более со стороны детей или любителей». Далее она называла слушателей своих курсов «слабаками» и предсказуемо отрицала, что ей есть хоть какое-то дело до их интересов. Она утверждала, что ни она, ни Брэнден не будут ради своих студентов представать «неуверенными»: «Если ты думаешь, что наша уверенность напугает бедных и несчастных «социальных метафизиков», то что, по твоему мнению, сделает с ними неуверенность? Станут ли они из-за неё мыслить независимо?»[496] Рэнд не обращала внимание на тот факт, что если какой-либо вопрос освещать с разных сторон, то это сподвигнет студентов независимо изучить и оценить истинность каждого из вариантов, тем самым применить своё мышление и прийти к собственному умозаключению.

Из её письма также было понятно, что Рэнд относится к «Атланту» как к своего рода откровению. Она утверждала, что для неё или Нейтана занять позицию «неуверенности» всё равно что притворяться, «будто бы «Атлант расправил плечи» никогда не был написан». Казалось, она также приравнивала несогласие к незнанию, а понимание – к согласию. Если её идеи не представлялись как следствия «рациональной уверенности», это позволило бы аудитории «заявлять о несогласии, игнорируя и избегая в то же время всего остального», утверждала она с Брэнденом. Рэнд была не способна понять, что человек мог понимать её идеи, но тем не менее с ними не соглашаться. Хосперсу она сказала, что занятия предназначались «только для тех, кто в достаточной мере понял «Атланта», чтобы согласиться с его основными идеями», будто и то и другое было синонимичным. Рэнд, кроме того, открыто отрицала свою роль как педагога, говоря Хосперсу, что цели NBI отличаются от таковых в университетах. Их не интересовало развитие умов своих студентов: «Мы не являемся и не считаем себя учителями… Мы обращаемся к взрослым людям и оставляем за ними всю ответственность получения знаний из нашего курса»[497]. Несмотря на всё её внимание к разуму и независимым суждениям, у Рэнд было довольно ограниченное представление о том, как разум нужно использовать. Она полагала, что идеальный студент должен быть пустым сосудом, использовавшим свою рациональность, только чтобы засвидетельствовать действительность объективизма. В то же время она разносила тех, кто делал это как слабак или трус.

Хотя объективизм стремился быть интеллектуальной культурой, он был однозначно не тем местом, где царствовал принцип доброй воли. Он скорее представлял собой сообщество, в котором, чтобы продвинуться вперёд, нужно было освоить определённый катехизис. Флаеры для курса основ объективизма открыто предупреждали студентов о предвзятости NBI. «Целью лекций не является переубедить соперника», они «адресованы исключительно» тем, кто прочёл основные работы Рэнд, был «согласен с основными принципами философии, представленной в книгах, и стремился к дальнейшему изучению этой философии». Наиболее отчётливо такая тенденция прослеживалась в Нью-Йорке, где мнение и действия Рэнд непосредственно влияли на атмосферу в NBI. Её интерес к студентам, казалось, был прямо пропорционален их согласию с её идеями. Один из студентов NBI вспоминал: «Когда она узнала, что я физик, то стала говорить, как физику извратили плохой философией. По всей видимости, она ожидала, что я соглашусь. Но я не мог согласиться с тем, что физику извратили. Я видел, как в её глазах интерес ко мне стал сходить на нет»[498]. Рэнд могла задействовать свою харизматичность по желанию, очаровывая тех, кто отдавал ей должное почтение, и в то же время обдавая холодом всех, кто этого не делал.

На каждого студента NBI, считавшего Рэнд грубой или способной обрушить на него свой гнев без какой-либо причины, найдётся другой, кто запомнил её внимательной и заботливой. Джен Ричман, представитель NBI в Лос-Анджелесе, рассказывал о своей встрече с Рэнд так: «[Она] сказала, что мне следует снять очки. Что я и сделал, а затем она сказала: «У тебя красивые глаза. Не стоит тебе их носить, лучше купи контактные линзы». Я помню, что чувствовал, как вот-вот заплачу». Мартин Андерсон, автор резонансной книги, подвергавшей критике федеральные городские программы благоустройства, «федеральный бульдозер», был профессором Школы бизнеса Колумбийского университета и посетил лекцию NBI со своей девушкой, после того как увидел рекламу в New York Times. Там он подружился с Аланом Гринспеном, пригласившим его на несколько менее масштабных мероприятий с Рэнд. Андерсон вспоминал, что Рэнд была «лапочкой», добродушным и заботливым человеком. Именно Рэнд, одна из всей толпы ночного кафе, помогла ему приготовить кофе, когда у него была сломана рука и он не мог открыть упаковку сливок. Узнав о его предстоящей свадьбе, Рэнд попросила приглашение и презентовала паре свадебный подарок. Взрослый, реализовавшийся в профессиональном плане и женатый Андерсон обособился от группового мышления и сплетен молодых студентов NBI. Его интерес к объективизму был сугубо интеллектуальным. Рэнд помогла ему прояснить и унифицировать его давние политические взгляды, сформировав их в единое целое, что способствовало его дальнейшей работе в сфере республиканской политики[499].

Казалось, объективизма было два: один искренне поощрял обмен знаниями, вовлечённость и дискурс, а другой был догматичным, зашоренным и угнетающим, как полагали самые жёсткие критики Рэнд. Объективисты отмечали, что чем ближе ты к Нью-Йорку, тем более репрессивной становилась атмосфера[500]. При всей любви к разуму Рэнд и преподаватели NBI встречали несогласие бранью. Иногда обе стороны объективизма менялись между собой с бешеной скоростью, оставляя последователей Рэнд в недоумении. Один студент, работавший над докторской диссертацией в Рочестерском университете, который впоследствии стал профессором в Тьюлейне, летом 1965 г. записался на курс лекций Леонарда Пейкоффа. Вместе с несколькими продвинутыми студентами он виделся с Пейкоффом для «как оказалось, отличной, интересной и бесконечной философской дискуссии». «Наиболее запомнившейся мне темой, – рассказывал он, – был феноменализм, суть которого заключалась в том, что объекты на самом деле являются категориями чувственных данных». Затем группе сказали, что в следующий раз они встретятся с Рэнд и Нейтаном. Восприняв это как продвижение на основе энтузиазма и опыта, студенты на следующем собрании были в шоке от того, что Нейтан «начал шуметь о том, как это ужасно, когда люди якобы прочитали труды Рэнд и всё равно задаются подобными философскими [вопросами], о которых рассуждал с ними Пейкофф. Это продолжалось какое-то время, и мы почувствовали, как нас безапелляционно оскорбляют»[501]. Это был внезапный поворот судьбы для всего класса, не понимавшего, почему Нейтан смешивает их вопросы с грязью.

Требование соответствовать, порождённое NBI, выходило и за рамки аудиторий. Объективизм был всеобъемлющей философией, а объективисты должны были стремиться применять изученные принципы в повседневной жизни. Рэнд, в соответствии со своим складом ума, считала, что вся реальность интегрирована в несколько основных принципов. Поэтому применение этих принципов должно проникнуть в каждый аспект человеческой жизни. Тогда, по её утверждению, можно будет измерить истинную преданность объективиста благодаря малейшим деталям его личной жизни и предпочтений. Один студент NBI вспоминал: «Существовал не только правильный тип политики и правильный моральный кодекс. Помимо них, был правильный вид музыки, искусства, правильный тип дизайна интерьера, правильный вид танца. Были неправильные книги, которые мы не должны были покупать, и правильные – которые должны… И в отношении всего, абсолютно всего, о человеке делались суждения, и он точно так же должен был судить обо всех окружающих… Идеальные условия для возникновения комплексов, страха и паранойи»[502].

Стараясь стать хорошими объективистами, последователи Рэнд пытались следовать всему, что она указывала, даже тому, что касалось личных предпочтений. Рэнд не нравилась растительность на лице, а потому всем её последователям нужно было начисто выбриваться. Несмотря на своё одобрение секса вне брака, о гомосексуальности она отзывалась как об отвратительном отклонении. Драматург Скай Гилберт, в молодости испытывавший интерес к объективизму, вспоминал: «Будучи молодым, ненавидящим себя геем, я одобрял пуританство Рэнд. Я воображал, что могу отговорить себя от гомосексуальности. Я прочитал бесчисленное количество журнальных статей, размышлял над преимуществами и недостатками гомосексуализма, постоянно напоминая себе, что быть геем – «иррационально»[503]. Если объективизм для кого-то и был религией, то сугубо догматичной и ограничительной. Обращаясь к Рэнд за помощью в поиске ответов и определённости, её последователи могли оказаться запертыми в системе, которую она сама и сотворила.

Присутствия Рэнд, харизматичной личности, было достаточно для того, чтобы вывести объективизм на квазирелигиозную территорию, а кроме того, им было очень легко злоупотребить ввиду его обобщающей структуры. Глубоко в его философии присутствовали элементы, которые потворствовали догматичным тенденциям принуждения. Невзирая на то что Рэнд поощряла независимость, содержание её мыслей поглощалось их формой, требовавшей последовательности и исключавшей любые противоречащие данные, появившиеся благодаря опыту или эмоциям. Рэнд отвергала все способы познания, в основе которых не лежала сознательная, рациональная мысль, которая не вела к силлогистическим заключениям. Таким образом, объективизм мог быстро превратиться в слепое поклонение Рэнд. Один бывший объективист вспоминал: «Если вы думаете, что я руководствуюсь рациональными аргументами и вы не можете их опровергнуть, то вы слепы, какими мы все и были». На балах NBI десятки женщин появлялись в платьях с одним плечом, как Дагни из «Атлант расправил плечи». Когда Айн и Фрэнк приобретали новый предмет мебели, он сразу же становился последним писком моды среди объективистов[504].

Рой Чайлдс, активный объективист, а позже сторонник анархо-капитализма, отмечал, что многие не просто читали «Атлант расправил плечи», но позволяли книге «захватить» себя. В читательских письмах к Рэнд скрывалась правда. Один мужчина написал ей: «Ваша философия тронула меня так глубоко, что я больше не могу мыслить вне её контекста, как не могу и представить себя за другим занятием, кроме как за его обсуждением». Другой студент радостно сообщал: «Около месяца назад я стал замечать, сколько мыслей из вашей книги я преподношу своим учителям и однокашникам. В результате своего энтузиазма я потерял двух друзей и теперь начинаю понимать, насколько они мне были не важны»[505]. Точно так же, как поклонники Рэнд имитировали её язык и риторические структуры, они стали копировать её психологию, в том числе отказ от друзей, не подходивших под объективистские стандарты. Принципиальные расколы и ссоры были обычным делом для объективистской субкультуры, когда последователи Рэнд начали следовать её представлению о правильных человеческих отношениях.

«Коллектив» ощущал на себе тяжесть влияния тёмной стороны объективизма. Субботние вечера в квартире Рэнд иногда сопровождались временными неудобствами. Однажды Роберт Гессен и его жена пришли после просмотра фильма «Топаз», который им обоим понравился. Рэнд хмурила брови, пока слушала, как они рассказывают об одной сцене, в которой русский ренегат приходит в восторг от роскоши западных благ: «[Она] буквально пришла в ярость и начала орать на нас, какие мы глупцы». В комнате воцарилась тишина, пока Рэнд говорила. Разве они не понимали, что это была пропаганда, нацеленная на то, чтобы изобразить всех перебежчиков материалистическими оппортунистами, нежели людьми, жаждущими свободы? Непонимание этой сцены означало, что Гессены были незрелы, поверхностны и наивны. Вечер был испорчен, а они чувствовали, что их «избили, расплющили и унизили»[506].

Члены ближнего окружения Рэнд считали эти вспышки гнева опасностью, которой они с готовностью подвергались в обмен на то, что она предлагала. Генри Хольцер, адвокат Рэнд, вспоминал, что вечера в её квартире требовали своего рода компромиссов: «В основном говорила она, и каждое сказанное ею слово, каждое предложение было волшебным. Это было откровение… Но, с другой стороны, я думаю, будет честно сказать, что большинству людей приходилось постоянно осторожничать». Он рассказал, как реагировала Рэнд, если кто-то говорил то, что ей не нравилось: «Она смотрела на тебя испепеляющим взглядом и говорила, что у тебя паршивое чувство жизни, или что ты действительно безнравственен, или что не понял смысл, или жил тем, что не способствовало жизни»[507]. Такие разносы не отпугивали последователей. Она давала им «целую вселенную», оформленную философию, которая, казалось, облегчала путь через жизненные невзгоды. Привязавшись к Рэнд, уже нельзя было просто так уйти.

Многие жертвы понимали, что сделали что-то не так, даже если их изгоняли из мира Рэнд. Худших обидчиков публично упрекали во время групповых обсуждений и анализов, напоминавших судебный процесс. Не играло роли даже то, что этот человек мог быть пациентом Брэндена, которому он ради терапевтического процесса доверял конфиденциальные сведения в ожидании поддержки. Подобное официальное отречение друзей психоаналитика и интеллектуального идола просто уничтожало. Журналистку Эдит Эфрон Рэнд выгнала после не понравившейся остроты. Эфрон после «суда» написала заискивающее письмо, благодаря Рэнд за дар в виде «Атланта» и других её работ: «Я целиком и полностью согласна с вашим моральным суждением насчёт меня и вашими действиями, которые вы предприняли, чтобы прекратить наше общение… Я воздала вам за величайшие дары [ «Атлант расправил плечи»] болью и разочарованием. Окажите мне, если захотите, любезность признать моё бесконечное самоосуждение»[508]. Заметку об изгнании Эфрон напечатали в «Объективисте», и это было лишь предвестником дальнейших разрывов.

Рэнд называла всё своими именами и была прямолинейна, с головой погружаясь в самые злободневные темы.

Мюррей Ротбард знал, что эти «суды» имели большое значение для объективистского общества. Они стали ещё важнее, когда отношения между Нейтаном и Айн начали рушиться. «Суды» были для Нейтана способом доказать Айн свою преданность объективизму. Они также были одним из того небольшого количества методов продемонстрировать свою деятельность как объективиста. Барбара Брэнден вспоминала, что и Рэнд, и её муж играли заглавные роли: «Она не только поддерживала. Она одобряла. Но инициатором этих ужасных сеансов был Нейтан»[509]. Боясь оказаться следующим, никто из «Коллектива» не осмеливался усомниться в выносимых суждениях.

От всех этих чисток и разрывов отношений Рэнд страдала не меньше других. В 1967 г. их с Нейтаном отношения стали сугубо психотерапевтическими, но он продолжал искать её помощи в решении своих сексуальных проблем. Нейтан утверждал, что по-прежнему любит её и хочет восстановить с ней любовные отношения; но он просто не мог. Через четыре года тайных любовных отношений с Патрисией он заявил о своей асексуальности, что его не привлекают даже вожделенные 18-летние девушки, и практически дал обет безбрачия. Рэнд же теперь уже не хотелось принимать Нейтана обратно. Его поведение стало сбивать её с толку, а безразличие ранило. Она засыпала его вопросами: она слишком стара для него? Стоит ли им обо всём забыть? Убеждённый в том, что Рэнд оттолкнёт его от себя и разрушит NBI, если он открыто от неё откажется, Нейтан продолжил притворяться. Пара перебирала варианты помощи ему. Может быть, ещё одна интрижка поможет оживить его сексуальные силы? Рэнд не была уверена на этот счёт, но как-то сказала ему, что стерпит, если он заведёт ещё одну любовницу, правда, быстро сочла это неприемлемым. Нейтан тоже пребывал в нерешительности. Однажды он назвал Рэнд идеальной для себя женщиной, на следующий день он рассказывал об их будущем, как они сохранят духовные и сексуальные отношения, и в то же время он будет сожительствовать с женщиной своего возраста. Имя Патрисии всплывало часто, но Нейтан отрицал свои романтические чувства к ней.

Их разговоры для Рэнд были непостижимыми на любом уровне, но тем не менее она знала, что что-то было до жути не так. Нейтан, когда-то крайне рациональный и открытый в общении с ней, будто стал другим человеком. Он повторялся, противоречил сам себе и не был способен ясно выражать свои мысли. Больше всего беспокоило Рэнд то, как он ответил на её вопрос о том, что думает о ней: «Я не знаю». Он не мог объяснить свои чувства по отношению к Барбаре или Патрисии. Человек, которого Рэнд восхваляла как своего психологического просветителя, был совсем оторван от своего внутреннего состояния. Спустя год Рэнд начала терять надежду. «Из-за него я чувствую себя мёртвой»[510], – писала она в своих дневниках. Затем, в июне 1968 г., Нейтан прислал Рэнд письмо, в котором ясно дал понять, что из-за разницы в возрасте он не может продолжать с ней отношения.

Письмо Нейтана означало отказ не только от Рэнд, но и от самой философии объективизма. Объективизм гласил, что секс никогда не был чем-то сугубо физическим; он всегда был результатом глубинного принятия общих ценностей, чувством того, что партнёр воплощает в себе высшие человеческие достижения. Рэнд не только была эмоционально подавлена, но и теперь сомневалась в том, что Нейтан был подходящим представителем дела всей её жизни. Он попал в силки физической привязанности, что очень многое говорило о его эмоциональном и духовном смятении. То, что Рэнд больше не была для него привлекательной, сильно задействовало её самые потаённые комплексы.

Даже после того письма Рэнд по-прежнему цеплялась за надежду продолжения хоть каких-то отношений с Нейтаном. Быстро расставаясь с другими, она сильно превозмогала себя, чтобы сохранить связь с Нейтаном. «Любить – значит делать исключения», – писала она в «Источнике», и теперь она делала исключение для мужчины, которому посвятила роман «Атлант расправил плечи»[511]. Они продолжали отношения, но только как партнёры по бизнесу, понимая, что уже никогда не восстановят близость минувших лет. NBI и «Объективист» остались без изменений. Нейтан работал над своей неспособностью жить по принципам объективизма и согласился отказаться от встреч с Патрисией, источником своих эмоциональных бед. Рэнд всё ещё считала их отношения платоническими, но подозревала, что Нейтан скрывал свои чувства по отношению к ней. Это был очередной пример его неудачной проверки своих предпосылок и рационального мышления.

Такая нестабильная гармония едва продержалась до конца лета. Айн и Нейтан продолжали вместе редактировать статьи, но долгие психотерапевтические сеансы остались в прошлом. Вместо этого Нейтан начал посещать Аллана Блюменталя. У Блюменталя был медицинский диплом, но не было психологической практики помимо той, что давал ему Нейтан. Теперь он стал исповедником Нейтана. Нейтан признался в своей любви к Патрисии, но не в отношениях. После этого откровения, которое Блюменталь немедленно передал Рэнд, она начала относиться к Нейтану ещё прохладнее. Прилюдно она по-прежнему ничего не говорила. Казалось, они с Нейтаном на верном пути к переделке отношений в более отстранённые, чем коллеги и бизнес-партнёры. «Коллектив» чувствовал напряжение, но никто в полном масштабе не осознавал того, что происходило в высших кругах.

Наконец, именно Барбара Брэнден свела всю эту бессмыслицу на нет. Полуправды едва ли хватало для того, чтобы нивелировать напряжённость, в условиях которой Брэндены жили. Загнанный и измученный Нейтан с каждым днём всё больше проседал под гнётом своей лжи. Он рассказал Барбаре о Патрисии, сделав её соучастницей своего обмана и отговорок для Рэнд. Рэнд уже начала теснее сотрудничать с Барбарой, которую вдруг сразило сильное чувство вины. В августе, когда Рэнд объявила о своих планах сделать Барбару своей юридической наследницей вместо Нейтана, та поняла, что больше не может это терпеть. Барбара выставила Нейтану ультиматум: пришло время Айн узнать всю правду, в том числе полную историю его отношений с Патрисией. Если он не расскажет, расскажет она. С чувством обречённого облегчения Нейтан дал своей бывшей жене отмашку.

Это было худшее и жесточайшее расставание Рэнд, коих было немало. Узнав от Барбары полную версию истории отношений Нейтана с Патрисией, Рэнд, казалось, от гнева раскалилась добела. Она позвала к себе Нейтана, дрожащего в своей квартире несколькими этажами выше. Когда он пришёл, Рэнд не дала ему пройти в гостиную и, заставив сесть в фойе, обрушила на него поток оскорблений. Он был обманщиком, фальшивкой. Она уничтожит его и всё, что связано с его именем. На пике ярости она сильно шлёпнула его по лицу трижды. Нейтан молча сидел и принимал её слова и удары. Много лет спустя они с Барбарой дословно вспоминали прощальные слова Рэнд: «Если в тебе ещё осталась хоть капелька нравственного, капелька психического здоровья, ты в течение следующих 20 лет будешь импотентом! А если ты хоть немного её сохранишь, то это будет знаком ещё большей моральной деградации!»[512] Затем она приказала ему убраться из её квартиры. Эта была их последняя встреча.

Злости Рэнд не было предела. Она никогда этого не простит и никогда не забудет. Сильнее ярости отвергнутой женщины только ярость той, кого предали. Почти пять лет Нейтан врал Рэнд о своих чувствах и отношениях с Патрисией. Все их долгие разговоры, раздумья, такие болезненные и отнимавшие у Рэнд столько сил, были притворством и уловками, отвлекавшими её внимание от обмана. Тем временем NBI из небольших серий лекций вырос до масштабов национального института. Нейтан, выступая от лица Рэнд, стал известным и богатым. У него был контракт на книгу с её издательством и множество записей на сеансы от последователей её философии. По мнению Рэнд, он корчил из себя Джона Голта или Говарда Рорка, но был хуже любого злодея из всех, что она когда-либо могла вообразить. Имидж объективизма и того, кто должен был продолжить её дело, был не более чем секонд-хендером, не способным жить в соответствии со своими принципами. Он нанёс удар в самое сердце Рэнд и её философии, сделав из них посмешище.

Через несколько дней после признания Нейтана Рэнд быстро исключила его из участия в бизнесе и лишила каких-либо связей с ней и объективизмом. Она послала к нему своего адвоката, чтобы тот потребовал подписать передачу прав на «Объективиста» и NBI Барбаре. К концу недели она перестала разговаривать и с Барбарой, потому что та пыталась защитить Нейтана от нападок Рэнд. Теперь Рэнд хотела распустить NBI. По объективистским кругам быстро распространились слухи о кризисной ситуации. Нейтан с мертвенно-бледным лицом выступил перед своими сотрудниками и объявил о своём уходе, объяснив это тем, что серьёзно подвёл Рэнд с моральной точки зрения, чем резонно заслужил разрыв отношений с ней. Слухи пошли с большей силой. Ньюйоркцы, жаждавшие разобраться в этих слухах, быстро узнали о любовных отношениях Нейтана с Рэнд и их последствиях[513]. Остальные же остались в неведении неожиданного поворота событий.

В стенах NBI вскоре произошёл раскол. Некоторые объективисты сочли ситуацию абсурдной и отказались отрекаться от Нейтана за неимением полной информации о его проступке. Другие были готовы поверить Рэнд на слово. Леонард Пейкофф проявил себя самым надёжным защитником Рэнд, задав риторический вопрос: «Кто-то вообще может считать, что автор «Атланта» способна что-то сделать не так?» Нейтан обнаружил, что полностью изолирован, только Барбара оказывала ему поддержку. За все те годы его высокомерного правления NBI его аура превосходства породила огромное количество отвращения. Теперь его сторонились даже некоторые из его ближайших друзей и родственников[514]. Они с Барбарой начали утомительную работу по ликвидации NBI, разделив между собой оставшиеся деньги.

В следующем номере «Объективиста», вышедшем в октябре, но датированном маем, пришёл смертельный удар. В послании под заголовком «Всем заинтересованным лицам» Рэнд подвергла жёсткой критике обоих Брэнденов. Она выражалась беспорядочно и неясно, обвиняя Нейтана в финансовых махинациях, некоем обмане и манипулировании, а также неспособности жить в соответствии с принципами объективизма. Тем не менее основная мысль её послания была понятна: «Я навсегда разорвала все личные, профессиональные и деловые связи с [Натаниэлем и Барбарой Брэнденами]… Я отрекаюсь от них обоих полностью и всецело как от представителей меня или объективизма»[515]. Послание было подписано Леонардом Пейкоффом, Аланом Гринспеном, Алланом Блюменталем и Мэри Энн Сурес.

Имя бывшего лидера, которым восхищались, было смешано с грязью. Нейтан нанёс ответный удар в «Ответе Айн Рэнд», письме к подписчикам «Объективиста» с приложением от Барбары. В нём он шаг за шагом опровергал обвинения Рэнд, детально расписывал свою преданность объективизму и приводил цитаты похвалы Рэнд обоих Брэнденов. Завершил он финальным захватывающим дух пунктом, в котором объяснил истинную причину разрыва отношений: «[Я пытался] объяснить ей, что разница в возрасте в 25 лет, как мне казалось, была непреодолимым барьером для развития романтических отношений»[516]. Даже в конце, когда его объективистская карьера сошла на нет и он расстался с Рэнд, Нейтан утаил настоящую проблему, лишь намекая на то, что в разрыве отношений свою роль сыграла сексуальная ревность, не сумев признать масштаб своих действий и отношений между ним и Рэнд в полной мере. Вкупе с обращением Барбары из его письма следовал вывод, что именно Рэнд вела себя неадекватно.

Этот скандал сильно сказался на репутации Рэнд. Джордж Уолш, тогдашний профессор Хобарт-колледжа, занимался организацией совещания по Айн Рэнд в рамках Американской философской ассоциации в то время, когда произошла размолвка. Он рассказывал: «Все люди, которых я собирал на дискуссионную группу, сразу отсеялись. Они просто исчезли! Они не стали отвечать на мои письма или начинали объяснять мне, что это для них слишком, что у них появились другие дела и что в этом явно задействованы личные мотивы и они и близко к этому подходить не хотят»[517]. Для критиков Рэнд такой резкий коллапс NBI подтверждал то, о чём они говорили все эти годы: её философия не обладает прочной основой, а также безнравственна. Её давние противники слева и справа были довольны. В National Review Уильям Ф. Бакли ликовал: «Запомните, как эти двое рассказывали всему миру о том, как достичь нирваны. Так же, как и они»[518].

То, что эмоции разрушили мир Рэнд, не было совпадением. Ко времени своего знакомства с Патрисией Нейтан успел сделать из NBI монстра. С его подачи институт привлекал и усиливал худшие тенденции в объективизме: догматизм, поощрение осуждения, рационализация сексуальности, подавление эмоций. Все они сильнее всех отразятся на самой Рэнд.

Для преданных последователей их разрыв был равноценен разводу любимых родителей. Айн, Нейтан и Барбара были для их объективистских детей эталонами и примерами для подражания. Они свидетельствовали о том, что идеалы Рэнд из её книг могут существовать в обычном мире и что настоящая любовь и крепкая дружба существуют. Когда Айн с Нейтаном разошлись, многих объективистов это тоже подкосило. Один из поклонников отправил Рэнд откровенное послание: «Сегодня, когда я получил копию издания с «Всем заинтересованным лицам», я заплакал»[519]. Рационально упорядоченной вселенной, которую студенты NBI искали в Рэнд, пришёл конец.

Часть четвёртая

Наследие

В 1974 г. Алан Гринспен пригласил Айн и Фрэнка в Белый дом для присутствия при его приведении к присяге в качестве председателя Совета экономических консультантов президента Форда

Фото: Библиотека Джеральда Р. Форда

Глава девятая

Обычно всё начинается с Айн Рэнд

Потрясения 1968 г. для Рэнд были катастрофой, но принесли пользу многим её читателям. После она вернулась к частной жизни, появляясь на людях раз в год, чтобы произнести речь на Ford Hall Forum – мероприятии, которое прозвали «Объективистской Пасхой». Однако идеологической энергии, вобранной Рэнд и её последователями, было слишком много, чтобы пропасть из виду, как это стало с NBI. Его упразднение даже способствовало распространению идей объективизма, с которыми начали считаться, поскольку оно совпало с новой волной активности правых в кампусах. Когда молодые консерваторы начали мобилизовываться против всё более радикальных новых левых, идеи Рэнд стали богатым источником вдохновения и руководством к действию. И теперь, без диктатуры NBI, появилось много пространства для интерпретаций. Больше не являясь «изучающими объективизм», те, кому нравились идеи Рэнд, могли свободно называть себя объективистами или либертарианцами. Они могли следовать логике антиэтатизма вплоть до ставших популярными идей анархизма или, с оглядкой в сторону Рэнд, анархо-капитализма[520]. Труды Рэнд даже для их создателя были слишком сильными и слишком популярными, чтобы держать их в заточении и под контролем.

Освободившись, идеи Рэнд спровоцировали идеологический взрыв в правом крыле и привели к появлению независимого либертарианского движения. Новые либертарианцы гордо открещивались от традиционных консерваторов, которые, в свою очередь, приветствовали новое движение с тревогой. Временами, когда либертарианцы оживлённо говорили о революции, казалось, что у них больше общего с левыми, нежели с правыми. На короткий момент даже показалось, что либертарианство или анархизм станут новыми цветами в радуге новых левых идеологий[521]. Но поскольку Рэнд настолько глубоко укоренила в либертарианской субкультуре капитализм, этот потенциал так и не был до конца реализован. Вместо этого либертарианцы оставались ярыми сторониками свободного рынка и поборниками всех его последствий. Одним из самых ценных вкладов объективизма Рэнд была швартовка либертарианского движения с правой стороны политического спектра. В свою очередь либертарианцы активно поддерживали циркуляцию идей Рэнд на протяжении долгих лет после развала NBI. Рэнд не одобряла либертарианскую составляющую своих трудов, так и не признав, что её успех был соизмерим с потерей контроля. Объективизм, «Атлант расправил плечи», Джон Голт – ничто из этого больше не принадлежало исключительно Рэнд. Она выпустила их в свободное плавание по миру, так что теперь их судьбы больше не были связаны с её судьбой.

После катастрофы приоритетом Рэнд было запустить в производство оставшиеся номера «Объективиста», выпуск которых теперь опаздывал на пять месяцев. Больше всего её мысли занимал Нейтан и его предательство. Во время долгих философских дискуссий с остатками «Коллектива», в который входили Блюментали, Кальберманы и Леонард Пейкофф, Рэнд пыталась выявить причину морального разложения Нейтана, чтобы суметь разглядеть то зерно зла, что превратило его из верного друга в заклятого врага[522]. Рэнд делала всё, что могла, чтобы стереть прошлое: удаляла его имя из будущих изданий «Атланта» и прекратила публиковать его послесловия в своих научно-популярных трудах. Она сорвала его контракт с New American Library, своим издательством, отказавшись от передачи авторских прав на статьи «Объективиста», которые он собирался использовать, и убедив фирму расторгнуть договор после того, как он однажды не уложился в сроки. Вся эта деятельность была направлена на то, чтобы уничтожить его репутацию и не позволить зарабатывать на своих трудах.

Но было уже поздно. Нейтан был вне досягаемости. Он переехал в Лос-Анджелес вместе с Патрисией, и вскоре они поженились. Калифорнийским объективистам не было дела до нью-йоркского кризиса, и очень быстро его психотерапевтическая практика возобновилась с новой силой. Рэнд слишком сильно возвысила Нейтана среди своих читателей; теперь уже низвергнуть его ей просто не удастся. Кроме самых ортодоксальных сторонников, все сохранили интерес к его деятельности. В 1969 г. он нашёл другого издателя для «Психологии самооценки», давшей его карьере новый виток в качестве лидера движения в вопросах самооценки. В ранних трудах Нейтана ещё сильно прослеживалось влияние Рэнд, несмотря на фото обложки книги, на котором он возвышался над безголовой статуей крылатой богини. Со временем он научился брать от прошлого сотрудничества с Рэнд самое лучшее, отказавшись от многих её идей. Целью его Биоцентрического института было согласовать (что они с Рэнд никогда не пытались сделать) связи между умом и телом, сексуальностью и интеллектом[523]. Барбара Брэнден тоже перебралась в Калифорнию, но держалась поодаль от Нейтана. Никто из них не хотел воссоздавать тот мир, из которого они только что вырвались.

Фрэнк, ставший свидетелем катастрофического конца внебрачных отношений Рэнд, стал основным источником утешения для неё. Как только их с Нейтаном интрижка завершилась, она вновь начала ценить своего мужа. В мае 1968 г. она написала предисловие к новому изданию «Источника» в честь 25-й годовщины выхода книги, в котором пела ему хвалебные песни. «Фрэнк давал силы»[524], – писала она, рассказывая о его поддержке в самые тёмные времена её писательской деятельности. Осознание ею достоинств Фрэнка пришло только в тот момент, когда он начал утрачивать связь с реальностью. Его состояние ухудшалось на протяжении нескольких лет, а когда всё вернулось на круги своя, то стало понятно, что он начал страдать от деменции. В начале 1970-х гг. он перестал выходить из дома и больше не был способен посещать галереи или принимать участие в художественных кружках. Твёрдо убеждённая в силе свободы воли и рациональности, Рэнд силилась понять природу ухудшающегося состояния Фрэнка. Она тщетно пыталась пробиться через его запутанность с помощью долгих рациональных рассуждений. Когда он больше не мог разговаривать, она спросила врача, можно ли его как-то вновь научить говорить с помощью психологических приёмов. Его потребность в уходе пробудила в Рэнд материнские чувства, и она стала суетиться и волноваться от каждого его движения. После почти 50 лет брака Рэнд по-прежнему любила своего мужа или оставшуюся от него физическую оболочку[525].

Кроме того, Рэнд подбадривали неизменная преданность и внимание Леонарда Пейкоффа, одного из последних, кто остался в её ближайшем окружении ещё задолго до «Атланта». В золотое время объективизма Леонард был ценным, но определённо второплановым членом «Коллектива». Воодушевлённый новой должностью профессора философии в Бруклинском политехническом институте, он стал преемником Нейтана. Отрывки из его рукописи «Зловещие параллели», в которой он сравнивал нацистскую Германию и современную Америку, публиковались на страницах «Объективиста», где ранее были работы Нейтана, а кроме того, он начал проводить частные курсы по объективизму. Их с Рэнд слишком утомило восстановление NBI, а потому курсы не записывались на плёнку, а проводились очно. От слушателей требовалось подписать соглашение о том, что они не будут иметь дел с Нейтаном или Барбарой Брэнденами. В итоге «Объективист» стал рекламировать небольшие курсы, которые проводили оставшиеся партнёры Рэнд. Некоторые курсы также записывали, но уровень интереса к ним никогда не был таким же, как при NBI. Из-за проступков Нейтана у Рэнд больше не было желания популяризировать свою работу.

Первая опубликованная нехудожественная работа Рэнд задала тенденцию, которой её поклонники будут следовать в течение последующего десятилетия.

Она ограничила круг своих учеников, в основном состоявший из студентов, изучавших философию. Особенно большой интерес они проявляли к теории концепций Рэнд, изложенной ею в одном из номеров «Объективиста» в 1967 г., в 1979 г. она будет опубликована как «Введение в объективистскую эпистемологию». На этих малых курсах Рэнд часто рассуждала на темы, о которых никогда не писала, развивая таким образом «устную традицию» объективизма с помощью тех, кто остался после распада более крупного движения. Её лекции и дополнения Пейкоффа обеспечили плодородной почвой будущих объективистских философов, однако письменных работ у Рэнд было не так много. В 1971 г. она выпустила две последние нехудожественные книги: «Новые левые: антипромышленная революция» и «Манифест романтизма», обе были сборниками ранее опубликованных статей[526].

Во внешнем мире объективизм значительно подорвал авторитет Рэнд. Через год после расставания с Брэнденами количество подписок на «Объективиста» резко сократилось: с 20 до 14 тыс. Зайдя в вакуум, предприимчивые последователи Рэнд начали переосмыслять её философию в пользу собственных интересов. Объективизм всегда был больше, чем NBI, поскольку институт часто отгонял от себя потенциальных студентов. Энн Уортам была преданной читательницей Рэнд на момент посещения NBI в Нью-Йорке, но разочаровалась в «больших шишках» на сцене и в самой Рэнд, которая «казалась неприветливой, категоричной, властной, далёкой от той доброжелательной жизни, о которой она так красноречиво писала». Несмотря на то что Уортам так и не записалась на занятия NBI, она продолжала с объективизмом «личные» отношения, чтобы определиться с направлением её дальнейшей научной работы по социологии[527]. Подобным образом, после того как Джарретта Волльштейна выгнали из NBI за то, что он осмелился учить объективизму в местном свободном университете, он продолжил утверждать, что Рэнд сильнее всех повлияла на его философию. Волльштейн основал самую успешную неообъективистскую организацию – Общество рационального индивидуализма, выпускавшее журнал «Рациональный индивидуалист», который «соответствовал основным принципам объективизма»[528].

Несмотря на заявленное направление, «Рациональный индивидуалист» опубликовал первый серьёзный выпад в сторону гегемонии Рэнд в «Открытом письме Айн Рэнд» за авторством Роя Чайлдса-мл., студента Университета штата Нью-Йорк в Буффало. Чайлдс восхищался Рэнд, но сомневался в её отношении к правительству, поскольку сам склонялся к позиции анархизма. В своём письме Рэнд от 4 июля 1969 г. Чайлдс отвергал объективизм и стал анфан террибль анархо-капитализма. Чайлдс начал письмо со смелого, прямолинейного заявления: «Целью этого письма является переубедить вас и склонить на сторону анархизма свободного рынка». Опираясь во многом на объективистские концепции, а также слова и фразы Рэнд, Чайлдс утверждал, что, являясь сторонницей ограниченного вмешательства правительства, она противоречила собственной философии. Он говорил ей: «Ваша политическая философия не может существовать без парадокса, который заключается в том, что на самом деле вы поддерживаете институциональное ведение – государство, которое является моральным злом». Кроме здравой критики, Чайлдс повернул терминологию Рэнд против неё самой, утверждая, что идея об ограниченном вовлечении правительства, которое не станет применять силу, была «неопределённой абстракцией». По его мнению, любое правительство должно применять силу, чтобы выжить как правительство и сохранить свою монополию и деспотизм. А если и объективисты, и либертарианцы запрещают применение силы, то нужно противостоять самому государству. Он продолжал учить Рэнд: «Ваш подход к вопросу не радикален, но и не фундаментален: именно само существование государства новые радикалы должны поставить под вопрос. Нужно понять, что государство само по себе является неизбежным злом»[529]. Рэнд логикой Чайлдса не впечатлилась. Единственное, что она сделала в ответ, была просьба отменить его подписку на «Объективиста».

Несмотря на то что Рэнд категорически не признавала анархизм, многие её последователи уверенно утверждали, что анархизм был логическим следствием объективизма. Опрашивая студентов, придерживающихся правых взглядов, Western World Review писал: «Её философия и этика будто бы являют собой промежуточный пункт в виде кампуса или социальной квартиры на пути к анархизму, с которым она не согласна»[530]. Новая мода на анархизм во многом напоминала протест против родителей. Анархизм предлагал способ разрешения противоречий, которые многие находили в философии Рэнд. Как можно было противостоять применению силы (ключевое рэндианское положение), но при этом быть сторонником минимального государства? Р. У. Брэдфорд, будущий редактор журнала Liberty, вспоминал: «Лишь некоторые были готовы принять то, как спутанно она рассуждает в отношении этого вопроса, но подавляющее большинство не могло закрыть на это глаза. Практически все они стали анархистами»[531]. Для многих либертарианцев, обученных Рэнд абсолютистскому мышлению, это были два простых шага: государство – это плохо, тогда почему не ликвидировать его полностью? Чайлдс высказался об этом так: «Что касается этики, то политический вопрос государства рассматривался с двух сторон: ты либо за него, либо против»[532]. Рассуждая об истоках радикального либертарианства и нового анархо-капитализма, Джером Таккилл назвал роман «Атлант расправил плечи» «началом последнего извержения»[533]. Что характерно, он назвал свои мемуары о либертарном активизме «Обычно всё начинается с Айн Рэнд».

В некотором роде Рэнд гордилась своей ролью интеллектуального оппонента новым левым. В первом, вышедшем после разрыва с Нейтаном номере «Объективиста» она хвалила организацию из Бруклинского колледжа под названием «Комитет против студенческого терроризма» за противоборство с левым восстанием при помощи листовок, в которых «осуждалось насилие, обозначались актуальные философские проблемы и говорилось о том, что решение проблем крылось в трудах Айн Рэнд и литературе по философии объективизма»[534]. В то же время она подчёркивала, что студенты, изучающие объективизм, «не могут и не должны пытаться быть теоретиками изучаемого предмета». Она повторяла указание, данное двумя годами ранее: «Наша задача – рассказать людям, что такое объективизм, ваша задача – рассказать им, что он существует». Подобные ограничения не удовлетворяли студентов, придерживающихся правых взглядов, в особеннности тех, кто интересовался анархизмом.

Упразднение NBI, пожалуй, ускорило трансформацию объективизма в настоящее движение, изобилующее конкурирующими школами, каждая из которых указывала в качестве основы своей позиции философию Рэнд. Анархистам противостояли «минархисты» – сторонники сведения функций государства к минимуму, точно следовавшие рассуждениям о правительстве в «Природе правительства», эссе из «Добродетели эгоизма». В этом эссе Рэнд утверждала, что правительство выполняет жизненно важную социальную функцию, «помещая репрессивную физическую силу под объективный контроль, то есть под объективно определённые законы» (оригинальный курсив соблюдён). Правительство давало индивидам возможность жить в мире и формировать долгосрочные отношения, зная, что они будут под объективной защитой. Рэнд непреклонно утверждала, что анархизм, «сбивающий с толку некоторых молодых сторонников свободы», просто не сможет функционировать. Даже совершенно рациональному обществу, состоящему из нравственных людей, потребуются «объективные законы» и «судья для решения честных разногласий между людьми». Тем не менее обе стороны анархистско-минархистских дебатов настаивали на том, что только они понимают истинный мысл политической философии Рэнд[535].

Вместо того чтобы воспринимать эти дебаты как признак интеллектуального здоровья и богатства, доказательство интереса к её идеям и энергии, порождённой ими, Рэнд была решительно против использования её работ без одобрения. Даже когда она обозначала официальную позицию, то утверждала, что «объективизм не является организованным движением, и никто не должен считать его таковым». Однако это суровое предостережение едва ли смогло помешать её читателям называть себя объективистами и проводить лекции, создавать партии, клубы и новостные рассылки, посвящённые её философии. Рэнд была принципиально против воинской повинности, чем располагала к себе политически активных студентов, искавших рациональное объяснение своей антивоенной позиции. Кроме того, «Атлант расправил плечи» навсегда укрепил в сознании правых идею о безгосударственной капиталистической утопии. Анархисты верно подметили, что идеи Рэнд впервые открыли им двери к возможностям радикального антиэтатизма. Отрицанием нравственности воинской повинности и налогообложения объективизм делегитимизировал две основные функции любого государства. В то же время художественные произведения Рэнд говорили о том, что до альтернативного мира рукой подать. Если даже однажды подумать об Ущелье Голта, забыть его уже будет невозможно.

Идеи Рэнд создали мощный поток волн правых студентов, чьим новым символом стал чёрный анархистский флаг, дополненный золотым значком доллара. Широкая отсылка к радикальному либертарианству придавала флагу несколько значений. Значок доллара, тотем Джона Голта и «Атланта», был явной отсылкой к Рэнд. Впрочем, его непосредственное соседство с анархистским флагом говорило и о другом влиянии, помимо Рэнд, – обычно анархистском. Каким бы ни было точное значение чёрного флага, для конвенциональных консерваторов он начал выглядеть угрожающим, поскольку стал появляться и за пределами объективистской субкультуры, в рамках более широкого консервативного движения. Работая над репортажем о конференции в Южной Калифорнии, проводимой «Молодыми американцами за свободу» совместно с радикально либертарным Рампарт-колледжем Роберта ЛеФевра, журналист консервативного новостного издания Chalcedon Report Гэри Норт ужаснулся от увиденного. Вместо любящих науку консерваторов, веривших в Бога и землю, конференцию наводнили странные люди, размахивающие чёрными флагами со значком доллара. Полные энтузиазма либертарианцы выдвигали предложения по созданию офшорных налоговых гаваней и спорили насчёт отдельных моментов объективистской доктрины. «Когда разговор перешёл в дебаты по поводу истинности героизма Риардена в «Атланте», без оглядки на мир, в котором мы живём, я ушёл», – отчитывался Норт. В заключение он добавил: «Полагаю, можно сказать, что YAF унесло не в том направлении»[536]. Реакция Норта была показательной. Многие представители консерватизма просто не могли понять новую моду на либертарианство. По их мнению, эта тендения могла стать опасной, если не пресечь её на корню.

YAF действительно сбилась с пути, особенно в Калифорнии. В конце 1960-х гг. значительное количество организаций и их руководителей называли себя скорее либертарианцами, нежели консерваторами. В начале 1969 г. калифорнийцы вместе с их союзниками из других штатов организовали Закрытое либертарное общество, чтобы увеличить своё влияние на YAF. Либертарианцы, сторонники агрессивного антиэтатизма, теперь ставили под вопрос рефлексивный патриотизм YAF, их культурный традиционализм, а также их самоидентификацию как консервативной группы. Между либертарианцами и чистым антикоммунистическим большинством YAF, которых либертарианцы с издёвкой называли традами, возникал культурный разрыв. Длинноволосые, бородатые, в расклешённых штанах, либертарианцы с удовольствием шокировали традов предложениями по легализации марихуаны и порнографии. Называя Соединённые Штаты фашистским государством, они, не скрывая, обменивались советами по уклонению от призыва. Управление YAF с недовольством наблюдало за подобными событиями. Либертарианская волна настигла организацию в неподходящее время, поскольку она пыталась позиционировать себя перед богатыми спонсорами группой людей, способной эффективно противостоять левым «Студентам за демократическое общество» и прочим активистам. Но теперь некоторые члены YAF сами выглядели и звучали как ужасные новые левые.

Насколько тесно новая волна либертарианства была связана с трудами Рэнд? В 1970 г. неофициальный опрос, опубликованный New Guard, изданием YAF, показал, что 10 % участников этой организации называли себя объективистами. Впрочем, вполне вероятно, что Рэнд повлияла на более широкую группу людей, чем тех, кто с готовностью определял себя официальными последователями её философии. Хотя точные векторы влияния трудно оценить количественно, их легко отследить. Со стороны по крайней мере казалось, что многие считали Рэнд и либертарианство смежными понятиями и использовали имя Рэнд для обозначения всех либертарианцев. Во время выборов в национальный совет YAF Рон Доксай выпустил памфлет, гласивший: «Не будем тратить силы на внутренние споры о наших личных качествах, но будем биться с теми левацкими торговцами смерти, что станут жечь книги вне зависимости от того, кто их написал, Рассел Кирк или Айн Рэнд». В послании Закрытому либертарному обществу перед национальной конвенцией Дон Федер спрашивал: «Говорите ли вы традиционалистам из YAF либо стать объективистами, либо покинуть организацию? Кажется, так и есть». По мнению Федера, «признанный объективист» возглавлял делегацию Бостонского университета. Берл Габбард, защитник Закрытого либертарного общества, спросил одного своего друга о книге «Для нового интеллектуала»: «Разобрался, что к чему? Или слишком тяжело для тебя?» Рэнд была далеко не единственным источником либертарианства в YAF; среди других ключевых фигур были Роберт Лефевр, Милтон Фридман и его сын Дэвид, писатель Роберт Хайнлайн и Людвиг фон Мизес. Но именно Рэнд была неотъемлемой частью либертарного «жарко́го»[537].

В 1969 г. взрывная смесь из анархизма, объективизма и традиционалистского консерватизма вылилась в ежегодную конференцию YAF в Сент-Луисе[538]. Закрытое либертарное общество разработало для конвенции амбициозную программу. Оно собиралось сделать так, чтобы на каждое место в национальный совет проходили выборы, для чего была разработана резолюция о направлении YAF в 1970-х гг. и внесены поправки в Шеронское положение, основной принцип YAF. Либертарианцы хотели убрать из него вступление к «молодым консерваторам» и добавить внутренний этатизм к интернациональному коммунизму как «двойной угрозе» свободе. Другими словами, они предлагали провести масштабные реформы в правлении, целях и ценностях YAF[539]. Такая повестка дня была смелой для трёх сотен активистов в присутствии более тысячи делегатов. Неудивительно, что большинство их альтернативных положений были успешно отклонены собравшимися, в том числе и те, что касались призыва, немедленного вывода войск из Вьетнама и легализации марихуаны.

На третий день конференции разочарование либертарианцев забило ключом, когда антипризывная резолюция потерпела поражение. Конвенция не только отвергла их предложение, но приняла другое, в котором отдельными пунктами осуждались как выступления против призыва, так и сжигание повесток. Крайне важно понимать, что конвенция была готова поддержать запрет военной обязанности, но не сопротивление ей. Это означало, что у антиэтатизма YAF были ограничения. Организация намеревалась оставаться внутри политического истеблишмента. Риторика в поддержку ограниченных функций государства была приемлема, но анархизм и радикальное либертарианство были недопустимы[540].

Столкнувшись с таким выпадом, либертарианцы больше не могли сопротивляться присущим им порывам к противодействию власти. Небольшое число студентов объединилось в группу заговорщиков. У одного из них была копия своей повестки. (По всей видимости, его внутренний консерватор не был готов пожертвовать оригиналом повестки.) Другой диссидент схватил микрофон и объявил всем, что каждый человек имеет право защищать себя от насилия, в том числе государственного. Затем «он взял повестку, поджёг её зажигалкой и держал над головой, пока она не сгорела дотла»[541]. Символ YAF, рука с факелом свободы, стал объектом искусной сатиры, предметом нескрываемых насмешек.

После пары секунд тишины потрясения толпа взорвалась. «Долой коммуняк!» – кричало большинство патриотов. Сжигателей повесток через крики, толчки и потасовку потащили к выходу. За своими братьями по идеологии ещё около 300 человек покинули конвенцию, а также ряды «Молодых американцев за свободу». Этот инцидент разделил либертарианцев и традиционалистов. К концу года значительное число участников YAF либо покинуло организацию, либо они обнаружили, что их контракты расторгли. Только в Калифорнии организация потеряла 24 филиала[542].

Либертарианский раскол стал кульминацией тенденции, не дававшей покоя американскому консерватизму с момента её появления в начале века. После войны сторонники консерватизма создали точную синтезную идеологию, в основу которой легло возникшее в результате её появления противоречие: напряжённость между капитализмом свободного рынка и культурным традиционализмом. С тех пор регулярно начали возникать разногласия, самым известным из которых было «отлучение» Рэнд посредством National Review. Культурные потрясения 1960-х гг. были переломным моментом, поскольку привели к резкому противостоянию либертарных сторонников невмешательства государства в экономику и консервативных почитателей традиций. Вдохновившись революционностью новых левых, либертарианцы наконец стали достаточно уверенными и сильными, чтобы начать идентифицировать себя как отдельное политическое движение. Они больше не были консерваторами, но шли по стопам Рэнд, а потому оставались в правом крыле.

Сразу же после конвенции Мюррей Ротбард со своим новым товарищем Карлом Гессом попытался примкнуть с либертарианцами к левому крылу, но финальное решение было за Рэнд. Ротбардский призыв к панидеологическому движению был целиком отвергнут организаторами Закрытого либертарного общества. В открытом письме Ротбарду, распространённом по Сент-Луису, Дон Эрнсбергер с презрением глумился над «маленькой группкой из Нью-Йорка» Ротбарда и сказал ему: «Присоединяйся к левым, доктор Ротбард, если хочешь, но не пытайся втюхать нам чушь о том, что там находятся силы свободы. Твои взгляды – чистое отрицание истинности»[543]. Ротбард и Гесс на следующий после Сент-Луиса год собрали ещё несколько лево-правых конференций, но их радикальный либертарный альянс не смог просуществовать долго. Более стойкими были многочисленные неообъективистские группы, появившиеся осенью 1969 г. В открытом противостоянии YAF филиал UCLA начал творить «нечто неопределённое», сообщил один калифорнийский либертарианец свергнутому директору подразделения. «У них есть чёрные флаги со значком доллара, и они цитируют Айн Рэнд»[544]. Студент из Университета Сан-Диего сообщил, что местный лидер YAF «переформировал свой филиал в открыто объективистский, собирал экстенсивные и интенсивные семинары и спонсировал выступления спикеров в кампусе»[545].

Новые интеллектуалы Рэнд должны бросить вызов сторонникам социализма и социального государства и заменить их.

Крупнейшей и наиболее влиятельной организацией, возникшей в результате либертарианского раскола, стало Общество за индивидуальную свободу (Society for Individual Liberty – SIL), корнями уходившее в объективизм. Оно сформировалось путём слияния в рамках YAF Закрытого либертарного общества и Общества рационального индивидуализма, выпускавшего журнал «Рациональный индивидуалист». В одном из первых пресс-релизов «S.I.L. требует освободить заключённого радикала» организация смешивала реальность с вымыслом, выступая против заключения Джона Голта. Она провела акцию протеста 22 ноября, в день, когда Голт выступил со своей знаменитой 60-страничной речью в «Атланте». Небольшую группу либертарианцев, размахивавших чёрными флагами со значком доллара перед зданием Федерального суда Филадельфии, явно не поняли, а несколько проходивших мимо людей обвинили её в сочувствии к коммунизму[546]. Даже чтение индивидуалистской клятвы Голта едва ли помогло прояснить цель протеста.

Каким бы непонятным для посторонних SIL ни было, оно быстро стало координационным центром либертарианского движения благодаря свободной структуре состава и энтузиазму своих основателей. Сразу после появления SIL стало насчитывать 103 филиала, а за первый год своего существования собрало 1300 участников, 3000 людей, поддерживавших с организацией контакт, и распространило 175 тыс. экземпляров печатной продукции[547]. К 1972 г. директорат SIL насчитывал очень большое число либертарианских организаций. Разделившись на несколько категорий, директорат стал образцом раннего либертарианского движения: 36 зарегистрированных организаций либертарного действия, 98 местных филиалов SIL, 33 института, 4 фонда, 29 букинистов, 31 дружественное либертарианству издательство, 6 образовательных мероприятий, 24 предприятия и 13 новых социальных проектов. Кроме того, директорат насчитывал ряд групп по различным вопросам, в том числе политическим, среди них организации против воинской повинности и проч., деятельность которых посвящена антивоенным, антиналоговым вопросам, правам на аборт, душевное здоровье, контролю над оружием, борьбе за права женщин, гомосексуалистов, за правовую защиту и легализацию марихуаны[548].

Миссию SIL поддерживали сотни либертарианских журналов, появлявшихся в начале 1970-х гг. как грибы. Многие из них ориентировались на объективизм. Первые несколько лет периодические издания либертарного толка, по сути, и были самим движением. Массовые журналы и информационные бюллетени помогали создавать плотную прогрессивную сеть перспективных локальных организаций, вскармливавших бизнес и распространявших политический активизм. Журналы играли важную роль, но были далеко не самыми привлекательными. Большинство из них были трафаретными брошюрами, распространением которых начинали заниматься студенты колледжей. «Справочник бытие есть тождество», ежегодное либертарное издание, названное в честь любимого аристотельского принципа Рэнд, предупреждал читателей таких журналов, что нужно «быть готовыми к непоследовательности», и признавал, что «качество статей, их редакция и печать оставляют желать лучшего»[549]. Многие журналы переняли кое-что из публикаций Рэнд, в том числе комментарии к политическим событиям, культурную аналитику и романтическую художественную литературу. Из 128 журналов в списке «Справочника» от 1972 г. более 30 были открыто объективистскими или склонялись в сторону объективизма. Объективизм бесспорно был самым популярным направлением для сотрудничества, а заурядный анархо-капитализм занимал далёкое второе место с девятью периодическими изданиями[550].

Рэнд слабо одобряла новых поклонников. Во время своих ежегодных выступлений она называла либертарианцев «подлецами», «интеллектуальными чудилами» и «плагиаторами». Раз она утверждала, что объективизм был её собственностью, она воспринимала использование либертарианцами её идей как кражу. Что прочие считали данью её трудам или признанием, Рэнд называла «попытками нажиться» или плагиатом. «Если эти хиппи надеются сделать меня своим Маркузе, то у них ничего не выйдет»[551], – мрачно писала она. В словах Рэнд была доля правды, поскольку многие её труды были для либертарианского движения чем-то вроде уртекста. В них можно усомниться, по-своему интерпретировать, переосмыслять, внедрять, воспевать, но нельзя игнорировать. Нравилось Рэнд это или нет, либертарианцы всегда будут считать её важным компонентом их интеллектуального наследия.

Источник привлекательности Рэнд для нового либертарианского движения был разнороден. На самом базовом уровне её идеи и вымышленные персонажи представляли простой символ и способ скрепления связей между единомышленниками. Безотносительно политических предпочтений, объективистских, анархистских, минархистских или каких-либо их вариаций, труды Рэнд были обрядом инициации для большинства либертарианцев. Обмен шутками про Джона Голта, воспоминаниями о первом упоминании «Атланта» и употребление в речи особых отсылок к Рэнд, таких как «секонд-хендер», «украденная концепция» и «компромиссное соглашение», создавали ощущение сплочённости. Чувство общности и единства было особенно важным для движения, мантрой которого были индивидуализм и боязнь конформизма. Как говорилось в одной шутке: «Если в одну комнату запустить полдюжины либертарианцев, то они создадут четыре фракции, два заговора, три новостные рассылки, две отколовшиеся группы и четыре эпизода сложения полномочий»[552]. Или, как предупреждали редакторы New Libertarian Notes, «никто в этом издании не согласен друг с другом!»[553]. Рэнд помогла либертарианцам создать единую субкультуру, не пожертвовав автономией и независимостью.

Внимание Рэнд к капитализму также помогло либертарианцам сохранить отличие от новых левых. Для сторонних наблюдателей схожесть либертарианства с контркультурой была одной из наиболее выраженных черт движения, однако те, кто наблюдал за развитием событий более внимательно, понимали, что сходство либертарианцев с левыми было лишь поверхностным. Один из писателей для джентльменского журнала Swank наткнулся в Гринвич-Виллидж на кафе, опознавательным знаком которого был лишь значок доллара на двери, где официанты приносили посетителям петиции о выдвижении Рэнд в президенты. Там он столкнулся не с битниками, а с «баксниками», особями разочарованной молодёжи, «ненавидевшими всё наше общество… но верившими в свободу предпринимательства на индивидуальном уровне, желавшими «творить добро» в плане бизнеса точно так же, как и любой герой Горацио Элджера»[554]. То, что объективисты были склонны к смелым экспериментам, было правдой, но их протест всегда был посвящён капитализму. Некоторым студентам NBI нравилось одеваться, как Рэнд, прицеплять к одежде значок доллара, надевать ниспадающие плащи и ходить с длинными сигаретными мундштуками. На конференции Радикального либертарного альянса появился «рэндийский супергерой» в золотом плаще, «чёрном облегающем костюме с огромным значком доллара на груди и золотым металлическим поясом, обхватывавшим его талию»[555]. Там даже были расшитые бисером бородатые «фанаты» Рэнд, любители ЛСД и логики. Несмотря на длину своих волос и диковинный внешний вид, некоторые либертарианцы были заинтересованы в долгосрочном сотрудничестве с новыми левыми.

В самом деле, либертарианские писатели тревожно отмечали, что стиль хиппи лишь создавал неприятности, заманивая левых под ложным предлогом. В Protos Дон Франзен выразил резкое мнение: «Не будет преувеличением сказать, что многие либертарианцы пытаются продать свою идеологию левым, потому что им немного стыдно или они не могут являться открытыми сторонниками капитализма. «Свобода» – дезинформация, которую мы пытаемся продать детям цветов и левым». Продолжал он в духе Рэнд: «Если мы хотим быть сторонниками капитализма, то должны рассматривать его с точки зрения морали, мы должны утверждать, что производство для человека – благо, что рациональный эгоизм – благо, что помимо того факта (и в дополнение к нему), что человек должен быть свободным, он должен руководствоваться собственными интересами и быть продуктивным»[556]. Здесь становились понятными те ограничения, которые Рэнд накладывала на либертарианство. Она сделала капитализм сакральным идеалом для большинства либертарианцев, преданность к которому быстро маргинализировала таких лидеров, как Карл Гесс, который надеялся привлечь либертарианцев к левому крылу.

Настойчивость Рэнд на важности капитализма лежала в основе её привлекательности для либертарианцев, поскольку это было одной из составляющих большей нравственности, необходимой, по мнению либертарианцев, для их движения. Само по себе либертарианство говорило о свободе, невмешательстве в чужие дела и о том, что бесплатный сыр – только в мышеловке. В одном из первых выпусков SIL News был задан вопрос: «Основой этой философии является радикальная позиция по отношению к свободе… И тут важно задать очень серьёзный вопрос. После свободы… что будет дальше?»[557]. Именно такая философская дыра и делала либертарианцев блестящими партнёрами консерваторов. Традиции и религия подавали голос там, где либертарианство замолкало. Когда либертарианцы отвергли консерватизм, им нужно было найти что-то взамен.

Многие эту роль отводили объективизму. Нравственность Рэнд скрепляла, поскольку основывалась на либертарных свободах, подчёркивавших важность рациональности, личных интересов и капитализма. В SIL News полагали: «Некоторые ценности для человека правильны, некоторые – нет. Некоторые несут ему пользу, некоторые – вредят. Оставлять человека наедине с его прихотями… «поступать в соответствии с собственными интересами»… такой подход сам по себе не способствует достижению благосостояния»[558]. Руководствуясь позицией журнала, начинающий журналист Роберт Бидинотто потряс всех присутствующих на ежегодной либертарианской конференции на Восточном побережье своей подстрекательской речью относительно хиппи и употребления наркотиков. Бидинотто, тогда бывший анархистом, тем не менее утверждал, что рационалистские принципы Рэнд были подходящей основой для либертарианства. Объективизм позволил ему на основании моральных принципов бросать камни в других, даже несмотря на то, что сам он был сторонником полной политической свободы[559].

Нельзя сказать, что вокруг объективизма и Рэнд не было противоречий в либертарианских кругах. Вездесущность Рэнд делала её удобной мишенью для недовольных и едких либертарианцев. В неодобрительной статье SIL News заметил новый феномен – «антирэндийские настроения» или распространённую среди либертарианцев практику «получения явного психологического удовольствия и уважения от публичных пренебрежительных комментариев и комичных двусмысленных выражений об Айн Рэнд либо от употребления определённого объективистского жаргона». Хотя в отношении объективизма действительно могут быть «комичные аспекты», новостное издание заявило, что выделять Рэнд в качестве объекта насмешек было неприемлемо, поскольку она оставалась «источником» либертарианства.

Более существенно то, что патриотизм Рэнд и её почтение к отцам-основателям были противоречивы в рамках движения, считавшего Конституцию документом принуждения (потому что она провозглашала свою сферу полномочий даже над теми, кто её не подписывал)[560]. Мнение Рэнд о запуске «Аполлона-11» в глазах многих стало воплощением этого противоречия. В «Объективисте» она рассказывала о том, как её пригласили наблюдать за запуском ракеты в качестве особо важной гостьи. В сопровождении кучи людей почти за 3 мили от места запуска Рэнд была преисполнена благоговения. «Аполлон-11» был «конкретизированной абстракцией человеческого величия», и, глядя на взлёт ракеты, она испытывала «чувство не просто триумфа, но нечто гораздо большего: чувство, что движение белого луча света было единственно важным во всей Вселенной»[561]. Это был мастерски написанный текст, ставший одним из любимых самой Рэнд.

Читая её отчёт, Джером Таккилл не верил своим глазам. В «Рациональном индивидуалисте» он спрашивал: «Неужели Айн Рэнд стала частью системы в новой роли «придворного интеллектуала?» По мнению Таккилла, НАСА было кучкой «бандитов, распоряжавшихся миллиардами долларов, украденных у налогоплательщиков, возможно, «рациональных» бандитов, стремившихся совершать величайшие технические подвиги, но тем не менее бандитов»[562]. Либертарианцы могли смириться с тем, что Рэнд поддерживала ограниченную функциональность правительства, но из-за похвал деятельности НАСА её антиэтатизм начал казаться надуманным, тем, что можно проигнорировать, когда это удобно. К тому же эта статья не была единственной. «Аполлон-11» стал вдохновением, духом времени, по мнению Рэнд, которая ещё несколько лет раз за разом будет упоминать о запуске ракеты.

Что либертарные критики упустили из виду касательно «лунной поездки», так это то, что восторг Рэнд от «Аполлона-11» был связан с её постоянным беспокойством о регрессе Соединённых Штатов до уровня Петрограда приблизительно 1920 г. Её страхи оживились благодаря появлению движения за защиту окружающей среды, которое она расценивала как жестокий атавизм, затягивавший человечество в каменный век. На своём выступлении в Ford Hall Forum в 1970 г. она раскритиковала экологизм, назвав его «антипромышленной революцией». Она представляла себе мрачное будущее, когда каждый представитель среднего класса будет по утрам заваривать себе кофе на газовой плите, потому что электрические кофейники будут запрещены, и по два с половиной часа будут кататься на городских автобусах, потому что машины теперь тоже находятся под запретом. «Жёны будут каждый день стирать подгузники вручную так же, как и все остальные вещи, так же вручную мыть посуду – всё вручную, потому что не будет такой потакающей эгоизму роскоши, как стиральные или посудомоечные машины». Как обычно, Рэнд не была готова принять ценности этого политического движения такими, какие они есть, потому что была уверена в наличии тайного плана, лежащего в его основе. «Чистый воздух не является для экологистов ни проблемой, ни целью… Любители природы хотят уничтожить технологии и не допустить прогресса», – уверяла она своих слушателей[563].

По мнению Рэнд, природа не была чем-то доброжелательным, это – стихия, которую должен сдерживать человеческий разум. Петроград при коммунистах попал в эту стихию и из цитадели европейской культуры превратился в голодный город, где каждый день приходилось бороться за выживание. Теперь же казалось, что экологисты усомнились в базовых достижениях индустриализации и торговли, открытиях, возносивших человека над зверем. Коллективисты, которые раньше концентрировали свои силы на борьбе с неравенством и несправедливостью, «теперь осуждали капитализм за изобилие». В таком контексте «Аполлон-11» был для Рэнд лучом надежды; она воздавала хвалу не силам государства, но чудесам технологий и человеческим достижениям[564].

Рэнд упустила тот факт, что экологизм был очередной философской площадкой, отчасти вдохновлённой её трудами. Она неустанно твердила о том, что историки называли «консервационным экологизмом», означавшим, что технологии опасны, а прогресс недопустим. Но была и другая грань экологического движения, сторонники которой обнаружили, что Рэнд одобряет инновации и силу рынков. Прагматический или культурный экологизм своей целью поставил изобретения и инновации как средства решения проблем окружающей среды. Важной составляющей этого движения был «Каталог всей Земли» (Whole Earth Catalog) – сборник по выживанию для хиппи и техногиков. «Мы – как боги и можем стать на них похожими ещё больше», – гласил каталог, взяв неопределённо либертарно окрашенную ноту, выступая в поддержку «сферы внутренних, личных сил» и «сил индивида». То, что Стюарт Брэнд, создатель каталога, считал Рэнд великой мыслительницей, не вызывало удивления[565].

В 1968 г. Брэнд отметил в своём дневнике: «Я вновь читаю «Атланта», но уже на другом уровне – следя за собой, но в основном позволяя принципам оседать в моём разуме». Он возвращался к идеям Рэнд в периоды глубоких раздумий, которые он поддерживал почти ежедневным приёмом закиси азота. Более месяца в его журнале публиковались различные отсылки к Рэнд, а также прослеживалось влияние её философии, которое ни с чем нельзя было спутать. После разговора с Артуром Кёстлером об абстрактном и эмоциональном мышлении он написал: «Не разделяй, лучше соединяй. Тогда твоим абстрактным идеям составят компанию радость от эмоций и т. д. Звучит как у Айн Рэнд»[566]. В последнем номере Whole Earth Catalog, ставшем культурной классикой и разошедшемся тиражом более миллиона экземпляров, а также получившем Национальную книжную премию, Брэнд напечатал загадочную однострочную рецензию на «Атланта»: «В несуразном романе есть нечто блестящее», – после которой следовал небольшой отрывок из книги. Умение Брэнда свободно смешивать идеи Рэнд с футуристичными тематиками вроде колонизации Луны предзнаменовало зарождение культуры киберпространства, которая изначально имела либертарный характер[567].

Наблюдая за новым движением 1970-х, феминизмом, настрой Рэнд был таким же скептическим. Как и феминистки, Рэнд всегда считала очень важным оплачиваемый профессиональный труд как для мужчин, так и для женщин, а её протофеминистские героини отвергали традиционные роли женщин. Кроме того, она была против каких бы то ни было законодательных запретов на аборты, называя их «моральным правом, которое должна оставлять за собой любая женщина». Когда штат Нью-Йорк стал рассматривать возможности по либерализации законов об абортах, Рэнд вырвалась из своей обычной позиции отстранённого аналитика и с помощью «Объективиста» стала призывать читателей писать письма в поддержку предлагаемых поправок. Формирование движения «за жизнь» поразило Рэнд. «У эмбриона нет прав», – утверждала она. Принцип был прост: запрет абортов был безнравственен, потому что наделял большей важностью потенциальную жизнь за счёт актуальной. Крайне важным было, чтобы женщины могли выбрать, когда становиться матерью и становиться ли ею вообще[568].

Несмотря на общую политическую площадку, Рэнд считала феминистское движение совершенно безосновательным. В статье от 1971 г. «Эпоха зависти» она заявила: «Каждая инициативная группа выдвигает полуправдоподобные жалобы или находит предлоги для жалоб в качестве оправдания своего существования. У движения за права женщин нет ни того, ни другого». По мнению Рэнд, феминизм был просто-напросто очередной формой коллективизма, вариацией марксизма, заменившей пролетариат на женщин, новоизобретённую группу угнетённых[569]. Доказательством этому был призыв сторонников феминизма к тому, чтобы правительство исправило ситуацию с дискриминацией, хотя проблему создало не оно. Она писала: «Суждение о том, что место женщины – в доме… это древнее, примитивное зло, которое поддерживается и охраняется женщинами в той же степени, что и мужчинами». Рэнд больше всего злило то, что феминизм, с её точки зрения, был позицией, основанной на слабости, восстанием «против силы как таковой, возглавляемым теми, кто не пытается и даже не намеревается развить её». Участники феминистского движения ставили свой пол выше индивидуальности и ума и ожидали, что добьются незаслуженного успеха благодаря правительственным квотам и введению новых правил. Кроме того, Рэнд питала к феминисткам личную неприязнь: «Неряшливые, грязные, рассеянные девки, топчущие улицы»[570]. Феминистки напоминали ей Товарища Соню, импульсивную маскулинную коммунистку из «Мы, живые».

Рэнд прокладывала свой путь, отличный от консервативного движения в целом.

В ответ Рэнд подверглась критике со стороны Сьюзан Браунмиллер, которая называла её «предательницей своего пола» в своей классической феминистической книге «Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилование». Браунмиллер считала Рэнд наряду с психологами Хелен Дойч и Карен Хорни женщинами, потакавшими «мужской идеологии насилия». Она утверждала, что в знаменитой сцене изнасилования из «Источника» при помощи образа Доминик «романтизировалась» жертва насилия, наслаждавшаяся нападением Рорка на неё. Изображая изнасилование как «великую страсть», Рэнд представила сексуальное насилие в нереалистичном свете и выдвинула опасную мысль о том, что женщины хотят, чтобы их изнасиловали. Хуже всего было то, что Рэнд даже могла убедить других женщин в романтичности изнасилования. Браунмиллер вспоминала: «Источник» взбудоражил мою девственную натуру 20 лет назад и может продолжать оказывать то же влияние на школьниц и сегодня»[571]. Когда Браунмиллер пошла в библиотеку, чтобы взять новый роман Рэнд, её обескуражило то, что другие читатели отметили номера страниц с изнасилованием. Как и консерваторы из National Review, Браунмиллер считала труды Рэнд как привлекательными, так и идеологически опасными.

Один представитель журнала «Ms.» предупреждал женщин о влиянии Рэнд, называя её труды «хороше-злыми». В «Ms.» отмечали, что призыв Рэнд к эгоизму и независимости может закономерно понравиться женщинам, которых учили, что нужно всегда ставить других превыше себя. На самом же деле её произведение отражало соблазнительную и деструктивную фантазию: «Сильная, властная женщина подчиняется ещё более сильному и властному мужчине… Независимая женщина, чтобы сохранить свою целостность, должна сдаться мужчине, который сильнее её»[572]. В Рэнд была странная двойственность. Её персонажи были иконическими, сильными женщинами, и в личной жизни она придерживалась многих принципов феминизма. Всё это, впрочем, противоречило её теории «поклонения мужчине» и постоянному изображению женщин, подчиняющихся мужчинам. Ещё больше сбивало с толку то, что, по утверждениям самой Рэнд, её мнение по поводу мужчин и женщин основывалось на рациональном умозаключении, нежели на эмоциональных реакциях. На самом же деле художественные произведения Рэнд были частично проекцией, частично идентификацией, фантазией и точным отражением запутанной сексуальности в её жизни. Отбрасывая все противоречия в сторону, другие женщины обращали своё внимание лишь на положительные идеи её романов. Бывшие объективисты стали действовать в рамках нескольких организаций, посвящённых «индивидуалистскому феминизму», а труды Рэнд, в особенности персонаж Дэгни Таггерт, вдохновлял первых успешных теннисисток, таких как Билли Джин Кинг, Мартину Навратилову и Крис Эверт[573].

Разнос Рэнд феминизма отражал её хандру 1970-х, которая начала отталкивать даже самых преданных поклонников. В конце 1971 г. она прекратила издавать «Объективиста», анонсировав двухнедельник The Ayn Rand Letter. Тексты для него Рэнд стала писать сама, за редким исключением, когда в номере появлялись статьи Леонарда Пейкоффа. Ей вновь не удавалось справляться со сроками публикаций, которые она ставила для себя, а внешне журнал казался странным. По мере уменьшения объёма её письменных работ ежегодные выступления в Ford Hall Forum начали приобретать всё большую важность в качестве проводника между ней и многими читателями, продолжавшими следить за каждым шагом Рэнд. Особенно горячими были сессии «вопрос-ответ», которые она проводила после каждого выступления.

Побуждаемая своими поклонниками, Рэнд выдвинула ряд противоречивых позиций, особенно сильно возмутивших либертарианцев. Её заявления после «Эпохи зависти» в 1972 г. были особенно неприятными. Когда Рэнд спросили о мнении по поводу амнистии для уклонистов от военной службы, она сказала зрителям, что «дармоедов», не желавших сражаться во Вьетнаме, «нужно навсегда сослать в Россию или Южный Вьетнам за счёт государства». Она одобряла профсоюзы и сенатора Генри «Скупа» Джексона, ярого милитариста. Это одобрение было связано с агрессивной позицией по отношению к Советскому Союзу. Ранее Рэнд была склонна преуменьшать угрозу со сторону России, полагая, что её нерыночная экономика никогда не сравнится с военным мастерством Соединённых Штатов. Теперь же она стала ярой противницей разоружения или контроля за вооружениями, поскольку считала, что СССР нельзя доверять. Иногда она называла коренных американцев дикарями, утверждая, что у колонистов из Европы было полное право захватить их земли, потому что коренные племена не признавали права человека. То же она говорила и об израильско-палестинском конфликте, утверждая, что у палестинцев нет прав, что поддерживать Израиль – нравственно, поскольку это единственный оплот цивилизации на землях, разрушенных варварством. Рэнд также заявила, что Израиль стал первым объектом благотворительности, на который она пожертвовала деньги. Помимо всего прочего, она продолжала разносить анархистов и либертарианцев, называя их «худшим из всего, что могли предложить новые левые»[574]. Без NBI или новых важных публикаций Рэнд не могла предложить ничего позитивного из того, что помогло бы ей возместить весь негатив или позволить окружающим поддержать её всеобъемлющие комментарии к текущим событиям.

К концу 1972 г. и у SIL закончилось терпение. На первой полосе руководители SIL News, процитировав её отношение к сопротивлению призыву, войне во Вьетнаме, космической программе, гражданским свободам, амнистии уклонистов от службы в армии и поддержке коллективистских политиков, объявили: «Мы не симпатизируем и не имеем никакого отношения к политическим методам, которые стремится использовать Айн Рэнд, основываясь на своей философии объективизма». «Основные труды Рэнд по-прежнему оказывают на наших участников мощное влияние, – признавали авторы, – однако нравственные люди не могут молчать»[575]. Ещё год назад SIL публиковал статью в защиту Рэнд от «антирэндийских настроений». Теперь же журнал хотел провести разграничительную черту между взглядами Рэнд и своими. По мере того как Рэнд становилась ещё более ура-патриотичной, либертарианцы начинали всё с большим подозрением относиться к деятельности государства. Они также стали симпатизировать культурным переменам, охватывавшим нацию, которые тревожили Рэнд. Политический спектр менялся, и Рэнд всё больше склонялась к консервативной стороне правого крыла.

Настоящий разрыв между Рэнд и либертарианцами произошёл с основанием Либертарианской партии в 1971 г. Основатель партии Дэвид Нолан был выпускником MIT, а также поклонником Рэнд. К действию его подстегнуло объявление Никсона о контроле над заработной платой и ценами с целью ограничения инфляции. (Рэнд же была сторонницей Никсона дважды, считая его меньшим из двух зол.) Нолан вместе с несколькими друзьями объявил о своих планах по проведению либертарианской национальной конвенции в Денвере на следующий год. На конвенции либертарианцы организовались в свободную структуру партий-участников, которых координировал избираемый центральный комитет. Они приняли организационные положения и платформу, призывая к выводу войск из Вьетнама, амнистии призывников и аннулированию «преступлений без жертв», а также роспуску Федеральной комиссии по связи. Заявление о принципах партии было написано гиперболическим языком: «Мы, члены Либертарианской партии, отвергаем культ всемогущего государства и выступаем в защиту прав личности»[576]. По стандартам либертарианства партию ждал ошеломительный успех. На июньской конвенции партия насчитывала 1000 участников, а к дню выборов удвоила эту цифру. К концу 1973 г. членство партии составляло 3000 участников наряду с организациями в 32 штатах.

На ранних этапах в партии прослеживался отчётливый объективистский подтекст. Нолан вспоминал, что многие члены партии были «поклонниками, обожателями, студентами Айн Рэнд… и находились под сильным влиянием объективизма». Издание Colorado Libertarian Newsletter, которое выпускала организация – основатель партии, было нашпиговано идеями Рэнд и отсылками к ней. Авторы и рекламщики посчитали, что читатель поймёт, что подразумевалось под «рэндийским чувством жизни» или что их заинтересуют семинары, которые будет вести Натаниэль Брэнден. Опрос членов калифорнийской Либертарианской партии показал, что 75 % читали «Атлант расправил плечи» больше, чем какие-либо другие книги. Третьей по популярности книгой была «Добродетель эгоизма». От членов партии «требовалось подписать клятву незадействования физической силы как средства достижения социальных и политических целей», зафиксировав таким образом принцип, выведенный Рэнд более 30 лет назад в её «Учебнике американизма»[577].

Как и Рэнд, Либертарианская партия была противоречивой внутри либертарианских кругов. Некоторых либертарианцев заботила тема лицемерия. Как движение, противостоящее государству, могло стать частью формальной электоральной системы? Дон Эрнсбергер, один из основателей SIL, занял позицию Рэнд в отношении преждевременности формирования Либертарианской партии: «Мой негативный настрой проистекает из того факта, что перемены в социуме никогда не являлись результатом проведения какой-либо политики, а скорее, наоборот, политика являлась следствием перемен»[578]. Кроме этого, он переживал, что либертарианцы от своего политического участия станут морально разлагаться. Подобного мнения о партии, помимо прочих, придерживались Southern Libertarian Review и Libertarian Forum. Сторонники партии отвечали тем, что их предвыборные кампании являлись формой получения знаний и эффективным способом достучаться до общественности.

Разногласия подкрепились на выборах 1972 г., когда новая партия выдвинула своих кандидатов на пост президента и вице-президента. После неудачной попытки привлечения Мюррея Ротбарда она бросила усилия на старого друга Рэнд Джона Хосперса, профессора философии Университета Южной Калифорнии, и Тони Нейтан, радио– и тележурналистку, предпринимательницу из Орегона. Хосперс и Нейтан были в избирательном бюллетене только двух штатов: Колорадо и Вашингтон, а бюджет кампании был меньше 7000 долларов. Несмотря на 3671 голос, полученный партией, голос коллегии выборщиков был лишь один, как и сюжет в национальных СМИ, – когда выборщик отступник от Виргинии Роджер Макбрайд отдал свой голос за Хосперса – Нейтан[579]. Макбрайду, номинально числившемуся республиканцем, основы либертарианства преподавала не кто иная, как знаменитая Роуз Уайлдер Лейн, считавшая его приёмным внуком и сделавшая его своим литературным наследником. В результате его протеста Нейтан стала первой женщиной, получившей голос коллегии выборщиков, и это событие привлекло к обычно спокойной местности проведения голосования в Ричмонде, где располагался Капитолий штата Виргиния, кучу новостных служб. Экстравагантное решение партии выдвинуть своих кандидатов оказалось ловким ходом, благодаря которому удалось привлечь гораздо более пристальное внимание СМИ, чем кампания могла себе позволить изначально. Макбрайд мгновенно стал для партии и сочувствующих ей героем и собирался стать следующим кандидатом в президенты от неё.

После выборов партия узурпировала Рэнд как основной стандарт либертарианцев. Каждый из либертарианцев слышал о существовании партии, и у каждого было мнение на этот счёт. Организация даже начала привлекать в свои ряды демократов и республиканцев, особенно после Уотергейта, повлёкшего за собой повсеместное разочарование обычной политикой. Одним из таких новообращённых стала будущая министр внутренних дел Гейл Нортон, пришедшая в партию благодаря тому, что ранее интересовалась трудами Рэнд[580].

Рэнд стойко продолжала критиковать Либертарианскую партию на ежегодных бостонских выступлениях. Эта партия была «дешёвой попыткой обратить на себя внимание общественности», а сами либертарианцы – «чудовищным, отвратительным сборищем». Её основной жалобой было то, что либертарианцы похитили её идеи. «Когда якобы прокапиталистская партия начинает свою деятельность с кражи идей, это плохой знак». Позже, отвечая на вопросы, она пояснила, что партия украла её идеи, а затем «смешала их с прямыми им противоположностями»[581].

Помимо предполагаемого плагиата Рэнд возражала против сторонничества либертарианцев политике невмешательства государства в экономику с моральной точки зрения и склонности к анархизму. После напряжённой внутренней борьбы анархисты и минархисты установили обоюдно приемлемую партийную платформу, и многие члены партии стали утверждать, что работают над упразднением государства, а такую позицию Рэнд считала безответственной и абсурдной. Ещё хуже было то, что у либертарианцев не было руководящих принципов и они гордились этим. Рэнд поддерживала отмену антинаркотических законов и воинской повинности, но либертарианцы пошли дальше и стали одобрять культуру потребления наркотиков, уклонение от службы и общий протест против закона и порядка. Ввиду такой склонности к хаосу моральные устои Рэнд импонировали либертарианцам, искавшим границы и направления для своих протестов. Теперь это могла предложить Либертарианская партия. В отличие от Рэнд, она также предлагала позитивную программу на будущее и даже вероятность политического влияния. Настойчиво протестуя против партии, Рэнд подрывала своё положение среди либертарианцев.

Больше не являясь восторженными тинейджерами от встречи со знаменитостью, теперь либертарианцы были готовы оспаривать авторитетность Рэнд и даже её интеллектуальный вклад. Эдвард Крейн III, один из организаторов Либертарианской партии, взял на себя смелость ответить на обвинения Рэнд о том, что партия обязана своим существованием «заимстванным» идеям. «Разумеется, мы позаимствовали несколько концепций, используемых мисс Рэнд», – писал Крейн. «Но миф о том, что она изобрела эти идеи, нужно бы уже давно разрушить», – добавил он, упомянув ряд более ранних либертарных писателей, повлиявших на Рэнд, в том числе Роуз Уайлдер Лейн и Изабель Патерсон. Крейн предположил, что Рэнд беспокоилась больше всех, потому что не могла контролировать Либертарианскую партию. Несмотря на жёсткость, Крейн смягчил свою критику оговоркой в предисловии: «Я большой почитатель Рэнд, и у меня были смешанные чувства в отношении этого текста. Я склонен полагать, что Айн Рэнд, о которой я пишу, это не тот же самый человек, которым она была десять лет назад»[582]. Представив Рэнд новым, другим человеком, он снизил степень колкости своего комментария. Но в некотором роде это была правда: Рэнд со временем становилась всё более недовольной, ворчливой и жёсткой. Однако изменились и либертарианцы. Изменилось их мировоззрение, иными стали их цели и амбиции, а также интеллектуальные горизонты.

Либертарные амбиции подстегнулись вступлением протеже Рэнд Алана Гринспена в Совет экономических консультантов при президенте. Анархисты и традиционалисты считали его этатистским предателем; другим же было интересно, сможет ли он немного склонить администрацию в сторону объективизма. Они по-прежнему были близки с Рэнд, хоть и виделись не так часто. Он не встревал в шумиху 1968 г., но не стеснялся публично поддерживать Рэнд во время изгнания Нейтана. Благодаря этому Рэнд стала ценить дружбу с ним ещё больше, а он, в свою очередь, не скрывал, что занимался её философией. Восхождение Гринспена в республиканских кругах было стремительным, а помогал ему в этом Мартин Андерсон, знакомый по нью-йоркскому NBI. Андерсон, регулярно посещавший лекции NBI и частные салоны Рэнд, пропал из объективистских кругов, когда присоединился к работе над первой президентской кампанией Никсона. Однако он помнил и о своих объективистских принципах, и о друзьях. Он привёл Гринспена в свою команду, чтобы призвать Никсона к протесту против военной повинности на либертарных основаниях[583]. Они оба вошли в Комитет Гейтса, который в итоге порекомендовал отменить военный призыв. С этого момента опыт Гринспена в области экономики начал делать его ценным консультантом президента и открыл дорогу к посту председателя Федеральной резервной системы.

Гринспен был лишь первым из многих высокопоставленных экономистов, вырвавшихся из либертарианского гетто и расширивших либертарную философию за пределы мысли Рэнд. Спустя несколько десятилетий отточки своих методов учёные либертарианцы были готовы воспользоваться возможностями, которые создали потрясения 1970-х. Долгая борьба за признание дала свои плоды, когда Ф. А. Хайек и Милтон Фридман удостоились Нобелевской премии в области экономики за 1974 и 1976 гг. соответственно. Их восхождение на вершину экономической дисциплины отражало масштабный интеллектуальный сдвиг в сторону от кейнсианства. Неудачи социалистической экономики и «стагфляция», появление которой, как известно, спрогнозировал Фридман, подогрели интерес как экономистов, так и политиков к либертарным идеям. Несмотря на то что Рэнд презирала Хайека, в его классических либеральных взглядах, по мнению всех, кроме традиционалистов, содержались намёки на либертарианство, а общественное признание свидетельствовало о повышенном внимании к антиэтатизму. Получение Хайеком Нобелевской премии также добавило внимания и престижа его незамеченному наставнику Людвигу фон Мизесу, который оставался в числе фаворитов Рэнд и вырастил четвёртое поколение Австрийской школы на базе NYU. В течение того времени либертарно настроенное юридическо-экономическое движение, ответвившееся от Чикагской школы, оказало значительное влияние на некоторые важные юридические школы[584].

В 1975 г. либертарианцы получили ещё один заветный приз, когда гарвардский профессор Роберт Нозик был награждён Национальной книжной премией за свой философский труд «Анархия, государство и утопия», в котором он выступал за ограничение функций государства. Нозик познакомился с либертарианством через Мюррея Ротбарда и цитировал как его работы, так и работы Рэнд в своём новаторском труде. Книгу «Анархия, государство и утопия», в основном воспринимаемую как реакцию на эгалитаризм гарвардского коллеги Джона Ролза, также нужно считать полным интеллектуальным расцветом либертарианской субкультуры. Даже критикуя аргументацию Ролза из «Теории справедливости», Нозик в равной степени был заинтересован в ответе Мюррею Ротбарду и реакции на продолжительные анархистские/минархистские споры. Он хотел сказать, что государство могло быть совместимо с «твёрдыми либертарными моральными принципами». Нозик был активным членом Либертарианской партии и на конференции 1976 г. выступил в защиту члена партии, кандидатуру на пост вице-президента которого отклонили из-за его гомосексуальности[585].

Движение либертарианства в сторону основных политических течений нивелировало разницу между академическим и народным либертарианством, а вместе с тем и репутацию Рэнд в их кругах. Разрыв между академическим и народным (или «движением») либертарианством начал формироваться ещё в 1940-е, когда такие организации, как Фонд экономического образования, Фонд Волкера и Общество «Монт Пелерин», начали финансировать деятельность профессиональных экономистов, исключая из своих списков популярных писателей, среди которых были Рэнд, Изабель Патерсон и Роуз Уайлдер Лейн. Когда Рэнд разработала концепцию объективизма, профессора при поддержке либертарианских организаций начали проторивать себе путь в учёные круги, и многим удалось начать сотрудничать с Чикагским университетом. Претензии Рэнд на всеобъемлющую философию, а также её отказ признавать других либертарианцев, кроме Людвига фон Мизеса, держали многих её последователей в неведении относительно прогресса либертарианства в научных кругах. Соответственно раннее либертарианское движение формировалось в основном его популяризаторами, такими как Рэнд, Роберт ЛеФевр и Мюррей Ротбард. Теперь народные издания, к примеру A Is A Newsletter, начали обращать внимание на последние публикации из Чикаго, а Фридман вместе с другими светилами смог наладить с движением контакт. К Фридману многие либертарианцы относились с подозрением из-за его разработки системы принудительного удержания налогов, а вот его сын, Дэвид, анархист, проявлял активность в нескольких организациях. Узнав о существовании набирающего обороты народного движения, старший Фридман выступил на конвенции SIL по телефону и стал продвигать группу среди своих студентов[586].

Рэнд с большим подозрением относилась к тем, кто якобы говорил от её имени.

Барьеры между либертарианцами из движения и широких научных кругов, как и из мира политики, начали рушиться. В 1973 г. движение накрыла волна консолидации, инициатором которой по большей части выступало SIL. После многих лет нерегулярных публикаций SIL разорвало свою связь с «Индивидуалистом» Волльштейна, предложив вместо этого оформить подписку на журнал «Разум». К 1973 г. у «Разума», начинавшего как самодельный мимеографированный новостник из Бостонского университета, было уже почти 6000 подписчиков, что сделало его самым успешным либертарным журналом из всех. «Разум» стал первым либертарным журналом, количество подписчиков которого начало насчитывать тысячи со времён «Объективиста» Рэнд. По мере его развития доморощенных либертарных журналов стало появляться всё меньше и меньше. Профессионально создававшийся и издававшийся «Разум» аккуратно отошёл от либертарного экстремизма в сторону большей видимости и респектабельности на основной политической арене.

«Разум» своей распространённостью многим обязан перевороту 1971 г., когда в нём было опубликовано первое пострэндийское интервью с Натаниэлем Брэнденом. Ему хорошо было известно, что либертарианское движение давало ему шанс восстановить свою репутацию среди низов объективизма. Брэнден старался не упоминать своё общение с Рэнд, но открыто говорил о том, что в их взглядах общего становилось всё меньше. Он по-прежнему считал её «одним из величайших умов в истории» и говорил: «[Она] – величайший писатель из всех, кого я читал», но тем не менее мог откровенно говорить о недостатках как в её личности, так и в философии. Брэнден сокрушался по поводу своей роли в так называемой им интеллектуальной репрессивности NBI и выпустил книгу «Отречённое я» в качестве «возмещения некоторого ущерба, причинённого студентам-объективистам в прошлом». Брэнден по-прежнему считал себя экспертом психологии, но смог побороть в себе излишний морализм. Когда журналисты спросили, считает ли он секс без любви аморальным, он ответил: «Я ж вам не мама»[587]. Общий тон интервью отражал позицию либертарианства по отношению к Рэнд в целом, которую теперь считали лишь номинальным лидером или уважаемой старейшиной, нежели источником непосредственных наставлений. Она была тотемом, идеалом для восхищения, но не поклонения. «Разум» интересовал Рэнд, но он был ей ничем не обязан.

В 1973 г. The Ayn Rand Letter начал сильно буксовать. Номера стали выходить с задержкой иногда даже в несколько месяцев, а стандарты повестки начали проседать. Публикуя рецензию на «Теорию справедливости» Джона Ролза, Рэнд притворилась, что прочитала его труд, но при этом заявила: «Должна сказать, что я не читала его книгу и не собираюсь»[588]. Вместо своей она представила рецензию на рецензии Ролза из New York Times. Помимо Леонарда Пейкоффа с написанием статей Рэнд больше никто не помогал, а учитывая ухудшающееся состояние Фрэнка, как и её собственное, производить выпуски раз в две недели без помощи не представлялось возможным.

Главным образом Рэнд занималась собственной жизнью, в особенности восстановлением давно утраченных связей со своей сестрой Норой. Весной 1973 г. Рэнд сильно удивилась, когда получила от неё письмо, ведь она уже несколько десятилетий считала, что её нет в живых. На выставке искусств при поддержке США в Ленинграде Нора взяла буклет об американских писателях и обнаружила в нём фото сестры. Она написала организации, спонсировавшей выставку, а её представители, в свою очередь, вышли на контакт с Рэнд. Это были первые новости от её семьи за последние более чем 30 лет. Они не без слёз поговорили по телефону и решили, что Норе с её мужем нужно приехать в гости. Рэнд была вне себя от счастья. Тридцать трудных лет разочарований и предательства в старости принесли свои плоды. Невзирая на проблемы со здоровьем, она начала готовиться к приезду сестры, сняв для пары квартиру в том же здании и начав изучать русские сообщества неподалёку. Она взяла расходы за визит Норы и Виктора в Соединённые Штаты на себя и была готова предоставить им всё необходимое для комфортного проживания.

Однако визит Норы оказался катастрофой, печальной репризой последних дней общения Рэнд с Изабель Патерсон. Поначалу сёстры общались с абсолютным упоением. Однако Нора была чрезмерно подозрительна относительно водителя Рэнд, её повара и Леонарда Пейкоффа, считая их американскими шпионами. Из-за многих лет жизни при советской пропаганде, она просто не могла поверить в то, что за ними не наблюдают. Рэнд была разочарована неспособностью сестры понять свободу Америки. Нора упрямилась, порицая беспорядок и шум горячо любимого Рэнд Нью-Йорка. Она не демонстрировала интереса к книгам Рэнд, упиваясь вместо них трудами Александра Солженицына, запрещёнными в СССР. Рэнд считала Солженицына худшим мистическим коллективистом России. Нора же считала его труды шедевральными. Между ними завязался спор. Рэнд отменила все запланированные для Норы вечеринки, когда их спор перерос в конфликт желаний. Возможно, Нора завидовала известности и состояниям своей сестры либо ею овладели настолько масштабные различия их жизней. Но она не могла и не собиралась отрекаться от России, как ожидала этого Рэнд. Одинаково упёртые и уверенные в своей правоте сёстры не могли отступиться от своих разногласий и прийти к перемирию. К концу визита им обеим стало понятно, что Нора не сможет осесть в Соединённых Штатах. Когда Нора и Виктор вернулись в Россию, Рэнд испытала тяжелейшее разочарование. Она предложила своей сестре свободу, а та выбрала диктатуру. Нора совсем не была такой, как она, – и в то же время они были очень похожи.

Вскоре после отъезда Норы у Рэнд диагностировали рак лёгкого. Она курила по две пачки сигарет в день в течение многих лет, убеждённая в несостоятельности статистики о влиянии никотина на здоровье. Теперь же доказательством стало то, что ей становилось труднее дышать, а сил становилось всё меньше. До операции на левом лёгком она приняла приглашение выступить на актовой церемонии в Вест-Пойнте. Перед восторженными слушателями она произнесла речь «Философия, кому она нужна», которую впоследствии неоднократно перепечатывали в образовательных программах Вест-Пойнта. Тем же летом ей назначили дату операции. Она прошла успешно, однако восстановление было болезненным и медленным. Выпуски The Ayn Rand Letter отставали почти на год от запланированного расписания. Номер за август 1974 г. Рэнд начала рассылать в мае 1975 г., оповестив читателей о том, что вскоре выпуски станут выходить раз в месяц. Но после следующих двух выпусков она поняла, что в этом не было никакого толку. Она объявила, что выпуск за ноябрь–декабрь будет последним.

В последнем выпуске Ayn Rand Letter, ознаменовавшем конец общественной деятельности Рэнд, она затронула печальные, но знакомые темы. Она рассказала читателям, что ей грустно прекращать публикации, но в то же время это решение облегчит её жизнь. Месяц за месяцем она повторяла одно и то же: «Я не собираюсь продолжать анализировать и осуждать одни и те же непотребства одного и того же иррационализма». Она утратила чувство управления плодотворным движением, которое могло бы предотвратить движение к коллективизму. Исчез тот оптимизм, что она вкладывала в поддержку Голдуотера, в свою студенческую аудиторию, в критический анализ популярной культуры и медиа. Теперь её «преследовала цитата Фридриха Ницше: “Это не мой жребий – бить мух». Она призналась себе, что устала и просто зациклилась. Несмотря на всё, через что она прошла в жизни, её мысли по-прежнему направляли несколько реалий. Воспоминания о жизни в России были как никогда свежи в её памяти и служили показателем того, что может произойти, если неправильные идеи возьмут верх. То, как несправедливо поступили с её отцом, вылилось в протест против социального государства, а также зла альтруизма. Капитализм затащили под гнёт компромиссов и противоречий. Несмотря на пережитые ею эмоциональные потрясения, рациональность по-прежнему была для неё источником мудрости, а индивидуализм – любимой темой. «Я же вам говорила, – вздыхала она. – Я говорила вам об этом со времён «Мы, живые», то есть с 1936 г.»[589].

Рэнд должна была произвести последнее предупреждение: «Я призываю вас настолько настойчиво, насколько могу, не поддерживать кандидатуру Рональда Рейгана». Рейган был консерватором «в худшем смысле этого слова» говорила она своим читателям[590]. Кроме того, что он поддерживал смешанную экономику, компромисс между laissez-faire и правительственным регулированием, его негативное отношение к абортам демонстрировало опасное пренебрежение правами человека. Рейган являл собой триумф всех политических тенденций правого крыла, с которыми Рэнд боролась на протяжении всей своей долгой карьеры. Он смешал либертарианство с религией, рациональность капитализма с этикой альтруизма. Его позиция насчёт абортов явно указывала на то, что он не понимал свободное общество, которое якобы защищал. Как Уилки и Эйзенхауэр до него, Рейган был ложным другом, консерватором, нарушающим те самые принципы, которых, по его мнению, он придерживался.

Несмотря на то что Рэнд никогда не ценила работу Либертарианской партии, их политические взгляды совпадали. Партия вела активную работу над выдвижением кандидатов, альтернативных Рейгану, Форду и Картеру. Но как и в случае с Рэнд, либертарианцам были присущи внезапная политическая горячность и быстрое разочарование. Активисты партии колебались между искренней верой в возможность создания условий для немедленного изменения политического курса и более реалистичным пониманием того, что их кампании были лишь немногим более чем мероприятия по поддержанию связей с общественностью. После разочарования на выборах 1976 г. несколько лидеров партии вернулись к рэндийской позиции о том, что действию должно предшествовать образование. Вместе с братьями Кох, богатыми либертарианцами, спонсировавшими бо́льшую часть кампании, председатель партии Эд Крейн основал Институт Катона, деятельность которого была направлена на распространение либертарных идей. Основанный на ранней этике образования Институт Катона тем не менее начал плотную политическую деятельность. С самого начала его целью было получить уважение интеллектуальной элиты, и он начал выпускать Inquiry – журнал, в котором публиковались серьёзные, вдумчивые статьи сдержанно либертарного толка для образованных читателей. Со временем Институт Катона станет крупным игроком в мире вашингтонских политических кругов. Наряду с Reason, он стабильно привносил либертарные идеи в национальные политические дебаты. Сам институт вскоре после своего основания стал располагаться в Вашингтоне, округ Колумбия, и постепенно превращался во влиятельный научно-исследовательский центр, по мере уклона Капитолия вправо. К середине 1980-х Катон заменит Либертарианскую партии в качестве института, который станут выбирать либертарианцы, стремящиеся к большим переменам в обществе[591].

Рэнд осталась далеко не у дел в Нью-Йорке. Одного за другим она прогоняла оставшихся членов «Коллектива». Она перестала разговаривать с Гессенами после предложения Alto Book Service начал продавать книгу Кей Нолт Смит, которую Рэнд прогнала ещё несколько лет назад[592]. Блюментали, которые трепетно ухаживали за ней после удаления опухоли, прекратили общаться с ней после её разглагольствований насчёт их художественных вкусов. Следующими стали Кальберманы, неспособные выносить тирады Рэнд о том, как она теперь презирает Блюменталей. Иногда её навещали Мэри Энн и Чарльз Сурес, проживавшие в Мэриленде. Лишь Фрэнк и Леонард Пейкофф хранили свою преданность и до последнего дня были рядом.

Из всех эпизодов нарушений прав человека, призыв в армию – наихудший.

Ортодоксальный объективизм продолжал привлекать небольшую группу серьёзных студентов, собиравшихся вокруг Леонарда Пейкоффа. Рэнд была слишком слаба, чтобы устраивать знаменитые ночные сессии как прежде, но Пейкофф продолжал набирать кадры, поскольку горел желанием продвигать её идеи. Рэнд одобрила два новых журнала, «Объективистский форум» и «Интеллектуальный активист», под началом своих последних студентов, изучавших философию. В конце 1970-х её начала занимать идея о создании телевизионного мини-сериала по «Атланту». На её рабочий стол попадали бесчисленные предложения по разработке сценария на основе её романа, и это был первый раз, когда продюсеры были готовы целиком предоставить эту работу ей. Она начала работать над адаптацией сценария для NBC и уже почти закончила работу, когда проект отменили. В свободное время она стала коллекционировать марки и брать уроки по алгебре у частного преподавателя[593].

Тяжелейший удар произошёл в 1979 г., когда умер Фрэнк. Они прожили в браке 50 лет. Хоть их союз был далеко не прост, Фрэнк ни разу не предал Рэнд, никогда не подводил её и всегда был рядом в трудную минуту. Он был тихим, иногда замкнутым любовником, но неизменно последовательным, а это Рэнд ценила почти что больше всего. После этой утраты она безутешно плакала одна в своей квартире, донимая племянницу, единственного члена семьи, с кем не был утрачен контакт, воспоминаниями о нём в молодости. Во время своего последнего появления на телевидении, на шоу Фила Донахью, Рэнд была уверена, что и её конец близок. Она не верила в жизнь после смерти, потому что в противном случае она бы уже наложила на себя руки, чтобы присоединиться к Фрэнку.

Его смерть восстановила отношения Рэнд с Барбарой Брэнден, вышедшей на связь спустя более 10 лет молчания. Рэнд с благодарностью приняла жест Барбары. У неё уже было оправдание для поведения Барбары в прошлом; как и сама Рэнд, она была обманута и предана Нейтаном. Такая точка зрения немного искажала правду, но по крайней мере позволила подругам однажды вновь мирно встретиться в Нью-Йорке. Тема Нейтана не подверглась изменению. Его третья жена, Деверс, на которой он женился после того, как Патрисия трагически утонула, попыталась помирить их. Однажды она приехала к Рэнд, призывая её поговорить с Нейтаном, чтобы залечить старые раны. Снедаемая подозрением и любопытством, Рэнд на несколько часов впустила Деверс в квартиру. Позже она поняла, что против, и отказалась разговаривать с Нейтаном. Один раз он попытался позвонить ей в надежде, что она будет к нему помягче, потому что прошло уже достаточно времени. Но, подняв трубку, она тут же положила её[594].

После смерти Фрэнка у Рэнд оставалось ещё несколько проектов, но почти не было сил. Она стала одержима Гансом Гудагастом, немецким актёром, напоминавшим ей Фрэнка. Работая над сценарием для «Атланта», она представляла его в роли Франциско Д’Анконии. Но затем Гудагаст, теперь известный под именем Эрика Брейдена, отрастил усы, ликвидировав сходство с Фрэнком. Айн сильно хотела заполучить его фото без растительности на лице. Когда она нашла такое фото в одном из журналов, у неё появилась идея сделать из маленького изображения полноразмерное фото. Проигнорировав просьбы Элоиз, её заботливой домохозяйки, она ринулась под дождь к фотостудии на Таймс-сквер. Без плаща и зонта по пути домой Рэнд попала под сильнейший ливень. Она подхватила простуду, опасное заболевание для 77-летней женщины, перенёсшей рак лёгкого[595].

Спустя пару дней она выступила с речью на ежегодном собрании Национального комитета по денежной реформе (National Committee for Monetary Reform – NCMR) – организации, выступавшей за восстановление золотого стандарта. Основатель комитета был преданным поклонником трудов Рэнд и завлёк её на новую конференцию организации в Новом Орлеане, пообещав выделить в поезде частный вагон. Вместе с Леонардом и Синтией Пейкоффами Рэнд поехала по Восточному побережью Соединённых Штатов в исключительной роскоши, подобно Хэнку Риардену и Дэгни Таггерт. Она произносила речь перед ревущей толпой из 3000 любителей звонких монет, отстаивая нравственность прибыли и производства. Ко времени возвращения Рэнд в Нью-Йорк простуда переросла в пневмонию. Пейкоффы немедленно повезли её в больницу.

Смерти Рэнд не боялась. Когда её состояние начало ухудшаться, она приняла неизбежное. Она лишь хотела умереть дома. За несколько недель до того, как это случилось, она передала всю свою незаконченную работу Пейкоффу, который стал её избранным наследником. Нанятая медсестра дежурила в её квартире 24 часа в день и была у кровати в начале марта, когда Рэнд не стало.

Её похороны были масштабным событием, которое могло сравниться с объективистскими собраниями из прошлого. Возле дома на Мэдисон-авеню собралось около тысячи людей, оплакивавших её в ожидании возможности воздать ей последние почести. Рэнд лежала в открытом гробу лицом к миру, полному борьбы, размолвок и вдохновения. Рядом с ней был огромный венок в форме значка доллара.

Эпилог

Айн Рэнд в памяти американцев

После смерти Айн Рэнд в 1982 г. её старые враги быстро начали объявлять о своей победе. «Айн Рэнд мертва. Равно как и её философия, которая умерла, не успев родиться», – заявил Уильям Ф. Бакли-мл. в злобном некрологе, вновь взбудоражившем читателей National Review. Уничижение Рэнд было слишком самонадеянным во всех отношениях. Ещё год назад Джордж Гилдер называл Рэнд влиятельным человеком в «Богатстве и бедности» – книге, которая вскоре станет Библией для администрации Рейгана. Через два года после её смерти ещё один из её обожателей, Чарльз Мюррей, подольёт масла в огонь консерватизма своей нападкой на социальное государство под названием «Уступка». Наряду с «Временем для правды» за авторством министра финансов Уильяма Саймона и бывшего члена «Коллектива» Эдит Эфрон, в этих книгах утверждалось, что влияние Рэнд лишь начинает ощущаться в политических кругах. New York Times даже назовёт Рэнд «выдающейся писательницей» администрации Рейгана, упомянув о её влиянии на Алана Гринспена, Мартина Андерсона и др.[596]

Однако, по утверждениям Бакли из некролога, репутация Рэнд охватывала только события её времени. В 1986 г. Барбара Брэнден приоткрыла завесу тайны личной жизни Рэнд, опубликовав мемуары-биографию «Тайная страсть Айн Рэнд», за которыми через три года последовали сенсационные мемуары Натаниэля Брэндена «Судный день: мои годы с Айн Рэнд». Не утаив никаких подробностей, Брэндены раскрыли полную историю её отношений с Нейтаном и особое внимание уделили тёмной стороне Рэнд, в том числе её грубости по отношению к членам «Коллектива», злости и депрессии и её пристрастию к амфетаминам. Несмотря на то что Брэндены хвалили Рэнд за её интеллектуальные достижения, откровения о её личной жизни затмили восприятие Рэнд как философа.

Новость о том, что Рэнд и Натаниэль Брэнден были любовниками, шокировала объективистское сообщество. Многие поклонники Рэнд безоговорочно заняли её сторону и были довольны раскрытием тайны злоключений Нейтана. Узнав правду, один из защитников Рэнд столкнулся с сильным чувством предательства: «Все эти годы я считал Фрэнка прообразом Франциско. У меня буквально заледенела кровь от такого обмана со стороны Рэнд»[597]. Для тех, кто знал Рэнд достаточно близко, или тех, кто видел, как она критикует людей, задававших вопросы на лекции NBI, эти откровения были менее шокирующими. Но для посторонних Рэнд предстала в свете очень тёмной личности, манипулировавшей, контролировавшей, занимавшейся самообманом и необузданно эмоциональной, несмотря на всю свою рациональность. Этот образ далее подкрепился, когда мемуары Барбары Брэнден превратились в телефильм HBO с Хелен Миррен и Эриком Штольцем. Сценой, в которой Айн в норковой шубе занимается любовью с Нейтаном в гостиной, хвалёный образ Рэнд как эталона интеллектуальности, которая жила исключительно рационально, был уничтожен.

Мемуары Барбары Брэнден также спровоцировали очередной масштабный раскол в объективистских кругах. После смерти Рэнд появилась небольшая, но активная группа ортодоксальных объективистов, возглавляемая Леонардом Пейкоффом, унаследовавшим имущество Рэнд, которого общество признало её «интеллектуальным наследником». В 1985 г. Пейкофф институционализировал ортодоксальный подход, основав Институт Айн Рэнд (Ayn Rand Institute – ARI) – некоммерческую организацию, направленную на распространение объективистских идей. Пейкофф вместе с другими студентами, изучавшими философию и находившимися в окружении Рэнд в течение её последних лет, объединил свои объективистские исследования с философскими трудами академической философии, поместив, таким образом, их в современный дискурс, которого так сильно не хватало Рэнд. Такая кооперация принесла свои плоды в 1988 г. вместе с публикацией «Свидетельства чувств» Дэвида Келли. Одна из восходящих молодых звёзд объективизма, Келли обладал докторской степенью из Принстона, где он проходил обучение под началом выдающегося философа прагматизма Ричарда Рорти. Начав со слов благодарности Айн Рэнд, Келли представил в своей книге философски точное объяснение её подхода. Получивший образование в одном из лучших философских заведений и от лучшего наставника, противостоявшего всем идеям Рэд, Келли был первым философом-объективистом, серьёзно взявшимся за разбор противоположной точки зрения вместо выражения отказа от неё при помощи сильных слов, к которым обычно прибегала Рэнд. Собственно, его книга открыла новые горизонты возможностей для существования идей Рэнд в современной философии[598].

Однако вскоре после публикации книги Келли потерял расположение к себе, когда согласился выступить на двух либертарианских форумах. Рэнд ясно давала понять, что либертарианцы находились за гранью допустимого, а Институт Айн Рэнд поддерживал эту мысль. По мнению Питера Шварца, написавшего «Интеллектуальный деятель», появление Келли равнялось «моральному одобрению» врагов Рэнд, и он призывал сторониться всех, кто сотрудничал с либертарианцами. В свою защиту Келли выпустил короткий памфлет «Факт и ценность», который распространялся среди друзей и вызвал дальнейшую реакцию Пейкоффа[599].

Обе стороны выражали разные мнения. Для Келли объективизм был «великолепной системой идей. Но не закрытой». Он также утверждал, что его обращение к либертарианцам было жизненно важным, чтобы объективизм вышел за пределы узкого круга своих сторонников. Для Пейкоффа в распространении объективистских идей не было смысла, если правда и истинность идей Рэнд терялись в процессе. «Пожалуйста, выйдите из нашего движения: бросьте Айн Рэнд и оставьте объективизм в покое», – писал он. Тем временем где-то на заднем плане витала нераспознанная проблема неудавшегося публичного отречения Келли от мемуаров Барбары Брэнден. В отличие от руководства ARI, Келли считал, что они были важны. Но вот он уже оказался в ауте, последняя жертва склонности Рэнд к вынесению суждений[600].

В отличие от прошлых жертв Рэнд, Келли миновало изгнание из внутреннего объективистского круга. После отказа в предоставлении работы в Вассар-колледже он переквалифицировался в лидеры независимого объективистского движения, основав в 1990 г. Институт объективистских исследований. Его размолвка с ARI подстегнула к действию новые организации, такие как журнал Full Context, подписчики которого ценили идеи Рэнд, но боялись требований принимать её философию, не критикуя. Действия Келли также помогли воссоединить объективистов с либертарианцами, многие из которых по-прежнему прислушивались к идеям Рэнд, несмотря на недовольство событиями её последних лет.

С этого времени ARI и Институт объективистских исследований (позже переименованный в Центр объективизма, а затем в Общество Атланта) развивались параллельно. Обе организации превратились в просветительские научно-исследовательские центры, искавшие финансирование со стороны богатых капиталистов, восхищавшихся трудами Рэнд. Они делали новостные рассылки, веб-сайты, организовывали онлайн-обсуждения, а также проводили ежегодные семинары на тему объективизма, черпая силы от новой, яркой рэндийской субкультуры, обосновавшейся на просторах Интернета. Хоть и преследуемый той же плохой репутацией, что и Рэнд с NBI, Институт Айн Рэнд получал большую выгоду от своих юридических связей с имуществом Рэнд. Он использовал её личные записи в качестве источника дохода, выпустив несколько художественных и нехудожественных произведений под её именем. Когда дела пошли в гору, ARI переместился в Ирвайн, штат Калифорния, – регион, исторически открытый к идеям свободного рынка. Наиболее успешная инициатива института: ежегодный конкурс эссе студентов по трудам Рэнд с призовым фондом, достигавшим 10 тыс. долларов, – значительно способствовал популяризации чтения её работ. В 1990-х он основал архив для хранения документов Рэнд и начал поддерживать начинания исследователей, интересовавшихся трудами Рэнд, подняв её статус в научных кругах.

Она была «пророчицей» или «женщиной-мессией», а её публика – «прихожанами» или «апостолами».

Среди её последователей возникла междоусобица, а присутствие Рэнд во внешнем мире стало очевидным. Проигнорированная большинством литературных критиков и профессиональных философов, Рэнд и её лексика перешли в американскую популярную культуру как знак безжалостного эгоизма, раннего интеллектуального развития или и того и другого. «Некоторые люди важны, а некоторые – нет», – говорит один персонаж хита 1987 г. «Грязные танцы» с томиком «Источника» в руках. В «Симпсонах» Мардж отдаёт свою малышку Мэгги в Школу для малышей Айн Рэнд, где у неё отбирают соску и учат, что «А означает А». Во втором эпизоде на тему Рэнд «Мэгги Рорк» в детском садике «Зауряднички» попадает под гнёт воспитателя Эллсворта Тухи. Подобные культурные отсылки и спустя десятилетия после смерти Рэнд продолжали становиться всё более существенными. В 1999 г. Рэнд появилась на 33-центовой почтовой марке. В 2008 г. дизайнер Bioshock, популярной видеоигры, смоделировал свою футуристичную дистопию на объективизме, дополнив её ар-деко, любимым стилем Рэнд, и пропагандистскими баннерами, критикующими альтруизм. Игра с идеологической подоплёкой задумывалась как «поучительная история о повальной беспрекословной вере во что-либо», как объясняли её создатели, симпатизировавшие тем не менее индивидуализму Рэнд[601].

Кроме того, Рэнд оставалась частью андеграунда американской молодёжи, особенно полюбившись опытным, но отчуждённым трудягам. Приехав в летнюю школу для одарённых старшеклассников, один из студентов в начале 1990-х вспоминал: «Мы все были либо рэндийцами, либо пострэндийцами»[602]. Тобиас Вулф отразил эту связь в своём романе 2004 г. «Старая школа», в котором юный рассказчик на короткое время становится одержим Рэнд: «Я познавал свою силу воли. Читать «Источник» значило чувствовать, как эта сила пытается вырваться из клетки и разразиться потоком как чёртова река, которая снесёт всё на своём пути. Я понял, что между мной и моими сокровеннейшими желаниями не было преград, ничего не стояло между мной и самим величием, кроме соблазна усомниться в своей воле и склониться перед умеренностью, уместностью и общепринятой моралью, сжавшись в ожидании медленной смерти самоуважения. И вот тут появлялась неприязнь»[603]. Вулф был не единственным писателем, видевшим в Рэнд предмет для пародий, перед которым было невозможно устоять. Плащ, сигаретный держатель из слоновой кости, брошь в виде значка доллара, да она просто мечта сатирика во плоти. В книге Мэри Гейтскилл «Две девушки: толстая и худая» её олицетворяет Анна Гранит, основательница «дефинитизма», а Мюррей Ротбард высмеивал её с помощью персонажа Карсон Сэнд в сатирической пьесе «Моцарт был коммунистом»[604].

То, что Рэнд породила целый жанр пародий, говорило о продолжительной привлекательности её образа. Спустя 20 лет после её смерти книги продавались как никогда прежде, тираж одного «Атланта» в среднем составлял более 100 тыс. экземпляров в год. Эти цифры не давали ей исчезнуть из памяти общественности, как и её связи с Аланом Гринспеном, самым известным из её протеже. По мере роста звёздности Гринспена росла и популярность Рэнд. Сводки и биографии Гринспена были неизбежно связаны с тем временем, что он проводил рядом с ней, а находчивые репортёры даже откопали статьи Гринспена для Objectivist Newsletter, чтобы исследовать их на предмет его интеллектуальной деятельности.

Финансовый кризис 2008 г. дал Рэнд новый образ, оторванный от исторического контекста и иногда даже мифического характера. Она внезапно стала популярной фигурой у левых, разглядевших в её идеях свободного рынка и эгоизма корни экономического опустошения. Ужасающее допущение Гринспена о том, что он «нашёл недочёт» в своей идеологии, было, по сути, доказательством подобных рассуждений. На схожую критику у последователей Рэнд был готов ответ, аналогичный тому, который она сформулировала бы сама. «Истинный капитализм не изведан», – кричали объективисты, и крах потерпела именно этатистская экономика, а не свободная. Вместо того чтобы сподвигнуть либертарианцев и объективистов в одночасье отречься от своих взглядов, для многих из них финансовый кризис лишь стал доказательством предсказательности трудов Рэнд. Ярон Брук, директор ARI, подвёл итог: «Мы движемся к социализму. Мы движемся к ещё большему государственному регулированию. «Атлант расправил плечи» становится реальностью». Подобное мнение бытовало не только в объективистских кругах. В 2008 г. объём продаж «Атланта» подскочил после покупки Казначейством США акций девяти крупных банков и увеличился ещё в 2009 г., демократической администрацией был объявлен план стимулирования американской экономики. Появилась новая мода «становиться Голтом», то есть ограничивать производство так, чтобы избежать более высоких налогов. Раш Лимбо был тем, кто вновь начал расхваливать творчество Рэнд, и благодаря этому она опять стала основой для мировоззрения правого крыла[605].

Даже когда её идеи пересматривались самыми преданными поклонниками, они выходили за пределы современной политики. Ироничность карьеры Рэнд заключалась и в том, что в последнее время она стала популярной среди предпринимателей – первопроходцев новых форм общности. Среди её наиболее известных поклонников – создатель Википедии Джимми Уэйлс, некогда фигурировавший в противоречивой рассылке Центра объективизма. Некоммерческая организация, получающая финансирование от пожертвований, Википедия, по сути, может оставить своих конкурентов не у дел. В основе этики Википедии лежат сопернические мотивы, которые, по-видимому, воплощают воззрения Рэнд и одновременно противоречат им. Акцент веб-сайта на силе индивидуума и ценности знания, наряду с рисковой организационной моделью, отражает позицию Рэнд. Однако его доверие к мудрости толпы, одобрение социальной природы знания и вера в то, что совместный труд создаст что-то непреходяще ценное, противоречит максиме Рэнд «Всё творчество индивидуально».

Худшее из всех преступлений – принятие на веру мнения окружающих.

Похожие противоречия составляют основу ответа Рэнд Крейга Ньюмарка, основателя онлайн-сервиса объявлений Craigslist. Как и Уэйлс, Ньюмарк был активным членом либертарианской субкультуры, прочитавшим «пару книг Айн Рэнд и даже совершившим паломничество в её офис» и впоследствии ставшим членом Общества за индивидуальную свободу. Но подобно многим другим Ньюмарк после долгого увлечения её идеями немного отошёл от них, хотя по-прежнему считал себя тем, кто предпочитает рыночные решения, то есть «гибридным либертарианцем»[606]. Кое-что рэндийское осталось в его утверждениях о рациональности людей и функционировании рынков. Даже несмотря на то что Craigslist вдохновлён иконоборчеством Рэнд и сопротивлением установленному порядку ведения дел, как и её верой в человеческую рациональность, он сводит индивидуализм на нет своей акцентированностью на совместной деятельности и обоюдности. В обоих случаях Ньюмарк и Уэйлс строили свой бизнес на основе идей Рэнд, но при этом совмещали их с абсолютно другими теориями человеческого естества, теми, в которых преобладали общность и взаимосвязанность.

Именно эти противоречия и комплексность делали Рэнд источником постоянного восхищения. Рэнд утверждала, что зачатки своей философии у неё развивались с детства, и она представила свои идеи постоянными и неизменными по своей природе. Но её труды демонстрировали характерную податливость, о чём свидетельствовали радикально разные реакции на её романы. В 1957 г. один поклонник писал ей: «Похоже, под названием «Атлант расправил плечи» существуют две книги. Я знаю, что не читал ту, на которую все пишут рецензии, и очень рад, что прочёл ту, что написали вы»[607]. Множественные переосмысления и переделки идей Рэнд свидетельствуют как о потребности в них, так и о её популярности. Позже Рэнд будет настаивать на том, что её идеи не подлежат интерпретации, что противоречит её более ранним взглядам. В 1935 г. она отмечала: «Худшее из всех преступлений – принятие на веру мнения окружающих»[608]. Многие её читатели узнали об этом непосредственно от неё. Отойдя от её системы взглядов, а затем напрочь от неё отказавшись, они учились думать самостоятельно.

Что остаётся от идей Рэнд, если убрать контекст и политическую подоплёку, это базовая этика, которая продолжает привлекать сторонников самых разных идеологических течений. Книги Рэнд учат оставаться верным себе и дают силы переосмыслить свою жизнь. Один из её читателей высказался на этот счёт в своём письме Рэнд. Ли Клеттенбергу было 43 года, он жил в Детройте в то время, когда писал Рэнд. Волей судьбы ему удалось закончить лишь семь классов, поселив в себе чувство озлобленности, смятения и ненависти к себе. Он силился наладить свою жизнь, понимая, что «каждый раз, когда я пытался сделать что-то для себя, я чувствовал себя вором, бездушным грабителем». Но затем в его жизни появилась Рэнд. Он наткнулся на «Добродетель эгоизма» и нашёл ответ на «тот самый» вопрос: «Зачем человеку ценности?» БУМ! Всё, что я узнал, обрело смысл, вот так вот просто. БУМ! И… Просто вот так… ВЫ… вернули мне… СЕБЯ!»[609]. И хотя его письмо было исполнено простецкой прямоты, Рэнд подобная бурная реакция казалась типичной. Именно такая, полная энтузиазма реакция сделала экстравагантные романы Рэнд, единогласно отвергаемые литературными критиками, современной классикой.

В предисловии к изданию «Источника» 1968 г. Рэнд напрямую высказалась о религиозных темах, посылающих свой импульс сквозь её труды. Она рассказала о ницшеанских идеях, а также о несогласии с немецким философом и желании донести в своём романе до читателя возвышенное ощущение жизни. Рэнд утверждала: «Монополия религии в сфере этики чрезвычайно усложнила процесс донесения эмоционального значения и коннотаций рационального взгляда на жизнь». По её мнению, основными эмоциями, узурпированными религией, были возвышение, поклонение, почтение и чувство сакральности. Она также придерживалась позиции, что эти эмоции не были по своей природе сверхъестественными, а «существовали в мире преданности человека своим моральным идеалам». Именно эти эмоции она хотела пробудить в людях с помощью «Источника», «без самоуничижения, которого требуют религиозные принципы»[610]. Рэнд хотела, чтобы её книги стали своего рода Священным Писанием, и, несмотря на её акцент на рациональности, именно эмоциональная и психологическая составляющие её романов дают им вечную актуальность. Сообщения о смерти Айн Рэнд сильно преувеличенны. Она ещё много лет будет оставаться тем, кем была, – вдохновляющим образцом американского воображения.

Благодарственное слово

Данный проект было бы невозможно реализовать без помощи Джеффа Бриттинга, архивариуса Института Айн Рэнд. С момента моей первой ознакомительной поездки в Ирвайн восемь лет назад Джефф неизменно демонстрировал свой профессионализм, бесконечные знания и никогда не жалел своего времени. Благодаря его стараниям архив стал оказывать радушный приём исследователям, интересующимся Айн Рэнд. Мне также оказали неоценимую помощь другие многочисленные библиотекари и архивариусы. Отдельно стоит упомянуть сотрудников архива Президентской библиотеки Герберта Гувера в Уэст-Бранч, Айова, отделов особых изданий Стэнфордского университета, Йельского университета, Фонда экономического образования и Института Людвига фон Мизеса.

Я благодарна всем людям и организациям, предоставившим мне для использования материалы, защищённые авторским правом. Разрешение включить в текст отрывки трудов Роуз Уайлдер Лейн получено от правообладателя Little House Heritage Trust. Цитаты из Rothbard Papers приведены с разрешения Института Людвига фон Мизеса, Оберн, штат Алабама. Материалы Леонарда Рида используются с разрешения Фонда экономического образования (www.fee.org). Отдел специальных коллекций и университетских архивов Библиотеки Стэнфордского университета предоставил мне разрешение на использование материалов из Коллекции Стюарта Бранда (М1237). Цитаты Барри Голдуотера приведены с разрешения Исторического фонда Аризоны. Барбара Брэнден и Натаниэль Брэнден, Ph. D, любезно предоставили мне фотографии и документы. Разрешение привести цитаты из неопубликованных материалов Айн Рэнд предоставлено Estate of Ayn Rand. Прочие материалы приводятся с разрешения Архивов Айн Рэнд. Архивы Айн Рэнд и Институт Айн Рэнд являются источниками справочных материалов. Использование их материалов автором не означает поддержку или рекомендацию данной работы Институтом Айн Рэнд.

На ранних стадиях проект поддерживался грантами от Калифорнийского университета в Беркли, исторический факультет. Перемещения финансировались Институтом гуманитарных исследований и Президентской библиотекой Герберта Гувера, а также Национальным фондом гуманитарных наук в виде летних пособий. Институт Мизеса любезно предоставил мне жильё и питание на время моего пребывания в Оберне. Национальное сообщество А. У. Гленна Кембелла и Риты Рикардо-Кемпбелл, удостоенное награды Института Гувера в Стэнфордском университете, предоставило мне годовой доступ для изучения материалов, необходимых для написания моей работы. На последних стадиях я получила поддержку от Университета Содружества Виргинии, программы Professors as Writers, летнего стипендиата и Digital Classroom Initiative.

За восемь лет работы над данным проектом мне оказывали дружескую поддержку и давали советы многие люди. Я хотела бы заранее извиниться за то, что могла кого-то не упомянуть. За все интерпретации, утверждения, ошибки или упущения в этой книге ответственность несу только я.

В Калифорнийском университете в Беркли мой научный руководитель Дэвид Холлинджер со знанием дела смог помочь мне пройти путь от семинарского доклада до завершённой диссертации. Я никогда не забуду блеск в его глазах, когда в качестве темы я предложила Айн Рэнд. Меня вдохновляла его уверенность в моих силах, а его помощь была просто незаменимой. Кроме того, огромную роль сыграли критика Кервина Кляйна и оперативность Марка Бевира. По окончании работы ценную редакторскую поддержку оказали Эйтан Гроссман и Кристен Ричардсон. Эйтан с самого начала проекта заставлял меня задумываться о сущности, важности и глубине интеллектуальной притягательности Рэнд.

Большое количество вспомогательной литературы о Рэнд, которую я более полно описываю в «Эссе по источникам», завершающем моё повествование, послужило бесценной отправной точкой для моего исследования. Я благодарна всему научному сообществу и писателям, интересующимся деятельностью Рэнд, тем, кто проложил путь для меня.

Мою рукопись или по крайней мере её часть прочло множество историков. Мне помогли комментарии таких профессионалов, как Джойс Мао, Джейсон Сокол, а также членов дискуссионной группы по интеллектуальной истории Дэвида Холлинджера, в особенности Нильс Гилман и Джастина Сурана. Нельсон Лихтенштейн, Чарльз Кэппер, Томас Бендер, Луис Масур, анонимные читатели Modern Intellectual History и редакционный совет Reviews in American History помогли мне улучшить диссертацию перед публикацией. Майкл Казин, Дениэл Хоровитц и Дон Критчлоу прочли её полностью и дали дельные советы о том, как превратить её в книгу.

Пола Бейкер дважды вычитывала мою рукопись на разных стадиях проекта. Комментарии и вопросы Джеймса Клоппенберга подкрепили мои последние правки.

Я также благодарна слушателям, присутствовавшим на презентациях моих исследований, начиная с конференции по капитализму и его культуре в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. Грегори Эоу организовал визит на факультет истории Университета Райса, где я смогла сделать нужные выводы из наводящих вопросов Томаса Хаскелла. Люди из зрительного зала, участники дискуссии и комментаторы на встречах Американской исторической ассоциации, Организации американских историков, на конференции по политической истории и симпозиуме в честь 60-й годовщины Центра русских исследований Дэвиса помогли сформировать мои мысли. Спасибо Дэвиду Фарберу и Мишель Никерсон за воодушевление памятной дискуссии в AHA. Кэтлин Фридль, Абена Оссео-Асаре, Джо Гульди и Дениэл Иммервар помогли улучшить мою докторскую работу.

Дэвид Кеннеди дал мне ценный совет по поводу публикации, и хотя я не являюсь клиенткой Сьюзан Рабинер, она любезно помогла мне советом, который касался некоторых деталей.

В Гуверовском институте Мартин Андерсон и Тибор Макан поддержали мои труды и предложили мне, как и Боб Гессен, озвучить свои мнения по поводу Айн Рэнд. Я также благодарна Кеннету Джоуэтту. Энди Руттен и Кэтрин Мангу-Уорд провели меня по миру современного либертарианства. Рон Унз предоставил мне доступ к базе данных либертарианской периодики, а Эндрю Кирк помог выследить изворотливую цитируемость Рэнд. В трудный час Джон Джудис приехал в Стэнфорд и дал мне совет из трёх незабываемых слов о писательстве.

Величайшим открытием для меня была Джейн Барнс, которая тактично и живо подталкивала меня к преуспеванию. Уилл Шульман сыграл роль опытного важного читателя и дал по прочтении имевшейся рукописи превосходную обратную связь. Шошана Милграм несколько раз делилась со мной своими мыслями о Рэнд. Джоан Розенберг множество раз предоставляла мне в Ирвайне жильё, сделав тем самым мои исследовательские поездки бесконечно более приятными, чему способствовала и Жасмин Керрисси. В Шарлотсвилле во время последних дней работы мои коллеги с исторического факультета создали необычайно поддерживающую обстановку. Гай Ортолано и Кармен Павел делали критические замечания по поводу моих черновиков и подбадривали меня. С неизменным чувством юмора и скрупулёзной точностью Стивен Мейскура помогал мне, по мере приближения дедлайна, находить отсутствовавшие источники цитат, книги и факты.

Сьюзан из издательства Оксфордского университета немедленно уловила суть этого проекта. Я благодарю её за советы опытного редактора, целостное восприятие и тактическую помощь. Остальные члены оксфордской команды, в особенности Сьюзан Фенстен, Эндрю Вархол, Кристиан Перди и Джессика Райан, проделали великолепную работу по подготовке книги к публикации.

Я благодарна всем друзьям, помогавшим мне усердно трудиться и не останавливаться, главным образом Анне, Хэлтону, Крису, Натали, Мэрри Джин и команде Booty Karma. В Пало-Алто моё пребывание скрашивали многие материалисты, а в Шарлотсвилле меня приветствовали новые друзья. Ближе к завершению работы мои старые друзья Алексис, Джером и Элизабет оказывали мне особую поддержку.

Близкие и дальние родственники всегда были рядом. Кристин и Стив выслушали несколько презентаций моих исследований и предложили свой дом в качестве писательского места, а Блейк, Чейз и Брук не давали мне потерять связь со своим ребячеством. Всё это начал Тим много лет назад, когда вручил мне «Источник». Он также прочёл диссертацию от корки до корки, отмечая ключевые моменты, которые могли способствовать дальнейшему продвижению книги. Несколько членов семьи Бернсов по моей просьбе впервые ознакомились с романами Рэнд, и за это я им очень благодарна. Мои родители обеспечили меня щедрой финансовой поддержкой, но что важнее, они подстёгивали мою амбициозность и при этом не давили на меня. Эту книгу я посвящаю своему отцу, однако, скорее всего, именно мама лучше всех понимает, насколько данный труд для меня важен. Гейл, Чак и Сара с распростёртыми объятиями приветствовали меня в своём семейном доме и быстро поняли, когда можно или нельзя задавать вопросы о книге. Мой муж, Ник Сизек, умножил мои победы и сократил количество поражений как в личном, так и в профессиональном плане. Его бесстрашие, сострадание и честность являются для меня эталоном героизма.

Опубликованные труды Рэнд

Изучение деятельности Айн Рэнд связано с завидной проблемой – избытком открытых источников. Огромный фонд художественной и нехудожественной литературы Рэнд, в том числе сброшюрованные тома её новостных рассылок, уже доступны в библиотеках и книжных магазинах по всей стране. Многие выступления перепечатывались и включались в её научно-популярные произведения. Помимо работ, опубликованных самой Рэнд, большое количество книг было издано после её смерти, в том числе самые ранние черновики художественных произведений, сессии «вопрос-ответ» во время публичных выступлений, расшифровки писательских курсов, а также сборники писем и дневников.

К сожалению, точность и надёжность якобы материалов из первоисточника после смерти Рэнд имеет свои ограничения. О расхождениях между опубликованными дневниками Рэнд и архивными материалами впервые заявил исследователь Крис Сиабарра, отметивший отличия в «Дневниках Айн Рэнд» (1999) от коротких фрагментов, опубликованных ранее в The Intellectual Activist[611]. После нескольких лет работы с личными материалами Рэнд я могу подтвердить выводы Сиабарры: опубликованные версии писем и дневников Рэнд подверглись значительной редактуре, так что теперь их полезность как исторических источников значительно ограничена.

Редактор «Писем Айн Рэнд» (1995) признаёт, что «некоторые наименее интересные материалы из писем» и «рутинные приветствия и прощания» были удалены[612]. Подобные пробелы представляют для историков большой интерес, поскольку именно в них Рэнд отмечает детали своего расписания, делает пометки о недавних событиях из своей жизни и вырабатывает уникальные черты своего способа общения. Изучение оригиналов писем Рэнд помогло мне воссоздать сеть сохраняемых ею контактов, а также отследить развитие её взаимоотношений с ключевыми фигурами. Изменений в её переписке я не обнаружила. Эти письма не претерпевали никаких изменений с момента публикации; они лишь неполны по содержанию. Исследователи могут использовать данные материалы, особенно историки, однако стоит отметить, что важную информацию можно почерпнуть только из оригиналов[613].

Наиболее значительной и проблематичной является редактура «Дневников Айн Рэнд» (1997). Почти на каждой странице публикуемого материала присутствуют неподтверждённые правки оригинала Рэнд. В предисловии редактор Дэвид Харриман в своё оправдание заявляет, что замещение слов Рэнд его словами необходимо для достижения большей ясности. Однако во многих случаях его редактура искажает изначальный посыл Рэнд.

Во многих правках задействованы небольшие, но весомые слова, такие как «если» и «но». Предложения, начинавшиеся у Рэнд с осторожного «если», переписаны так, чтобы звучать более уверенно и определённо. Некоторые отдельные предложения соединены вместе с помощью «но». Изменения иногда кажутся оправданными несвязными эстетическими предпочтениями, например замена «разогретый» на «подогретый»[614]. Здесь оригинальные формулировки Рэнд играли значительную роль, поскольку отражали затяжные трудности с богатым идиомами и диалектами английским языком. Подобные шероховатости удалялись из её художественных произведений и публикаций, однако остались в её личных записях как ценные свидетельства её происхождения и лингвистического развития.

Редактуре также подверглись важные сдвиги и изменения философии Рэнд. В начале своей карьеры она боготворила архитектора Фрэнка Ллойда Райта, вдохновляясь которым она создала персонажа Говарда Рорка. Даже на ранних стадиях её увлечения прослеживалось разочарование райтовским «мистицизмом». Читая его книгу «Исчезающий город», она отмечала для себя: «Больше идей Райта. Некоторые прекрасны, великое множество, слишком много непонятны». Этот намёк на разочарование замалчивается в публикацих, что делает высказывание Рэнд похожим на более позитивное: «Некоторые прекрасны, но многие остаются загадкой»[615]. Исчезли и ницшеанские повторения «многих слишком много», что свидетельствовало о продолжительной приверженности к философии немецкого мыслителя.

Ещё больше тревожат предложения и правильное употребление имён в оригиналах, которые пропали полностью, без каких-либо скобок, указывающих на изменения. Размышляя в своих записях о какой-либо точке зрения, Рэнд зачастую обращалась к оппоненту, придерживающемуся обсуждаемой точки зрения по имени. Например, она упоминает двух либертарианцев, Альберта Джея Нока и Джеймса Ингебретсена, не соглашаясь с идеями, которые соотносит с ними. Удаление этих имён из опубликованных записей меняет суть интеллектуальных трудов Рэнд, делая её идеи полностью самореферентными, а не реакцией на события социального и политического мира, в рамках которого она вела свою деятельность[616].

Прочие неточности служат для полной деконтекстуализации Рэнд. Не стало пессимистичных размышлений о деградации белой расы, а также обиходного сленга, такого как «неженка» (гомосексуалист)[617]. Неудивительно, что дневники Рэнд содержали предрассудки и превалировавшие идеи её времени; и действительно, было бы странно, если бы они её не затронули.

По отдельности многие изменения в дневниках Рэнд незначительны, но все вместе полностью меняют облик Рэнд. В оригиналах своих записей она более осторожна, ограничена в историческом плане и противоречива. Отредактированные дневники переделали её личное пространство, скрытый мир, в котором она размышляла, постигала смысл и делала выводы, заменив его хорошо организованной обстановкой, в которой её идеи становились чёткими и ясными. Переписаны были даже её черновики к романам. Иногда они сочетались друг с другом. Учитывая титанические споры Рэнд с редакторами, стремившимися изменить её труды, несложно догадаться, какой могла бы быть её реакция на подобные изменения.

Таким образом, «Дневники Айн Рэнд» лучше всего воспринимать как интерпретацию Рэнд, нежели её собственное произведение. Исследователям следует пользоваться этими материалами с большой осторожностью. Они могут дать полезное первичное представление о деятельности Рэнд и направить в сторону изучения доступных архивных материалов, но их не следует принимать за чистую монету. Поэтому свои цитаты я привожу из опубликованных дневников, в точности и соответствии архивным записям которых я убедилась лично, а также отмечаю возможность разночтений. (Единственное исключение представляют ранние дневники Рэнд, после публикации которых оригиналы были утеряны.) То же самое относится к «Ответам Айн Рэнд» (2005), «Искусству беллетристики» (2000), «Искусству нон-фикшн» (2001) и «Объективно говоря» (2009). Содержание для этих книг взято из архивных материалов, но значительно переписано.

Архивные источники

В свете цензурирования публикуемых работ Рэнд отправной точкой их пристального исторического и философского исследования должны быть архивы. Лучший ресурс для исследователей – Архивы Айн Рэнд, где есть оригиналы материалов, упомянутых выше. Здесь собрано всё, от будничного до праздничного, от повседневной корреспонденции до самых душераздирающих записей, сделанных во время агонии от разрыва отношений с Натаниэлем Брэнденом. Архив состоит из двух взаимосвязанных коллекций: документов Айн Рэнд и особых материалов. Вместе они составляют более 200 блоков документов, в которых хранятся рукописи, записки по художественной и нехудожественной литературе, а также черновики, сценарии, деловая и личная переписка, письма от поклонников, папки с материалами по исследованиям, личные фотографии, ежедневники, адресные книжки, заметки, газетные вырезки, объективистские периодические издания, материалы объективистских организаций, а также русские научные и юридические документы. Здесь находится более 3000 рукописных страниц и записи нескольких сотен часов интервью как с Рэнд, так и с людьми, знавшими её, а также более 1100 страниц писем из России, которые ей писала семья Розенбаумов. В архиве действует программа закупки, а также инициатива по оцифровке и сохранению пополняющейся коллекции.

Особо стоит отметить наличие стенограмм более 40 часов интервью с Рэнд, проведённых Барбарой Брэнден в 1961 г., которые легли в основу биографических зарисовок «Кто такая Айн Рэнд?» 1962 г., а впоследствии «Тайная страсть Айн Рэнд». Биографические интервью раскрывают те детали о Рэнд, которые нельзя больше найти нигде, в особенности о её ранней жизни и творческом процессе. Последние исследования показывают, что воспоминания Рэнд о своей жизни в России обладают сомнительной точностью, и слушателю следует помнить о склонности Рэнд к писательскому приукрашиванию. Тем не менее они являются бесценным источником понимания как молодой личности Рэнд, так и её позиционирование себя в разгаре карьеры. Эти интервью также хранятся в частной коллекции Барбары Брэнден.

Несмотря на связь с Институтом Айн Рэнд, явной организацией её сторонников, Архив Айн Рэнд стал профессиональным институтом, идентичным любой университетской коллекции. Все материалы надлежащим образом упорядочены и занесены в архивный справочник. На время проведения исследований мне предоставили полный доступ к материалам Рэнд, а сотрудники архива оказали мне неоценимую помощь. Архив с 2001 г. открыт для исследователей, однако иногда ограничивает доступ во избежание конфликтов со спонсорскими проектами. Исследователи, относящиеся к Рэнд враждебно, или те, которые были замешаны в объективистских столкновениях, могут получить лишь ограниченный доступ либо не получить его вообще.

К счастью, основные источники материалов о жизни Рэнд можно найти во множестве других мест. Материалы Айн Рэнд в Библиотеке конгресса содержат черновики, машинные рукописи, гранки «Гимна», «Мы, живые», «Атланта» и прочие документы. В коллекции также находятся 72 эссе для Ayn Rand Letter, написанных от руки в период с 1971 по 1974 г. также в Библиотеке конгресса есть Документы Уильяма Рашера, содержащие материалы о молодёжных консервативных движениях, на которые Рэнд оказала влияние.

В Президентской библиотеке Герберта Гувера в Уэст-Бранче, штат Айова, хранится несколько коллекций, в том числе материалы Изабель Патерсон и Роуз Уайлдер Лейн, среди которых присутствует большое количество писем от Рэнд. Здесь также есть релевантные материалы Уильяма Маллендора. Прочие полезные материалы содержатся в Документах Ротбарда, в Институте Людвига фон Мизеса. В Фонде экономического образования можно найти материалы Леонарда Рида, в Гуверовском и Стэнфордском университетах – материалы по Сидни Хуку, в Йельском университете – материалы по Уильяму Ф. Бакли.

Большое количество первоисточников по Рэнд находится у частных лиц. У Барбары Брэнден хранится личная переписка и прочие материалы, среди которых есть стенограммы интервью, проведённых ею с Рэнд в 1960-е гг., а кроме того, записи интервью, использовавшиеся для создания биографии Рэнд, 1986 г. Большое количество материалов Рэнд было продано на аукционе Барбарой Брэнден и Робертом Гессеном в середине 1980-х. Некоторые из них приобрёл Имущественный фонд Айн Рэнд, но бо́льшую их часть заполучили перекупщики рукописей с целью их дальнейшей продажи по отдельности. Несомненно, ещё больше материалов находится на чердаках и в подвалах бывших объективистов. Записи лекций Рэнд, Пейкоффа и Брэнденов также доступны в некоторых объективистских и либертарианских организациях.

Объективистское сообщество чтёт свою историю и представляет собой богатый источник материалов о культурном следе Рэнд. Проект объективистской устной истории, финансируемый Обществом Атланта, поддерживал интервьюирование выдающихся объективистских деятелей и распространение с ними DVD. Журнал Full Context, публикация которого теперь прекращена, на протяжении многих лет брал интервью у бывших объективистов, чтобы дать представление об объективистской субкультуре.

Я также использовала неотредактированные стенограммы интервью и отредактированные видеоматериалы почти сотен людей, которые были знакомы с Айн Рэнд. Данные интервью либо проводились мной, либо были найдены в архивах, либо были записаны в рамках инициативы Проекта объективистской устной истории или Института Айн Рэнд. В них присутствуют те же недостатки, что и в устной истории, то есть искажённые воспоминания и личные предубеждения, но вкупе с архивными документами они становятся ценными ресурсами. Полный список использованных интервью представлен в библиографическом указателе.

Для изучения либертарианского движения, в основу которого легли идеи Рэнд, лучшими источниками являются архивные коллекции Виргинского университета и Гуверовского института при Стэнфордском университете. В Виргинском университете хранится богатая, но на данный момент ещё не полностью обработанная коллекция материалов Роджера Макбрайда, последователя Роуз Уайлдер Лейн и второго кандидата в президенты от Либертарианской партии. В Гуверовском институте о раннем либертарианстве могут рассказать материалы Уильямсона Эверса, Патрика Дауда, Роя Чайлдса и Дэвида Уолтера. Интересные материалы также можно найти в Коллекции Гордона Холла и Грейс Хоуг по отступнической и экстремистской печатной пропаганде, Библиотеке Джона Хэя, Брауновском университете, а также в Документах Уильяма Рашера в Библиотеке конгресса.

Вторичные источники

Было проведено множество дополнительных исследований деятельности Рэнд, расширивших и сформировавших мои собственные идеи, и здесь я упомяну лишь часть из них. Изучение деятельности Рэнд делится примерно на три последовательные волны. В первых книгах о Рэнд авторы стремились либо отстоять, либо осудить её философию. В лагере критиков находятся такие труды, как «С благотворительностью ни для кого: анализ философии Айн Рэнд» (1971) Уильяма О’Нила и «Айн Рэнд и отчуждение» (1977) Сидни Гринберга. Многие книги, в которых отстаивается позиция Рэнд, написаны её бывшими студентами, в том числе Дугласом Дж. Ден Ойлом и Дугласом Б. Расмуссеном «Философская мысль Айн Рэнд» (1984), Леонардом Пейкоффом «Зловещие параллели: конец свободы Америки» (1982) и Дэвидом Кили «Свидетельство чувств» (1986). Данные труды стали популярными в самом объективистском сообществе, мире, разрозненном и разобщённом ещё со времён Рэнд. Об этом Келли писал в «Правде и терпении» (1990), а также в «Споре о наследии Айн Рэнд: правда и терпение в объективизме» (2000).

Выход в свет книги Барбары Брэнден «Тайная страсть Айн Рэнд» и следующей за ней книги Натаниэля Брэндена «Судный день: мои годы с Айн Рэнд» (1989) решительно сдвинули тему споров в сторону личной жизни Рэнд, в то же время привлекая широкую аудиторию. Как исторический ресурс, у биографии, написанной Барбарой Брэнден, есть и сильные, и слабые стороны. Подобно материалам, опубликованным из Документов Рэнд, она не соответствует строгим стандартам точности. Предложения, представленные в виде цитат, будто бы их произносила сама Рэнд, подверглись значительной редактуре и переформулировке, и об этом быстро догадается тот, кто читал оригинальные интервью Брэнден. Рэнд никогда не теряла своего русского акцента и неуклюжей структуры предложений, а сама её речь была многословна и резала ухо. Как и прочие редакторы дневников Рэнд, Брэнден создала новую Рэнд, гораздо более понятную, чем в жизни.

Более того, биография Брэнден искажена множеством серьёзных неточностей и историй, не подтверждающихся проверкой исторических фактов, в том числе и того, где утверждается, что своим псевдонимом Рэнд обязана печатной машинке. Брэнден слишком часто принимает рассказы Рэнд о ней самой за чистую монету в то время, когда эта информация противоречит историческим записям. Биографический труд Брэнден был первой книгой, в которой говорилось о ранней жизни Рэнд. Ею следует руководствоваться с осторожностью и совместно с такими трудами, как краткий биографический очерк «Айн Рэнд» (2004) Джеффа Бриттинга, а также «Айн Рэнд и мир, который она создала» (2009) Энн Хеллер. Предстоящий одобренный биографический очерк Шошаны Милграм также стоит упомянуть в качестве надёжного источника.

Тем не менее мемуары Брэнденов как ближайших друзей Рэнд на протяжении почти 20 лет являются содержательным рассказом о её личной жизни. Барбаре и Нейтану, как никому другому, было известно о внутренних сомнениях, триумфах и переживаниях Рэнд. Для обоих трудов характерно ощущение расплаты, зачастую даже самими Брэнденами. В ответ на послепубликационную критику Натаниэль Брэнден выпустил исправленную версию книги «Судный день: мои годы с Айн Рэнд» (1999), примечательную более мягким изображением Барбары Брэнден и дополнением, в котором говорится о встрече Рэнд с его третьей женой. В основе всех трёх книг лежит их первая встреча с Рэнд, развитие взаимоотношений с ней и события, происходившие во время расцвета и заката NBI. Однако изучать данные материалы следует с осторожностью. Ввиду явной личной окрашенности они подразумевают определённую интерпретацию, например заставляют преувеличивать важность Брэнденов, пренебрегая другими значимыми фигурами, такими как Леонард Пейкофф и Фрэнк О’Коннор. Несмотря на то что критика Брэнденов Джеймсом Валлиантом в «Критике к «Тайной страсти Айн Рэнд» (2005) местами переходит границы, его книга даёт альтернативный взгляд на размолвку Рэнд с Натаниэлем Брэнденом. В «Культе Айн Рэнд» (1999), основанном на интервью с бывшими объективистами, Джефф Уокер, так же как и Брэндены, делает акцент на личной жизни Рэнд.

Материалы, в которых предпринимаются попытки повернуть дискуссию в направлении идей Рэнд, – это «Об Айн Рэнд» (2000) исследователя из ARI Аллана Готтхельфа, работа, опубликованная в рамках серии трудов об уодсуортской философии; это также «Идеи Айн Рэнд» (1991). «Что такое искусство» (2000) Луиса Торреса повествует об эстетической теории Рэнд. «Объективизм: философия Айн Рэнд» (1991) предлагает ортодоксальную интерпретацию её идей.

Очередной цикл появления трудов о Рэнд начался в середине 1990-х, когда исследователи начали обращаться к документам и архивам, чтобы проводить более полный анализ философии и трудов Рэнд. Первым автором, объединившим рассказ о жизни Рэнд с её философией, был Крис Сиабарра, поместивший её в рамки традиции диалектической философии в «Русском радикале» (1995). Книга, несмотря на отсутствие доступа к личным документам Рэнд, содержит оригинальное исследование и проливает свет на до сих пор отсутствовавшую информацию об образовании Рэнд. Сиабарра вместе с Мими Райсель Гладштейн пытался выяснить степень образованности Рэнд посредством объективистского гетто, опросив большое количество людей, которые помогли ему в создании «Феминистской интерпретации Айн Рэнд» (1999). Сиабарра вместе с помощниками организовал «Журнал исследований Айн Рэнд» – издание, которое гордится своей независимостью от какой бы то ни было группы, института или философской точки зрения. Продуктивный философ-либертарианец Тибор Махан, некогда знакомый с Рэнд, добавил к списку академической литературы своё исследование «Айн Рэнд» (1999).

В последнее время деятельность по изучению жизни Рэнд резко увеличилась, отчасти этому способствовали открывшиеся Архивы Айн Рэнд, а также спонсорство Института Айн Рэнд. Выстроив модель по принципу других либертарианских организаций, таких как Институт гуманитарных исследований, теперь уже упразднённый Фонд Волкера и Фонд свободы, ARI организовал Объективистский академический центр, который стал проводить семинары и конференции по философии Рэнд, а также поддерживать журнал «Объективный стандарт». Новый Фонд «Гимна» – аффилированная организация, выдаёт гранты и оказывает прочую финансовую поддержку профессорам университетов, интересующимся деятельностью Рэнд. Благодаря этому появились «Грани Айн Рэнд» (2001) – сочувственные мемуары Чарльза и Мэри Энн Суресов; «Айн Рэнд» (2004) – короткая и фактологически точная биография Рэнд, написанная главным активистом Джеффом Бриттингом; «Критика к «Тайной страсти Айн Рэнд» (2005) Валлианта. Институт также спонсировал ряд исследований каждого из романов Рэнд под редакцией Роберта Мэйхью, среди которых есть «Эссе по Айн Рэнд» о «Мы, живые» (2004), «Эссе по Айн Рэнд» о «Гимне» (2005), «Эссе по Айн Рэнд» об «Источнике» (2007) и «Эссе по Айн Рэнд» об «Атланте» (2009). Несмотря на то что их авторами явно были сторонники Рэнд, а потому в этих трудах не хватает критической грани, эти эссе в книге Мэйхью основывались на исторических фактах и хорошо обоснованы. Они представляют большой шаг вперёд в изучении объективизма.

Ещё один важный источник финансирования объективистских исследований – это благотворительный фонд BB&T, одного из крупнейших банков страны. Под управлением Джона Аллисона, убеждённого объективиста, BB&T своими грантами вызвал споры среди университетов своими требованиями преподавания студентам «Атланта». Большинство исследователей, получавших поддержку BB&T, также в некотором роде сотрудничали с ARI, в том числе исследователь Аристотеля Алан Готтхельф и философ Тара Смит, председатель Объективистских исследований Техасского университета в Остине от BB&T, а также автор «Нормативной этики Айн Рэнд» (2006). Успех книги Смит, получившей преимущественно положительные рецензии критиков, подразумевает, что объективизм может быть предоставлен для слушания Гильдией профессиональных философов.

Несмотря на то что ортодоксальные объективистские исследования предприняли несколько важных шагов к созданию диалога с более широким академическим сообществом, им по-прежнему мешает ощущение враждебности. Акцент Рэнд на суждении и моральном одобрении по-прежнему важен для многих поддерживаемых ARI исследователей, критиковавших независимые издания, такие как «Журнал исследований Айн Рэнд», и зачастую отказывавшихся признавать труды независимых исследователей. До тех пор пока эти разногласия не станут более обыденными, сдержанными и обезличенными, объективистов будут продолжать поносить в интеллектуальных кругах.

Наконец, Рэнд начала нащупывать своё место в литературе о консерватизме и американских правых, которые с недавних пор стали проявляться в кругах историков. Когда последние впервые обратили своё внимание на успех консервативных идей и политики, многие отметили наличие рэндийских идей среди философов, вдохновлявших новое поколение. В ранних работах по консерватизму исследователи лишь поверхностно отмечали существование Рэнд или относили её к неактуальным изгоям основных направлений консерватизма. Джордж Нэш в своём эпохальном труде «Консервативное интеллектуальное движение в Америке с 1945 г.» (1975) назвал Рэнд экстремистским аутсайдером, которого успешно заставил замолчать в National Review. Такой интерпретации придерживался и сам Бакли в своём очерке «Getting it Right» (2003). Однако по большей части в ранних исследованиях деятельность Рэнд оставалась шифром. Например, в блестящем докладе «Пригородные воины: истоки новых американских правых» (2001) автор Лиза МакГирр непреднамеренно несколько раз цитирует Рэнд, рассказывая о либертарианском мировоззрении активистов округа Ориндж. В одной из немногих академических дискуссий студенческого либертарианского движения Джонатан Шенвальд в сборнике научных трудов «Вьетнамская война на кампусе: другие голоса, более отдалённые барабаны» (2001) игнорирует Рэнд и называет Мюррея Ротбарда источником радикализма правого крыла. О Рэнд и либертарианстве в целом более подробно, но всё равно коротко повествует Джон Кили в «Возвращении рынка: политическое восстановление рыночного либерализма» (1997).

Когда историки начали находить истоки консерватизма как реакции на «Новый курс», а потому уделять больше внимания предпринимательскому либертарианству, Рэнд возникла как фигура большой важности. В работе «Невидимые руки: создание консервативного движения от «Нового курса» до Рейгана» (2009) Кимберли Филипс-Фейн приписывает первостепенную роль предпринимателей-либертарианцев консервативному ренессансу, и этой линии интерпретации стали следовать многие исследователи в начале своего пути. Филипс-Фейн отмечает популярность Рэнд среди предпринимателей и рассказывает о её раннем политическом активизме. Брайан Доэрти, хоть и не в научном по своей природе труде «Радикалы за капитализм: свободная история современного либертарианского движения в Америке» (2007), также признаёт Рэнд основным философом либертарианства наряду с Ф. А. Хайеком, Милтоном Фридманом и Мюрреем Ротбардом. Все вместе эти книги указывают на новый интерес к истории либертарианства и зарождающееся понимание того, что политический консерватизм своими корнями уходит как в светскость, так и в религиозность. По мере того как историки будут продолжать изучать важность экономического индивидуализма, Рэнд будет подходить всё ближе к своему заслуженному месту в правом крыле.

Книги и статьи

Адлер, Лес К. Красный фашизм: слияние нацистской Германии и Советской России в представлении американцев о тоталитаризме 1930–1950 гг. / Лес К. Адлер, Томас Дж. Патерсон // American Historical Review. – 1970. – 75, № 4. – С. 1046–1064.

Аллитт, Патрик. Католические интеллектуалы и консервативная политика в Америке, 1950–1985 гг. / Патрик Аллитт. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993.

Аллитт, Патрик. Консерваторы: идеи и личности американской истории / Патрик Аллитт. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Альперс, Бенджамин Л. Диктаторы, демократия и культура американского общества / Бенджамин Л. Альперс. – Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003.

Амадей, С. М. Рационализация капиталистической демократии: истоки холодной войны в либерализме рационального выбора / С. М. Амадей. – Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Андерсон, Мартин. Призыв в армию: рекомендуемая литература о военной обязанности / Мартин Андерсон; ред. Барбара Хонеггер. – Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1982.

Андерсон, Мартин. Федеральный бульдозер: критический анализ городской реконструкции 1949–1962 / Мартин Андерсон. – Cambridge, MA: MIT Press, 1964.

Бакли, Уильям Ф. Бог и человек в Йеле / Уильям Ф. Бакли; 1950. – Washington, DC: Regnery, 1986.

Бакли, Уильям Ф. Глаз ювелира / Уильям Ф. Бакли; 1958. – New York: G. P. Putnam’s Sons, 1968.

Бакли, Уильям Ф. Поступая правильно: роман / Уильям Ф. Бакли. – Washington, DC: Regnery, 2003.

Баннистер, Роберт К. Социальный дарвинизм: наука и мифология англо-американской социальной философии / Роберт К. Баннистер. – Philadelphia: Temple University Press, 1979.

Барнс, Хейзел. Экзистенциалистская этика / Хейзел Барнс. – New York: Knopf, 1967.

Басс, Роберт Х. Эгоизм против правых / Роберт Х. Басс // Journal of Ayn Rand Studies. – 2006. – 7, № 2. – С. 357–369.

Батлер, Имонн. Людвиг фон Мизес: источник современной микроэкономической революции / Имонн Батлер. – Aldershot, UK and Brookfield, VT: Gower, 1988.

Бевир, Марк. Логика истории идей / Марк Бевир. – Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1999.

Бевир, Марк. Фабианство, внедрение и независимый труд / Марк Бевир // Historical Journal. – 1996. – 39, № 1. – С. 179–196.

Бейкер, Джеймс. Айн Рэнд / Джеймс Бейкер. – Boston: Twayne, 1987.

Бейкер, Пола. Свобода против власти: защита классического либерализма в 1930-х гг. / Пола Бейкер. – Неопубликованная статья.

Белл, Дэниел. Конец идеологии: об истощении политических идей в пятидесятых / Дэниэл Белл. – Glencoe, IL: Free Press, 1960.

Белл, Дэниел. Новые американские правые / Дэниэл Белл. – New York: Criterion Books, 1955.

Белл, Дэниел. Радикальные правые / Дэниэл Белл. – 3-е изд. 1963. – New Brunswick, NJ: Transaction, 2002.

Беллами, Эдвард. Оглядываясь назад, 2000–1887 / Эдвард Беллами; ред. Алекс МакДональд. – Petersborough, Ontario: Broadview Literary Texts, 2003.

Беллому, Дональд К. К вопросу о социальном дарвинизме / Дональд К. Беллому // Perspectives in America History. – 1984. – 1 n.s. – С. 1–129.

Бендер, Томас. Трансформация американской культуры: 50 лет, четыре дисциплины / Томас Бендер, Карл Э. Шорске. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Бергин, Ангус. Непредвиденные последствия: трансформация консервативной мысли на Востоке в период с 1920 по 1970 г.: дис. … д-ра наук / Ангус Бергин. – Harvard University, подготовка к публикации.

Бернс, Дженнифер. Безбожный капитализм: Айн Рэнд и консерваторы / Дженнифер Бернс // Modern Intellectual History. – 2004. – 1, № 3. – С. 1–27. Переиздано: Бернс, Дженнифер. Американский капитализм: социальная философия и политэкономия в XX в. / Дженнифер Бернс; ред. Нельяон Лихтенштейн. – Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Бернс, Дженнифер. В ретроспективе: движение консервативных интеллектуалов в Америке с 1945 г. за авторством Джорджа Нэша / Дженнифер Бернс // Reviews in American History. – 2004. – № 32. – С. 447–462.

Бернс, Дженнифер. Либерализм и консервативное воображение / Дженнифер Бернс // Либерализм нового века / ред.: Нил Джумонвилль, Кевин Мэттсон. – Berkeley: University of California Press, 2007.

Бернс, Дженнифер. О, либертарианец, где твоё жало? / Дженнифер Бернс // Journal of Policy History. – 2007. – 19, № 4. – С. 452–471.

Бинсвангер, Гарри. Лексикон Айн Рэнд / Гарри Бинсвангер. – New York: Penguin, 1986.

Блюменталь, Сидни. Расцвет контристеблишмента: от консервативной идеологии к политической власти / Сидни Блюменталь. – New York: Times Books, 1986.

Бог, допустивший оплошность: шесть исследований коммунизма / Ричард Кроссман [и др.]. – London: Hamish Hamilton, 1950.

Браунгарт, Маргарет М. Жизненный цикл развития левых и правых лидеров студентов-активистов в 1960-х / Маргарет М. Браунгарт, Ричард Браунгарт // Political Psychology. – 1990. – № 2. – С. 243–282.

Браунмиллер, Сьюзан. Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилование / Сьюзан Браунмиллер. – New York: Simon and Schuster, 1975.

Бреннан, Мэри К. Становясь правым в шестидесятые: консерватизм Республиканской партии / Мэри К. Бреннан. – Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995.

Брик, Говард. Превосходящий капитализм: прогнозы нового общества в современной американской философии / Говард Брик. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006.

Бринкли, Алан. Голоса протеста: Хьюи Лонг, отец Кофлин и Великая депрессия / Алан Бринкли. – New York: Knopf, 1982.

Бринкли, Алан. Конец реформы: либерализм «Нового курса» в рецессии и войне / Алан Бринкли. – New York: Knopf, 1995.

Бринкли, Алан. Проблема американского консерватизма / Алан Бринкли // American Historical Review. – 1994. – 99, № 2. – С. 409–429.

Бриттинг, Джефф. Айн Рэнд / Джефф Бриттинг. – New York: Overlook Press, 2004.

Брэнден, Барбара. Тайная страсть Айн Рэнд / Барбара Брэнден. – Garden City, NY: Doubleday, 1986.

Брэнден, Натаниэль. Кто такая Айн Рэнд? / Натаниэль Брэнден, Барбара Брэнден. – New York: Random House, 1962.

Брэнден, Натаниэль. Мои годы с Айн Рэнд / Натаниэль Брэнден. – San Francisco: Jossey-Bass, 1999.

Брэнден, Натаниэль. Преимущества и опасности философии Айн Рэнд / Натаниэль Брэнден // Journal of Humanistic Psychology. – 1984. – 24, № 4. – С. 39–64.

Брэнден, Натаниэль. Психология самооценки / Натаниэль Брэнден. – Los Angeles: Nash, 1969.

Брэнден, Натаниэль. Судный день: мои годы с Айн Рэнд / Натаниэль Брэнден. – Boston: Houghton Mifflin, 1989.

Валлиант, Джеймс С. Критика «Тайной страсти Айн Рэнд» / Джеймс С. Валлиант. – Dallas: Durban House, 2005.

Видал, Гор. Раскачивая лодку / Гор Видал. – New York: Little, Brown, 1962, 20.

Вольф, Тобиас. Старая школа: роман / Тобиас Вольф. – New York: Knopf, 2003.

Вольфскилл, Джордж. Восстание консерваторов: история Лиги свободы, 1934–1940 / Джордж Вольфскилл. – Boston: Houghton Mifflin, 1962.

Вольфскилл, Джордж. Всем, но не народу: Франклин Д. Рузвельт и его критика / Джордж Вольфскилл, Джон А. Хадсон. – London: Macmillan, 1969.

Вон, Карен Иверсен. Австрийская экономика в Америке: миграция традиции / Карен Тверсен Вон. – Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Ворстер, Дональд. Экономика природы: корни экологии / Дональд Ворстер; 1977. – Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Габлер, Нил. Их собственная империя: как евреи изобрели Голливуд / Нил Габлер. – New York: Crown, 1988.

Гайдн, Хирам. Слова и лица / Хирам Гайдн. – New York: Harcourt College, 1974.

Гарретт, Гарет. Залп по «Новому курсу»: избранное из Saturday Evening Post, 1933–1940 / Гарет Гаррентт, Брюс Рэмси. – Caldwell, ID: Caxton Press, 2002.

Гейтскилл, Мэри. Две девушки, толстая и худая: роман / Мэри Гейтскилл. – New York: Poseidon Press, 1991.

Гилберт, Марк Джейсон. Вьетнамская война на кампусе: другие голоса, более отдалённые звуки барабанов / Марк Джейсон Гилберт. – Westport, CT: Praeger, 2001.

Гилберт, Скай. Эмоционалисты / Скай Гилберт. – Winnipeg: Blizzard, 2000.

Гилдер, Джордж Ф. Богатство и бедность / Джордж Ф. Гилдер. – New York: Basic Books, 1981.

Гиллеспи, Дж. Дэвид. Политика на периферии: третьи партии двухпартийной Америки / Дэвид Дж. Гиллеспи. – Columbia: University of South Carolina Press, 1993.

Гимпелевич, Зина. МЫ и Я в «Мы» Замятина и «Гимне» Рэнд / Зина Гимпелевич // Germano-Slavica. – 1997. – 10, № 1. – С. 13–23.

Гительман, Цви. Век амбивалентности: русские евреи и Советский Союз, 1881 г. – по настоящее время / Цви Гительман. – Bloomington: Indiana University Press, 2001.

Гладштейн, Мими Райсел. Атлант расправил плечи: манифест ума / Мими Райсел Гладштейн. – New York: Twayne, 2000.

Гладштейн, Мими Райсел. Новый компаньон Айн Рэнд / Мими Райсел Гладштейн. – Westport, CT: Greenwood Press, 1999.

Гладштейн, Мими Райсел. Феминистские интерпретации Айн Рэнд / Мими Райсел Гладштейн; ред. Крис Мэтью Сиабарра. – University Park: Pennsylvania State University Press, 1999.

Голдуотер, Барри. Совесть консерватора / Барри Голдуотер. – New York: McFadden-Bartell, 1960.

Готтфрид, Пол. Консерватизм в Америке: осмысление американских правых / Пол Готтфрид. – New York: Palgrave Macmillan, 2007.

Готтхельф, Аллан. Об Айн Рэнд / Аллан Готтхельф. – Belmont, CA: Wadsworth/Thomson Learning, 2000.

Гринберг, Сидни. Айн Рэнд и отчуждение: платонический идеализм этики объективизма и рациональная альтернатива / Сидни Гринберг. – San Francisco: Sidney Greenberg, 1977.

Гринспен, Алан. Эпоха потрясений: приключения в Новом времени / Алан Гринспен. – New York: Penguin, 2007.

Гэллап, Алек М. Итоговый показатель опроса Гэллапа: мнение общественности, 1935–1997 / Алек М. Гэллап. – Wilmington, DE: Scholarly Resources, 1999.

Данлап, Райли. Радикальные и консервативные студенты-активисты: сравнение социального происхождения / Райли Данлап // Pacific Sociological Review. – 1970. – № 13 (лето). – С. 171–180.

Де Леон, Дэвид. Американец как анархист: размышления о природном радикализме / Дэвид Де Леон. – Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978.

Ден Ойл. Источник: американский роман / Ойл Ден, Дж. Дуглас. – New York: Twayne, 1999.

Ден Ойл. Философская мысль Айн Рэнд / Ойл Ден, Дж. Дуглас, Расмуссен Б. Дуглас. – Urbana: University of Illinois Press, 1984.

Денеке, Юстус Д. Обсуждение внешней политики Франклина Д. Рузвельта 1933–1945 / Юстут Д. Денеке, Марк А. Столер. – Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2005.

Денеке, Юстут Д. Буря на горизонте: трудность американского вмешательства, 1939–1941 / Юстут Д. Денеке. – Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2000.

Деннинг, Майкл. Культурный фронт: зарождение американской культуры в XX в. / Майкл Деннинг. – Haymarket Series. New York: Verso, 1997.

Джакобо, Сьюзан. Свободомыслящие: история американского антиклерикализма / Сьюзан Джакобо. – New York: Metropolitan Books, 2004.

Джонс, Уильям М. Стадии композиции: хрестоматия для колледжей / Уильям М. Джонс. – Boston: D. C. Heath, 1964.

Джонсон, Дональд Лесли. Источники: Райт, Рэнд, ФБР и Голливуд / Дональд Лесли Джонсон. – Jefferson, NC: McFarland, 2005.

Джудис, Джон Б. Уильям Ф. Бакли-мл.: святой покровитель консерваторов / Джон Б. Джудис. – New York: Simon and Schuster, 1988.

Дидион, Джоан. Белый альбом / Джоан Дидион. – New York: Simon and Schuster, 1979.

Дионн, Э. Дж. Почему американцы ненавидят политику / Э. Дж. Дионн. – Simon and Schuster, 1991.

Догерти, Брайан. Радикалы за капитализм: вольная история современного либертарианского движения / Брайан Догерти. – New York: Public Affairs, 2007.

Друри, Шадиа Б. Лео Штраус и американские правые / Шадиа Б. Друри. – New York: St. Martin’s Press, 1997.

Залай, Майкл. Модернизм «Нового курса»: американская литература и изобретение социального государства / Майкл Залай. – Durham, NC: Duke University Press, 2000.

Замятин, Евгений. «Мы» / Евгений Замятин; пер. Мирры Гинзбург. – New York: Viking Press, 1972.

Иссерман, Морис. На чьей стороне были вы? Коммунистическая партия во время Второй мировой войны / Морис Иссерман. – Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1982.

Иссерман, Морис. Разделённая Америка: Гражданская война 1960-х / Морис Иссерман, Майкл Казин. – New York: Oxford University Press, 2000.

«Источник»: пятидесятая годовщина / Институт объективистских исследований. – Poughkeepsie, NY: Institute for Objectivist Studies, 1993.

Казин, Майкл. Популистское убеждение: американская история / Майкл Казин. – New York: Basic Books, 1995.

Кайл, Ричард. Нью эйдж в американской культуре / Ричард Кайл. – Lanham, MD: University Press of America, 1995.

Кайффман, Билл. Америка прежде всего! Её история, культура и политика / Билл Кайффман. – Amherst, NY: Prometheus Books, 1995.

Камп, Джозеф. Пятая колонна в Вашингтоне! / Джозеф Камп. – New Haven, CT: Constitutional Education League, 1940.

Картер, Дэн Т. Политика ярости: Джордж Уоллес, истоки нового консерватизма и трансформация американской политики / Дэн Т. Картер. – Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000.

Кауфманн, Уолтер. Карманный Ницше / Уолтер Кауфманн. – New York: Penguin, 1954.

Кауфманн, Уолтер. Ницше: философ, психолог, антихрист / Уолтер Кауфманн. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Кейн, Эдвард. Они лучше будут правыми: молодёжь и консервативное движение / Эдвард Кейн. – New York: Macmillan, 1963.

Кейнс, Джон Мейнард. Общая теория занятости, процента и денег / Джон Мейнард Кейнс. – Great Minds Series. – Amherst, NY: Prometheus Books, 1997.

Келли, Джон Л. Возвращая рынок: оживление либерального рынка / Джон Л. Келли. – New York: New York University Press, 1997.

Келли, Дэвид. Доказательство чувств: реалистская теория восприятия / Дэвид Келли. – Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1986.

Келли, Дэвид. Оспариваемое наследие Айн Рэнд: правда и терпимость в объективизме / Дэвид Келли. – 2-е изд. – New Brunswick, NJ: Transaction, 2000.

Келли, Дэвид. Правда и терпимость / Дэвид Келли. – Verbank, NY: Institute for Objectivist Studies, 1990.

Кемпбелл, Роберт Л. Альтруизм Огюста Конта и Айн Рэнд / Роберт Л. Кемпбелл // Journal of Ayn Rand Studies. – 2006. – 7, № 2. – С. 357–369.

Кеннеди, Дэвид. Свобода от страха: американский народ во время депрессии и войны, 1929–1945 / Дэвид Кеннеди. – New York: Oxford University Press, 1999.

Кернер, Стивен. Движение консервативной молодёжи: исследование правой политической культуры и активизма, 1950–1980: дис. … д-ра наук / Стивен Кернер. – University of Virginia, 2001.

Киммидж, Майкл. Консервативный ход: Лионель Триллинг, Уиттакер Чемберс и уроки антикоммунизма / Майкл Киммидж. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Кинг, Флоренс. С благотворительностью ни для кого: наивный взгляд на мизантропию / Флоренс Кинг. – New York: St. Martin’s Press, 1992.

Кирк, Рассел. Признания богемского торизма / Рассел Кирк. – New York: Fleet, 1963.

Кирк, Эндрю Дж. Зелёная контркультура: Whole Earth Catalog и американский экологизм / Эндрю Дж. Кирк. – Lawrence: University Press of Kansas, 2007.

Кирцнер, Израэл М. Людвиг фон Мизес: человек и его экономика / Израэл М. Кирцнер. – Wilmington, DE: ISI Books, 2001.

Клер, Харви. Удачный день для американского коммунизма: десятилетие Депрессии / Харви Клер. – New York: Basic Books, 1984.

Клаппер, Томас Х. Американские консервативные утопии: дис. … д-ра наук / Томас Х. Клэппер. – University of Oklahoma, 1983.

Клатч, Ребекка Э. Новые правые женщины / Ребекка Э. Клэтч. – Philadelphia: Temple University Press, 1987.

Клатч, Ребекка Э. Разделённое поколение: новые левые, новые правые и 1960-е / Ребекка Э. Клэтч. – Berkeley: University of California Press, 1999.

Кокс, Стивен. Айн Рэнд: теория против творческой жизни / Стивен Кокс // Journal of Libertarian Studies. – 1986. – № 8. – С. 19–29.

Кокс, Стивен. Женщина и динамо: Изабель Патерсон и американская идея / Стивен Кокс. – New Brunswick, NJ: Transaction, 2004.

Коландер, Дэвид К. Приход кейнсианства в Америку: беседа с основоположниками кейнсианской экономики / Дэвид Коландер, Гарри Ландрет. – Brookfield, VT: Edward Elgar, 1996.

Колдуэлл, Брюс. Вызов Хайека: интеллектуальная биография Ф. А. Хайека / Брюс Колдуэлл. – Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Корнуэлл, Ричард. Возрождение американской мечты: роль частного лица и добровольческих ассоциаций / Ричард Корнуэлл. – New York: Random House, 1965.

Коул, Уэйн С. Рузвельт и изоляционисты, 1932–1945 / Уэйн С. Коул. – Lincoln: University of Nebraska Press, 1983.

Кресге, Стивен. Хайек о Хайеке: автобиографический диалог / Стивен Кресге; ред. Лиф Венар. – Chicago: University of Chicago Press, 1994.

Креспино, Джозеф. В поисках другой страны: Миссисипи и консервативная контрреволюция / Джозеф Креспино. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Крипал, Джеффри Дж. Эсален: Америка и религия отсутствия религии / Джеффри Дж. Крипал. – Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Критчлоу, Дональд Т. Господство консерваторов: как правые республиканцы творили историю / Дональд Т. Критчлоу. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007.

Критчлоу, Дональд Т. Обсуждение американского консервативного движения: с 1945 г. по настоящее время / Дональд Т. Критчлоу, Нэнси МакЛин. – New York: Rowman and Littlefield, 2009.

Критчлоу, Дональд Т. Филлис Шлафли и бытовой консерватизм: кампания одной женщины / Дональд Т. Критчлоу. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

Крус, Кевин. Бегство белых: Атланта и создание современного консерватизма / Кевин Крус. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Кукинхэм, Фредерик. Эпоха Рэнд: представляя мир с объективистским будущим / Фредерик Кукинхэм. – Lincoln, NE: iUniverse, 2005.

Куклик, Брюс. Рассвет американской философии: Кембридж, Массачусеттс, 1860–1930 / Брюс Куклик. – New Haven, CT: Yale University Press, 1977.

Ласситер, Мэтью. Тихое большинство: пригородная политика Крайнего Юга / Мэтью Ласситер. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Лернер, Абба П. Капитализм и свобода / Абба П. Лернер // American Economic Review. – 1963. – 53, № 3. – С. 458–460.

Лихтенштейн, Нельсон. Американский капитализм: социальная философия и политэкономия в XX в. / Нельсон Лихтенштейн. – Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Лоундс, Джозеф. От «Нового курса» к новым правым: раса и южные корни современного консерватизма / Джозеф Лоундс. – New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Лумис, Милдред Дж. Альтернативные Америки / Милдред Дж. Лумис. – New York: Universe Books, 1982.

Мазманьян, Дэниел А. Третьи партии и президентские выборы / Дэниел А. Мазманьян. – Washington, DC: Brookings Institution, 1974.

МакГирр, Лиза. Пригородные воины: происхождение новых правых в Америке / Лиза МакГирр. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

МакНиколас, Джозеф Колин. Корпоративная культура и американский роман: производители, убеждающие и пропагандисты: дис. … д-ра наук / Джозеф Колин МакНиколас. – University of Texas at Austin, 1999.

Маркофф, Джон. Что сказала соня: как контркультура 60-х сформировала индустрию персональных компьютеров / Джон Маркофф. – New York: Viking Penguin, 2005.

Мартин, Джастин. Гринспен: человек, стоящий за деньгами / Джастин Мартин. – Cambridge, MA: Perseus, 2000.

Мартин, Джеймс Дж. Люди против государства: толкователи индивидуалистского анархизма в Америке, 1827–1908 / Джеймс Дж. Мартин. 1953; Colorado Spring, CO: Ralph Myles, 1970.

Маттсон, Кевин. Все на бунт! Краткая история консервативной мысли в послевоенной Америке / Кевин Маттсон. – Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2008.

Махан, Тибор Р. Айн Рэнд / Тибор Р. Махан. – New York: Peter Lang, 1999.

Махан, Тибор Р. Либертарианство и консерваторы / Тибор Р. Махан // Modern Age. – 1980. – 24 (зима). – С. 21–33.

Махан, Тибор Р. Права и свободы человека / Тибор Р. Махан. – Chicago: Nelson Hall, 1975.

Махан, Тибор Р. Человек без хобби: приключения компанейского эгоиста / Тибор Р. Махан. – Lanham, MD: Hamilton Books, 2004.

Мейн, Генри. 1861. Ancient Law / Генри Мейн. – New York: Henry Holt, 1864.

Менкен, Г. Л. Письма Х. Л. Менкена / Г. Л. Менкен; ред. Гай Фог. – New York: Knopf, 1961.

Меррилл, Рональд Э. Идеи Айн Рэнд / Рональд Меррилл. – LaSalle, IL: Open Court Press, 1991.

Мизем, Людвиг фон. Человеческая деятельность / Людвиг фон Мизем. 1949; 3-е изд., перераб. – Chicago: Regnery, 1963.

Миклетвейт, Джон. Правая нация: консервативная власть в Америке / Джон Миклетвейт, Адриан Вулридж. – New York: Penguin Press, 2004.

Мозер, Джон Э. Поворот направо: Джон Т. Флинн и трансформация американского либерализма / Джон Э. Мозер. – New York: New York University Press, 2005.

Морган, Тед. Красные: маккартизм в Америке XX в. / Тед Морган. – New York: Random House, 2003.

Мэйхью, Роберт Дж. Айн Рэнд и «Песнь о России»: коммунизм и антикоммунизм в Голливуде 1940-х / Роберт Дж. Мэйхью. – Lanham, MD: Scarecrow Press, 2005.

Мэйхью, Роберт Дж. Эссе по «Гимну» Айн Рэнд / Роберт Дж. Мэйхью. Lanham, MD: Lexington Books, 2005.

Мэйхью, Роберт Дж. Эссе по «Источнику» Айн Рэнд / Роберт Дж. Мэйхью. Lanham, MD: Lexington Books, 2007.

Мэйхью, Роберт Дж. Эссе по «Мы, живые» Айн Рэнд / Роберт Дж. Мэйхью. Lanham, MD: Lexington Books, 2004.

Мэйхью, Роберт Дж. Эссе по роману «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд / Роберт Дж. Мэйхью. Lanham, MD: Lexington Books, 2009.

Мюррей, Чарльз Августус. Теряя опору: американская социальная политика, 1950–1980 / Чарльз Августус Мюррей. – New York: Basic Books, 1984.

Намье Льюис. Природа человека в политике / Льюис Намье // Персоналии и власть: избранные эссе. – New York: Harper and Row, 1965.

Нейтанс, Бенджамин. За чертой: евреи встречаются в позднеимперской России / Бенджамин Нейтанс. – Berkeley: University of California Press, 2002.

Нибур, Райнхольд. Дети света и дети тьмы: поддержка демократии и критика её традиционного сторонничества / Райнхольд Нибур. – New York: Charles Scribner, 1944.

Никерсон, Мишель. Власть морально негодующей женщины: женщины-республиканки и создание калифорнийского консерватизма / Мишель Никерсон // Journal of the West. – 2003. – 42 (лето). – С. 35–43.

Нил, Стив. Тёмная лошадка: биография Уэнделла Уилки / Стив Нил. – Garden City, NY: Doubleday, 1984.

Ницше, Фридрих. По ту сторону добра и зла / Фридрих Ницше; пер. Р. Дж. Холлингдейл. – New York: Penguin Books, 1973.

Нозик, Роберт. Анархия, государство и утопия / Роберт Нозик. – New York: Basic Books, 1974.

Нозик, Роберт. О рэндийской аргументации в «Сократовских загадках» / Роберт Нозик. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Нок, Альберт Джей. Доклад президента: эссе по общественной критике / Альберт Джей Нок, Чарльз Х. Гамильтон. – Indianapolis: Liberty Press, 1991.

Нок, Альберт Джей. Мемуары лишнего человека / Альберт Джей Нок. – New York: Harper Brothers, 1943.

Нок, Альберт Джей. Письма Альберта Джея Нока, 1924–1945, Эдмунду К. Эвансу, миссис К. Эванс и Эллен Уинсор / Альберт Джей Нок; ред. Фрэнк У. Гаррисон. – Caldwell, ID: Caxton Printers, 1949.

Ньюман, Стивен Л. Либерализм за гранью разумного: восстание либертарианцев против современного государства / Стивен Л. Ньюман. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

Нэш, Джордж Г. Движение консервативных интеллектуалов в Америке с 1945 г. / Джордж Г. Нэш. – New York: Basic Books, 1976.

Нэш, Джордж Г. Забытые крёстные отцы: ранние еврейские консерваторы и расцвет National Review / Джордж Г. Нэш // American Jewish History. – 1999. – 87, № 2–3. – С. 123–157.

О’Коннор, Элис. Социальная наука о чём? Филантропия и социальные проблемы мира, который повернулся правой стороной / Элис О́Коннор. – New York: Russell Sage Foundation, 2007.

О’Нилл, Уильям Ф. С благотворительностью ни для кого: анализ философии Айн Рэнд / Уильям Ф. О’Нилл. – New York: Philosophical Library, 1971.

Одинокая толпа / Дэвид Рисман [и др.]. – New Haven, CT: Yale University Press, 1950.

Ортега-и-Гассет, Хосе. Восстание масс / Хосе Ортега-и-Гассет. – Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1985.

Основные труды Аристотеля / ред. Ричард МакКеон. – New York: Random House, 1941.

Пай, Люсьен. Политическая культура и политическое развитие / Люсьен Пай, Сидни Верба. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965.

Парсонс, Талкотт. «Структура общественных действий». New York: McGraw Hill, 1937.

Патерсон, Изабель. Бог из машины / Изабель Патерсон. 1943; – New Brunswick, NJ: Transaction, 1993.

Паттерсон, Джеймс Т. Конгрессионный консерватизм и «Новый курс»: развитие консервативной коалиции в конгрессе, 1993–1939 / Джеймс Т. Паттерсон. – Lexington: University of Kentucky Press, 1967.

Пейкофф, Леонард. Зловещие параллели: конец свободы Америки / Леонард Пейкофф. – New York: Stein and Day, 1982.

Пейкофф, Леонард. Объективизм: философия Айн Рэнд / Леонард Пейкофф. – New York: Dutton, 1991.

Пеллс, Ричард Х. Либеральный ум в эпоху консерватизма: американские интеллектуалы 1940–1950-х / Ричард Х. Пеллс. – Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1989.

Перлстейн, Рик. Никсонленд: расцвет президентства и вред, причинённый Америке / Рик Перлстейн. – New York: Scribner, 2008.

Перлстейн, Рик. Перед бурей: Барри Голдуотер и уничтожение американского консенсуса / Рик Перлстейн. – New York: Hill and Wang, 2001.

Перселл, Эдвард А. Кризис демократической теории: научный натурализм и проблема ценности / Эдвард А. Перселл. – Lexington: University Press of Kentucky, 1973.

Питерс, Чарльз. Пять дней в Филадельфии: потрясающая конвенция «Мы хотим Уилки!» в 1940 г. и как с её помощью Рузвельт спас западный мир / Чарльз Питерс. – New York: Public Affairs, 2005.

Плазил, Эллен. Психиатр / Эллен Плазил. – New York: St. Martin’s Press, 1985.

Последний «Каталог всей Земли». – Menlo Park, CA: Portola Institute, 1971.

Райант, Карл. Предсказатель прибыли: Гарет Гарретт / Карл Райант. – Selinsgrove, PA: Susquehanna University Press, 1989.

Раймондо, Джастин. Возвращая американских правых: утерянное наследие консервативного движения / Джастин Раймондо. – Wilmington, DE: Intercollegiate Studies Institute, 2008.

Раймондо, Джастин. Враг государства: жизнь Мюррея Ротбарда / Джастин Раймондо. – Amherst, NY: Prometheus Books, 2000.

Райт, Фрэнк Ллойд. Автобиография Фрэнка Ллойда Райта / Фрэнк Ллойд Райт. – New York: Longmans, Green, 1932

Ратнер-Розенхаген, Дженнифер. Ни камень, ни укрытие: американские исследования Ницше и поиск основ: дис. … д-ра наук / Дженнифер Ратнер-Розенхаген. – Brandeis University, 2003.

Реддинг, Артур. Шкаф, переворот и Холодная война: Ф. О. Маттиссен «Из сердца Европы» / Артур Реддинг. – Boundary. – 2006. – 2 33, № 1. – С. 171–201.

Рибуффо, Лео П. Старые правые христиане: крайне правые протестанты от Великой депрессии до Холодной войны / Лео П. Рибуффо. – Philadelphia: Temple University Press, 1983.

Рич, Эндрю. НИИ, национальные интересы и экспертная политика / Эндрю Рич. – New York: Cambridge University Press, 2004.

Ричман, Шелдон. Возмездие «Нового курса»: старые правые последователи Джефферсона / Шелдон Ричман // Independent Review. – 1996. – 1, № 2. – С. 201–248.

Рогин, Майкл Пол. Интеллектуалы и Маккарти: радикальный спектр / Майкл Пол Рогин. – Cambridge, MA: MIT Press, 1967.

Розенстоун, Стивен Дж. Третьи партии в Америке: реакция граждан на неудачу главной партии / Стивен Дж. Розенстоун, Рой Л. Бер, Эдвард Х. Лазарус. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Ролз, Джон А. Теория справедливости / Джон А. Ролз. – Cambridge, MA: Belknap Press, 1971.

Росткер, Бернард Д. Мне нужен ты! Эволюция добровольных вооружённых сил / Бернард Д. Росткер. – Washington, DC: RAND, 2006.

Ротбард, Мюррей Ньютон. Для новой свободы: либертарианский манифест / Мюррей Ньютон Ротбард. – New York: Macmillan, 1973.

Ротбард, Мюррей Ньютон. Мантия науки / Мюррей Ньютон Ротбард // Сциентизм и ценности / ред.: Гельмут Шек, Джеймс У. Уиггинс. – New York: D. Van Nostrand, 1960.

Ротбард, Мюррей Ньютон. Предательство американских правых / Мюррей Ньютон Ротбард. – Auburn, AL: Ludwig von Mises Institute, 2007.

Роуз, Джонатан. Интеллектуальная жизнь британского рабочего класса / Джонатан Роуз. – New Haven, CT: Yale University Press, 2001.

Рубин, Джоан Шелли. Создание обывательской культуры / Джоан Шелли Рубин. – Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992.

Рут, Э. Меррилл. Коллективизм на кампусе / Э. Меррилл Рут. – New York: Devon-Adair, 1955.

Рут, Э. Меррилл. Промывка мозгов в старших школах / Э. Меррилл Рут. – New York: Devon-Adair, 1958.

Рэдуэй, Джанис А. Читая роман: Женщины, патриархат и популярная литература / Джанис А. Рэдуэй. – Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991.

Сагер, Райан. Слон в комнате: евангелисты, либертарианцы и битва за контроль над Республиканской партией / Райан Сагер. – Hoboken, NJ: Wiley, 2006.

Саймон, Уильям Э. Время для правды / Уильям Э. Саймон. – New York: Reader’s Digest Press, 1978.

Сайр, Нора. Шестидесятые переходят в семидесятые / Нора Сайр. – New York: Arbor House, 1973.

Салливан, Эндрю. Консервативная душа: как мы её потеряли и как её вернуть / Эндрю Салливан. – New York: HarperCollins, 2006.

Самнер, Уильям Грэм. Чем социальные классы обязаны друг другу. 1883 / Уильям Грэм Самнер. – Caldwell, ID: Caxton Press, 2003.

Саттон, Ф. К. Капитализм и свобода / Ф. К. Саттон // American Sociological Review. – 1963. – 28, № 3. – С. 491–492.

Серф, Беннетт. Вслепую: воспоминания Беннетта Серфа / Беннетт Серф. – New York: Random House, 1977.

Сиабарра, Крис Мэтью. Айн Рэнд: русский радикал / Крис Мэтью Сиабарра. – University Park: Pennsylvania State University Press, 1995.

Сиабарра, Крис Мэтью. Айн Рэнд, гомосексуальность и человеческая свобода / Крис Мэтью Сиабарра. – Cape Town: Leap Publishing, 2003.

Сиабарра, Крис Мэтью. Айн Рэнд, гомосексуальность и человеческое равноправие / Крис Мэтью Сиабарра. – University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

Слёзкин, Юрий. Еврейская эпоха / Юрий Слёзкин. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Сливински, Стивен А. Без царя в голове: как республиканцы сорвали банк и стали партией всемогущего правительства / Стивен А. Сливински. – Nashville, TN: Nelson Current, 2006.

Смант, Кевин Дж. Принципы и ересь: Фрэнк С. Мейер и формирование американского консервативного движения / Кевин Дж. Смант. – Wilmington, DE: ISI Books, 2002

Смит, Адам. Теория нравственных чувств. 1759. – New York: Cambridge University Press, 2005.

Смит, Кей Нолт. Элегия для сопрано / Кей Нолт Смит. – New York: Villard Books, 1985.

Смит, Тара. Нормы этики Айн Рэнд: благородный эгоист / Тара Смит. – Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Снайдер, Карл. Капитализм, создатель: экономические основы современного индустриального общества / Карл Снайдер. – New York: Macmillan, 1940.

Сокол, Джейсон. Всё моё уходит: белые южане в эпоху гражданских прав, 1945–1957 / Джейсон Сокол. – New York: Knopf, 2006.

Спадони, Роберт. Виноват в бездействии: подготовка «Источника» к Холодной войне (Айн Рэнд) / Роберт Спадони // Literature-Film Quarterly. – 1999. – 27, № 3. – С. 223–232.

Спенсер, Герберт. Человек против государства / Герберт Спенсер. – Caldwell, ID: Caxton Printers, 1940.

Стиглер, Джордж Джозеф. Мемуары бесконтрольного экономиста / Джордж Джозеф Стиглер. – New York: Basic Books, 1988.

Сурес, Чарльз. Грани Айн Рэнд / Чарльз Сурес, Мэри Энн Сурес. – Irvine, CA: Ayn Rand Institute, 2001.

Таккилл, Джером. Алан расправил плечи: Алан Гринспен – самый могущественный банкир мира / Джером Таккилл. – New York: Wiley, 2002.

Таккилл, Джером. Обычно всё начинается с Айн Рэнд / Джером Таккилл. – New York: Stein and Day, 1971.

Таккилл, Джером. Радикальное либертарианство / Джером Таккилл. – New York: Bobbs Merrill, 1970.

Таненхаус, Сэм. Уиттакер Чемберс: биография / Сэм Таненхаус. – New York: Random House, 1997.

Тейлор, Джоан Кеннеди. Восстановление мейнстрима: открывая заново индивидуалистический феминизм / Джоан Кеннеди Тейлор. – Amherst, NY: Prometheus Books, 1992.

Телес, Стивен Майкл. Подъём консервативного юридического движения: борьба за контроль над законом / Стивен Майкл Телес. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008.

Тернер, Фред. От контркультуры до киберкультуры: Стюарт Брэнд, всемирная сеть и расцвет цифрового утопизма / Фред Тёрнер. – Chicago: University of Chicago Press, 2006.

Тичаут, Терри. Скептик: жизнь Г. Л. Менкена / Терри Тичаут. – New York: Harper Collins, 2002.

Той-мл., Экард В. Правая сторона 1960-х: предпосылки появления Общества Джона Берча на Тихоокеанском Северо-Западе / Экард В. Той-мл. // Oregon Historical Quarterly. – 2004. – 105, № 2. – С. 260–283.

Торрем, Луис. Что есть искусство: эстетическая теория Айн Рэнд / Луис Торрем, Мишель Мардер Камхи. – Chicago: Open Court Press, 2000.

Уайт, Мортон. Общественная мысль в Америке: восстание против формализма / Мортон Уайт. – New York: Viking, 1949.

Уивер, Ричард. У идей есть последствия / Ричард Уивер. – Chicago: Regnery, 1948.

Уиллс, Гэрри. Вступление к «Времени негодяев» Лилиан Хеллман / Гэрри Уиллс. – Boston: Little Brown, 1976.

Уиллс, Гэрри. Никсон-борец: кризис человека, который сделал себя сам / Гэрри Уиллс. – New York: New American Library, 1979.

Уокер, Джефф. Культ Айн Рэнд / Джефф Уокер. – LaSalle, IL: Open Court Press, 1999.

Уортам, Энн. Обратная сторона расизма: философское исследование сознания чёрной расы / Энн Уортам. – Columbus: Ohio State University Press, 1981.

Уэст, Натаниэль. Мисс Одинокие Сердца и день жадности / Натаниэль Уэст. – New York: New Directions, 1962.

Уэстби, Дэвид. Класс и политика в социальном происхождении политически активных студентов / Дэвид Уэстби, Ричард Браунгарт // American Sociological Review. – 1996. – 31. – С. 690–692.

Файнер, Герман. Дорога к реакции / Герман Файнер. – Boston: Little, Brown, 1945.

Фарбер, Дэвид. Консервативные шестидесятые / Дэвид Фарбер, Джефф Рош. – New York: Peter Lang, 2003.

Фесер, Эдвард. О Нозике / Эдвард Фесер. – Toronto: Wadsworth, 2004.

Филипс, Кевин. Перспективы республиканского большинства / Кевин Филипс. – New Rochelle, NY: Arlington House, 1969.

Филлипс-Фейн, Кимберли. Невидимые руки: создание консервативного движения от «Нового курса» до Рональда Рейгана / Кимберли Филлипс-Фейн. – New York: Norton, 2009.

Фицджеральд, Ф. Скотт. Любовь последнего магната. 1941 / Ф. Скотт Фицджеральд. – New York: Scribner, 1993.

Фламм, Майкл. Закон и порядок: уличная преступность, общественные беспорядки и кризис либерализма 1960-х / Майкл Фламм. – New York: Columbia University Press, 2005.

Фламманг, Джанет. Женщины в политике: текущие роли в правительстве штата и муниципальных властях / Джанет Фламманг. – Beverly Hills, CA: Sage, 1984.

Фландерс, Лора. Женщины Буша: истории о циничных особях / Лора Фландерс. – New York: Verso, 2004.

Фокс, Ричард Уитман. Райнхольд Нибур: биография / Ричард Уитман Фокс. – New York: Pantheon Books, 1985.

Фоунс-Вольф, Элизабет А. Продажа свободы предпринимательства: нападки предпринимательства на рабочий класс и либерализм 1945–1960 / Элизабет А. Фоунс-Вольф. – Urbana: University of Illinois Press, 1994.

Фрейзер, Стив. Взлёт и падение порядка «Нового курса», 1930–1980 / Стив Фрейзер, Гэри Герстл. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Фридман, Милтон. Два счастливых человека: мемуары / Милтон Фридман, Роуз Фридман, Роуз Д. Фридман. – Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Фридман, Милтон. Капитализм и свобода / Милтон Фридман, Роза Фридман. – Chicago: University of Chicago Press, 1962.

Фридман, Милтон. Крыши или потолки / Милтон Фридман, Джордж Стиглер // Вердикт контролю регулирования квартирной платы. – London: Institute of Economic Affairs, 1972.

Фриман, Джоанн Б. Культура политики: политика культуры / Джоанн Б. Фриман // Journal of Policy History. – 2004. – 16, № 2. – С. 137.

Хадсон, Уильям. Либертарная иллюзия: идеология, государственная политика и критика общего блага / Уильям Хадсон. – Washington, DC: CQ Press, 2007.

Хазлитт, Джозеф М. Либертарианская партия и другие второстепенные политические партии Соединённых Штатов / Джозеф М. Хазлитт. – Jefferson, NC: McFarland, 1992.

Хайек, Ф. А. Дорога к рабству / Хайек Ф. А. – Chicago: University of Chicago Press, 1944.

Хайек, Ф. А. Рецензия на «Капитализм, создатель» Карла Снайдера / Ф. А. Хайек // Economica. – 1940. – 7, № 28. – С. 437–439.

Хайек, Фридрих А. фон. Вердикт контролю квартирной платы: эссе по экономическим последствиям политических действий по ограничению рент в пяти странах / Фридрих А. фон Хайек. – London: Institute of Economic Affairs, 1972.

Хайнце, Эндрю Р. Евреи и американская душа: человеческая природа в XX в. / Эндрю Р. Хайнце. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Хандлин, Оскар. Капитализм и свобода / Оскар Хандлин // Business History Review. – 1963. – 37, № 3. – С. 315–316.

Харгроув, Эрвин К. Узники мифа: лидерство администрации долины Теннесси, 1933–1990 / Эрвин К. Харгроув. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Хейл, Грейс. Мятеж, мятеж: почему мы любим аутсайдеров и влияние подобной романтики на послевоенную американскую культуру и политику / Грейс Хейл. – New York: Oxford University Press, 2009.

Хеллер, Энн К. Айн Рэнд и мир, который она сотворила / Энн К. Хеллер. – New York: Random House, 2009.

Хесс, Карл. Почти на грани: автобиография / Карл Хесс. – Amherst, NY: Prometheus Books, 1999.

Химмельштейн, Джером Л. Направо: трансформация американского консерватизма / Джером Л. Химмельштейн. – University of California Press, 1990.

Хобрек, Эндрю. Сумерки среднего класса: американская беллетристика после Второй мировой войны и труд белых воротничков / Эндрю Хобрек. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

Ходгосон, Годфри. Мир повернулся правым боком: история влияния консерватизма в Америке / Годфри Ходгосон. – Boston: Houghton Mifflin, 1996.

Хольтц, Уильям В. Призрак в маленьком доме: жизнь Роуз Уайлдер Лейн / Уильям В. Хольтц. – Columbia: University of Missouri Press, 1993.

Хоровитц, Дэниэл. Бетти Фридан и создание «Загадки женственности»: американские левые, холодная война и современный феминизм / Дэниэл Хоровитц. – Amherst: University of Massachusetts Press, 1998.

Хосперс, Джон. Введение в философский анализ / Джон Хосперс. – 2-е изд. – Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1967.

Хофстэдтер, Ричард. Социальный дарвинизм в американской философии / Ричард Хофстэдтер. – Доп. изд. 1944; Boston: Beacon Press, 1955.

Хулсман, Йорг Гуидо. Мизес: последний рыцарь либерализма / Йорг Гуидо Хулсман. – Auburn, AL: Ludwig von Mises Institute, 2007.

Чайлдс, Рой. Свобода против власти: эссе Роя Чайлдса-мл. / Рой Чайлдс; ред. Джоан Кеннеди Тейлор. – San Francisco: Fox and Wilkes, 1994.

Чемберлен, Джон. Жизнь с печатным словом / Джон Чемберлен. – Chicago: Regnery Gateway, 1982.

Чемберс, Уиттакер. Одиссея друга: письма Уиттакера Чемберса Уильяму Ф. Бакли-мл. / Уиттакер Чемберс. – New York: G. P. Putnam’s Sons, 1969.

Чемберс, Уиттакер. Свидетель / Уиттакер Чемберс. – New York: Random House, 1952.

Шаллер, Майкл. Поворот направо: американская жизнь в эпоху Рейгана – Буша, 1980–1992 / Майкл Шаллер. – New York: Oxford University Press, 2007.

Шарп, Джоан П. Кратко о холодной войне: Reader’s Digest и американская идентичность / Джоан П. Шарп. – Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000.

Шафер, Байрон. Конец южной исключительности: класс, раса и смена идеологии на послевоенном Юге / Байрон Шафер, Ричард Джонстон. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007.

Шварц, Ричард Б. Культура холодной войны: СМИ и искусство, 1945–1990 / Ричард Б. Шварц. – New York: Facts on File, 1998.

Шенвальд, Джонатан М. Время выбора: расцвет современного американского консерватизма / Джонатан М. Шенвальд. – New York: Oxford University Press, 2001.

Шенвальд, Джонатан М. Ни войны, ни благотворительности, ни чёртовых налогов: студенческое либертарианское движение, 1968–1972 / Джонатан М. Шенвальд // Вьетнамская война на кампусе: другие голоса, более отдалённые звуки барабанов / ред. Марк Джейсон Гилберт. – Westport, CT: Praeger, 2001.

Шермер, Элизабет Танди. Контрорганизация Крайнего Юга: кампании за право на работу и антипрофсоюзный консерватизм, 1943–1958 / Элизабет Танди Шермер // Pacific Historical Review. – 2009. – 78, № 1. – С. 81–118.

Шлафли, Филлис. Феминистские фантазии / Филлис Шлафли. – Dallas: Spence, 2003.

Шляйер, Меррилл. Кино про небоскрёбы: архитектура и гендер в американском кинематографе / Меррилл Шляйер. – Minneapolis: University of Minnesota Press, 2009.

Шляйер, Меррилл. Фильм Айн Рэнд и Кинга Видора «Источник»: архитектурный модернизм, гендеризованное тело и политическая идеология / Меррилл Шляйер // Journal of The Society of Architectural Historians. – 2002. – 61, № 3. – С. 310–331.

Шнайдер, Грегори Л. Век консерватизма: от реакции к революции / Грегори Л. Шнайдер. – New York: Rowman and Littlefield, 2008. – (Ключевые проблемы американской истории).

Шнайдер, Грегори Л. Консервативные кадры: американская молодёжь за свободу и расцвет современных правых / Грегори Л. Шнайдер. – New York: New York University Press, 1999.

Шрайбер, Ронни. Феминизм с правым уклоном: консервативные женщины и американская политика / Ронни Шрайбер. – New York: Oxford University Press, 2008.

Шульман, Брюс Дж. Направо: создание консервативной Америки в 1970-х / Брюс Дж. Шульман, Джулиан Зелизер. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Эбенштайн, Алан. Фридрих Хайек / Алан Эбенштайн. – Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Эванс, М. Стэнтон. В чёрном списке истории: нерассказанная история сенатора Джо Маккарти и его борьбы с врагами Америки / М. Стэнтон Эванс. – New York: Crown Forum, 2007.

Эванс, М. Стэнтон. Восстание на кампусе / М. Стэнтон Эванс. – Chicago: H. Regnery, 1962.

Эдселл, Томас Б. Цепная реакция: влияние расы, прав и налогов на американскую политику / Томас Б. Эдселл, Мэри Эдселл. – New York: Norton, 1991.

Эллис, Альберт. Объективизм – религия? / Альберт Эллис. – New York: Lyle Stuart, 1968.

Энгерман, Дэвид К. Модернизация с другого берега: американские интеллектуалы и романтика развития России / Дэвид К. Энгерман. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Эндрю, Джон А., III. Обратная сторона шестидесятых: молодые американцы за свободу и расцвет консервативной политики / Джон А. Эндрю, III. – New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1997.

Эов, Грег. Борьба с «Новым курсом»: интеллектуальные истоки революции Рейгана, 1932–1952: дис. …д-ра наук / Грег Эов. – Университет Райса, 2007.

Эфрон, Эдит. Новостные зазывалы / Эдит Эфрон. – Los Angeles: Nash, 1971.

Юнкинс, Эдвард Уэйн. «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд: философское и литературное сопровождение. – Aldershot, UK: Ashgate, 2007.

Юнкинс, Эдвард Уэйн. Философы капитализма: Менгер, Мизес, Рэнд и не только / Эдвард Уэйн. – Lanham, MD: Lexington Books, 2005.

* * *

Примечания

1

Ян Шульман. Институт Айн Рэнд (далее ARI). Устная история, Документы Айн Рэнд (далее ARP); Крейг Сингер о AR, 9 декабря 1969, ARP 161–37–05; Чайлдс, Рой. «Свобода против власти / Рой Чайлдс; ред. Джоан Кеннеди Тейлор. Сан-Франциско: Fox and Wilkes, 1994, 8.

2

Рэнд, Айн. Для нового интеллектуала / Айн Рэнд. Нью-Йорк: New American Library, 1961. С. 12, 14. 3.. Интерес к Айн Рэнд повышается / Институт Айн Рэнд // ARI Impact. 2009. 15, № 4. Значительное число приобретений было совершено самим Институтом Айн Рэнд, но даже исключая приблизительно 300 тыс. копий, распространённых Институтом бесплатно, сумма получается внушительной.

3

Интерес к Айн Рэнд повышается / Институт Айн Рэнд // ARI Impact. 2009. 15, № 4. Значительное число приобретений было совершено самим Институтом Айн Рэнд, но даже исключая приблизительно 300 тыс. копий, распространённых Институтом бесплатно, сумма получается внушительной.

4

Рэнд, Айн. Источник / Айн Рэнд. Юбилейное 50-е изд. (1943). New York: Signet, 1993. С. 24–25; Майк Уоллес спрашивает Айн Рэнд. New York Post. 1957. № 12 (декабрь).

5

Айн Рэнд, биографическое интервью 11, 15 февраля 1961, авт. Барбара и Натаниэль Брэндены, плёночная запись. Нью-Йорк, декабрь 1960 – май 1961. Документы Айн Рэнд, особая коллекция Архивов Айн Рэнд, Ирвайн, Калифорния. Далее – Биографическое интервью с соответствующим номером и датой.

6

Слёзкин, Юрий. Еврейский век / Юрий Слёзкин – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004. С. 116–117. Санкт-Петербург был переименован в Петроград в 1914 и в Ленинград в 1925.

7

Лиссетт Хассани. Проект «Устной истории» Айн Рэнд. Документы Айн Рэнд. Далее – Устная история, ARP.

8

Библиографическое интервью 11.

9

Рэнд посещала Гимназию М. Н. Стоюниной, прогрессивную школу для девочек с академическим уклоном. См.: Сиабарра, Крис Мэтью. Айн Рэнд: русский радикал / Крис Мэтью Сиабарра. University Park: Pennsylvania State University Press, 1995. С. 69. Хотя лишь немногие девочки еврейского происхождения получали образование, в России их с большей вероятностью, чем мальчиков, принимали в начальные школы. Соотношение учеников-евреев в санкт-петербургских школах было строго ограничено 3 %. См.: Натанс, Бенджамин. За чертой: евреи встречаются с позднеимперской Россией / Бенджамин Натанс. Berkeley: University of California Press, 2002. С. 222; Гительман, Цви. Эпоха амбивалентности: русские евреи и Советский Союз, от 1881 г. до настоящего времени / Цви Гительман. Bloomington: Indiana University Press, 2001. С. 10. Согласно Энн Хеллер, Гимназия М. Н. Стоюниной могла обойти эти ограничения, что означало принадлежность около трети одноклассниц Алисы к еврейскому происхождению. Anne C. Heller, Ayn Rand and the World She Made (New York: Doubleday, 2009), 18.

10

Биографическое интервью 11.

11

Там же.

12

Интервью с Норой Дробышевой. Устная история, ARP.

13

Биографическое интервью 11.

14

Там же.

15

Там же. Равнодушный отказ Алисы от религии также характерен и для других интеллектуалов еврейского происхождения, ставших впоследствии выдающимися активистами консервативного правого крыла. См.: Нэш, Джордж. Забытые покровители: начинающие еврейские консерваторы и рассвет National Review / Джордж Нэш. American Jewish History. 1999. 87, № 2–3. С. 123–157. Нэш отмечает, что его субъекты гордились своей индивидуальностью и независимостью, что может свидетельствовать об их дистанцированности от иудаизма.

16

Ayn Rand, We the Living (1936; New York: Signet, 1959), 44, 26.

17

Sciabarra, Ayn Rand: The Russian Radical, chapter 3.

18

АР к Изабель Патерсон, 8 мая 1948 в Letters of Ayn Rand, ed. Michael S. Berliner (New York: Penguin, 1995), 214. Далее – «Письма».

19

В «Айн Рэнд: русский радикал» Крис Сиабарра утверждает, что Рэнд следует считать философом русской диалектической традиции, и это утверждение выходит за рамки его работы. Сиабарра утверждает, что на Рэнд повлияли труды Н. О. Лосского, выдающегося диалектического философа из Петроградского (Ленинградского) государственного университета, который, по её словам, был её преподавателем. Тем не менее свидетельства её связей с Лосским остаются фрагментарными, неубедительными и противоречивыми. Исследования Сиабарры раскрыли доселе неизвестные подробности об образовании Рэнд. Результаты его трудов изложены в Ayn Rand: The Russian Radical; Sciabarra, «The Rand Transcript», Journal of Ayn Rand Studies 1, no. 1 (1999): 1–26; Sciabarra, «The Rand Transcript, Revisited», Journal of Ayn Rand Studies 7, no. 1 (2005): 1–17. Данные Сиабарры указывают на неточности воспоминаний Рэнд о своей университетской жизни, к которым также нужно относиться с осторожностью. Мой рассказ об образовании Рэнд опирается на материалы Сиабарры и Рэнд, Биографическое интервью 6, 2 января 1961.

20

Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (New York: Random House, 1986), 45.

21

Кинозаметки Рэнд и два памфлета были опубликованы в Russian Writings on Hollywood, ed. Michael S. Berliner (Irvine, CA: Ayn Rand Institute Press, 1999).

22

Там же, 76.

23

Rand, We the Living, 52.

24

О подготовке к отъезду Алисы см.: Jeff Britting, Ayn Rand (New York: Overlook Press, 2004), 29–33, а также во множестве писем из переписки с русской семьёй, ARP.

25

Britting, Ayn Rand, 30, 32; Переписка с русской семьёй, ARP.

26

Смена имени была довольно типичным явлением среди писателей и актёров, живших в Голливуде. См.: See Neal Gabler, An Empire of Their Own: How the Jews Invented Hollywood (New York: Crown, 1988), 301, 372. Вопреки легенде, Рэнд не брала себе имя в честь печатной машинки Remington-Rand, и оно не является сокращением от уменьшительного Ayneleh, как утверждал Уильям Ф. Бакли. Прозвища в семье Розенбаумов были привычным делом, а письма из России подтверждают, что Алиса экспериментировала с авторскими псевдонимами, среди которых были и Lil Rand, прежде чем она решила оставить Ayn Rand. См.: Нора Розенбаум к АР, 23 марта 1926 и 11 апреля 1926, письма 11а и 24d, Russian Family Correspondence, Ayn Rand Archives. На протяжении 1930-х Рэнд о своём имени рассказывала по-разному. Одному журналисту она говорила: «Моё имя – Айна, одну «А» я убрала, а Рэнд – сокращение от моей русской фамилии». В одном письме поклоннику она писала: «Должна сказать, что Айн – имя одновременно и настоящее, и вымышленное», отметив, что оно вдохновлено финской писательницей (которую она отказывалась называть), а её фамилия – сокращение от «Розенбаум». Michael Mok, “Waitress to Playwright – Now Best Seller Author”, New York Post, May 5, 1936; AR to W. Craig, January 30, 1937, ARP 041–11x.

27

Biographical Interview 7, January 15, 1961; Harvey Goldberg, Oral History Interview, ARP. Спустя несколько десятилетий члены большой семьи Рэнд по-прежнему чувствовали боль от того, что, как им казалось, она не смогла признать и отблагодарить их за помощь. Более того, они обвиняли её в том, что она не в полной мере рассказывала о суровых условиях жизни Розенбаумов в России, в противном случае семья перевезла бы их в Америку и спасла бы тем самым их жизни. Heller, 61.

28

Rand, Russian Writings on Hollywood, 77.

29

F.Scott Fitzgerald, The Love of the Last Tycoon (1941; New York: Scribner, 1993), 11; Nathanael West, Miss Lonely hearts and The Day of the Locust (New York: New Directions, 1962), 132.

30

B. Branden, The Passion of Ayn Rand, 73.

31

Marcella Rabin, выдержки из Устной истории, ARP; Ayn Rand, Journals of Ayn Rand, ed. David Harriman (New York: Penguin, 1999), 48, далее Journals.

32

Journals, 48.

33

Анна Борисовна к АР, 22 января 1926 и 22 сентября 1926, письма 9a и 89a. Переписка с русской семьёй, ARP.

34

Эти рассказы, которые Рэнд никогда не пыталась опубликовать, вышли в The Early Ayn Rand, ed. Leonard Peikoff (New York: Penguin, 1986).

35

Lynn Simross, “Studio Club Closes Door on Past”, Los Angeles Times, 9 февраля, 1975 г., L1.

36

Journals, 38. Готовность Рэнд хвалить преступников предшествует трудам более поздних писателей, таких как Норман Мейлер, Трумен Капоте и Кормак Маккарти, каждый из которых в известной степени изображает убийц людьми необычайной силы, тонкого восприятия или и того и другого. Более непосредственная для Рэнд параллель – книга, которую она знала хорошо, – «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского, серьёзное произведение, сюжет которого выстраивается вокруг психологии убийцы.

37

Там же, 27, 37, 36.

38

Там же, 32.

39

Популярное представление американцев о Сверхчеловеке отражено в Jennifer Ratner-Rosenhagen, “Neither Rock nor Refuge: American Encounters with Nietzsche and the Search for Foundations” // PhD diss., Brandeis University, 2003, 231.

40

Rand, Journals, 23.

41

Там же, 29, 42.

42

Там же, 48.

43

Анна Борисовна к АР, 2 октября 1930, письмо 228a. Переписка с русской семьёй, ARP.

44

Нора Розенбаум к АР, 15 сентября 1931, письмо 245а. Переписка с русской семьёй, ARP; Розали Уилсон, Устная История, ARP.

45

Продажа «Красной пешки» без упоминания Морриса освещена в Robert Mayhew, Essays on Ayn Rand’s We the Living (Lanham, MD: Lexington Books, 2004), 259. Моррис рассказывал о своей роли в Lee Shippey, “The Lee Side o’ L.A.” Los Angeles Times, 11 марта 1936, A4.

46

“Russian Girl Finds End of Rainbow in Hollywood” // Chicago Daily News, 26 сентября, 1932 г.

47

Edwin Schallert, “Night of January 16th: Unique Courtroom Drama” // Los Angeles Times, 2 марта 1926 г. 17. Первым вариантом названия для пьесы был Penthouse Legend.

48

Journals, 68.

49

Там же, 68, 69.

50

Там же, 73, 72.

51

Там же, 69, 70.

52

Доки Вулф, Устная история, ARP.

53

Rand, We the Living, 216.

54

Там же, 387.

55

Там же, 446, 425.

56

Rand, Journals, 58.

57

Rand, We the Living, 80.

58

Связь персонажей Рэнд с людьми, которых она знала, живя в России, отражена в Scott McConnell, “Parallel Lives: Models and Inspirations for Characters in We the Living” и в Mayhew, Essays on Ayn Rand’s We the Living, 47–66.

59

АР к Джин Уик, 27 октября 1934 и 19 июня 1934, оба из ARP 077-12A. Некоторые из этих писем опубликованы в Mayhew, Essays on Ayn Rand’s We the Living, 139, 135. О воззрениях Менкена рассказывается в Terry Teachout, The Skeptic: A Life of H. L. Mencken (New York: Harper Collins, 2002).

60

Биографическое интервью 14, 3 марта 1961.

61

Джин Уик к АР, 29 июня 1934 г., ARP 077-12A.

62

David C. Engerman, Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003).

63

Ted Morgan, Reds: McCarthyism in Twentieth-century America (New York: Random House, 2003), 166–167.

64

Whittaker Chambers, Witness (New York: Random House, 1952), 269. О левых Нью-Йорка в 1930-е см.: Michael Denning, The Cultural Front: The Laboring of American Culture in the Twentieth Century (New York: Verso, 1997).

65

Цитата из Morgan, Reds, 171.

66

Dina Garmong, “We the Living and the Rosenbaum Family Letters” в Mayhew, Essays on Ayn Rand’s We the Living, 72.

67

B. Branden, The Passion of Ayn Rand, 122–123.

68

“Russian Triangle”, Cincinnati Times-Star, 5 июля 1936; Ben Belitt, “The Red and the White”, The Nation, 22 апреля 1936; “Days of the Red Terror”, Toronto Globe, 9 мая 1936 г. Обсуждение рецензий романа см.: Michael S. Berliner, “Reviews of We the Living” в Mayhew, Essays on Ayn Rand’s We the Living.

69

Elsie Robinson, “Listen World: So This Is Communism!”, Philadelphia News, July 8, 1936.

70

М. Джеральдин Ооттс к АР, 5 апреля 1937, ARP 073-06x.

71

O. O. McIntyre, “New York Day by Day”, syndicated column, June 9, 1936. «Мы, живые» стал более успешным в Европе, и в 1942 г. по роману одним итальянским режиссёром был нелегально снят двухсерийный фильм Noi Vivi и Addio Kira. Поначалу Рэнд возмущалась кражей, но затем узнала, что в Италии фильм запретили как антифашистский. Р. У. Брэдфорд усомнился в этой истории, полагая, что Рэнд преувеличила её для большей драматичности или же просто не понимала принцип работы киноиндустрии. После суда на предмет утраченных авторских гонораров она получила копию фильма, которую частично подвергла редактуре. В 1988 г. после её смерти «авторская версия» вышла с английскими субтитрами и под названием «Мы, живые».

72

Цитата Рузвельта в Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Recession and War (New York: Knopf, 1995), 10, и David Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945 (New York: Oxford University Press, 1999), 104.

73

АР к Рут Моррис, 2 июля 1936, ARP 98-03C.

74

Письмо Рэнд цитируется в John Temple Graves,“This Morning”, Citizen (Asheville, N.C.), August 26, 1936.

75

Alan Brinkley, Voices of Protest: Huey Long, Father Coughlin, and the Great Depression (New York: Knopf, 1982).

76

Биографическое интервью 11, 15 февраля 1961.

77

Биографическое интервью 11. Разделение людей в мире на два типа схоже с анализом тем, что описывает Ортега-и-Гассет в «Восстании масс», книге, которую в то время читала Рэнд. Ортега-и-Гассет различал массового человека, «который не ценит себя… и говорит, что он «просто, как и все», и отдельного индивида, «который больше требователен к себе, чем другие”». Revolt of the Masses (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1985), 7.

78

Биографическое интервью 10, 26 января 1961.

79

См. обсуждение в Walter Kaufmann, Nietzsche: Philosopher, Psychologist, Antichrist (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974), особенно в главе 3. Фраза Ницше на с. 109. Исследователи Рэнд долгое время спорят о степени и значении её вовлечённости в ницшеанскую философию. Свидетельства влияния немецкого философа неопровержимы, однако многие учёные делают акцент на её отвержении ницшеанского Дионисия и неприязни к «Рождению трагедии», утверждая, что «фаза увлечения» философом была короткой. По словам Леонарда Пейкоффа, «К своим тридцати годам АР разобралась в каждом ницшеанском элементе». Цитата из Journals of Ayn Rand, ed. David Harriman (New York: Penguin, 1997), 9. Подобные утверждения о временном влиянии Ницше отражены в Ronald E. Merrill, The Ideas of Ayn Rand (LaSalle, IL: Open Court Press, 1991), Robert J. Mayhew, We The Living: ’36 and ’59, в Mayhew, ed., Essays on Ayn Rand’s We The Living (Lanham, MD: Lexington Books, 2004), Shoshana Milgrim, “The Fountainhead from Notebook to Novel: The Composition of Ayn Rand’s First Ideal Man” в Mayhew, Ed., Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead (Lanham, MD: Lexington Books, 2007) и Chris Matthew Sciabarra, Ayn Rand: The Russian Radical (University Park: Pennsylvania State University Press, 1995), 103. Эти исследователи разделяли мнение Рэнд по поводу ницшеанской этики сугубо как к призыву сильных доминировать над слабыми. То, что приписывается Ницше в такой формулировке, может на самом деле исходить от других авторов, которых в то время читала Рэнд, в том числе Ортеги-и-Гассеты, Освальда Шпенглера, Альберта Джея Нока и Г. Л. Менкена, первого в Америке интерпретатора идей Ницше и особого фаворита Рэнд. Я соглашусь с тем, что между Рэнд и Ницше есть множество различий, особенно в отношении её абсолютизма, противопоставленного его антифундаментализму. Всё же я подхожу к рассмотрению вопроса влияния с другой стороны, делая акцент главным образом на переоценке ценностей Ницще и его призыве к новой нравственности. С этой точки зрения, несмотря на то что Рэнд со временем опиралась на идеи Ницше всё меньше, счесть «ницшеанской фазой» можно всю её карьеру.

80

Journals, 77, 84, 87. Рэнд выбрала афоризм из «За гранью добра и зла», который намеревалась использовать в предисловии к юбилейному, 25-му изданию романа: «Здесь порядок вещей определяет не труд, но убеждение (вновь изъясняясь религиозной формулой с новым, более глубоким смыслом), у великой души есть некая убеждённость, то, к чему нельзя стремиться, то, что нельзя найти, и, возможно, то, что нельзя потерять. У великой души есть уважение к себе». Цитата из Rand, The Fountainhead, 50th anniversary ed. (1943; New York: Penguin, 1993), 10.

81

Journals, 78.

82

Journals, 79, 80.

83

Journals, 78.

84

Journals, 93, 187.

85

Заметки к Second-Hand Lives, ARP 167. Отредактированную и исправленную версию этой цитаты можно найти в Journals, 80. Примечательно, что здесь Рэнд открыто говорит о христианстве как образце идеалов, которым она противостояла, а не о альтруизме.

86

Journals, 81; АР к Ньюману Флауэру, 12 апреля, 1938, ARP 078-14x.

87

Биографическое интервью 11.

88

Комментарии Рэнд о Шпенглере были удалены из опубликованных Дневников, однако их можно найти в First Philosophical Journal, ARP 166–02X. Скепсис по отношению к демократии царил во всём политическом спектре. См.: Edward Purcell, The Crisis of Democratic Theory: Scientific Naturalism and the Problem of Value (Lexington: University Press of Kentucky, 1973).

89

Данное примечание удалено со с. 81 опубликованных Дневников Рэнд, но его можно найти в записках к “Second-Hand Lives”, December 4, 1935, 13, ARP 167–01B. Упоминание ею расового детерминизма не было редкостью для тех мест и времени, хоть и резко противоречит её отказу от расы как коллективистской концепции.

90

Journals, 84, 80.

91

Journals, 74.

92

Journals, 93. В ранних записях Рэнд составила список имён персонажей, которые она изменит (например, Эверетт Монктон Флент стал Эллсвортом Монктоном Тухи, а Питер Уилсон стал Питером Китингом). Для большей ясности я буду всех персонажей называть в соответствии с их финальными именами из опубликованной версии, точно так же, как «Жизнь из вторых рук» я называю «Источником».

93

Journals, 142. Согласно записям, утверждение о том, что Рэнд вдохновлялась жизнью Райта только в общих чертах, ложно, поскольку некоторые события из его карьеры присутствуют и в «Источнике». Стоддардовский храм Рорка сильно напоминает знаменитый храм Единства Райта, воспринимаемый «храмом человеческим». Как и Рорк, Райт также располагает моделью расположения скульптур на строительном участке в Мидуэй Гарденс. Об этом написано в биографии Райта, которую Рэнд изучала при подготовке своего романа. Frank Lloyd Wright, Autobiography of Frank Lloyd Wright (New York: Longmans, Green, 1932), 154, 184.

94

Laski notebook, ARP086–20X. Данные неполиткорректные рассуждения о женщинах не включены в опубликованные версии записок, найденных в Journals, 113–115; “Second-Hand Lives”, March 28, 1937, 85, ARP 167–01D. Использование Рэнд слова «неженка» современного сленга, означающего гомосексуального мужчину, отсутствует в опубликованной версии этих заметок, см.: Journals, 109. Меррилл Шляйер изучает представление Рэнд о маскулинности и гендере в “Ayn Rand and King Vidor’s Film The Fountainhead: Architectural Modernism, the Gendered Body, and Political Ideology”, Journal of the Society of Architectural Historians 61, no. 3 (2002): 310–331, и Skyscraper Cinema: Architecture and Gender in American Film (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2009).

95

Биографическое интервью 11.

96

Биографическое интервью 11.

97

Документы из ARP 136-25b, также переизданные в Jeff Britting, Ayn Rand (New York: Overlook Press, 2004), 54.

98

В последний раз Рэнд выходила на контакт со своей семьёй в начале 1939, когда обменивались телеграммами с поздравлениями с Новым годом. Анна Борисовна к АР, 3 января 1939 г., открытка 475, Переписка с русской семьёй, ARP.

99

Согласно членам семьи О’Конноров, Рэнд в первой половине 1930-х сделала аборт, расходы на который они помогли покрыть. Рэнд об этом никогда не упоминала, но это соответствует её акценту на карьере и недвусмысленной позиции по вопросу абортов. Anne C. Heller, Ayn Rand and the World She Made (New York: Doubleday, 2009), 128.

100

Биографическое интервью 11.

101

Там же.

102

См., например: Garet Garrett and Bruce Ramsey, Salvos against the New Deal (Caldwell, ID: Caxton Press, 2002); George Wolfskill and John A. Hudson, All but the People: Franklin D. Roosevelt and His Critics (London: Macmillan, 1969). Обычно обозначаемая «старыми правыми» рузвельтовская политическая оппозиция присутствует в Sheldon Richman, “New Deal Nemesis: The ‘Old Right’ Jeffersonians”, Independent Review 1, no. 2 (1996): 201–48; Murray Rothbard, The Betrayal of the American Right (Auburn, AL: Ludwig von Mises Institute, 2007); Leo Ribuffo, The Old Christian Right (Philadelphia: Temple University Press, 1983); Justin Raimondo, Reclaiming the American Right: The Lost Legacy of the Conservative Movement (Wilmington, DE: Intercollegiate Studies Institute, 2008); John E. Moser, Right Turn: John T. Flynn and the Transformation of American Liberalism (New York: New York University Press, 2005); James T. Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress, 1933–1939 (Lexington: University of Kentucky Press, 1969); Paula Baker, “Liberty against Power: Defending Classical Liberalism in the 1930s”, неопубликованные материалы. Недавно историки начали расследовать связи старых правых с послевоенным консервативным движением. См.: See Gregory L. Schneider, The Conservative Century: From Reaction to Revolution (New York, Rowman and Littlefield, 2008); Donald Critchlow, The Conservative Ascendancy: How the GOP Right Made Political History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007); Kimberly Phillips-Fein, Invisible Hands: The Making of the Conservative Movement from the New Deal to Ronald Reagan (New York: Norton, 2009); Joseph Lowndes, From the New Deal to the New Right (New Haven, CT: Yale University Press, 2008).

103

Несмотря на то что «либертарианство» не получало широкой огласки до 1950-х, оно присутствовало ещё до «Нового курса». Термин появился после популяризации Рузвельтом нового понимания «либерального», которым оперировали сторонники ограниченного правительства. Первыми знаменитыми фигурами, идентифицировавшими себя как либертарианцы, были Г. Л. Менкен и Альберт Джей Нок. См.: H. L. Mencken, Letters of H. L. Mencken, ed. Guy Forgue (New York: Knopf, 1961), 13, 189; Albert Jay Nock and Frank W. Garrison, eds., Letters from Albert Jay Nock, 1924–1945 to Edmund C. Evans, Mrs. Edmund C. Evans and Ellen Winsor (Caldwell, ID: Caxton Printers, 1949), 40. Их карьера и отношение к консерватизму обсуждаются в Patrick Allitt, The Conservatives: Ideas and Personalities throughout American History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 141–152. Взгляды Патерсон освещает Stephen Cox, The Woman and the Dynamo: Isabel Paterson and the Idea of America (New Brunswick, NJ: Transaction, 2004).

104

Рэнд для New York Herald Tribune, February 9, 1937, ARP 099–05x.

105

George Wolfskill, Revolt of the Conservatives: A History of the American Liberty League, 1934–1940 (Boston: Houghton Mifflin, 1962), chapter 4.

106

Бродвейская пьеса 1940 «Непокорённые» с треском провалилась, и после шести показов проект был закрыт. Britting, Ayn Rand, 56.

107

Связь «Гимна» с «Местом богов» нашла Шошана Милгрим, однако прямой отсылки к Замятину у Рэнд нет. Тем не менее сходство поразительно. О рассуждении влияния Замятина на Рэнд см.: Zina Gimpelevich, “‘We’ and ‘I’ in Zamyatin’s We and Ayn Rand’s Anthem”, Germano-Slavica 10, no. 1 (1997): 13–23. Рассуждение на тему отношения Рэнд к Бенет и опровержение её связей с Замятиным можно найти в Shoshana Milgram, “Anthem in the Context of Related Literary Works” в Essays on Ayn Rand’s Anthem, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2005), 119–171.

108

АР к Марджори Уильямс, 18 июня 1936, Letters, 33.

109

Биографическое интервью 11.

110

Биографическое интервью 13, 26 февраля, 1961.

111

См.: АР к Кнопфу, 24 июня 1938 и Кнопф к Энн Уоткинс, 25 октября 1940 г., ARP 137–25F.

112

Charles Peters, Five Days in Philadelphia: The Amazing “We Want Willkie!” Convention of 1940 and How It Freed FDR to Save the Western World (New York: Public Affairs, 2005).

113

Детали о ранней карьере Уилки см.: Erwin C. Hargrove, Prisoners of Myth: The Leadership of the Tennessee Valley Authority, 1933–1990 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994), особенно 46–47, и Steve Neal, Dark Horse: A Biography of Wendell Willkie (Garden City, NY: Doubleday, 1984).

114

Charles Peters, “The Greatest Convention”, Washington Monthly 36, no. 7/8 (2004): 16.

115

Цитата Уилки из Neal, Dark Horse, 74; Биографическое интервью 14, 3 марта 1961 г.

116

Айн Рэнд к Джеральду Лёбу, 5 августва 1944, Letters, 154.

117

Биографическое интервью 10, 1 января 1961.

118

Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (Garden City, NY: Doubleday, 1986), 161.

119

Journals, 73.

120

Биографическое интервью 14.

121

Об изоляционизме рассказывается в Justus Doenecke, Storm on the Horizon: The Challenge to American Intervention, 1939–1941 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2000); Justus Doenecke, Mark A. Stoler, Debating Franklin D. Roosevelt’s Foreign Policies, 1933–1945 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2005); Wayne S. Cole, Roosevelt and the Isolationists, 1932–1945 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1983).

122

Биографическое интервью 10.

123

Биографическое интервью 14.

124

Bill Kauffman, America First! Its History, Culture, and Politics (Amherst, MA: Prometheus Books, 1995), 18.

125

“New Force?”, Time, December 23, 1940.

126

Journals, 345, 347. Термин «пятая колонна», ставший популярным обозначением внутренней подрывной деятельности, впервые был использован во время Гражданской войны в Испании. См.: See Ribuffo, The Old Christian Right. Рэнд также прочла многословную консервативную статью о коммунистах в Соединённых Штатах: Joseph Kamp The Fifth Column in Washington! (New Haven, CT: Constitutional Education League, 1940). Библиотечная Коллекция Пейкоффа, Архивы Айн Рэнд. Использование Рэнд термина «тоталитаризм» вместо «коллективизм» соответствовало подобному изменению в представлении общественностью коммунизма и фашизма. См.: Benjamin L. Alpers, Dictators, Democracy, and American Public Culture (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003). Подобное сравнение России с Германией было особенно распространено среди лидеров-предпринимателей и в корпоративных публикациях. См.: Les K. Adler and Thomas G. Paterson, “Red Fascism: The Merger of Nazi Germany and Soviet Russia in the American Image of Totalitarianism, 1930s–1950s”, American Historical Review 75, no. 4 (1970): 1046–1064. Бо́льшую часть источников Адлера и Патерсон по данному вопросу составляют лидеры-предприниматели и корпоративные публикации, хотя они это не комментируют.

127

Journals, 345.

128

Важные географические вариации сохранялись по мере сохранения Партией сил в течение Второй мировой войны. В течение этого времени Бетти Фридан и Роберт Оппенгеймер, например, стали близки к коммунистам в Беркли. См.: Daniel Horowitz, Betty Friedan and The Making of the Feminine Mystique (Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 1998), 92–94.

129

История CPUSA, в том числе членства, см.: HarveyKlehr, The Heyday of American Communism: The Depression Decade (New York: Basic Books, 1984); Maurice Isserman, Which Side Were You On? The American Communist Party During the Second World War (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1982).

130

Колонка Поллока «На этой неделе» выходила в качестве дополнения к Sunday Herald Tribune. Pollock, “What Can We Do for Democracy”, Town Hall Forum of the West, ARP 146-PO1.

131

АР к Поллоку, 28 апреля 1941, Letters, 45.

132

«Манифест индивидуализма» Рэнд не был опубликован. Подробнее, с уклоном на связь «Манифеста» с «Гимном» и «Источником, см.: Jeff Britting, “Anthem and the Individualist Manifesto”, in Mayhew, Essays on Ayn Rand’s Anthem, 70–80.

133

Рэнд «Манифест индивидуализма», недатированный машинописный документ с пометками от руки, 2–4, ARP, 029–90A.

134

Там же, 6.

135

Там же, 14.

136

Там же, 15.

137

Там же, 17. Разграничение Рэнд социальных классов в привычном их понимании, а также её взгляды на достоинство совпадали с мнением Ортеги-и-Гассеты, выступавшего против «масс», однако любившего тот факт, что этот термин не означал «рабочий класс», а скорее «любого, кто не ценил себя». Revolt of the Masses, 7.

138

Journals, 90.

139

Rand,“Manifesto of Individualism”,10,12,33.

140

Journals, 84. Некоторые изменения, которые Рэнд сделала во втором издании «Мы, живые», выпущенном в 1959, также могут запечатлевать этот сдвиг в перспективе. См.: Robert Mayhew, “We the Living: ’36 and ’59”, in Essays on Ayn Rand’s We the Living (Lanham, MD: Lexington Books, 2004), 203–204; Rand, “Manifesto.”

141

Биографическое интервью 14.

142

Carl Snyder, Capitalism the Creator: The Economic Foundations of Modern Industrial Society (New York: Macmillan, 1940), 4, 363. Что характерно, труд Снайдера также прочёл Ф. А. Хайек; см.: Hayek, “Review of Capitalism the Creator by Carl Snyder”, Economica 7, no. 28. (1940): 437–439.

143

Snyder, Capitalism the Creator, 416.

144

Rand, “Manifesto” 21, цитата в Britting, Ayn Rand, 74.

145

Adam Smith, Theory of Moral Sentiments (1759; New York: Cambridge University Press, 2005).

146

Rand, “Manifesto” 21, 32, 33, цитата в Britting, Ayn Rand, 74.

147

АР к Поллоку, 1 мая 1941, Letters, 46.

148

Рэнд, «Уважаемый мистер —», недатированное письмо потенциальному спонсору, ARP 146-PO4.

149

АР к Поллоку, 20 июля 1941, Letters, 33.

150

АР к Энн Уоткинс, 17 мая 1941, переиздано в Robert Mayhew, ed., Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead (Lanham, MD: Lexington Books, 2007), 66.

151

Биографическое интервью 11, 15 февраля 1961.

152

Там же.

153

Монро Шекспир к ДеВитту Эмери, 25 ноября 1941, ARP 139-E2x.

154

Эмери к Рэнд, без даты, ARP 139-E1.

155

АР к Поллоку, 23 июня 1941, Letters, 53; АР к Эмери, 14 августа 1941, Letters, 57.

156

Биографическое интервью 14, 3 марта 1961.

157

Там же.

158

Там же.

159

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (Amherst, NY: Prometheus Books, 1997). О расцвете идей Кейнса см.: David C. Colander and Harry Landreth, eds., The Coming of Keynesianism to America (Brookfield, VT: Edward Elgar, 1996). Как правильно замечают авторы, кейнсианство не оказывает прямого воздействия на политические меры «Нового курса», но адаптация идей Кейнса не вызывала разногласий в академических кругах. Впрочем, популярность Кейнса среди молодого поколения экономистов быстро минимизировала влияние классической экономики на ключевые учреждения вроде Гарвардского университета.

160

Talcott Parsons, The Structure of Social Action (New York: McGraw Hill, 1937), 3–4. В своей новой работе Парсонс предстаёт более прогрессивным, чем его считали. См.: Howard Brick, Transcending Capitalism: Visions of a New Society in Modern American Thought (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006).

161

Albert Jay Nock, introduction to Herbert Spencer, The Man versus the State (Caldwell, ID: Caxton Printers, 1940), 10.

162

Richard Hofstadter, Social Darwinism in American Thought, revised ed. (1944; Boston: Beacon Press, 1955), 52.

163

По поводу истинной роли теории Дарвина в данной философской традиции ведётся множество споров. Никто, впрочем, не отрицает, что теоретики политики невмешательства государства в экономику во многом опирались на научную теорию и идею эволюции, даже если их представление о дарвиновских идеях было совсем неправильным. См. критику Робертом К. Баннистером Хофстедтера: Social Darwinism: Science and Myth in Anglo-American Social Thought (Philadelphia: Temple University Press, 1979); Donald C. Bellomy, “Social Darwinism’ Revisited”, Perspectives in America History 1, n.s. (1984): 1–129.

164

Channing Pollock, “What Can We Do for Democracy”, Town Hall Forum of the West, undated, 16, ARP 146-P01; Ruth Alexander to AR, February 27, 1965, ARP 137-A2x. Нок, по всей видимости, принимал необычную теорию Крэма за научную истину, что вылилось в пессимизм его поздних лет. См.: Nock, Memoirs of a Superfluous Man (New York: Harper Brothers, 1943), 139; Charles H. Hamilton, foreword to Albert Jay Nock and Charles H. Hamilton, The State of the Union: Essays in Social Criticism (Indianapolis: Liberty Press, 1991), 21; Rand, “An Attempt at the Beginning of an Autobiography”, ARP, 078–15x, переиздано в Journals, 65.

165

О карьере и философии Патерсон см. в свежей полноценной биографии: Stephen Cox, The Woman and the Dynamo: Isabel Paterson and the Idea of America (New Brunswick, NJ: Transaction, 2004). О её работе в Herald кратко см.: Joan Shelley Rubin, The Making of Middlebrow Culture (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992), 79–80.

166

Роуз Уайлдер Лейн к АР, без даты, ARP143-LN3.

167

Биографическое интервью 14.

168

Детали взаимоотношений Рэнд – Патерсон см.: Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (Garden City, NY: Doubleday and Company, 1986), 164–166, и Cox, The Woman and the Dynamo, особенно главы 14, 18, 22, 24.

169

Мэн впервые объяснил разницу между статусным и договорным обществами в Ancient Law (1861; New York: Henry Holt, 1864). Спенсер ссылается на эту идею на первой странице «Человека против государства» (1884), а Самнер освещает её в первой главе What Social Classes Owe to Each Other (1883; Caldwell, ID: Caxton Printers, 2003). В более поздних либертарных работах данное различие будет считаться здравым смыслом. Рэнд в 1960-х гг. резко критиковала религиозных консерваторов, обвиняя их в желании вернуться к «древнему, замёрзшему статусному обществу». См.: Rand, “Conservatism: An Obituary”, in Capitalism: The Unknown Ideal (New York: Penguin, 1967), 198.

170

Carl Ryant, Profit’s Prophet: Garet Garrett (Selinsgrove, PA: Susquehanna University Press, 1989). Об интересе Патерсон к Гаррету: Cox, The Woman and the Dynamo, 126–28.

171

Биографическое интервью 14.

172

Рэнд, «Уважаемый мистер —», письмо потенциальному спонсору без даты, ARP 146-PO4.

173

Там же.

174

Ченнинг Поллок к ДеВитту Эмери, 6 сентября 1941, ARP 146-PO4.

175

Цитата из «Эссе по «Источнику» Айн Рэнд» Мэйхью, 68. Изабель Патерсон также утверждала, что повлияла на принятие книги в Bobbs-Merrill. См.: Anne C. Heller, Ayn Rand and the World She Made (New York: Doubleday, 2009), 144.

176

АР к Огдену, 19 февраля 1942, Letters, 63.

177

Биографическое интервью 15, 31 марта 1961.

178

Ayn Rand, The Fountainhead, 50th anniversary ed. (1943; The Fountainhead. 50th anniversary ed. 1943; New York: Signet, 1993), 675. Последующие цитаты из данного издания указаны в тексте.

179

АР к Монро Шекспиру, 21 июня 1943, ARP 004–15C.

180

Ayn Rand, The Art of Fiction, ed. Tore Boeckmann (New York: Penguin, 2000), 163.

181

АР к Полу Смиту, 13 марта 1965, ARP 39-07A; Barbara Branden, “Ayn Rand: The Reluctant Feminist” in Feminist Interpretations of Ayn Rand, ed. Mimi Reisel Gladstein and Chris Sciabarra (University Park: Pennsylvania State University Press, 1999), 37.

182

Филлис Шлафли, к примеру, перестала читать эту книгу, дойдя до данной сцены. Schlafly, Feminist Fantasies (Dallas: Spence, 2003), 23. «Источник» можно сравнивать с прочими романтическими произведениями, в которых изнасилование используется в качестве тропа. В популярных произведениях изнасилование является неотъемлемой частью развития персонажа и одним из символов взаимодействия мужских и женских персонажей. См.: Janice Radway, Reading the Romance: Women, Patriarchy, and Popular Literature 1984 Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 207. О сцене изнасилования подробно см.: Gladstein and Sciabarra, Feminist Interpretations of Ayn Rand and Andrew Bernstein, “Understanding the ‘Rape’ Scene in The Fountainhead” in Mayhew, Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead, 201–8.

183

Shoshana Milgram, “The Fountainhead from Notebook to Novel: The Composition of Ayn Rand’s First Ideal Man” in Mayhew, Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead, 3–40, важные сведения об этих изменениях.

184

См.: What Social Classes Owe to Each Other, 107; Isabel Paterson, God of the Machine (1943; New Brunswick, NJ: Transaction, 1993), 12. Это во многом говорит о производственной этике, которую Майкл Казин называет важной составляющей популизма. Казин отмечает, что популизм является «гибкой формой убеждения» и не все, кто пользуется данной идиомой, должны считаться популистами в социологическом плане. Kazin, The Populist Persuasion: An American History (New York: Basic Books, 1995), 3.

185

Несмотря на то что понятие «класс» не играет в героизме индивида Рэнд главной роли, его отсутствие показательно. Её готовность критиковать американское общество, опуская классовые различия, предвосхищает поздний сдвиг в политической дискуссии в Америке, а также предвещает успех правых в сдвиге основ политических дебатов от классов к культуре. См.: Daniel Bell, “Afterword (2001): From Class to Culture” in The Radical Right, ed. Daniel Bell, 3rd ed. (1963; New Brunswick, NJ: Transaction, 2002), 447–503.

186

Paterson, God of the Machine, 235. As Sumner put it, “The next pernicious thing to vice is charity in its broad and popular sense” (What Social Classes Owe to Each Other, 135).

187

АР к Джону Голлу, 29 июля 1943 г., ARP 044–15-A.

188

Lorine Pruette, “Battle against Evil,” New York Times Book Review, May 16, 1943, 7, 18; Bett Anderson, “Idealism of Architect Is Background for Book,” Pittsburg Press, May 30, 1943; “Novel about a Young American Architect,” Providence Journal, May 16, 1943; “Varieties of Complaint,” Times Literary Supplement, November 15, 1947, 589; Diana Trilling, “Fiction in Review,” The Nation, June 12, 1943, 843.

189

См. рассуждения Кокса в The Woman and the Dynamo, 311–312.

190

“Varieties of Complaint,” Times Literary Supplement, November 15, 1947, 589.

191

Точное количество писем, полученных Рэнд, назвать невозможно, поскольку после её смерти было уничтожено множество нераспечатанных конвертов. Мне удалось изучить приблизительно тысячу уцелевших писем поклонников, которые хранятся в её архивах. Около двух сотен писем касались исключительно «Источника». (Поздние письма от поклонников, восхищённых «Атлантом», также отмечены как «Источник».) Провести подробный разбор читательской аудитории Рэнд невозможно, однако случайный образец писем с 1943 по 1959 г. из одной архивной ячейки указывает на многогранность привлекательности её произведений. Из 107 писем, присланных Рэнд, 76 содержат биографические сведения: 20 человек называли себя старшеклассниками, 7 – студентами колледжей и 39 – взрослыми, состоящими в браке. География проживания людей, писавших эти письма, была разнообразной и не сводилась лишь к какому-либо отдельному региону страны. ARP, ячейки 38 и 39.

192

Джейн Э. Томпсон к АР, 21 августа 1944, ARP 036–01A; Бетти Андрэ к АР, 21 февраля 1946 г., ARP 036–01C; АР к ДеВитту Эмери, 17 мая 1943, Letters, 42.

193

Тад Хортон к АР, 18 декабря 1945, ARP 036–01H; Луиза Бейли к АР, 15 августа 1950, ARP 036–01H; Джейн Э. Томпсон к АР, 21 августа 1944, ARP 036–01A.

194

Герберт А. Балджерин от Bobbs-Merrill к АР, 23 августа 1943, ARP 102–17x; PFC Джеральд Джеймс к АР, 29 июля 1945, ARP 036–01B. Ответ Рэнд Джеймсу см.: Letters, 228. Миссис Лео (Эдна) Корецки к АР, 10 января 1946, ARP 036–01A.

195

АР к ДеВитту Эмери, 17 мая 1943, Letters, 73.

196

Айн Рэнд, «Уважаемый мистер —», письмо потенциальному спонсору без даты, около 1942, ARP 146-PO4.

197

Рут Остин к АР, без даты, 1946, ARP 036–01F. Ответы Рэнд см.: Letters, 287–289, 293–296, 303–304. Олден Э. Корнелл к АР, 1947, ARP036–01D; Эдвард У. Гринфилд к АР, 15 октября 1957, ARP 100–11x. Как отмечает историк Алан Бринкли, даже в самый разгар популярности «Нового курса» существовали настроения по «защите автономности индивида и независимости сообщества от вторжения современного индустриального государства». Voices of Protest: Huey Long, Father Coughlin, and the Great Depression (New York: Knopf, 1982), 11. В 1935 60 % американцев в опросе организации Гэллапа заявили, что расходы по оказанию помощи были «слишком высоки», а в течение рецессии 1937 лишь 37 % выступало за расходы государства «на помощь предпринимателям выйти из текущего кризиса». Хотя к подобным ранним опросам следует относиться с осторожностью, игнорировать скрытые в них антиправительственные настроения по ряду тематик, существовавшие в течение нескольких лет, нельзя. См.: Alec M. Gallup, The Gallup Poll Cumulative Index: Public Opinion, 1935–1997 (Wilmington, DE: Scholarly Resources, 1999), especially 1–197. В данном кратком рассуждении Рэнд на тему Майкл Сзалай связывает антиэтатизм «Источника» с подобными настроениями у Гертруды Стейн и Эрнеста Хемингуэя. Szalay, New Deal Modernism: American Literature and the Invention of the Welfare State (Durham, NC: Duke University Press, 2000), 75–121.

198

Выдержка из письма Джеймса Ингебретсена Леонарду Риду включена в «Рид к АР», 17 декабря 1943, ARP 139-F1x; John Chamberlain, A Life with the Printed Word, (Chicago: Regnery Gateway, 1982), 136.

199

Ayn Rand and Oswald Garrison Villard, “Wake Up America: Collectivism or Individualism: Which One Promises Postwar Progress?”, Cincinnati Post, October 19, 1943. Данная статья была частью синдикации Фреда Дж. Кларка для Американского экономического фонда и распространилась по всей нации в октябре 1943 Ayn Rand, “The Only Road to Tomorrow”, Reader’s Digest, January 1944, 88–90. Рэнд пришла в ярость, узнав, что опубликованная статья отличалась от оригинала, особенно более мягким языком и отсутствием упоминания Сталина как тоталитарного диктатора. См.: АР к ДеВитту Уоллесу, 8 декабря, 1943, ARP 138-C4x. Рэнд продала статью Комитету конституционного правительства – консервативной организации, которую на протяжении некоторого времени возглавлял Норман Винсен Пил. Она поместила статью в Reader’s Digest и разделила с ней гонорар. См.: Эд Рамли к АР, 1 ноября 1943, ARP 138-C4x. Об идеологической ориентации Reader’s Digest см. Joanne P. Sharp, Condensing the Cold War: Reader’s Digest and American Identity (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000). AR to Archie Ogden, May 6, 1943, Letters, 67.

200

АР к ДеВитту Эмери, 17 мая 1943, Letters, 73.

201

Там же, 73, 72.

202

Биографическое интервью 12, 22 января 1961.

203

АР к Генри Доэрти, 13 декабря 1947 г., Letters, 382.

204

АР к Роуз Уайлдер Лейн, декабрь 1946 г., Letters, 356.

205

Harry Hansen,“Writers Clash over Cain’s Five-man Marketing Authority”, Chicago Sunday Tribune, September 22, 1946; “Statement by Dorothy Thompson on Behalf of American Writers Association, which was to have been delivered at the Author’s League Meeting, Sunday, October 20, 1946”, press release, American Writers Association, October 20, 1946, Box 110–01A, ARP; “From the Editor”, The American Writer 1, no 2 (1946).

206

См.: АР к Р. С. Хойлзу, 6 ноября 1943 г., ARP036–01B;R.C. Hoiles,“Common Ground”, Santa Ana Register, December 27, 1943. Hoiles’s career, influence, and political views are covered in Brian Doherty, Radicals for Capitalism: A Freewheeling History of the Modern American Libertarian Movement (New York: Public Affairs, 2007), 172–77.

207

Биографическое интервью 16, 19 апреля 1961 Сведения о Риде, Маллендоре, Торговой палате Лос-Анджелеса и Pamphleteers см.: Greg Eow, “Fighting a New Deal: Intellectual Origins of the Reagan Revolution, 1932–1952”, PhD diss., Rice University, 2007. О влиянии Рэнд и либертарном климате юга Калифорнии см.: Lisa McGirr, Suburban Warriors: The Origins of the New American Right (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 34.

208

О национальном движении предпринимательства против «Нового курса» см.: Kimberly Phillips-Fein, Invisible Hands: The Making of the Conservative Movement from the New Deal to Reagan (New York: Norton, 2009). О государственных действиях см.: Elizabeth Tandy Shermer, “Counter-Organizing the Sunbelt: Right-to-work Campaigns and Anti-Union Conservatism, 1943–1958”, Pacific Historical Review 78, no. 1 (2009): 81–118. Примечательно, что позже Рэнд станет выступать против законов о праве работать, которые она рассматривала как ограничение свободы заключения договоров. Barbara Branden, “Intellectual Ammunition Department”, The Objectivist Newsletter 2, no. 6 (1963), 23. О приросте труда во время войны как причине предпринимательского активизма см.: Nelson Lichtenstein, “The Eclipse of Social Democracy” in The Rise and Fall of the New Deal Order, ed. Steve Fraser and Gary Gerstle (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), 122–152.

209

«Гимн» был полностью опубликован к Pamphleteers 3, no.1 (1946). “Our Competitive Free Enterprise System”, Chamber of Commerce of the United States, Washington, D.C., 1946; Харт к АР, 6 января 1947, и Уокер к АР, 2 января 1947, ARP 003–11x.

210

Elizabeth A. Fones-Wolf, Selling Free Enterprise: The Business Assault on Labor and Liberalism, 1945–1960 (Chicago: University of Illinois Press, 1994).

211

“Balzar’s Hot Bargains for Cool Meals,” August 5–7, 1946, Hollywood, CA, ARP 095–49x; Ральф К. Нельс к АР, 18 декабря 1949, ARP 004–15A; The Houghton Line, April–May 1944, ARP 092–12x.

212

F. A. Hayek, The Road to Serfdom (Chicago: University of Chicago Press, 1944), 3. For the reception of Road to Serfdom, see Alan Ebenstein, Friedrich Hayek (Chicago: University of Chicago Press, 2001). О карьере Хайека см.: Bruce Caldwell, Hayek’s Challenge: An Intellectual Biography of F. A. Hayek (Chicago: University of Chicago Press, 2003).

213

Трудно преувеличить центральную роль Чикагского университета в различных течениях консервативной мысли. Фонд Волкера также помогал финансировать зарождающееся в университете юридическое и экономическое движение. См.: Steven Michael Teles, The Rise of the Conservative Legal Movement: The Battle for Control of the Law (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008), chapter 4. О прочей деятельности в университете см.: Eow, “Fighting a New Deal”; John L. Kelley, Bringing the Market Back In: The Political Revitalization of Market Liberalism (London: Macmillan, 1987). Чикагский университет также стал домом для политического философа Лео Штрауса, оказавшего влияние на неоконсерваторов. См.: Shadia B. Drury, Leo Strauss and the American Right (New York: St. Martin’s Press, 1997).

214

АР к Роуз Уайлдер Лейн, 21 августа 1946, Letters, 308.

215

Джулиет Уильямс утверждает, что Хайек был больше прагматиком, чем идеалистом; см.: “On the Road Again: Reconsidering the Political Writings of F. A. Hayek” in American Capitalism: Social Thought and Political Economy in 20th Century America, ed. Nelson Lichtenstein (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006).

216

Айн Рэнд, Ayn Rand’s Marginalia: Her Critical Comments on the Writings of Over 20 Authors, ed. Robert Mayhew (Oceanside, CA: Second Renaissance Books, 1995), 151, 147, 150.

217

Angus Burgin,“Unintended Consequences: The Transformation of Atlantic Conservative Thought, 1920–1970”, PhD diss., Harvard University, forthcoming; Rand, Marginalia, 146.

218

Несмотря на то что Хайек, по сути, был агностиком, ему импонировал католицизм – религия, в которой он родился. Его отношение к религии было неоднозначным, и он никогда его не озвучивал, желая избежать оскорблений верующих, а также считал религию культурно полезным явлением. См.: Stephen Kresge and Leif Wenar, eds., Hayek on Hayek: An Autobiographical Dialogue (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 41; Rand, Marginalia, 148. Хайеку, по всей видимости, понравился «Атлант расправил плечи», однако он пропустил те места, где говорилось о философии. Roy Childs, Liberty against Power: Essays by Roy Childs, Jr., ed. Joan Kennedy Taylor (San Francisco: Fox and Wilkes, 1994), 272.

219

АР к Леонарду Риду, 28 февраля 1946, Letters,260; Jörg Guido Hulsmann, Mises: The Last Knight of Liberalism (Auburn, AL: Ludwig Von Mises Institute Press, 2007). Подробнее о взаимоотношениях Рэнд с Мизесом см. в следующей главе.

220

Journals, 245, 258.

221

Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (Garden City, NY: Doubleday and Company, 1986), 218.

222

“A Steel House with a Suave Finish”, Home and Garden, August 1949, 54–57.

223

Моё описание быта О’Конноров взято из указанных устных рассказов, в частности Рут Биб Хилл и Джун Кьюрису, секретаря Рэнд.

224

Эван и Мики Райт, Устная история, ARP; Джек Бангей, Устная история, ARP.

225

Розали Уилсон, Устная история, ARP. Случай поднимает вопрос отношения Рэнд к её этническому происхождению. Несмотря на то что новое имя скрывало её еврейские корни, она не стеснялась говорить о них, если из чьих-либо уст вырывались антисемитские высказывания. Но даже при этом раз она не выбирала свою религию, то считала, что она никоим образом не относится к её идентичности. Как отмечает Джордж Нэш, подобным образом действовали многие светские интеллектуалы еврейских кровей во времена, когда религию и этническую составляющую не соотносили с аутентичностью личности. Nash, “Forgotten Godfathers: Premature Jewish Conservatives and the Rise of National Review”, American Jewish History 87, nos. 2–3 (1999): 123–157. Некоторые придавали еврейским корням Рэнд некое значение. Консервативный критик Флоренс Кинг полагает: «У Рэнд был бзик по поводу масштабного вымещения своего непризнанного страха антисемитизма», хотя она не приводит доказательств своей точки зрения. King, With Charity toward None (New York: St. Martin’s Press, 1992), 127. Эндрю Хайнце представляет более убедительные аргументы в пользу того, что Рэнд нужно считать частью американской традиции известных моралистов еврейского происхождения, таких как братья Джойс, Лаура Шлессинджер и Энн Ландерс. Heinze, Jews and the American Soul (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004) 300–301. Несмотря на то что в течение последних лет большинство друзей и коллег Рэнд были русскими евреями, а первое пожертвование Государству Израиль она совершила в 1973, об иудаизме она не говорила и не писала практически ничего, как и не упоминала судьбу евреев в Европе в течение Второй мировой войны. (Её частые упоминания Гитлера всегда были связаны с общим рассуждением о тоталитаризме и обычно сопряжены с упоминаниями о Сталине.) Рэнд могла хранить остатки верности своей религии при рождении, но, по её же словам, это по большей части не играло никакой роли в её сформированном представлении о себе.

226

Рут Хилл, Устная история, ARP.

227

Джек Бангей, Устная история, ARP; Уолтер Зельцер, Устная история, ARP.

228

“Actress Peggy O’Neil Dead in Writer’s Home”, Los Angeles Times, April 14, 1945, A1; Устная история, интервью с Джун Кьюрису; Альберт Маннхеймер к Айн Рэнд, без даты, ARP 003–13A.

229

Рут Хилл, Устная история, ARP.

230

Для ясности, с этого момента я буду обозначать рукопись по названию публикации: «Атлант расправил плечи».

231

Рэнд приобрела данный экземпляр книги под редакцией Ричарда МакКеона, The Basic Works of Aristotle (New York: Random House, 1941), классический том в 1500 страниц с выдержками из «Органона», «О небе», «Краткого трактата о физике», «Риторики» и полными текстами «О душе», «О возникновении и уничтожении», «Физика», «Метафизика», «Никомахова этика», «Политика» и «Поэтика». АР к Изабель Патерсон, 26 июля 1945, Letters, 179.

232

В 1948 г. Нибур был на обложке журнала Time, что свидетельствовало о масштабном интересе к его идеям. Richard Wightman Fox, Reinhold Niebuhr: A Biography (New York: Pantheon Books, 1985); Patrick Allitt, Catholic Intellectuals and Conservative Politics in America, 1950–1985 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993); Edward Purcell, The Crisis of Democratic Theory: Scientific Naturalism and the Problem of Value (Lexington: University of Kentucky Press, 1973), chapter 8.

233

Биографическое интервью 14, 3 мая 1961 «Бытие есть тождество» – это не цитата Аристотеля, а каноничный способ объяснить основные законы логики. Рэнд использовала эту фразу, чтобы обозначить своё согласие с законом тождества Аристотеля. В дальнейшем её интерпретация идей Аристотеля зачастую будет неточной. Согласно Рэнд, Аристотель полагал, что «история изображает явления такими, какие они есть, в то время как искусство изображает явления такими, какими они могли бы быть или должны были быть». Впрочем, двое учёных, симпатизировавших Рэнд, заключили, что подобное «является искажением цитаты Аристотеля и его намерений». См.: Stephen Cox, “Ayn Rand: Theory versus Creative Life”, Journal of Libertarian Studies 8 (1986): 20; Louis Torres and Michelle Marder Kamhi, What Art Is: The Aesthetic Theory of Ayn Rand (Chicago: Open Court Press, 2000), 63. Альтернативная интерпретация цитаты см.: Tore Boeckmann, “What Might Be and Ought to Be: Aristotle’s Poetics and The Fountainhead” in Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2007). По всей видимости, Рэнд вывела подобную концепцию, опираясь не на Аристотеля, а на Альберта Джея Нока. В Memoirs of a Superfluous Man (New York: Harper and Brothers, 1943), 191, Нок пишет: «История изображает явления такими, какие они есть, в то время как искусство изображает их такими, какими они могли или должны были быть». В своём экземпляре данной книги Рэнд отметила эти слова шестью вертикальными линиями. Библиотечная Коллекция Пейкоффа, ARA.

234

Journals, 263, 246–47; Изабель Патерсон к АР, 30 декабря 1943, ARP 145-PA2; Изабель Патерсон к АР, 30 августа 1945, ячейка 4, Документы Изабель Патерсон, Гуверовская Президентская библиотека, далее Hoover NARA.

235

Journals, 281.

236

“Notes on the Moral Basis of Individualism”, July 9, 1945, ARP 32–11B. Данные заметки не включены в опубликованную версию дневников Рэнд.

237

Journals, 291, 281, 285.

238

Journals,305,299. Дерилл Райт осветил подобные перемены в “Ayn Rand’s Ethics: From The Fountainhead to Atlas Shrugged” в Essays on Ayn Rand’s Atlas Shrugged, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2009).

239

B. Branden, The Passion of Ayn Rand, 189.

240

Фрэнк Ллойд Райт к АР, 23 апреля 1944, переиздано в Letters, 112. Её комментарии по Райту см.: Journals, 12 апреля 1946 г., 412–415. Подробнее об их взаимоотношениях: Donald Leslie Johnson, The Fountainheads: Wright, Rand, the FBI and Hollywood (Jefferson, NC: McFarland, 2005).

241

Изабель Патерсон к АР, 15 декабря 1943, ячейка 4, Hoover NARA.

242

Леонард Рид к Рэнд, июль 1946, ARP 146-RE2; Леонард Рид к АР, май / июнь 46, без даты, «Понедельник», ARP 146-RE2. Письменного подтверждения их изначального соглашения нет, однако, судя по их письмам, они смогли прийти к зрелому пониманию. Рэнд свои письма к Риду подписывала «твой призрак», а Рид часто напоминал ей об обязанностях, а однажды даже призвал «воспринимать взгляды своего призрака всерьёз». Леонард Рид к АР, 22 июля 1946, ARP 146-RE2.

243

АР к Леонарду Риду, 28 февраля 1946 Letters, 259.

244

Леонард Рид к АР, 22 августа 1946 и Леонард Рид к АР, 4 марта 1946, ARP 146-RE2. Рэнд объясняла, что ей не удалось получить «индивидуалистский» статус для фонда, но как минимум удалось основать фонд, посвящённый экономическому образованию.

245

Milton Friedman and George Stigler, Roofs or Ceilings? in Verdict on Rent Control (London: Institute of Economic Affairs, 1972), 18–32. Цитата из Milton Friedman and Rose D. Friedman, Two Lucky People: Memoirs (Chicago: University of Chicago Press, 1998), 151.

246

АР к Уильяму Маллендору, 20 сентября 1946, Letters, 320–237.

247

АР к Леонарду Риду, 12 сентября 1946, Letters, 320; АР к Роуз Уайлдер Лейн, 9 октября 1946, Letters, 332.

248

Фридман и Стиглер рассказали об этом инциденте подробно в своих мемуарах. См.: Friedman and Friedman, Two Lucky People, chapter 9; George Stigler, Memoirs of an Unregulated Economist (New York: Basic Books, 1988), chapter 10.

249

См.: Ayn Rand, “Textbook of Americanism”, The Vigil, May 1946, 1 и The Vigil, June 1946, 2. Полная версия «Учебника» появилась в 1946 в майском, июньском и июльском номерах The Vigil.

250

Из 13 ответов, которые Рэнд получила, полную поддержку предложили только в четырёх. В одном из ответов, прежде чем обозначить отказ, её идею подвергли критике, а в остальных случаях предлагалась квалифицированная поддержка разной степени. См.: “To Foundation Staff from L. E. R. Re. Textbook of Americanism,” без даты, с приложенными ответами, ARP 146-RE3.

251

АР к Леонарду Риду, 2 ноября 1946, Леонард Рид к АР, 5 ноября 1946; АР к Леонарду Риду, 20 ноября 1946; Леонард Рид к АР, 23 ноября 1946, всё в ARP 146-RE3.

252

См.: William Holtz, Ghost in the Little House: A Life of Rose Wilder Lane (Columbia: University of Missouri Press, 1993), especially 273–276, 379–385.

253

Ричард Корнуэлл, выдержки из Устной истории, ARP.

254

Роуз Уайлдер Лейн к АР, 11 октября 1946, ARP 142-LAx.

255

АР к Роуз Уайлдер Лейн, 30 ноября 1945, Letters,238; АР к Роуз Уайлдер Лейн, 21 августа 1946, Letters, 307.

256

Роуз Уайлдер Лейн к АР, 24 августа 1946, ARP142-LAx.

257

Роуз Уайлдер Лейн к Ар, 11 октября 1946, ARP142-LAx.

258

АР к Роуз Уайлдер Лейн, 3 ноября 1946, Letters, 343–50.

259

Роуз Уайлдер Лейн к АР, 6 ноября 1946, ARP142-LAx.

260

АР к Роуз Уайлдер Лейн, декабрь 1946, Letters, 353.

261

АР к Роуз Уайлдер Лейн, 3 ноября 1946, Letters, 350.

262

АР к Марии Страшновой, 8 августа 1946, Letters, 302.

263

Ayn Rand, “Screen Guide for Americans”, Plain Talk, November 1947, 37–42, переиздано в Journals, 356.

264

Ayn Rand, “Testimony before the House Un-American Activities Committee, October 20, 1947”, Journals, 380. Реакция современников см.: Joseph North, “Torquemada in Technicolor”, New Masses, November 4, 1947; Garry Wills, introduction to Lillian Hellman, Scoundrel Time (Boston: Little Brown, 1976), 1–2. Заявление Рэнд см.: Robert Mayhew, Ayn Rand and Song of Russia: Communism and Anti-Communism in 1940s Hollywood (Lanham, MD: Scarecrow Press, 2005).

265

Mayhew, Ayn Rand and Song of Russia, 379.

266

Записки Рэнд о заявлении переизданы в Journals, 381–386. АР к Эдне Лониджен, 26 марта 1949, ARP 111–01D.

267

АР к Изабель Патерсон, 7 февраля 1948, Letters, 189–190.

268

Изабель Патерсон к АР, 19 января 1944. Однажды она пригрозила «лично прийти и влепить ей», если Рэнд не прекратит. Изабель Патерсон к АР, 7 июня 1944, ARP 145-PA4. См. также: Изабель Патерсон к АР, 30 ноября 1943, ARP 145-PA2.

269

Изабель Патерсон к АР, 8 ноября 1944, ячейка 4, Hoover NARA.

270

Изабель Патерсон к АР, 29 февраля 1944, ячейка 4, Hoover NARA.

271

АР к Изабель Патерсон, 26 июля 1946, Letters, 176.

272

Изабель Патерсон к АР, 30 июля 1945, ARP 145-PA4.

273

Изабель Патерсон к АР, 30 июля 1945, ARP 145-PA4

274

Изабель Патерсон к АР, 19 января 1944, ARP 145-PA3

275

Изабель Патерсон к АР, 30 июля 1945, ARP 145-PA4.

276

АР к Изабель Патерсон, 4 августа 1945, Letters, 182, 184.

277

Изабель Патерсон к АР, 9 августа 1945, ARP 145-PA4.

278

Там же.

279

АР к Роберту Бремеру, 2 ноября 1946, Letters, 339.

280

АР к Изабель Патерсон, 11 апреля 1948, Letters, 205; Изабель Патерсон к АР, 7 апреля 1948, ARP 145-PA7.

281

Изабель Патерсон к АР, 29 апреля 1948, ячейка 4, Hoover NARA; АР к Изабель Патерсон, 8 мая 1948, Letters, 212.

282

Биографическое интервью 14; Изабель Патерсон к АР, без даты, ARP 145-PA7. В целом глава Патерсон не подверглась влиянию Рэнд. Её стиль ведения спора резко отличается от рэндовского, поскольку она прибегает к примерам из истории, экономики и философии религии. Выводы Патерсон также отличались от выводов Рэнд. Критикуя человеколюбие за непреднамеренные последствия, она не отвергает полностью традиционную нравственность: «Это также не означает, что добродетели хороших людей на самом деле таковыми не являются». Isabel Paterson, God of the Machine (1943; New Brunswick, NJ: Transaction, 1993), 236. Напротив, она пытается привлечь внимание к забытой важности производства и искажения современной, поддерживаемой государством филантропии. К подобным заключениям приходит и Стивен Кокс касательно обвинений в плагиате в The Woman and the Dynamo: Isabel Paterson and the Idea of America (New Brunswick, NJ: Transaction, 2004), 306–312.

283

Изабель Патерсон к АР, без даты, ARP 145-PA7; АР к Изабель Патерсон, 17 мая 1948 г., Letters, 216.

284

Биографическое интервью 15, 31 марта 1961.

285

Там же, Уильям Маллендор к АР, 29 июня 1948, ARP144-MFx.

286

АР к Изабель Патерсон, 17 мая 1948, Letters, 215; Биографическое интервью 15; William F. Buckley Jr., “RIP, Mrs. Paterson (A Personal Reminiscence)”, National Review, January 28, 1961, 43. Впоследствии Рэнд будет продолжать рекомендовать «Бога из машины» Патерсон, но публично не признает влияние этой книги на себя.

287

АР к Изабель Патерсон, 26 июля 1945, Letters, 179; АР к Изабель Патерсон, 28 февраля 1948, Letters, 197.

288

Фильм был умеренно успешен в прокате, но получил смешанные отзывы, в том числе негативную рецензию от New York Times. Bosley Crowther, “In a Glass House,” New York Times, July 17, 1949, X1; “Ayn Rand Replies to Criticism of Her Film”, New York Times, July 24, 1949, X4. Академический анализ фильма см.: Robert Spadoni, “Guilty by Omission: Girding the ‘Fountainhead’ for the Cold War (Ayn Rand)”, Literature-Film Quarterly 27, no. 3 (1999): 223–232; Merrill Schleier, “Ayn Rand and King Vidor’s Film The Fountainhead: Architectural Modernism, the Gendered Body, and Political Ideology”, Journal of The Society of Architectural Historians 61, no. 3 (2002): 310–331; Merrill Schleier, Skyscraper Cinema: Architecture and Gender in American Film (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2009). В дополнение к анализу гендерной динамики фильма и книги, а также их связи с модернизмом в архитектуре Шляйер подробно рассказывает о творческом процессе Рэнд, однако примечательно то, что он считает, подрыв Кортланда был предлогом для постройки на его месте небоскрёба (7). Подробнее о создании фильма см.: Jeff Britting, “Adapting the Fountainhead to Film” in Essays on Ayn Rand’s The Fountainhead, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2007); Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (Garden City, NY: Doubleday and Company, 1986), 208–213; Библиографическое интервью 12, 22 января 1961.

289

Биографическое интервью 16, 19 апреля 1961.

290

Рут Хилл, Устная история, ARP; Джек Портной, Устная история, ARA.

291

Биографическое интервью 17.

292

АР к Арчи Огдену, 10 апреля 1949, Letters, 374; АР к Мими Саттон, 20 марта 1948, Letters, 391; АР к Арчи Огдену, 23 апреля 1949, Letters, 438.

293

Биографическое интервью 17.

294

Эйк и Джейн Сендлер, Устная история, ARP.

295

Мики Райт, Устная история, ARP.

296

Nathaniel Branden, Judgment Day: My Years with Ayn Rand (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 51.

297

Barbara Branden, Objectivist History Project DVD, volume 2, “A Movement Is Launched”. Данный CD продавался организацией под названием Объективистский центр, www.objectivistcenter.org.

298

Нейтан Блюменталь и Барбара Вайдман, письмо редактору, UCLA Daily Bruin, 8 мая 1950 г., ячейка Box 117–06C, ARP.

299

Подробнее об инциденте см.: N. Branden, Judgment Day, 94–96. О важности Маттиссена для литературы левого крыла и спорах насчёт его самоубийства см.: Arthur Redding, “Closet, Coup, and Cold War: F. O. Matthiessen’s From the Heart of Europe”, boundary 2 33, no. 1 (2006): 171–201.

300

Натаниэль Брэнден к АР, 24 августа 1950 г., ARP 019-01B, и 28 августа 1951 г., ARP 019–01C.

301

АР к Нику Картеру, 5 октября 1944, Letters, 165.

302

Роуз Уайлдер Лейн к Джасперу Крейну, 13 марта 1963, март – июль 1963, корреспонденция, ячейка 4, Hoover NARA; Роуз Уайлдер Лейн к АР, без даты (воскресенье), ARP 143-LO3.

303

Биографическое интервью 16, 1961; William F. Buckley Jr., God and Man At Yale (1950; Washington, DC: Regnery, 1986), 66; George H. Nash, The Conservative Intellectual Movement in America Since 1945 (New York: Basic Books, 1976). О важности Бакли и Чемберса для консерваторов середины века см.: John B. Judis, William F. Buckley, Jr.: Patron Saint of the Conservatives (New York: Simon and Schuster, 1988); Sam Tanenhaus, Whittaker Chambers: A Biography (New York: Random House, 1997). Для Neibuhr см.: Richard Wightman Fox, Reinhold Niebuhr: A Biography (New York: Pantheon Books, 1985).

304

Уильям Ф. Бакли-мл. к Изабель Патерсон, 7 января 1958, «Патерсон, Изабель (1958)», ячейка 6, Документы Уильяма Ф. Бакли, Йельский университет. Бакли повторил рассказ (с небольшими изменениями) в “On the Right: Ayn Rand, RIP,” National Review, 2 апреля 1982, 380.

305

Об этих спорах см.: Nash,Conservative Intellectual Movement; Jennifer Burns, “Liberals and the Conservative Imagination” в Liberalism for a New Century, ed. Neil Jumonville и Kevin Mattson (Berkeley: University of California Press, 2007).

306

Биографическое интервью 17, 19 апреля 1961. О мнении Рэнд насчёт прощения см.: Tara Smith, Ayn Rand’s Normative Ethics (Cambridge: Cambridge University Press, 2006).

307

Биографическое интервью 16.

308

Jörg Guido Hulsmann, Mises: The Last Knight of Liberalism (Auburn, AL: Ludwig Von Mises Institute, 2007), 850–51.

309

Биографическое интервью 16.

310

Об инциденте см.: Hulsmann, Mises, 1002. Хазлитта встревожило то, что Кирк повторился и упрекнул его в письме за распространение лжи. Генри Хазлитт к Расселу Кирку, 5 июля 1962 г. Kirk, Russell, S25, F1,0/1–5, Документы Людвига фон Мизеса, Институт Мизеса, Оберн, AL.

311

Биографическое интервью 16.

312

Ayn Rand’s Marginalia, 116, 142; Сильвестр Петро, Устная история ARP.

313

В своих рассуждениях о философии Мизеса я опираюсь на Израэля М. Кирцнера: Ludwig von Mises: The Man and His Economics (Wilmington, DE: ISI Books, 2001); Eamonn Butler, Ludwig von Mises: Fountainhead of the Modern Microeconomics Revolution (Brookfield, VT: Gower, 1988); Karen Iversen Vaughn, Austrian Economics in America: The Migration of a Tradition (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); Hulsmann, Mises.

314

“Issues: The Unsacrificial Self,” недатированные записи, ARP 033–19A.

315

Более того, Мизес утверждал, что даже если монопольные цены и поднимутся, то совсем не обязательно смогут навредить. Если производитель запрещает производство монопольных благ, это означает, что ресурсы освобождаются для других благ. Hulsmann, Mises, 431–436.

316

Ричард Корнуэлл, Устная история, ARP. Корнуэлл – автор Reclaiming the American Dream: The Role of Private Individuals and Voluntary Associations (New York, Random House, 1965). О прошлом и карьере Ротбарда см.: Justin Raimondo, An Enemy of the State: The Life of Murray N. Rothbard (Amherst, NY: Prometheus Books, 2000).

317

Мюррей Ротбард. Стенограмма интервью двух Уолтеров. Документы Ротбарда, Институт Людвига фон Мизеса, Оберн, AL.

318

Ротбард к АР, 3 октября 1957, «Письма 1957 г. за июль – декабрь». Документы Ротбарда.

319

William F. Buckley Jr., “Reflections on Election Eve”, National Review, 3 ноября 1956.

320

Биографическое интервью 16.

321

Там же.

322

Смена фамилий Барбары и Нейтана породила почти столько же слухов, сколько Рэнд. Оба они объясняют это простым эстетическим предпочтением, опровергая утверждения о древнееврейском происхождении («ben Rand») или намерении отразить в нём фамилию Рэнд.

323

Роберт Гессен, интервью с автором, 11 декабря 2007.

324

Journals, 610.

325

Edward Purcell, The Crisis of Democratic Theory: Scientific Naturalism and the Problem of Value (Lexington: University of Kentucky Press, 1973).

326

Journals, 481.

327

Использование Рэнд в течение 1940-х гг. бензедрина хорошо задокументировано, и, согласно некоторым источникам, она продолжала его ежедневный приём по тому же рецепту вплоть до 1970-х. См.: Passion of Ayn Rand, 173, Anne Heller, Ayn Rand and the World She Made (New York: Doubleday, 2009), 304–305.

328

ARC, 03–58; Леонард Пейкофф, Устная История, интервью, ARP; Майк Уоллес, Устная история, интервью, ARP.

329

Alan Greenspan, The Age of Turbulence: Adventures in a New World (New York, Penguin, 2007), 41. Противоположная позиция см.: Greenspan: The Man behind the Money (Cambridge, MA: Perseus, 2000) and Jerome Tuccille in Alan Shrugged: Alan Greenspan, the World’s Most Powerful Banker (New York: Wiley, 2002), в обоих трудах Натаниэлю Брэндену отводилась основная роль, а сам Гринспен вспоминает Рэнд как человека, который больше всех помог ему наладить отношения с объективизмом. Гринспен, личная беседа с автором, 27 февраля 2009 г. Hiram Haydn, Words and Faces (New York: Harcourt College, 1973), 259.

330

Greenspan, The Age of Turbulence, 53. Justin Martin, Greenspan, 45. О влиянии Артура Бернса на Гринспена см.: Tuccille and Justin Martin, Greenspan.

331

Авторское интервью с Мартином Андерсоном, 1 января 2008.

332

Leonard Peikoff, “My Thirty Years with Ayn Rand: An Intellectual Memoir”, The Objectivist Forum, June 1987, 2; Сильвестр Петро, Устная история ARP.

333

Мюррей Ротбард к Ричарду Корнуэллу, 11 августа 1954, Документы Ротбарда.

334

Мюррей Ротбард к АР, 8 октября 1957, Документы Ротбарда.

335

Там же.

336

Там же.

337

Ричард Корнуэлл, Устная история, ARP.

338

N. Branden, Judgment Day, 129.

339

Роберт Гессен, интервью с автором, 11 декабря 2007.

340

Там же, 116.

341

Барбара Брэнден указывала на алкоголизм Фрэнка в его поздние годы. The Passion of Ayn Rand, 272–273, 339, 366, 384, Nathaniel Branden, My Years with Ayn Rand, 330, однако это утверждение решительно оспаривается в James Valliant in The Passion of Ayn Rand’s Critics (Dallas, TX: Durban House, 2005), 141–147. Разногласия сводятся к надёжности источников, которые Брэндены приводят в доказательство питейных привычек Фрэнка. С точностью определить диагноз человека, которого уже нет в живых, всегда трудно, однако, учитывая историю семьи Фрэнка, стресс, которому он подвергался, утверждения очевидцев, можно небезосновательно утверждать, что потребление Фрэнком алкоголя по меньшей мере наносило ущерб его здоровью. К такому же выводу приходит Энн Хеллер в Ayn Rand and the World She Made, 494.

342

Рэнд. Атлант расправил плечи, 939. Аллан Готтхельф представляет конструктивный анализ речи в “Galt’s Speech in Five Sentences (and 40 Questions)” в рамках Essays on Ayn Rand’s Atlas Shrugged, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2009).

343

Биографическое интервью 17.

344

Journals, 480.

345

После публикации «Атланта» Рэнд действительно делала наброски для ещё одного романа под названием «К Лорн Дитерлинг», что было скорее терапией, нежели серьёзной попыткой написания нового романа о героине, пытающейся сохранить чувство радости в жестоком мире. Journals, 706–715, 913–927.

346

Journals, 673.

347

Биографическое интервью 18, 25 апреля 1961 г.; Hiram Haydn, Words and Faces (New York: Harcourt College, 1974), 260–261; Bennett Cerf, At Random (New York: Random House, 1977), 249–250. Мнение Рэнд отличает от мнения Гайдна несколько деталей, в основном о том, насколько сильно в Random House хотели сотрудничать с ней как с автором. Я главным образом опираюсь на мнение Рэнд, поскольку оно засвидетельствовано ближе к времени актуальных событий, а также потому, что Рэнд была в курсе переговоров с её агентом, а Гайдн – нет.

348

Мики Райт, Устная история, ARP.

349

Роберт Гессен, интервью с автором, 7 декабря 2007.

350

“The Solid Gold Dollar Sign”, Time, October 14, 1957, 128. Яркий пример того, как рецензент потешается над Рэнд, см.: Donald Malcolm, “The New Rand Atlas”, The New Yorker, October 26, 1957, 194. Среди в основном негативных оценок «Атланта» было несколько исключений, по большей части от изданий, склоняющихся к политике правого крыла. См.: Paul Jordan-Smith, “Ideas Fill New Work, but Still It’s a Novel”, Los Angeles Times, October 6, 1957, E7; John Chamberlain, “A Reviewer’s Notebook: Atlas Shrugged”, The Freeman, December 1957, 53–56, M. E. Davis, “Reading for Pleasure: Creeping Collapse”, Wall Street Journal, October 10, 1957; Richard McLaughlin, “The Lady Has a Message…”, American Mercury, January 1958, 144–146.

351

Айн Рэнд. Атлант расправил плечи, юбилейное 35-е изд. (1957; New York: Penguin, 1992), 429. Последующие ссылки указаны в тексте.

352

Р. М. Линч. Standard Slag Company, Янгстаун, OH, к АР, 20 ноября 1957, ячейка 098-03С, ARP.

353

О развитии данной темы см.: Andrew Hoberek, The Twilight of the Middle Class: Post-World War II American Fiction and White-Collar Work (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005); Joseph Colin McNicholas, “Corporate Culture and the American Novel: Producers, Persuaders, and Communicators”, PhD diss., University of Texas at Austin, 1999.

354

Клемент Уильямсон, «Дорогой друг», письмо, сопровождающее «Веру и силу», переиздание, 10 октября 1960, ARP 105–12A.

355

Алгирд К. Pocius в новую американскую библиотеку, 5 января 1966, ARP 002–05C. Речь также были переиздана CF&I Steel Corporation, Management Newsletter, no. 169, июль 1966; в Cleveland Plain Dealer, 1 октября 1960 г. Shaker Savings Association; в памфлете, распространяемом Shaker Savings Association, ARP 083–28x.

356

К. У. Андерсон, заметка для руководителей IRG, 31 октября 1961, ARP09–11x.

357

Клемент Уильямсон к АР, 9 сентября 1960 г., ARP105–12A.

358

К. У. Андерсон к АР, 2 октября 1961, ARP042–02A; Р. Дж. Дункан к АР, 9 мая 1961, ARP 108–24A; Джозеф Моран к АР, 30 апреля 1962, ARP 108–24B; АР к Джону Салливану, 18 мая 1962, 108–24A. Двумя профессорами были Кларенс Уолтон и Ричард Иллс. Рэнд обратилась к аудитории в 1961, Ричард Иллс к АР – 12 июля 1961, ARP 108–24C. Целью симпозиума было решение вопросов, поднятых в «Человеке организации» Уильяма Х. Уайта. Ответ Рэнд на вопрос «Что такое природа «веры» или какой она должна быть в отношении современного менеджмента?» предшествовал её эссе «Для нового интеллектуала». Айн Рэнд. Вера в современный менеджмент. Atlanta Economic Review 8, no. 9 (1958): 1.

359

Granville Hicks, “A Parable of Buried Talents”, New York Times Book Review, 26 октября, 1957, 4–5. Положительная рецензия в The Times была написана Лорин Прюэтт, “The Battle against Evil”, New York Times Book Review, 16 мая 1943, 7, 18. Helen Beal Woodward, “Atlas Shrugged”, Saturday Review, 12 октября 1957, 25.

360

Биографическое интервью 17, 19 апреля 1961 г.

361

О нежелании писать рецензию см.: Уитакер Чемберс к Мюррею Ротбарду, 25 августа 1958, «Письма 1958 за июль – декабрь», Документы Ротбарда, Институт Мизеса. О мировоззрении Чемберса см.: Sam Tanenhous, Whittaker Chambers: A Biography (New York: Random House, 1997); Michael Kimmage, The Conservative Turn: Lionel Trilling, Whittaker Chambers, and the Lessons of Anti-Communism (Cambridge, MA: Harvard University Press 2009). Подробнее о рецензии Чемберса см.: Jennifer Burns, “Godless Capitalism: Ayn Rand and the Conservatives”, Modern Intellectual History 1, no. 3 (2004): 1–27.

362

Whittaker Chambers, “Big Sister Is Watching You”, National Review, December 28, 1957, 596.

363

Там же, 594.

364

См.: “Letters to the Editor”, National Review, January 18, 1958, 71.

365

John Chamberlain, “Reviewer’s Notebook: Atlas Shrugged”, National Review, January 18, 1958. См. Изабель Патерсон к Уильяму Ф. Бакли-мл., 2 января 1958 г., «Патерсон, Изабель (1958)», ячейка 6, Документы Уильяма Ф. Бакли-мл., Библиотека Йельского университета.

366

John Chamberlain, “To the Editor: An Open Letter to Ayn Rand”, National Review, 1 февраля 1958, 118. Мюррей Ротбард также встал на сторону Рэнд в последующей корреспонденции. См.: Rothbard, “To the Editor”, National Review, 25 января 1968, 95.

367

В дополнение к письму Маллендор написал две длинные заметки анализа «Атланта» объемом в шесть и пять страниц, датированные 15 сентября и 12 октября 1957 г. соответственно. «Уважаемые Карла и Луис», 22 сентября 1957, Документы Маллендора, «Рэнд, Айн», ячейка 23. Президентская библиотека Герберта Гувера, Уэст-Бранч, IA; Sidney Krupicka, “Letter to the Editor”, National Review, 13 февраля 1960, 117; Jim Kolb, “Letter to the Editor”, National Review, 1 февраля 1958, 119; Kevin Coughlin, “Letter to the Editor”, National Review, 1 февраля 1958, 119.

368

Людвиг фон Мизес к АР, 23 февраля 1958 г., цитата из Jörg Guido Hulsmann, Mises: The Last Knight of Liberalism (Auburn, AL: Ludwig Von Mises Institute, 2007), 996.

369

Роберт ЛеФевр к Роуз Уайлдер Лейн, 10 января 1958, и Роуз Уайлдер Лейн к Роберту ЛеФевру, 26 декабря 1957, ячейка 27, Документы Лейн, Президентская библиотека Герберта Гувера, Уэст-Бранч, IA.

370

Даже вреждебно настроенные рецензенты признавали, что книга Фридмана обеспечивала ценной пищей для ума. Большинство рецензий на роман «Атлант расправил плечи» публиковалось в научных журналах, поскольку они с наименьшей вероятностью стали бы переходить на личности в отличие от журналов массового рынка. Единственным популярным журналом, опубликовавшим рецензию на «Капитализм и свободу», был The Economist, давший положительную оценку. “A Tract for the Times”, The Economist, 16 февраля 1963. Прочие репрезентативные рецензии см.: Abba P. Lerner, “Capitalism and Freedom”, American Economic Review 53, no. 3 (1963): 458–460; F. X. Sutton, “Capitalism and Freedom”, American Sociological Review 28, no. 3 (1963): 491–492. Отрицательная рецензия см.: Oscar Handlin, “Capitalism and Freedom”, Business History Review 37, no. 3 (1963), 315–316. Фридман, не знавший Рэнд лично, оценил произведение, назвав её «крайне нетерпимой и догматичной личностью, сделавшей огромное доброе дело». Brian Doherty, “Best of Both Worlds: Milton Friedman Reminisces”, Reason, июнь 1995, 32–38.

371

Daniel Bell, The End of Ideology: On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties (New York: Free Press, 1960); Morton White, Social Thought in America: The Revolt against Formalism (New York: Viking, 1949). Они не стремились к некритическому взгляду на капитализм, а некоторые даже представляли, что будущее мира будет посткапиталистическим. Howard Brick, Transcending Capitalism: Visions of a New Society in Modern American Thought (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006); Nelson Lichtenstein, ed., American Capitalism: Social Thought and Political Economy in the Twentieth Century (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006).

372

Кетрин и Ричард Никерсоны, Устная история, ARP. Курсы Рэнд легли в основу The Art of Fiction: A Guide for Writers and Readers (New York: Plume, 2001).

373

Nathaniel Branden, Judgment Day: My Years with Ayn Rand (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 263.

374

Там же, 264.

375

Мюррей Ротбард к АР, 3 октября 1957, Письма 1957, июль – декабрь, Документы Ротбарда, Институт Людвига фон Мизеса.

376

Мюррей Ротбард к Кеннету С. Темплтону, 18 ноября 1957, Письма 1957, июль – декабрь, Документы Ротбарда.

377

Мюррей Ротбард к «Маме и папе», пятница, вторая половина дня 5:30, Документы Ротбарда.

378

Подробности из интервью с Робертом Гессеном, 7 декабря 2007; Мюррей Ротбард к «Маме и папе», 23 июля 1958, вечер среды 8:30. Документы Ротбарда. В итоге публикация состоялась. Murray N. Rothbard, “The Mantle of Science”, Scientism and Values, ed. Helmut Schoeck and James W. Wiggins (New York: D. Van Nostrand, 1960), 159–180.

379

Мюррей Ротбард к «Маме и папе», вторая половина дня, пятница, 5:30, Документы Ротбарда; Мюррей Ротбард к Уиакеру Чемберсу, 25 августа 1958., Письма 1958, июль – декабрь, Документы Ротбарда. О данном эпизоде см. также: Justin Raimondo, An Enemy of the State: The Life of Murray N. Rothbard (Amherst, NY: Prometheus Books, 2000); Мюррей Ротбард, «Моцарт был красным», доступно на веб-сайте www.lewtockwell.com/rothbard/mozart.html [19 февраля 2009]; Мюррей Ротбард. Социология культа Айн Рэнд доступно на сайте www.lewrockwell.com/rothbard/rothbard12.html [28 февраля 2009]

380

Сидни Хук к Барбаре Брэнден, 6 апреля 1984, ячейка 154, Документы Сидни Хука, Гуверовский институт, Стэнфордский университет.

381

См.: Бранд Бланшард к АР, 4 февраля 1965, АР к Бранду Бланшарду, 4 марта 1965, и Бранд Бланшард к АР, 28 мая 1967, ARP 100–12A.

382

Джон Хосперс к АР, 9 января 1961, ARP 141-HO3.

383

Джон Хосперс. Память об Айн Рэнд. Full Context, март/апрель 2001, 5.

384

Биографическое интервью 17.

385

Мартин Лин к АР, 31 октября 1960, ARP 001–01A.

386

АР к Мартину Лину, 30 ноября 1961, ARP 001–01A.

387

Мартин Лин к АР, 31 октября 1960, ARP 001–01A.

388

Хосперс. Память об Айн Рэнд, 6.

389

John Hospers, An Introduction to Philosophical Analysis, 2nd ed. (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1967), 591–94, 602–603; Джон Хосперс к Натаниэлю Брэндену, 25 июня 1965, ARP 141-HO3. Подборка корреспонденции между Рэнд и Хосперсом опубликована в Письмах, 502–563. Философа-экзистенциалиста Хазел Барнс Рэнд впечатлила меньше. Она заявила, что объективизм «строился на воображаемом исполнении желаний». Barnes, An Existentialist Ethics (New York: Knopf, 1967), 149.

390

Рэнд утверждала, что изменения были лишь косметическими, однако они попадали под две существенные категории: она переписала все сцены секса, чтобы изобразить мужских персонажей доминирующими над женскими, а также переработала все эпизоды, демонстрировавшие её ранний интерес к Ницше. Об исследовании этих изменений см.: Robert Mayhew, “We the Living: ‘36 and ‘59” в Essays on Ayn Rand’s We the Living, ed. Robert Mayhew (Lanham, MD: Lexington Books, 2004).

391

Nathaniel Branden, Judgment Day: My Years with Ayn Rand (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 314.

392

Популярность Рэнд говорит о новых понятиях в науке 1960-х – эпохи, для которой теперь была характерна как консервативная, так и либеральная политика, а также активизм, особенно среди молодёжи. См.: Rebecca E. Klatch, A Generation Divided: The New Left, the New Right, and the 1960s (Berkeley: University of California Press, 1999); John A. Andrew III, The Other Side of the Sixties: Young Americans for Freedom and the Rise of Conservative Politics (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1997); Gregory L. Schneider, Cadres for Conservatism: Young Americans for Freedom and the Rise of the Contemporary Right (New York: New York University Press, 1999). Прочие книги, в которых говорится о 1960-х как о политически разрозненном времени, см.: Mary C. Brennan, Turning Right in the Sixties: the Conservative Capture of the GOP (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995), 1; Maurice Isserman and Michael Kazin, America Divided: the Civil War of the 1960s (New York: Oxford University Press, 2000), 206; David Farber and Jeff Roche, The Conservative Sixties (New York: Peter Lang, 2003), 2–3; Rick Perlstein, Before the Storm: Barry Goldwater and the Unmaking of the American Consensus (New York: Hill and Wang, 2001).

393

См.: Алекс МакДоналд, обращение к Эдварду Беллами, Looking Backward 2000–1887, ed. Alex McDonald (Ontario: Broadview Literary Texts, 2003).

394

Барри Голдуотер к АР, 11 мая 1960, ARP043–05A, и АР к Барри Голдуотеру, 4 июня 1960, ARP 043–05A, Letters, 565–72.

395

Барри Голдуотер к АР, 10 июня 1960, ARP 043–05A.

396

Ayn Rand, “JFK: High Class Beatnik”, Human Events, 1 сентября 1960., 393.

397

Также существовал класс, который Рэнд откровенно называла «человеческим балластом», бездумно следовавший за любым из трёх, что превалировал. Ayn Rand, For the New Intellectual (New York: New American Library, 1961), 20.

398

Третий новый международный словарь английского языка, полное издание, определяет «альтруизм» как «непредусмотрительная внимательность, учёт или преданность интересам окружающих в соответствии с каким-либо этическим принципом». Обсуждение использования Рэнд определения Конта см.: Роберт Л. Кемпбелл. Альтруизм по Огюсту Конту и Айн Рэнд, и Robert H. Bass, “Egoism versus Rights”, Journal of Ayn Rand Studies 7, no. 2 (2006): 357–369.

399

Рэнд. Для нового интеллектуала, 11, 45.

400

Sidney Hook, “Each Man for Himself”, New York Times Book Review, 9 апреля,1961, 3, 28. Другие негативные рецензии «Для нового интеллектуала» см.: Charles Frederick Schroder, “Ayn Rand: Far Right Prophetess”, Christian Century, December 13, 1961,1493–1495; James Collins, “State of the Question: Ayn Rand’s Talent for Getting Headlines”, America, July 29, 1961, 569; “Born Eccentric,” Newsweek, March 27, 1961, 104; Joel Rosenblum, “The Ends and Means of Ayn Rand”, New Republic, April 24, 1961, 28–29; Bruce Goldberg, “Ayn Rand’s For the New Intellectual,” New Individualist Review, November 1961, 17–24. За первый год «Для нового интеллектуала» прошёл через пять изданий в твёрдом переплёте, а также был выпущен тиражом в 200 тыс. экземпляров в мягком переплёте.

401

Gore Vidal, “Two Immoralists: Orville Prescott and Ayn Rand” в Rocking the Boat (Boston: Little, Brown, 1962), 232, перепечатано из Esquire, июль 1961.

402

Daniel Bell ed., The New American Right (New York: Criterion, 1955) и The Radical Right, 3rd ed. (1963; New Brunswick, NJ: Transaction, 2002). Когда данная интерпретация стала преобладающей, общепринятым стало считать, что она даёт большее представление о взглядах либеральных историков середины века, чем консерваторов, которых они изучали. См.: Michael Paul Rogin, The Intellectuals and McCarthy: The Radical Specter (Cambridge, MA: MIT Press, 1967); Alan Brinkley, “The Problem of American Conservatism”, American Historical Review 99, no. 2 (1994): 409–429.

403

О важности мятежной идентичности в послевоенном обществе и консерватизме в частности см.: Grace Hale, Rebel, Rebel: Why We Love Outsiders and the Effects of This Romance on Postwar American Culture and Politics (New York: Oxford University Press, 2009); Kevin Mattson, Rebels All! A Short History of the Conservative Mind in Postwar America (Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2008).

404

Рэнд сочла написание еженедельной колонки затратным по времени, а синдицированные продажи были плохими. Рекс Барли к АР, 14 декабря 1962, ARP 045–11A. Статьи Рэнд собраны и опубликованы под другими заголовками: Ayn Rand, The Ayn Rand Column, ed. Peter Schwartz (Oceanside, CA: Second Renaissance Books, 1991).

405

Ayn Rand, “Check Your Premises”, The Objectivist Newsletter 1, no. 1 (1962): 1.

406

Edith Efron, “The Feminine Mystique”, The Objectivist Newsletter 2, no. 7 (1963): 26.

407

Эл Рамрас, Устная история, ARP. Эдит Эфрон позже станет консервативной журналисткой, чьей основной тематикой будет медиапредвзятость. Efron, The News Twisters (Los Angeles: Nash, 1971). Она также была гострайтером для министра финансов Уильяма Саймона, A Time for Truth (New York: Reader’s Digest Press, 1978). Интервью Рэнд для радио Columbia были переизданы в Ayn Rand, Objectively Speaking: Ayn Rand Interviewed, ed. Marlene Podritske and Peter Schwartz (New York: Lexington Books, 2009). АР к Хью Хефнеру, 14 марта 1964, ARP 060–14A.

408

Майк Уоллес, Устная история, ARP; Фредерик Файнгерш, Устная история, ARP.

409

Эд. Бартельмес к Бобу Паркеру, Time, Inc., мимеографированный доклад независимого публициста, 18 февраля 1960, ячейка 6, Документы Изабель Патерсон, Президентская библиотека Герберта Гувера, Уэст-Бранч, IA.

410

Некоторые примеры влияния Рэнд на учебные программы колледжей: эссе Рэнд «Вера и сила» было переиздано в William M. Jones, Stages of Composition: A College Reader (Boston: D. C. Heath, 1964); см.: Элеанор Моррис к Ар, 15 мая 1964, ARP 001–04A. «Атлант расправил плечи» был обозначен темой курсовой работы в Rhetoric 102 Университета Иллинойса в Нейви-Пир, весна 1960, учебный план, Rhetoric 102, ARP-006-02E. Её произведение изучали в рамках курса социальной и политической философии в Колорадском университете в 1964; см.: Джон Нельсон к АР, 2 апреля 1964, ARP 100–13B. В 1965 Леонард Пейкофф провёл в Денверском университете семинар для выпускников «Объективистская теория знания».

411

Карен Ридстром. Интервью с Мюрреем Франком. Full Context, июнь 1992, 3; Уит Хенкок к АР, 9 апреля, ARP 040–07C; Карен Ридстром. Интервью с Уолтером Донвеем. Full Context, май 1992, 3.

412

См.: Hilary Putnam, “A Half Century of Philosophy”, and Alexander Nehamas, “Trends in Recent American Philosophy” в American Academic Culture in Transformation: Fifty Years, Four Disciplines, ed. Thomas Bender and Carl E. Schorske (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997). Готовность Рэнд обратиться к широкой аудитории и популяризировать свои опасения ознаменовала её возвращение к ранним идеалам дисциплины, которую Брюс Куклик называет «Американской общественной философией». Kucklick, The Rise of American Philosophy (New Haven, CT: Yale University Press, 1977), 23.

413

Карен Пинто и Дэвид Ойерли. Интервью с Томом Бетелем. Full Context, январь / февраль 1999, 1.

414

Майкл МакЭлви к АР, 24 августа 1965, ARP039–07A.

415

Айн Рэнд, “The Girl Hunters”, The Objectivist Newsletter 1, no. 10 (1962), 42. Данная статья также вышла в рубрике Los Angeles Times.

416

Карен Ридстром. Интервью с Марком Скоттом, Full Context, март 1990, 3; Роберт Л. Уайт. Айн Рэнд – правый хипстер, New University Thought, август 1962, 65.

417

Джо Э. Прюитт к АР, 31 марта 1967, ARP005–18A; Джон Гельски к АР, 8 сентября 1964, ARP 039–06C; цитата Шерон Пресли в Klatch, A Generation Divided, 70.

418

Артур Кестлер, глава 1 в Richard Crossman, Louis Fischer, Andre Gide, Arthur Koestler, Silone Ignazio, Stephen Spender, and Richard Wright, The God That Failed: Six Studies in Communism (London: Hamish Hamilton, 1950), 32; Шарлотта Херинг к АР, 27 июля 1964, ARP 039–06D.

419

Edward Cain, They’d Rather Be Right: Youth and the Conservative Movement (New York: Macmillan, 1963), 48.

420

Ридстром. Интервью с Уолтером Донвеем, 3.

421

Майкл МакЭлви к АР, 24 августа 1965, ARP039–07A.

422

Натаниэль Брэнден. Отчёт для наших читателей, The Objectivist Newsletter 2, no.12. (1963): 48; Нора Эфрон. Странная простота, New York Times Book Review, 5 мая 1968, 8; Лило К. Люксембург к Сидни Хуку, 9 апреля 1961, Документы Сидни Хука, ячейка 154, «Айн Рэнд», Архивы Гуверовского института, Стэнфордский университет.

423

Уайт. Айн Рэнд – правый хипстер, 71.

424

«Исследование отношения к политике и религии среди студентов американских колледжей», National Review, 8 октября 1963, спецприложение. Исследований объективистской молодёжи, дошедших до наших дней, не осталось, однако можно предположить, что её представители имели больше общего с консервативной молодёжью в целом, характеризовавшейся студентами колледжей с доходом слегка ниже нормы по отношению к остальным студентам в целом и большим разрывом между ними и студентами, придерживавшимися левых взглядов, которые чаще всего были из обеспеченных семей. См.: Райли Данлап. Радикальные и консервативные студенты-активисты: сравнение социального происхождения, Pacific Sociological Review, 13 (лето 1970 г.): 171–180; Дэвид Уэстби и Ричард Браунгарт. Класс и политика в социальном происхождении политически активных студентов, American Sociological Review 31 (1996): 690–692. Религиозное воспитание и социальное происхождение были, по словам исследователей, наиболее важными факторами при определении политической оринетации. Клатч. Разделённое поколение; Маргарет М. Браунгарт и Ричард Браунгарт. Жизненный цикл развития лидеров студентов-активистов левого и правого крыла в течение 1960-х, Political Psychology 2 (1990): 243–282.

425

О влиянии Рэнд на YAF см.: Эндрю. Обратная сторона 60-х, 61–62, 106–107; Шнайдер. Консервативные кадры, 156, Роберт Шухман к АР, 15 октября 1959, ARP 105-12D.

426

Karl Hess, Mostly on the Edge: An Autobiography (Amherst, NY: Prometheus Books, 1999), 207; Тибор Махан к АР, без даты, примерно 1962, ARP 020–02A. Вдобавок к множеству публикаций о либертарианстве Махан впоследствии стал одним из партнёров-сооснователей журнала Reason. О его взаимодействии с Рэнд см.: Machan, The Man without a Hobby: Adventures of a Gregarious Egoist (Lanham, MD: Hamilton Books, 2004). Крейг Хоуэлл к АР, 26 марта 1966, ARP 040–07D.

427

Кампания Голдуотера теперь признаётся поворотным моментом в истории консервативного движения. См.: Перлштейн. Перед бурей; Lisa McGirr, Suburban Warriors: The Origins of the New American Right (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001); Brian Doherty, Radicals for Capitalism: A Freewheeling History of the Modern American Libertarian Movement (New York: Public Affairs, 2007). 30.

428

Рэнд, Айн. Предложение / Айн Рэнд // The Objectivist Newsletter. 1963. 2, № 10. С. 40. О надеждах Рэнд в отношении участия в кампании 1960-го и 1964-го см.: Мюриэл Холл к Натаниэлю Брэндену, 11 июня 1960, ARP 040–07D; Барри Голдуотер к Герберту Баусу, 14 августа 1964, ARP 044–05D.

429

Элейн Кальберман к АР, 7 мая 1964, ARP 060–17x; Брэнден, Натаниэль. Доклад для наших читателей / Натаниэль Брэнден // The Objectivist Newsletter. 1964. 3, № 12. С. 51.

430

Цитата Голдуотера см.: Перлштейн. Перед бурей, 234. Вашингтонская призывная комиссия Голдуотера, председатель Люк Уильямс, 4 ноября 1963, к Signet Books, ARP 043–05A.

431

Jerome Tuccille, It Usually Begins with Ayn Rand (New York: Stein and Day, 1971), 39, 37; Минто, Уильям. Интервью с Робертом Пулом / Уильям Минто, Карен Минто // Full Context. 1999. – Май / июнь. 1; Ричард, Пол. Писатель откладывает ручку и берёт факел / Пол Ричард // Washington Post. 1967. 21 ноября. В3; Отголоски и решения // Washington Star. 1964. 3 сентября. А10.

432

Ayn Rand, “Check Your Premises: Racism”, The Objectivist Newsletter 2, no. 9 (1963), 35. Взгляды Рэнд можно расценивать как раннюю итерацию расово-нейтрального дискурса прав личности, которые тем не менее оказали значительное влияние на расовую политику как на федеральном уровне, так и на уровне штата, в особенности в пригородах. Книги, в которых поднимается тема расовых вопросов, см.: Matthew Lassiter, The Silent Majority: Suburban Politics in the Sunbelt South (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006); Kevin Kruse, White Flight: Atlanta and the Making of Modern Conservatism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007); Donald T. Critchlow and Nancy MacLean, Debating the American Conservative Movement: 1945 to the Present (New York: Rowman and Littlefield, 2009).

433

Подробнее о JBS см.: Donald T. Critchlow, The Conservative Ascendancy: How the GOP Right Made Political History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 56–59; Jonathan M. Schoenwald, A Time for Choosing: The Rise of Modern American Conservatism (New York: Oxford University Press, 2001), especially 78–93; Eckard V. Toy Jr., “The Right Side of the 1960s: The Origins of the John Birch Society in the Pacific Northwest,” Oregon Historical Quarterly 105, no. 2 (2004), 260–283.

434

Ayn Rand, “‘Extremism’ or the Art of Smearing”, The Objectivist Newsletter 3, no. 9 (1964): 38; Д. А. Уэйт к миссис Теодор Дж. Траск, 30 апреля 1964, ячейка 7, папка «64», Документы JBS, Библиотека Джона Хея, Брауновский университет.

435

Рэнд, «Экстремизм», 37.

436

О действиях Рэнд после кампании см.: Ayn Rand, “It Is Earlier Than You Think”, The Objectivist Newsletter 3, no. 12 (1964): 50. Предупреждение Рэнд о проигрыше Голдуотера см.: Ayn Rand, “Special Note,” The Objectivist Newsletter 3, no. 10 (1964), 44. Рэнд адресовала свою речь Майклу Д. Гиллу из «Граждан за Голдуотера – Миллера», проинструктировав, что её может использовать либо Голдуотер, либо Эйзенхауэр. АР к Майклу Д. Гиллу, 28 октября 1964, ARP 043–05A.

437

Успех Голдуотера однажды принимали за то, что вдохновило Ричарда Никсона на проведение Южной стратегии, впервые упомянутой Кевином Филлипсом в The Emerging Republican Majority (New Rochelle, NY: Arlington House, 1969), однако её важность поставил под вопрос Мэтью Ласситер, полагавший, что её лучше воспринимать как стратегию для пригорода (Lassiter, The Silent Majority: Suburban Politics in the Sunbelt South). Byron Schafer and Richard Johnston, The End of Southern Exceptionalism: Class, Race, and Partisan Change in the Postwar South (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), придерживаются той же позиции. Прочие книги, в которых упоминается этот важный вопрос: Kruse, White Flight, 252–255; Thomas B. Edsell and Mary Edsell, Chain Reaction: The Impact of Race, Rights, and Taxes on American Politics (New York: Norton, 1991); Jason Sokol, There Goes My Everything: White Southerners in the Age of Civil Rights 1945–1975 (New York: Knopf, 2006), 272–275; Dan Carter, The Politics of Rage: George Wallace, The Origins of the New Conservatism, and The Transformation of American Politics (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000); Michael Flamm, Law and Order: Street Crime, Civil Unrest, and the Crisis of Liberalism in the 1960s (New York: Columbia University Press, 2005); Joseph Lowndes, From the New Deal to the New Right: Race and the Southern Origins of Modern Conservatism (New Haven, CT: Yale University Press, 2008); Joseph Crespino, In Search of Another Country: Mississippi and Conservative Counterrevolution (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007); Rick Perlstein, Nixonland: The Rise of a President and the Fracturing of America (New York: Scribner, 2008).

438

Murray Seeger, “Hope Still Found for Conservatism”, New York Times, November 5, 1964, 20.

439

Barry Goldwater, “For a Free Society”, Herald Tribune, June 20, 1965, 8. Упоминание из: Рэнд. «Раньше, чем вы думаете».

440

Рэнд. «Раньше, чем вы думаете», 50.

441

Майкл П. Лековк к АР, 7 февраля 1965 г., ARP 040-07F.

442

Milton Friedman with Rose Friedman, Capitalism and Freedom (Chicago: University of Chicago Press, 1962), 1.

443

См.: Беннетт Серф к АР, 18 октября 1963 г., АР к Беннетту Серфу, 30 октября 1963 г., Беннетт Серф к АР 1 ноября 1963 г., 22 ноября 1963 г. и 7 февраля 1964 г., ARP 131–10B. Беннетт Серф к Элейн Кальберман, 14 января 1966 г., ARP 131–10C. Серф о своих отношениях с Рэнд см.: At Random: The Reminiscences of Bennett Cerf (New York: Random House, 1977).

444

Айн Рэнд. «Объективистская этика», речь на симпозиуме Висконсинского университета, «Этика в наше время», 9 января 1961 г., переиздана в «Добродетели эгоизма» (New York: Signet, 1964), 34.

445

Рэнд. «Добродетель эгоизма», 114.

446

Рэнд. «Для нового интеллектуала» в «Для нового интеллектуала», 55.

447

См., например: Рэнд, Айн Капитализм: неизвестный идеал / Айн Рэнд // New York: Penguin, 1967. С. 48, 216; Рэнд. «Для нового интеллектуала», 43. «Под прицелом пушки» было фирменной фразой либертарианцев. Именно так Людвиг фон Мизес отзывался о коллективных сделках. Цитата Мизеса из Kimberly Phillips-Fein, Invisible Hands: The Making of the Conservative Movement from the New Deal to Reagan (New York: Norton, 2009), 105. Неясно, пришли ли Мизес и Рэнд к этой фразе независимо или один услышал её от другого.

448

Рэнд. Добродетель эгоизма, 137, 131.

449

«Объективистский календарь», The Objectivist Newsletter, апрель 1965 г., 18. Гессен, интервью с автором, 11 декабря 2007 г.

450

Adriana Slifka, “Ayn Rand Pulls TV Mail”, Youngstown Vindicator, 19 декабря 1967 г., ARP 006–4A; Эдвард Кун, Новая американская библиотека к АР, 28 февраля 1968 г., ARP 088–02A.

451

Turner Advertising Company установила билборды в январе 1967 в семи крупнейших городах Юга: Атланта (80 билбордов), Ковингтон, штат Кентукки (20), Чарлстон (24), Чаттануг (32), Ричмонд (40) и Роанок (20). Затраты составили примерно 8000 долларов, которые Тернер оплатил сам. “It’s Message in Question on Rebirth of Man’s Spirit”, Atlanta Journal Constitution, 5 февраля 1967, 21; Тед Тернер к Полу Гитлину, 1 марта 1967, ARP 003–07x.

452

Хотя в NBI, по всей видимости, не вели точный подсчёт своих студентов, основываясь на цифрах за последние два года, по самым скромным подсчётам, количество студентов будет в пределах 10 тыс. (в среднем 2000 студентов по меньшей мере за пять лет; NBI существовал с 1958 по 1968). В списке рассылок университета числилось 40 тыс. людей.

453

Jerome Tuccille, It Usually Begins with Ayn Rand (New York: Stein and Day, 1971), 23; Karen Minto and David Oyerly, “Interview with Henry Mark Holzer”, Full Context, июль / август 2001, 5; Цитата Кей Нолти Смит in Jeff Walker, The Ayn Rand Cult (La Salle, IL: Open Court Press, 1999), 175.

454

Nathaniel Branden, “A Report to Our Readers”, The Objectivist Newsletter, декабрь 1963, 47. В 1965 Нейтан в сопровождении Рэнд провёл первую лекцию из нового курса NBI в Бостоне и Вашингтоне, округ Колумбия.

455

«Базовые принципы объективизма», памфлет NBI, ARP 017–05B.

456

Ayn Rand, “Cashing In: The Student Rebellion”, in Capitalism: The Unknown Ideal (New York: Penguin, 1967), 251.

457

АР к Джону Голдену, 10 июня 1966, ARP 042–02B.

458

Черновой медиарелиз, 001–01A; АР к Л. Копачу, 20 марта 1966, ARP 039–07A; Doris Gordon, “My Personal Contacts with Ayn Rand”, Full Context, март / апрель 2001, 7.

459

Nathaniel Branden, “A Message to Our Readers”, The Objectivist Newsletter, April 1965, 17.

460

Там же.

461

О деятельности Ротбарда в течение этого времени см.: Brian Doherty, Radicals for Capitalism: A Freewheeling History of the Modern Libertarian Movement (New York: Public Affairs, 2007); Justin Raimondo, An Enemy of the State: The Life of Murray N. Rothbard (Amherst, NY: Prometheus Books, 2000). Величайшим неожиданным успехом Ротбарда стала статья в Ramparts, флагманском журнале студенческого левого крыла. Murray Rothbard, “Confessions of a Right-Wing Liberal”, Ramparts, June 15, 1968, 48–52.

462

Richard Weaver, Ideas Have Consequences (Chicago: Regnery, 1948). Хотя Уиверу не нравилось название, предложенное издателем, оно отражало суть консервативного мировоззрения. Barry Goldwater, The Conscience of a Conservative (New York: McFadden-Bartell, 1960), 10–11.

463

Rand,“CashingIn”, 269, 268.

464

Robert Hinck, “New Group Arises to Battle SDS”, Columbia Owl, 29 марта 1967 г., 1. «Студенты за демократическое общество (SDS)» была левой студенческой организацией.

465

Frank Bubb, “Demonstration or Coercion?”, Washington University Student Life, 13 декабря 1968, 9.

466

Комитет по защите прав собственности, For a Civilized University, памфлет, 1967, ARP 005–18A.

467

Эрл Вуд к АР, 6 января 1966 и 8 мая 1967, ARP 005–18A. Конференция прошла в соответствии с планами и привлекла две сотни участников.

468

Ayn Rand, The Objectivist, апрель 1967, 256.

469

Jarret Wollstein, “Objectivism – A New Orthodoxy?”, The New Guard, октябрь 1967, 14–21.

470

Это подтверждают многочисленные свидетели. См.: Джой Паркер, письмо редактору Playboy, июнь 1964, “Born Eccentric”, Newsweek, 27 марта, 1961, 104; John Kobler, “The Curious Cult of Ayn Rand”, Saturday Evening Post, 11 ноября 1961.

471

Дон Вентура, Устная история, ARP; Илона Ройм Смиткин, Устная история, ARP. Энн Хеллер считает, что Фрэнк может страдать от контрактуры Дюпюитрена, которую зачастую связывают со злоупотреблением алкоголя. Anne C. Heller, Ayn Rand and the World She Made (New York: Doubleday, 2009), 357.

472

Патрисия Скотт к АР, 6 апреля 1967, ARP 003–13A.

473

Рэнд, Айн. Атлант расправил плечи / Айн Рэнд. Юбилейное 35-е изд. 1957. New York: Penguin, 1992. С. 460.

474

Рэнд, Айн. Философия: кому она необходима? / Айн Рэнд. New York: Signet, 1982. С. 17; Рэнд, Айн. Атлант расправил плечи / Айн Рэнд. С. 962.

475

Nathaniel Branden, “Intellectual Ammunition Department: Reason and Emotion”, The Objectivist Newsletter 1, no. 1 (1962): 3.

476

Биографическое интервью 17, 19 апреля 1961. Неудивительно, что объективистская психотерапия породила то, что Джастин Раймондо называет «пластом литературы о восстановлении», включая Ellen Plasil, Therapist (New York: St. Martin’s Press, 1985); Jeff Walker, The Ayn Rand Cult (Chicago: Open Court Press, 1999); Sidney Greenberg, Ayn Rand and Alienation: The Platonic Idealism of the Objective Ethics and a Rational Alternative (San Francisco: Sidney Greenberg, 1977). Сам Брэнден в дальнейшем говорил, что большая часть его работы была направлена на устранение вреда, причинённого объективистом психотерапии. См.: N. Branden, “Benefits and Hazards of the Philosophy of Ayn Rand”, доступно на веб-сайте www.nathanielbranden.com/catalog/articles_essays/benefits_and_hazards. html [23 февраля, 2009].

477

Подробности финальной стадии их отношений см.: Barbara Branden, The Passion of Ayn Rand (Garden City, NY: Doubleday, 1986); Nathaniel Branden, Judgment Day: My Years with Ayn Rand (Boston: Houghton Mifflin, 1989); James Valliant, The Passion of Ayn Rand’s Critics (Dallas: Durban House, 2005).

478

Ayn Rand, “An Answer to Readers: About a Woman President”, The Objectivist, декабрь 1968 г., 561–563. О мнении Рэнд по поводу гендера см.: Love Brown, “Ayn Rand: The Woman Who Would Not Be President”, in Feminist Interpretations of Ayn Rand, ed. Mimi Reisel Gladstein and Chris Matthew Sciabarra (University Park: Pennsylvania State University Press, 1999), 275–298.

479

Брэнден, Б. Тайная страсть Айн Рэнд, 338.

480

The Objectivist, июнь 1968, 480. Для сравнения: у National Review было 18 тыс. подписчиков в 1957, во время выпуска рецензии Уиттакера Чемберса на роман «Атлант расправил плечи». С этого момента аудитория журнала начала стремительно увеличиваться, достигнув к 1964 90 тыс. человек. John B. Judis, William F. Buckley, Jr.: Patron Saint of the Conservatives (New York: Simon and Schuster, 1988), 140, 221. Подобным образом в 1960-х аудитория The New Republic достигла 100 тыс. человек. Richard H. Pells, The Liberal Mind in a Conservative Era: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1989), 65. В отличие от них, для своих журналов Рэнд не принимала рекламные предложения или благотворительные пожертвования, а также располагала гораздо более скромным бюджетом. Их можно сравнить с Partisan Review, аудитория которого никогда не превышала 15 тыс. подписчиков. Joseph Berger, “William Phillips, Co-Founder and Soul of Partisan Review, Dies at 94”, New York Times, 14 сентября 2002.

481

“Atlas Shrugged”, Valley Morning News (Harlingen, TX), August 1, 1966, ARP 006–04C; “Atlas Shrugged Coming True?”, Orange County Register, 10 февраля 1963 г., C12; Muskegon Manufacturer’s Association, циркуляр W-80, 15 июня 1962, ARP 006–02D; “Unreasonable Quotas: Oil Import Curbs Are Damaging the National Interest”, Barron’s, 27 ноября 1961, 1. Другие цитаты Рэнд см.: Barron’s “Graven in Copper”, 10 января 1966, 1; “Shape of Things to Come”, 9 сентября 1965, 1. Rand’s editorial “What Is Capitalism?” дата публикации 3 января 1966, 1. Несмотря на отсутствие подписей авторства статей, они, скорее всего, были написаны давним редактором Barron’s Робертом М. Блейбергом, поклонником Рэнд и близким другом Алана Гринспена.

482

Honor Tracy, “Here We Go Gathering Nuts”, The New Republic, 10 декабря 1966, 27–28.

483

Айн Рэнд. Крах консенсуса // Капитализм: неизвестный идеал, 223, 224.

484

Там же, 226.

485

Там же, 230, 232.

486

Айн Рэнд. Крах консенсуса, 235.

487

DVD «Проект объективистской истории», ч. 2, «Ранние годы».

488

Мартин О. Хатчинсон, письмо редактору, National Review, 14 мая 1982, 520. Об оппозиции либертарианцев военной обязанности см.: Догерти. Радикалы за капитализм.

489

Уильям Ф. Бакли-мл. к М. Стэнтону Эвансу, 28 февраля 1967, Эванс, М. Стэнтон, ячейка 43, Документы Уильяма Ф. Бакли, Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет. Эванс был автором «Бунта на кампусе» (Chicago: H. Regnery, 1962) и ряда других книг по консерватизму, в том числе защиты сенатора Джо Маккарти, «Чёрный список истории: нерассказанная история сенатора Джо Маккарти и его борьбы с врагами Америки» (New York: Crown Forum, 2007). О ранней карьере Стэнтона см.: John A. Andrew III, The Other Side of the Sixties: Young Americans for Freedom and the Rise of Conservative Politics (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1997), 65, 61–62.

490

M. Stanton Evans, “The Gospel According to Ayn Rand”, National Review, 3 октября 1967, 1067.

491

Подробнее о взгляде Эванса на Рэнд см.: Jennifer Burns,“GodlessCapitalism: Ayn Rand and the Conservatives”, Modern Intellectual History 1, no. 3 (2004): 1–27.

492

“Objectivist Calendar”, The Objectivist, ноябрь 1967 г., 366.

493

Charles Frederick Schroeder, “Ayn Rand: Far Right Prophetess”, Christian Century, 13 декабря 1961, 1494; “Born Eccentric”, 104; Kobler, “The Curious Cult of Ayn Rand”. Очередной пример репрезентативной характеристики, завершающейся довольно резкой нотой похвалы объективистами Гитлера см.: Nora Sayre, “The Cult of Ayn Rand” in Sixties Going on Seventies (Piscataway: Rutgers University Press, 2006), 173–177.

494

Dora Hamblin, “The Cult of Angry Ayn Rand”, Life, 7 апреля 1967, 92–102; Tuccille, It Usually Begins With Ayn Rand, 23; Nathaniel Branden, “Intellectual Ammunition Department: What Is Psychological Maturity?”, The Objectivist Newsletter 4, no 11 (1965): 53. Следует отметить, что использование Рэнд как доказательства не ограничивалось лишь её произведениями. Один из писателей для The Freeman процитировал её историю о фабрике, организованной в соответствии с коллективистскими принципами, чтобы доказать, что коммунизм не сможет функционировать в рамках бизнеса. См.: John C. Sparks, “Least of All – The Family”, The Freeman, март 1963, 41.

495

Albert Ellis, Is Objectivism a Religion? (New York: Lyle Stuart, 1968); Джон Хосперс к АР, 25 мая 1960 г., ARP 146-H01.

496

Letters, 531, 532.

497

Там же, 532, 535, 533.

498

Karen Reedstrom, “Interview with Laurence I. Gould”, Full Context, ноябрь 1991, 3.

499

Джен Шульман, ранее Ричман, 26 сентября 1997, Устная история, ARP; Martin Anderson, The Federal Bulldozer: A Critical Analysis of Urban Renewal 1949–1962 (Cambridge, MA: MIT Press, 1964); Мартин Андерсон, интервью с автором, 11 января 2008 Чарльз и Мэри Энн Сурес о дружелюбии Рэнд см.: Facets of Ayn Rand (Irvine, CA: Ayn Rand Institute, 2001).

500

Karen Reedstrom, “Interview with Roger Donway”, Full Context, май 1992, 1; Karen Reedstrom and David Saum, “Interview with Ronald E. Merrill”, Full Context, ноябрь 1995, 7.

501

NBI, «Базовые принципы объективизма», листовка, 27–06-A; Karen Reedstrom and Rick Minto, “Interview with Eric Mack”, Full Context, май 1997, p.1.

502

Plasil, Therapist, 45.

503

Sky Gilbert, The Emotionalists (Winnipeg: Blizzard, 2000), 10. Крис Сиабарра продолжает изучать данную тему в Ayn Rand, Homosexuality, and Human Liberation (Cape Town, South Africa: Leap Publishing, 2003).

504

Кей Нолт Смит, цитата из Walker, The Ayn Rand Cult, 14. Подробнее о платьях и обеденном столе см.: Айрис Белл, Устная история ARP; Шелли Рубен, Устная история, ARP.

505

Roy A. Childs Jr., “Ayn Rand and the Libertarian Movement” in Liberty against Power: Essays by Roy Childs, Jr., ed. Joan Kennedy Taylor (San Francisco: Fox and Wilkes, 1994), 278; Howard McConnel to AR, 7 января 1959, ARP 003–13B; Susan Reisel to AR, 17 октября 1962, ARP 038–04C.

506

Авторское интервью с Робертом Гессеном, 7 декабря 2007.

507

Karen Minto and David Oyerly, “Interview with Henry Mark Holzer”, Full Context, июль / август 2001, 5.

508

Эдит Эфрон к АР, датировка – «вторник», ARP 020–01M. Позже Эдит оправится от шока, вызванного своим изгнанием, и раскритикует конформизм «Коллектива», но в то же время сохранит благодарность за идеи Рэнд. Личный разговор автора с Леонардом Богартом.

509

Karen Minto, “Interview with Barbara Branden”, Full Context, сентябрь / октябрь 1998, 9.

510

Valliant, The Passion of Ayn Rand’s Critics, 241, 245.

511

Рэнд, Айн. Источник / Айн Рэнд. Юбилейное 50-е изд.; 1943. New York: Signet, 1993. С. 496.

512

См.: Брэнден, Б. Тайная страсть Айн Рэнд, 347; Брэнден, Н. Судный день, 387–88.

513

Мед Фостер, Устная история, ARP.

514

Karen Reedstrom, “Interview with George Walsh”, Full Context, February 1991, 4. Когда адвокат Рэнд запросил письма в поддержку опубликованных Рэнд заявлений против Брэндена, практически все близкие друзья последнего, включая его сестру, ответили длинными рассуждениями о недостатках и изъянах его характера. Данный материал был собран в ответ на угрозу юридических разбирательств со стороны Брэндена. См.: Архивный справочник, Документы Айн Рэнд, Институт Айн Рэнд.

515

Ayn Rand, “To Whom It May Concern”, The Objectivist, май 1968, 449, 457. Согласно юристу и экономисту Рэнд, её завуалированные обвинения Брэндена в финансовых махинациях и кражах были безосновательны. Ридстром, Интервью с Генри Марком Хольцером.

516

Натаниэль Брэнден, «В ответ Айн Рэнд» в Документах Роя Чайлдса, ячейка 31, «Объективизм Айн Рэнд», Архивы Гуверовского института, Стэнфордский университет.

517

Ридстром. Интервью с Джорджем Уолшем, 4.

518

National Review, 17 декабря 1968, 1257.

519

Сандра Дж. Уэллс к АР, 7 апреля 1969, ARP 155–04x.

520

Я использую термин «объективист» для обозначения людей, считающих, что на них оказали большое влияние идеи Рэнд, однако они могут быть согласны с ними не полностью.

521

В “No War, No Welfare, and No Damn Taxation: The Student Libertarian Movement, 1968–1972,” in The Vietnam War on Campus: Other Voices, More Distant Drums, ed. Mark Jason Gilbert (Westport, CT: Praeger, 2001) Джонатан Шенвальд называет либертарианское движение «второстепенной третьей волной студенческого активизма 1960-х» и «кульминацией действий данного поколения» (21, 22). Несмотря на то что Шенвальд правильно идентифицировал связь между двумя активистскими движениями, в своём анализе он путает правых и левых, а также обходит вниманием их происхождение, как и их цели и идеологии. Он полагает, что Либертарианская партия была для движения «смертельным ударом», но результаты моего исследования говорят о том, что Либертарианская партия появилась на основе процветающей субкультуры, в которой студенты и выпускники играют ключевую роль. Партию следует считать пиком развития субкультуры, нежели её концом. См.: Jennifer Burns, “O Libertarian, Where Is Thy Sting?”, Journal of Policy History 19, no. 4 (2007): 453–471. См. также: John L. Kelley, Bringing the Market Back In: The Political Revitalization of Market Liberalism (New York: New York University Press, 1997).

522

В течение этого времени Рэнд по-прежнему дружила с Гессенами, хотя они переехали в Принстон, штат Нью-Джерси, и теперь встречались реже.

523

Nathaniel Branden, The Psychology of Self Esteem (Los Angeles: Nash, 1969). Брэнден называл свою позднюю терапевтическую практику эклектичной и экспериментальной, основанной на гештальттерапии, биоэнергетическом анализе Александра Лоуэна и собственной методике законченных предложений. Среди прочих практиков, подходы которых вызывали у Брэндена интерес, были Вильгельм Райх, Артур Янов, Абрахам Маслоу и Томас Сас. «Break Free! An Interview with Nathaniel Branden”, Reason, октябрь 1971 г., 4–19. Связь с психологией нового времени (которую один комментатор называет «поиском высшего Я») и её влияние на Брэндена также стоят дальнейшего изучения. Richard Kyle, The New Age Movement in American Culture (Lanham, MD: University Press of America, 1995), 137. Несмотря на то что Брэнден никак не был связан с Институтом Эсален, Джеффри Крипал в Esalen: America and the Religion of No Religion (Chicago: University of Chicago Press, 2007) предлагал действенные методы понимания исторической важности популярной психогии 1970-х. Объёмы продаж книг Брэндена могут сравниться с тиражами Рэнд. Согласно его веб-сайту, его 20 книг разошлись тиражом в 6 млн копий. См.: www.nathanielbranden.com [5 марта 2009.]

524

Рэнд, Айн. Источник / Айн Рэнд. Юбилейное 50-е изд.; 1943. New York: Signet, 1993, 6.

525

Синтия Пейкофф, стенограммы интервью о документальном очерке «Смысл жизни», 2 декабря 1994 ARP.

526

Леонард Пейкофф. Зловещие параллели (New York: Stein and Day, 1982). Об устной традиции объективистов см.: Allan Gotthelf, On Ayn Rand (Belmont, CA: Wadsworth, 2000), 26. Пейкофф в «Объективизме: Философия Айн Рэнд» (New York: Dutton, 1991) опирается на эту устную традицию. В последние годы среди студентов Рэнд, помимо прочих, были Джордж Уолш, Джон Нельсон, Дэвид Келли, Майкл Берлинер, Гарри Бинсвангер, Питер Шварц, Джордж Райсман и Джон Ридпат. После её смерти Пейкофф выпустил два собрания эссе под её именем «Философия: кому она необходима?» (New York: Signet, 1982) и «Голос разума», ред. Леонард Пейкофф (New York: New American Library, 1989).

527

О потере статуса Рэнд вслед за «Объективизмом» см.: Sidney Greenberg, Ayn Rand and Alienation: The Platonic Idealism of the Objective Ethics and a Rational Alternative (San Francisco: Sidney Greenberg, 1977). Данные о тираже см.: The Objectivist, декабрь 1969, 768. Karen Reedstrom, “Interview with Anne Wortham”, Full Context, март 1994, 6; Anne Wortham, The Other Side of Racism (Columbus: Ohio State University Press, 1981). Уортам в настоящее время является профессором социологии в Университете штата Иллинойс и действительным членом научного общества Гуверовского института.

528

The Rational Individualist 1, no. 8 (1969): 1.

529

Roy Childs, “Open Letter to Ayn Rand” in Liberty against Power: Essays by Roy A. Childs, Jr., ed. Joan Kennedy Taylor (San Francisco: Fox and Wilkes, 1994), 145, 155, курсив в оригинале. Данному письму предшествовала другая статья Чайлдса: “The Contradiction in Objectivism”, Rampart Journal, весна 1968.

530

Western World Review Newsletter, no. 2 (October 1969): 3, ячейка 18, Коллекция Дэвида Уолтера, Архивы Гувера.

531

R. W. Bradford, “In the Beginning, There Were Anarchists”, Liberty, июнь 1999, 40–42.

532

Там же, 146.

533

Чайлдс. Открытое письмо Айн Рэнд; Jerome Tuccille, Radical Libertarianism (New York: Bobbs Merrill, 1970), 4; Jerome Tuccille, It Usually Begins with Ayn Rand (New York: Stein and Day, 1971).

534

Ayn Rand, “A Statement of Policy”, The Objectivist, June 1968, 472.

535

Ayn Rand, “The Nature of Government” in The Virtue of Selfishness (New York: Signet, 1964), 128–129.

536

Gary North, Chalcedon Report, no. 46 (June 1, 1969), Раннее Либертарианское движение, ячейка 26, Документы Эверса, Гуверовский институт, Стэнфордский университет.

537

“YAF: A Philosophical and Political Profile”, The New Guard, January 1970, 21–22. 12 % респондентов заявили, что идентифицируют себя как последователей Людвига фон Мизеса, что указывает на их осведомлённость о произведениях либо Рэнд, либо Ротбарда, наиболее последовательных сторонников таинственного экономиста. В целом «опрос» показал, что объективисты-либертарианцы составляют около 22 % членов YAF. “Keep a Good thing Going!” Рон Доксаи для Национального совета, рекламная брошюра, прочее, ячейка 2, Документы Дода, Гуверовский институт; Дон Федер собранию Либертарианской партии, без даты, Входящие письма, 1968–1969, ячейка 1, Документы Дода; Хаббард Роджеру К. Беллу, 14 июля 1969, Корреспонденция: входящие письма, 69–70, ячейка 1, Документы Дода.

538

О событиях на конвенции было множество сюжетов, на которые я и опираюсь. Кроме того, я привожу цитаты из документальных источников. См.: Tuccille, Radical Libertarianism, 96–109; Murray Rothbard, For a New Liberty: The Libertarian Manifesto (New York: Macmillan, 1973), 5–7; Gregory L. Schneider, Cadres for Conservatism: Young Americans for Freedom and the Rise of the Contemporary Right (New York: New York University Press, 1999), 134–137; Brian Doherty, Radicals for Capitalism: A Freewheeling History of the Modern Libertarian Movement (New York: Public Affairs, 2007), 355–359; Don Meinshausen, “Present at the Creation,” Liberty 18, no. 6 (June 2004), доступно на веб-сайте www. libertyunbound.com/archive/2004_06/meinshausen-creation.html. [February 28, 2009].

539

Среди других целей – избрание большего количества либертарианцев на позиции власти, а также установка постоянной сети либертарианских коммуникаций в рамках организации и принятие необходимых мер по просвещению в области капитализма свободной конкуренции. “Libertarian Caucus: Credo”, без даты, YAF: 1969, Конвенция, ячейка 24, Документы Эверса.

540

В 1970 г., Национальный совет принял резолюцию по включению анархизма в список запрещённых доктрин YAF.

541

Tuccille, Radical Libertarianism, 106. Позже YAF удалось опознать сжигателя повестки, им был Ли Хоуффман, хотя Дон Майнхаузен утверждает, что это был Дэвид Шумахер. Протокол совещания Национального совета директоров, Сент-Луис, MO, 31 августа 1969, Национальный совет – печатные материалы и доклады, ячейка 2, Документы Доуда.

542

Конфиденциальный доклад Национальному руководству YAF, 16 января 1970, Национальная конвенция YAF, ячейка 24, Документы Эверса.

543

Дон Эрсбергер Мюррею Ротбарду, 25 августа 1969, Документы Эверса, ячейка 24. См. также критика Ротбарда: “TANSTAAFL! Report of the Libertarian Caucus”, no. 2, Материалы Конвенции, Сент-Луис, Mo, 28–31 августа, YAF: 1969 Национальная конвенция, ячейка 24, Документы Эверса. См., например: California Libertarian Report, постконвенциональное изд. № 1, Национальный совет YAF, печатные материалы и доклады, ячейка 2, Документы Доуда; Берл Хаббард Дэвиду Кину, 31 октября 1969 г., входящие письма, 1969–1970 гг., ячейка 1, Документы Доуда; Патрик Доуд Дэвиду Кину, 6 декабря 1969 г. Я полностью не согласна с аргументом Стивена Ньюмана, которому вторит Джонатан Шенвальд, о том, что Ротбард «заслуживает звания основателя современного либертарианского движения». Newman, Liberalism at Wit’s End: The Libertarian Revolt against the Modern State (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984), 27. Впрочем, как бы Ротбарт ни желал казаться «мистером либертарианцем», все свидетельства просто не поддерживают данное утверждение. Ротбарду, несомненно, удалось поймать на себе свет прожектора и убедить посторонних в том, что он был одним из главных теоретиков либертарианства, но его актуальность была куда более ограниченной, чем у Рэнд. Более того, склонность Ротбарда к крайностям и плохое стратегическое мышление во многом навредили Либертарианской партии. Впрочем, Ротбарду удалось, заполучив договор на книгу, написать о либертарианстве в For a New Liberty: The Libertarian Manifesto (New York: MacMillan, 1973).

544

См., например: California Libertarian Report, Постконвенциональное издание № 1, Национальный совет YAF, печатные материалы и доклады, ячейка 2, Документы Доуда; Берл Хаббард Патрику Доуду, 31 октября 1969, входящие письма, 1969–1970, ячейка 1, Документы Доуда.

545

Патрик Доуд Дэвиду Кину, 6 декабря 1969, Документы Доуда.

546

Общество за свободу личности, новостной релиз, 21 ноября 1969, SIL, ячейка 46, Документы Эверса; “Worth Repeating”, Rational Individualist 1, no. 13 (1969): 14, ячейка 15, Коллекция Дэвида Уолтера, Гуверовский институт.

547

Либертарианское собрание / Новости общества за свободу личности, 22 ноября 1969, SIL, ячейка 36: Документы Эверса; «Первый год в ретроспективе», SIL News 1, no. 10 (1970): 5.

548

Директорат Общества за свободу личности, 1972, SIL, ячейка 36, Документы Эверса.

549

Бытие есть тождество, либертарианский директорат, январь 1972, ячейка 15, Документы Уолтера.

550

Там же.

551

Рэнд, Айн. Краткая сводка / Айн Рэнд. The Objectivist. 1971. Сентябрь. С. 1090.

552

Chronicle, ежемесячная новостная рассылка Международного альянса либертарианских партий, 1, № 9 (1982), ячейка 15, Документы Уолтера.

553

Данное замечание появлялось в каждом выпуске. New Libertarian Notes, 1973, непомеченная папка, ячейка 18, Документы Уолтера.

554

Gilbert Nash, “The Beat + The Buck = The Bucknick”, Swank, июнь 1967, 43–55.

555

Tuccille, It Usually Begins with Ayn Rand, 105–107.

556

Дон Франзен. Мысли о постреволюционном мире. SIL News 1, no. 7 (1970), 1, Коллекция Уолтера, ячейка 3, Архивы Гуверовского института, Стэнфордский университет. Все дальнейшие цитаты SIL News – из данной ячейки и коллекции. Также переиздано в Protos 2, no. 4 (1970), ячейка 25, Документы Эверса.

557

Там же, 1. Тибор Махан определяет либертарианство как сугубо политическую идеологию, которая «заявляет о масштабах допустимой силы или угрозе применения силы среди людей, в том числе тех, кто входит в состав правительственной администрации данного человеческого сообщества; это политическое заявление или теория, а не что-либо другое, как бы оно не предполагало ряд прочих, неполитических заявлений». Махан, “Libertarianism and Conservatives”, Modem Age 24 (winter 1980): 21–33.

558

Франзен. Предварительный анализ постреволюционного мира.

559

Бидинотто написал «Сойти с рук», статью 1988, для Reader’s Digest, которая обратила внимание кандидатов в президенты Эла Гора и Джорджа Буша на Уилли Хортона.

560

Прописная истина либертарианства гласит, что Конституция – авторитарный документ, поскольку её подписывают лишь несколько человек, но тем не менее она обладает властью над целой нацией. См.: Hard Core News, без даты, письмо в редакцию, штемпель ноябрь 1970, Libertarian American 1, no. 5 (1968), 2, ячейка 36, Документы Эверса.

561

Ayn Rand, “Apollo 11”, The Objectivist, September 1969, 709.

562

Jerome Tuccille, “Spotlighting the News”, Rational Individualist, October 1969, 5, Mises Institute.

563

Ayn Rand, “The Anti-Industrial Revolution”, The Objectivist, January 1971, 962, 978.

564

Ayn Rand, “The Anti-Industrial Revolution, Part II”, The Objectivist, February 1971, 980.

565

Это отражено у Эндрю Кирка в Counterculture Green: The Whole Earth Catalog and American Environmentalism (Lawrence: University Press of Kansas, 2007). Важно изучить, выходит ли данный набор идей за рамки или представляет собой очередную итерацию того, что Дональд Ворстер назвал диалектикой «идиллической» или «империалистской» экологии. Worster, Nature’s Economy: A History of Ecological Ideas (Cambridge: Cambridge University Press, 1977/1994).

566

Стюард Брэнд, записи в дневнике от 9 июля и 16 августа 1968, Документы Стюарта Брэнда, Особая коллекция Стэнфордского университета.

567

The Last Whole Earth Catalog (Menlo Park, CA: Portola Institute, 1971), 185. В каталог включены только книги, признанные либо «полезными как инструмент», либо «релевантными для независимых образовательных целей», что практически тождественно рекламе. В нём также рекомендуется к прочтению A Is A Directory, а также «Капитализм и свобода» Милтона Фридмана (344). Отрывок из романа «Атлант расправил плечи» – это слова речи одного из злодеев Рэнд, Флойда Ферриса, когда он говорит Хенку Рирдену: «Преступлением становятся столько вещей, что человек уже не может жить, не нарушая законы». Рэнд, возможно, сподвигла Брэнда позже заявить, что его хиппи-партнёры привыкли пользоваться деньгами и преодолеть чувство вины за их использование ради того, чтобы изменить мир. О связях либертарианства и контркультуры с киберпространством см.: Fred Turner, From Counterculture to Cyberculture: Stewart Brand, the Whole Earth Network, and the Rise of Digital Utopianism (Chicago: University of Chicago Press, 2006); John Markoff, What the Dormouse Said: How the Sixties Counterculture Shaped the Personal Computer Industry (New York: Viking Penguin, 2005). О взаимодействии Рэнд с компьютерной культурой см.: Christopher Hitchens, “Why So Many High-Tech Executives Have Declared Allegiance to Randian Objectivism”, Business 2.0, August/September 2001, 129–132, данная тема также стоит дальнейшего изучения.

568

Ayn Rand, “A Suggestion”, The Objectivist, February 1969, 595–596; Ayn Rand, “Of Living Death”, The Objectivist, October 1968, 534. Родственники Фрэнка О’Коннора утверждали, что Рэнд делала аборт в начале 1930-х, расходы на который они помогали покрыть. Heller, 128. Сама Рэнд об этом никогда не рассказывала, но вне зависимости от личного опыта выступление в защиту прав на аборт полностью соответствовало той роли, что она отводила индивидуализму и свободе личности.

569

Подобное утверждала Джоан Дидион в «Движении женщин» в The White Album (New York: Simon and Schuster, 1979), 110. Многие феминистки действительно уходят корнями своих воззрений в марксизм. См.: Daniel Horowitz, Betty Friedan and the Making of the Feminine Mystique: The American Left, the Cold War, and Modern Feminism (Amherst: University of Massachusetts Press, 1998).

570

Ayn Rand, “The Age of Envy, Part II”, The Objectivist, August 1971, 1076.

571

Susan Brownmiller, Against Our Will: Men, Women and Rape (New York: Simon and Schuster, 1975), 315.

572

Barbara Grizzuti Harrison, “Psyching Out Ayn Rand”, Ms., September 1978, переиздано в Mimi Reisel Gladstein and Chris Sciabbara, eds., Feminist Interpretations of Ayn Rand (University Park: Pennsylvania State University Press, 1999), 70, 75, 72, 76.

573

Gladstein and Sciabbara, Feminist Interpretations of Ayn Rand, 49; “Sightings”, The Navigator: An Objectivist Review of Politics and Culture 6, nos. 7–8 (August 2003), доступно на веб-сайте www.objectivistcenter.org/navigator/articles/nav+sightings-nav-6–78.asp [July 26, 2005]. Организации индивидуалистского феминизма: Феминистки за свободу самовыражения, Ассоциация либертарных феминисток, а также Форум независимых женщин. О последней см.: Ronnee Schreiber, Righting Feminism: Conservative Women and American Politics (New York: Oxford University Press, 2008). Джоан Кеннеди Тейлор, автор Reclaiming the Mainstream: Individualist Feminism Rediscovered (Amherst, NY: Prometheus Books, 1992) и давняя подруга Рэнд, была важной личностью для движения. Венди МакЭлрой, www.ifeminist.com также утверждает, что Рэнд оказала влияние на её идеи.

574

Ремарки Рэнд также изданы в Ayn Rand, Ayn Rand Answers: The Best of Her Q and A, ed. Robert Mayhew (New York: New American Library, 2005), 91, 72.

575

SIL News 3, no. 12 (1972): 1.

576

Рассуждение о Либертарианской партии основано на моей статье «О либертарианец, где твоё жало?». Прочие работы об истории партии: Joseph Hazlett, The Libertarian Party and Other Minor Political Parties (Jefferson, NC: McFarland, 1992); Kelley, Bringing the Market Back In. Клятва Либертарианской партии см.: There Is No Middle Ground, памфлет Либертарианской партии в “Campaign Literature 1972–1981”, ячейка 1, Документы Либертарианской партии (далее – LPP), Коллекция Альберта и Ширли Смолл, Виргинский университет, Шарлотсвилль.

577

Интервью с Дэвидом Ноланом, 1 июля 1984, интервью с членами Либертарианской партии, 1984, ячейка 11, LPP. Опрос активистов показал, что 36 % идентифицировали себя с объективистами и 75 % ранее были республиканцами. Doherty, Radicals for Capitalism, 391; Colorado Libertarian, February 1977, 2, Документы Либертарианской партии Колорадо, LPP. Вторую позицию занимала публикация Роджера Макбрайда, кандидата от партии 1975 г. “You Are What You Read: Survey of CA Libertarian Party Members”, Colorado Liberty 1, no 2 (1979); 1972 памфлет Либертарианской партии, Tired of Being the Politicians’ Puppet? материалы кампании 1972–1981, LPP.

578

Don Ernsberger, “Politics and Social Change”, SIL News 2, no. 11 (1971): 2–5.

579

Показатели кампании – Том Палмер, интервью с Эдвардом Крейном III, 28 июня 1984 г., Интервью с членами Либертарианской партии, 1984 г., ячейка 11, LPP; общее количество голосов см.: “Editorial Research Report: Libertarian’s Alaskan Warm-up”, Congressional Quarterly, August 17, 1982.

580

До вступления в Либертарианскую партию Нортон активно участвовал в её политике, в особенности в президентской кампании 1980 Laura Flanders, Bushwomen: Tales of a Cynical Species (New York: Verso, 2004).

581

Rand, Ayn Rand Answers, 72, 74, 73.

582

Edward H. Crane, “How Now, Ayn Rand?”, Option 2, no. 2 (1974): 15, переиздано из LP News, декабрь 1973, ячейка 3, Документы Уолтера.

583

Несмотря на то что в обеих биографиях Гринспена участие в кампании приписывается Лену Гарменту, и Гринспен, и Андерсон помнят, что именно Андерсон был тем, кто представил его Никсону и посвятил в дела президентской кампании. Интервью автора с Мартином Андерсоном, 11 января 2008; Алан Гринспен, личная беседа с автором, 27 февраля 2009; Justin Martin, Greenspan: The Man behind the Money (Cambridge, MA: Perseus, 2000), 45; Jerome Tuccille, Alan Shrugged: Alan Greenspan, the World’s Most Powerful Banker (New York: Wiley, 2002). Андерсон включил отрывок Рэнд в Martin Anderson and Barbara Honegger, eds., The Military Draft: Selected Readings on Conscription (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1982). Подробнее о Комиссии Гейтса см.: Bernard D. Rostker, I Want You! The Evolution of the All-Volunteer Force (Washington, DC: RAND Corporation, 2006).

584

Австрийцев в экономических профессиях оставалось меньшинство, однако они сформировали кластеры в Университете Джорджа Мейсона, Обернском университете и Невадском университете в Лас-Вегасе. Karen Iversen Vaughn, Austrian Economics in America: The Migration of a Tradition (Cambridge: Cambridge University Press, 1994). О движении за законы и экономику см.: Steven M. Teles, The Rise of the Conservative Legal Movement (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008), особенно глава 4. Несмотря на нелибертарный характер работы теоретиков рационального выбора, они смогли сделать многочисленные академические дисциплины более восприимчивыми к индивидуализму. S. M. Amadae, Rationalizing Capitalist Democracy: The Cold War Origins of Rational Choice Liberalism (Chicago: University of Chicago Press, 2003).

585

Robert Nozick, Anarchy, State, and Utopia (New York: Basic Books, 1974), 115. Непосредственно об объективизме Нозик рассуждает в книге «Анархия, государство и утопия» (177–179), а также в отдельном эссе «Об аргументах Рэнд» в Socratic Puzzles (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), 249–264. Несмотря на резкую критику Нозиком аргументации Рэнд, он называл её «интересным мыслителем, достойным внимания». О взаимодействии Нозика с либертарианством и Ротбардом см.: Socratic Puzzles, 1, 7–8, и Ralph Raico, “Robert Nozick: A Historical Note”, доступно на веб-сайте www.lewrockwell.com/raico/raico15.html [November 27, 2008]. О солидарной гипотезе, объясняющей отношение Нозика к прочим проявлениям либертарианства, см.: Edward Feser, On Nozick (Toronto: Wadsworth, 2004). Подробнее о Нозике на конвенции Либертарианской партии см.: Ian Young, “Gay Rights and the Libertarians”, Libertarian Option, январь 1976, 9–30, ячейка 3, Документы Уолтера. Нозик утверждал, что кандидат-гей мог бы привлечь большее количество избирателей, проживающих в городах, а также более молодое поколение избирателей.

586

Paul Varnell, “Of Academic Interest”, A Is A 2, no. 6 (1973): 3, and A Is A 2, no. 4 (1973): 4, ячейка 15, Документы Уолтера; “In Brief”, SIL News, June–July 1971, 5.

587

«Освободись! Интервью с Натаниэлем Брэнденом».

588

Ayn Rand, “An Untitled Letter, Part II”, Ayn Rand Letter 2, no. 10 (1973): 168. Рецензия была разделена на два аналогичных издания.

589

Ayn Rand, “A Last Survey”, Ayn Rand Letter 4, no. 2 (1975): 382, 381.

590

Там же, 382.

591

Подробнее о братьях Кох и находках Като см.: Doherty, Radicals for Capitalism, 411–413. Альтернативный взгляд на Мюррея Ротбарда см. известную биографию Ротбарда за авторством Джастина Раймондо An Enemy of the State: The Life of Murray N. Rothbard (Amherst, NY: Prometheus Books, 2000), глава 5. Стратегия прямого вмешательства в политику Катона и её поддержка представила НИИ новое направление исследований, популярное в 1970-х. Эндрю Рич рассказывает об этой трансформации как о переходе от опыта к сторонничеству в Think Tanks, Public Policy, and the Politics of Expertise (New York: Cambridge University Press, 2004). Согласно данным Рича, Катон считался пятым по влиятельности научно-исследовательским институтом в 1993 и третьим – в 1997 (81). Элис О’Коннор рассматривает и критикует подобные изменения в Social Science for What? Philanthropy and the Social Question in a World Turned Rightside Up (New York: Russell Sage Foundation, 2007). Консервативные НИИ в течение 1970-х становились всё более популярными. Они обеспечивали институциональную систему учёных, а также являлись прямыми проводниками для политических деятелей. Kimberly Phillips-Fein, Invisible Hands: The Making of the Conservative Movement from the New Deal to Ronald Reagan (New York: Norton, 2009). Кох также финансировал Институт гуманитарных исследований – организацию, продвигающую либертарные идеи среди студентов.

592

Гессены переехали в Калифорнию в 1974 г. и основали Palo Alto Book Service после закрытия The Ayn Rand Letter, распродав оставшийся тираж новостных изданий Рэнд. После их последней размолвки с Рэнд они продолжали вести с ней дела до её смерти и перестали оказывать услуги в 1986 г. после разногласий с Леонардом Пейкоффом.

593

Под редакцией Леонарда Пейкоффа и Гарри Бинсвангера The Objectivist Forum публиковался раз в два месяца с 1980 по 1987 The Intellectual Activist, основанный Питером Шварцем в 1979, по-прежнему существует и претерпел несколько редакционных изменений. О коллекционировании Рэнд марок см.: Charles and Mary Ann Sures, Facets of Ayn Rand (Irvine, CA: Ayn Rand Institute Press, 2001).

594

Брэнден, Барбара. Тайная страсть Айн Рэнд / Барбара Брэнден. – New York: Random House, 1986. С. 396–400; Брэнден, Натаниэль. Мои годы с Айн Рэнд / Натаниэль Брэнден. San Francisco: Jossey Bass, 1999. С. 391–402.

595

Синтия Пейкофф, интервью для “Sense of Life”, 2 декабря 1994, документальные материалы, ARP.

596

William F. Buckley Jr., “Ayn Rand: RIP”, National Review, April 2, 1982, 380; George Gilder, Wealth and Poverty (New York: Basic Books, 1981); Charles Murray, Losing Ground: American Social Policy, 1950–1980 (New York: Basic Books, 1984); William Simon, A Time for Truth (New York: McGrawReader’s Digest Press, 1978); Maureen Dowd, “Where Atlas Shrugged Is Still Read – Forthrightly”, New York Times, September 13, 1987.

597

Николас Дайкс, письмо редактору, Full Context, февраль 1997, 10.

598

David Kelley, The Evidence of the Senses: A Realist Theory of Perception (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1986).

599

Peter Schwartz, “On Sanctioning the Sanctioners”, Intellectual Activist IV, February 27, 1989; Leonard Peikoff, “Fact and Value”, Intellectual Activist V, May 18, 1989; David Kelley, “Truth and Toleration” (1990) in The Contested Legacy of Ayn Rand: Truth and Toleration in Objectivism, 2nd ed. (New Brunswick, NJ: Transaction, 2000).

600

Peikoff, “Fact and Value”; Kelley, “Truth and Toleration.”

601

“No Gods or Kings: Objectivism in Bioshock”, доступно на веб-сайте www.kotaku.com/354717/no-gods-or-kings-objectivism-in-bioshock. [February 7, 2009].

602

Программу спонсировала Telluride Association. Эйтан Гроссман, личный разговор с автором.

603

Tobias Wolff, Old School (New York: Knopf, 2003), 68.

604

Mary Gaitskill, Two Girls Fat and Thin (New York: Poseidon Press, 1991); Murray Rothbard, “Mozart Was a Red”, доступно на веб-сайте www.lewrockwell.com/rothbard/mozart. html. [February 19, 2009]. Рэнд также появилась, плохо замаскированная под властного детоубийцу Вардис Вольф в Elegy for a Soprano (New York: Villard Books, 1985) за авторством бывшего члена «Коллектива» Кей Нолт Смит.

605

Показания доктора Алана Гринспена, Комитет по правительственному надзору и реформам, 23 октября 2008 в Edmund L. Andrews, “Greenspan Concedes Error on Regulation”, New York Times, October 23, 2008. Типичная критика Рэнд см.: David Corn, “Alan Shrugged: Greenspan, Ayn Rand, and Their God That Failed”, Mother Jones, October 25, 2008, доступно на веб-сайте www.commondreams.org/view/2008/10/25–6 [February 5, 2009]; Jacob Weisburg, “The End of Libertarianism”, Slate, October 18, 2008, доступно на веб-сайте www.slate.com/id/2202489 [February 6, 2009]. Статья Вайсберга вызвала резкий ответ Ричарда Эпштейна, “Strident and Wrong”, Forbes.com, доступно на веб-сайте www.forbes.com/2008/10/27/slate-libertarian-weisberg-oped-cx_re_1028epstein.html [February 6, 2009]. Цитата Ярона Брука из Barrett Sheridan, “Who Is to Blame?”, Newsweek, доступно на веб-сайте www.newsweek.com/id/173514 [February 6, 2009]. Объём продаж «Атланта» указан в “Atlas Felt a Sense of Déjà Vu”, The Economist, February 26, 2009, доступно на веб-сайте www.economist.com/finance/displayStory.cfm?story_id=13185404&source=hptextfeature [March 4, 2009]. Тренд «становиться Голтом» см.: Liberty Papers blog, www.thelibertypapers.org/2009/03/06/will-atlas-shrug-an-compilation-of-blogosphere-commentary-about-going-galt/ [March 8, 2009]. Rush Limbaugh, “An Ayn Rand Sequel: Atlas Puked”, доступно на веб-сайте www.rushlimbaugh.com/home/daily/site_121108/content/01125115.guest.html [March 2, 2009].

606

Katherine Mangu-Ward, “The Real Community Organizer”, Reason, January 2009, доступно на веб-сайте www.reason.com/news/show/130353.html [February 7, 2009].

607

Клемент К. Мейсон к АР, 14 октября 1957 г., 22–05–03A,ARP.

608

Journals, 86.

609

Ли Клеттенберг к АР, 3 февраля 1965 г., многоточия в оригинале, ячейка 43, папка 07–07E, ARP.

610

Рэнд, Айн. Источник / Айн Рэнд. 50-е юбилейное изд.; 1943. New York: Signet, 1993, 9.

611

Chris Sciabarra, “Bowdlerizing Ayn Rand”, Liberty, September 1998.

612

Ayn Rand, Letters of Ayn Rand, ed. Michael S. Berliner (New York: Dutton, 1995), 16–17.

613

Чтобы понять, в чём разница между письмами, написанными самой Рэнд, и их опубликованными версиями, читатель может сравнить отредактированную версию письма Рэнд, датированного 1 августа 1946 г., письма Леонарду Риду (Letters, 298–300) с файлом PDF оригинала, опубликованным на веб-сайте Фонда экономического образования (www.fee.org).

614

Ayn Rand, Journals of Ayn Rand, ed. David Harriman (New York: Dutton, 1997), 82. Оригинал – в записях для «Жизни из вторых рук», ячейка 167, Документы Айн Рэнд (далее – ARP).

615

Journals,162, и ячейка 167, папка 167–02D, 120, ARP.

616

Об упущении Нока см. Сиабарра. Упоминание Ингебретсена удалено из Journals, 274, но его можно найти в Рэнд, Примечания к Моральному базису индивидуализма, 29 июня 1945, ARP 32–11A.

617

Упоминание расы см. заметки к «Жизни из вторых рук», 4 декабря 1935, 13 ARC 167–01B, и удалено из Journals, 81. Упоминание «неженки» встречается в заметках к «Жизни из вторых рук», 28 марта 1937, 85, ARP 167–01D, и удалено из Journals, 109.

Content

Дженнифер Бернс
Айн Рэнд. Эгоизм для победителей

Введение

Часть первая Образование Айн Рэнд, 1905–1943

Глава первая Из России к Рузвельту

Глава вторая Индивидуалисты всего мира, объединяйтесь!

Глава третья Новое кредо свободы

Часть вторая Из писателя в философы, 1944–1957

Глава четвёртая Истинный корень зла

Глава пятая Круглая Вселенная

Часть третья Кто такой Джон Голт? 1957–1968

Глава шестая Старшая сестра следит за тобой

Глава седьмая Радикалы за капитализм

Глава восьмая Любить – значит делать исключения

Часть четвёртая Наследие

Глава девятая Обычно всё начинается с Айн Рэнд

Эпилог Айн Рэнд в памяти американцев

Благодарственное слово

Опубликованные труды Рэнд

Архивные источники

Вторичные источники

Книги и статьи

Примечания