Уильям М. Макговерн

Древние империи Центральной Азии. Скифы и гунны в мировой истории

Введение Центральная Азия в мировой истории

За несколько последних столетий в отношении того, что называлось «мировой историей», произошли большие изменения. В XVIII в. к «мировой истории» относили историю Греции и Западной Европы, которой предшествуют рассказы о евреях, взятые из Ветхого Завета. За этим последовал огромный прогресс в исторических исследованиях, особенно в сфере археологии на Ближнем Востоке, результатом чего стало понимание роли, которую играли в мировой истории цивилизации Египта, Ассирии и Вавилона.

Тем не менее в последнее время границы мировой истории расширились на восток еще больше. В течение многих десятилетий отдельные ученые изучали сведения об Индии и Китае, но в целом только в начале XX в. историки признали, что достижения этих восточных стран имеют всемирное значение и их нельзя исключать из общей картины эволюции человечества.

Однако остается еще обширная и по-настоящему важная область, которую слишком часто игнорируют все, за исключением узкого круга специалистов. Эта область – Центральная Азия, регион, имеющий значение для решения всех общих проблем истории человечества.

Культурная, политическая и экономическая жизнь Европы и даже Америки многим обязана воздействию Центральной Азии. Мы последовательно рассмотрим все элементы этого вклада в мировую цивилизацию. Начнем с обычаев и нравов (с того, что антропологи называют «культурными особенностями»), зародившихся в этом регионе.

Важным фактором развития цивилизации является процесс одомашнивания диких животных человеком для последующего использования в своих целях. Дикая лошадь впервые была одомашнена в степях Центральной Азии, и именно в этом регионе возникла культура коневодства – разведение лошадей для использования в качестве тягла и позже для верховой езды, – в дальнейшем распространившаяся на другие части мира[1]. Таким образом, неудивительно, что многие предметы, связанные с лошадьми – например, седло, а затем стремена, – тоже впервые появились в Центральной Азии.

Еще интереснее влияние, которое Центральная Азия оказала на одежду, в особенности на мужской костюм. Благодаря одомашниванию лошадей и появившемуся позже навыку верховой езды древние обитатели Центральной Азии были вынуждены отказаться от свободной, похожей на юбку одежды, повсеместно распространенной среди древних людей, и придумать тот оригинальный предмет туалета, который мы называем штанами. Ношение штанов веками ограничивалось исключительно обитателями Центральной Азии, но со временем езда верхом стала привычным делом во всех частях света, а за ней последовало и ношение штанов.

Близкое отношение к езде верхом имеет и другой предмет из Центральной Азии под названием сапоги, постепенно заменивший тапки и сандалии, которые до этого носили по всему миру. Древние сапоги делались из кожи или из войлока, и это с большой вероятностью указывает, что искусство изготовления войлока было еще одной культурной особенностью, которая постепенно проделала путь из Центральной Азии в другие части света. Несколько позднее именно в Центральной Азии родился обычай приделывать к сапогам или туфлям каблуки.

Мы привыкли считать жителей Центральной Азии, как в древние, так и в современные времена, по сути дела, варварами. По этой причине интересны обнаруженные при недавних археологических раскопках доказательства того, что обитатели Центральной Азии имели высокоразвитые художественные традиции. Однако еще важнее – ученые в состоянии теперь это показать, – что древнее центральноазиатское искусство оказало заметное влияние на развитие искусства Европы, с одной стороны, и Китая и Дальнего Востока – с другой.

Долгие годы мы полагали, что наша «европейская» культура по большей части восходит через Рим и Грецию к «завоеваниям цивилизации», добытым народами Египта и Ближнего Востока, тогда как великие классические цивилизации Индии и Дальнего Востока повсеместно считались продуктом совершенно отдельной независимой культурной эволюции. Исторические исследования и археологические открытия последних лет показали ошибочность такого мнения. Задолго до начала письменной истории имел место перенос и распространение культурного влияния между Ближним Востоком, где зародилась цивилизация, и всеми другими частями Европы и Азии.

В более поздние времена культурная «диффузия» часто меняла свое направление. Новые идеи, новые изобретения, новые манеры и обычаи распространялись из Европы или Ближнего Востока на Индию и Китай, но очень часто Индия и в особенности Китай опережали западные земли и вносили свой культурный вклад, который оказывал глубокое влияние на всю историю западного мира. Такой обмен культурными особенностями между Востоком и Западом существовал постоянно, и это дает возможность говорить о мировой истории в противовес истории любого отдельно взятого региона.

В этой связи особую важность представляет обмен культурными особенностями через Центральную Азию. Именно люди из Центральной Азии брали европейские изобретения и передавали их, например, китайцам, а взамен брали китайские изобретения и несли их в Европу. Благодаря этому факту очевидно, что если Индия и Китай должны быть допущены во врата мировой истории, то и с Центральной Азией невозможно обходиться иначе.

Мы приведем всего два или три особенно ярких примера того, как Центральная Азия, играя роль посредника между Западом и Востоком, весьма существенно влияла на культурное развитие всего человечества. Такой обмен культурными особенностями начался задолго до возникновения письменной истории. Учитывая тот факт, что еще на заре истории жители Ближнего Востока и Северного Китая использовали колесо и плуг и что обитатели обоих регионов выращивали пшеницу, представляется возможным существование давних культурных связей между этими людьми. Эта теория получила подкрепление после раскопок в Анау (близ Ашхабада в Туркмении) в Центральной Азии. Они указывают на то, что цивилизация, которая в свое время расцвела в этом месте, очевидно, была связующей нитью между древними цивилизациями Ближнего и Дальнего Востока. Безусловным доказательством этой теории стали находки на севере Китая, поскольку найденные там образцы доисторической посуды несут на себе заметные следы западного влияния.

Переходя к более поздним историческим временам, мы обнаруживаем, что в период, непосредственно следовавший за кампаниями Александра Великого, Запад снова смог дать культурный толчок Дальнему Востоку посредством людей, обитавших в Центральной Азии. Греческая школа в искусстве, утвердившаяся в северной части современного Афганистана, оказала масштабное влияние в различных частях Туркестана и, наконец, через Туркестан достигла Китая, где вызвала подлинную революцию в китайской живописи и скульптуре. Кроме того, вероятно, что большое изменение, имевшее место в китайской музыке того времени, тоже произошло благодаря греческому влиянию.

Ввоз в Поднебесную греко-римского стекла через Центральную Азию оказал глубокое воздействие на китайских ремесленников и косвенно способствовал изобретению фарфора. Позже, в VII в. н. э., быт китайцев очень сильно изменили такие европейские предметы мебели, как кровати, столы и стулья, с которыми они познакомились благодаря тюркским племенам, обитавшим в Центральной Азии. Любопытно, что до самого последнего времени китайцы были единственным восточным народом, перенявшим эти европейские удобства. Наконец, следует добавить несторианское христианство, одно время обеспечивавшее большое количество обращений в среде народов Центральной Азии. Через Центральную Азию несторианство проникло в Китай, и в VII в. н. э. в китайской столице уже существовала процветающая христианская община.

Похожим на контакты Китая с Европой был взаимообмен Поднебесной с Персией (Ираном). Особенно явно иранское влияние проявлялось в области сельского хозяйства. Во II в. до н. э. благодаря контактам с Центральной Азией Китай смог получать из иранского мира люцерну и виноград. В последующие века множество других сельскохозяйственных культур через Центральную Азию попали из Ирана в Китай и стали толчком к огромным изменениям в китайской экономике. Существенным оказалось иранское влияние на развитие китайского оружия и китайской военной стратегии. Кроме того, немаловажен тот факт, что проникшее в III в. из Ирана в Центральную Азию манихейство надолго стало соперником христианства и обосновалось в Поднебесной параллельно с ним.

Интересно, что связи между Китаем и Индией по большей части осуществлялись не прямо, а через Центральную Азию и при посредничестве ее жителей. Несмотря на географическую близость Индии и Китая, разделяющие их труднопроходимые горные территории делают прямые контакты чрезвычайно сложными. По этой причине связи между двумя странами почти всегда осуществляются либо по морю, либо по обходному пути через Центральную Азию.

Именно через Центральную Азию в Китай и другие страны Дальнего Востока из места своего возникновения в Индии проник буддизм. И безусловно, многие из первых миссионеров, обращавших китайцев в буддизм, были не индийцами, а выходцами из Центральной Азии. Этот факт помогает понять некоторые заметные отличия между индийской и китайской разновидностями буддизма. Вопрос об истоках китайского буддизма важен, поскольку хорошо известно, что его появление в Китае радикально изменило культурную жизнь почти всех народов Дальнего Востока.

До сих пор мы подчеркивали передачу культурных особенностей из Европы, Ближнего и Среднего Востока через Центральную Азию в Китай. Но не стоит забывать, что все то время, когда Китай получал стимулирующее воздействие с Запада, он по тому же каналу передавал многочисленные передовые черты своей цивилизации.

С давних времен такие выращиваемые китайцами растения, как персики и абрикосы, через Центральную Азию и Иран перевозились на запад – в Европу. Позже другие китайские культуры, например ревень, имбирь и чай, стали излюбленными предметами экспорта на Запад.

Еще во времена императора Августа (родился в 63 г. до н. э., умер в 14 г. н. э.; правил 27 г. до н. э. – 14 г. н. э.) Китай получил особую известность в римском мире благодаря изготовлению шелка. В последующие века импорт шелка из Поднебесной стал чрезвычайно важным фактором коммерческой жизни Римской империи. Великий шелковый путь из Китая в Рим проходил через Центральную Азию, и борьба за этот участок пути не раз приводила к важным политическим изменениям. Позднее торговля китайским фарфором по масштабам практически сравнялась с торговлей шелком.

В области изобретений связь между Китаем и Западом (через Центральную Азию) не менее плодотворна. Время от времени китайцам удавалось улучшить собственные изобретения. Примером подобного рода может служить бумага. Технология изготовления бумаги была изобретена китайцами в начале II в. н. э. В VIII в. производство распространилось в Центральную Азию, и вскоре его получили арабы, которые, в свою очередь, передали секрет европейцам. Европейский способ изготовления бумаги в основном является просто копией древнего китайского способа. С производством бумаги тесно связан процесс выпуска бумажных денег. Эта практика, с давних времен хорошо известная китайцам, получила распространение в Иране (а оттуда пришла на Запад) в XIII в. при посредстве монголов и выходцев из Центральной Азии, которые на тот момент правили и в Китае, и в Иране.

В некоторых случаях европейцам удавалось внести улучшения в китайские изобретения, которые приходили к ним через пустыни Центральной Азии. Развитие печатного дела может служить яркой тому иллюстрацией.

Печатание книг стало привычным делом в Китае с начала X в., но в Поднебесной по большей части пользовались примитивным методом печатания с помощью клише. Нельзя сказать, что использование наборных шрифтов на Дальнем Востоке было совершенно не известно, но эта техника не получила настоящего развития до тех пор, пока базовые принципы печатания не проникли с Дальнего Востока в Европу.

В некоторых случаях китайцы не доводили возможности своих изобретений до окончательной реализации. Классическим примером служат их изыскания в области химии. Благодаря своим алхимическим гипотезам китайцы очень рано начали проявлять интерес к определенным химическим экспериментам. В каких-то случаях результаты таких экспериментов переходили от китайцев к арабам, а от них к европейцам. Среди тех крупиц знаний по химии, которые таким образом попали на Запад, было знакомство с чистой селитрой – веществом, называвшимся у арабов «китайский снег». В Китае селитру использовали для фейерверков (арабы называли их «китайские стрелы»), однако это привело к изобретению пороха.

Похожим примером является «колесница, указывающая на юг», которую в Китае использовали только для поиска «счастливых мест», тогда как в Европе она привела к изобретению замечательного инструмента, получившего на Западе название «компас». Неудивительно, что, в отличие от большинства китайских изобретений, компас пришел в Европу не через Центральную Азию, а по морю.

Мы показали, что Центральная Азия долгое время играла заметную роль в культурной истории человечества и как центр, где развивались многие традиции и виды искусства, и как посредник между всеми крупными культурными центрами Древнего мира.

Не менее важна та роль, которую Центральная Азия играла в политической истории мира. По большей части это являлось результатом многочисленных миграций и нашествий, предпринимаемых людьми, считавшими Центральную Азию своей родиной.

В этой связи мы можем проигнорировать являющийся предметом жарких споров вопрос о том, является ли Центральная Азия колыбелью всех арийских (иначе индоевропейских) народов. Достаточно будет сказать, что отброшенное на некоторое время мнение, что индоевропейские народы произошли из Центральной Азии, снова обрело известность и поддержку многих авторитетных специалистов.

Какими бы жаркими ни были эти споры, не может быть никаких сомнений в исторической значимости нашествий, совершенных различными центральноазиатскими народами, которые, независимо от их происхождения, какое-то время обитали в сердце Азии. С самых ранних времен Центральную Азию населяли как минимум две отдельные и различные в расовом и языковом отношении группы, которые за неимением более точных названий именуют скифами и гуннами. Скифы – это наиболее подходящий термин, применяемый ко всем населявшим Центральную Азию людям, принадлежавшим к «великой белой расе» (по выражению профессора Брестеда) и говорившим на арийском (иначе индоевропейском) языке. Под гуннами понимают группу племен, которые изначально обитали дальше к востоку и позднее были поглощены народами монголоидной расы, по причине чего их часто ошибочно причисляют к «великой желтой расе». Однако более важно то, что гунны говорили на языке совершенно не похожем на арийский, который обычно называют туранским, хотя лучше было бы назвать его урало-алтайским.

Много веков назад скифский, или индоевропейский, элемент в населении Центральной Азии почти полностью исчез. Но эта историческая трагедия не должна помешать нам видеть тот факт, что когда-то эта общность была доминирующей в регионе, ныне известном как Туркестан, и из Туркестана скифские племена распространились во всех направлениях, оказав огромное влияние на все соседние страны. На западе скифские племена наводнили всю Южную Россию и проникли даже в центр Европы. На востоке другие скифские племена вторгались далеко в Восточную Азию и в течение нескольких веков владели тем, что теперь является северо-западной частью Китая, таким образом предоставив китайцам первую возможность контакта с людьми европейской (европеоидной) расы и языка.

Но самое большое влияние скифские миграции оказали на регионы, расположенные к югу от Туркестана. Именно скифы в широком смысле слова (возможно, стоило бы сказать, предки исторических скифов) на самой заре истории пронеслись по Иранскому нагорью и далее в Северную Индию, оставив этим регионам население преимущественно белой расы, говорившее на индоевропейском языке.

В более поздние времена индоевропейские обитатели Ирана и Индии оставили свои ранние кочевые обычаи и превратились в оседлых земледельцев. Это сделало их смертельными врагами их отдаленных кузенов – собственно скифов, которые продолжали обитать в Туркестане и сохранили свои кочевые обычаи вместе с пристрастием к набегам и грабежам. Эти поздние скифы снова и снова вторгались и грабили далекие южные царства, которые пристрастились к роскоши и стали слишком изнеженными. В некоторых случаях их грабительские набеги приводили к завоеванию и оккупации этих царств на постоянной основе.

Парфяне, правившие Ираном почти пять веков (с 247 г. до н. э. до 226 г. н. э.), являются классическим примером скифской народности, которая переместилась из Туркестана (Средней Азии) на юг и захватила политическую власть над земледельческим народом, населявшим Иранское нагорье.

В течение длительного промежутка времени, когда Иран находился в руках Парфянской династии, Северная Индия была добычей нескольких других скифских группировок. Многие из индо-скифских правителей, наряду с тем, что были прекрасными строителями империи, оказались выдающимися покровителями искусства. Под их покровительством возникли совершенно новые литература и искусство, которым суждено было оказывать длительное влияние на более позднюю цивилизацию Азии.

Теперь, возвращаясь от скифов к гуннам (другой крупной составляющей населения Центральной Азии), мы обнаруживаем, что в тот период, когда в Туркестане правили скифы, в Монголии доминировали различные племена гуннов, говоривших в основном на языке «хунну» (термин, данный китайцами, которые много веков жили в почти постоянном страхе перед нападениями гуннов). Великая Китайская стена была построена в 214 г. до н. э. с целью уберечь от кочевников-гуннов плодородные долины Желтой реки (Хуанхэ). Вскоре после этого гунны, обитавшие в Монголии, которые прежде делились на множество отдельных племен, объединились в единую империю, в той или иной форме просуществовавшую более 350 лет (с 209 г. до н. э. по 160 г. н. э.). Значительную часть этого времени империя гуннов была серьезным соперником Китая в борьбе за политическое лидерство и господство на Дальнем Востоке.

После многочисленных ожесточенных войн китайцам удалось не дать гуннам создать себе постоянный плацдарм на территории Китая вплоть до III в. н. э. Потом внутренние беспорядки ослабили Поднебесную империю, и в результате гунны (сначала собственно гунны, а затем другие туранские народы) стали хозяевами Северного Китая. Туранское доминирование в этом регионе продлилось два века (до 581 г.).

Ближе к VI в. китайцам удалось изгнать туранских властителей, и в последующем, особенно в период правления знаменитой династии Тан (618–907 гг.), они смогли обеспечить себе контроль не только над своими владениями, но и над большей частью Центральной Азии. Однако после падения династии Тан Китай снова оказался во власти внутренних проблем, и в результате империя снова пала жертвой туранских орд, хлынувших с севера Центральной Азии[2].

На протяжении тысячи лет между падением в 908 г. династии Тан и созданием в 1912 г. Китайской республики местные династии продолжали править отдельными частями империи, в основном Южным Китаем, но целиком страна находилась под властью местных династий меньше трехсот лет (с 1368 по 1644 г.). Остальное время этого тысячелетия Поднебесная империя частично или целиком управлялась различными группами гуннов или других туранцев[3].

С начала XI в. по 1278 г. Северным Китаем последовательно управляли «железные варвары» (Ляо), потом «золотые варвары» (Цзинь) и, наконец, монголы Чингисхана и его потомков. В 1279 г. Южный Китай, которому до этого удавалось сохранять независимость, пал под напором Хубилай-хана, внука великого Чингиса, и впервые в истории вся Поднебесная империя оказалась под властью туранцев.

Монгольское правление в Китае продлилось всего девяносто лет. Династия Чингисхана пала, в основном в результате ее неправильной финансовой политики, выражавшейся в выпуске слишком большого количества бумажных денег. Буддийский проповедник Чжу Юаньчжан, пораженный нищетой своих соплеменников, возглавил восстание и в 1368 г. после изгнания монгольских войск основал династию Мин. Но Китай ненадолго освободился от иностранных правителей. В 1644 г. другой туранский народ, на этот раз маньчжуры, жившие на северо-востоке современного Китая (в Маньчжурии), пронеслись по Поднебесной и железной рукой правили ею до революции 1911–1912 гг.

Историческая роль гуннов и других туранских народов не ограничивалась Дальним Востоком. Примерно во II в. н. э. скифские индоевропейские народы, которые до этого были доминирующим элементом в Туркестане, стремительно деградировали и в конце концов были вытеснены или поглощены гуннами, которые медленно двигались на запад. К V в. н. э. гунны взяли под свой контроль весь Северный Туркестан и, таким образом, оказались ближайшими соседями империи персидской династии Сасанидов, правившей в Иране с 226 г. Конфликты между персами и гуннами (в данном случае речь идет о так называемых «белых гуннах») не заставили себя долго ждать. В ходе одного из них самый могущественный из сасанидских монархов был убит (484 г.), и многие годы персы были вынуждены платить гуннским правителям большую дань, чтобы уберечь свои земли от разорения.

В VI в. гуннских правителей в Туркестане сменили тюрки – народ близкий к гуннам как по расе, так и по языку. Но тот факт, что гунны уступили тюркам, не принес облегчения Ирану, поскольку тюрки быстро доказали, что являются еще более опасными соседями, чем их предшественники. Точнее говоря, в течение нескольких веков тюрки довольствовались эпизодическими набегами на территорию Ирана, но после 1040 г. могучие турки-сельджуки захватили Иран и вскоре после этого стали хозяевами во всех странах Ближнего Востока.

Спустя два века (после 1218 г.), когда турки-сельджуки ослабели, место хозяев Ирана заняли монголы, и более века Иран был составной частью огромной Монгольской империи. Не успела рухнуть Монгольская империя, как монголо-тюркские орды под предводительством великого Тимура (более поэтически называемого Тамерланом) восстановили туранское господство над Иранским нагорьем. За этим последовал короткий период местного правления, с 1795 по 1925 г. Ираном снова управляли туранцы, на этот раз в лице тюрков династии Каджаров. Даже сегодня более пятой части населения Ирана по-прежнему говорит на тюркских языках, являясь живым памятником векового туранского доминирования.

Индия имеет похожую историю. В V и VI в. н. э. одна ветвь белых гуннов – народа, который так сильно опустошил Иран, – проникла по горным тропам в Индию и разрушила империю Гуптов – одно из величайших местных царств, когда-либо существовавших на земле Индии. Вскоре государство, созданное гуннами, развалилось, но нашествие гуннов оказало устойчивое воздействие на состав индийского правящего класса. Старые царские семьи одна за другой исчезли, а гордые местные (хинду) фамилии раджпутов и другие, которые составляют аристократию сегодняшней Индии, большинством ученых считаются потомками не древней местной аристократии, а главным образом воинов белых гуннов.

Рассказ о нашествиях туранцев в Индию на этом не заканчивается. Следующие волны туранских набегов распространялись еще дальше и имели еще более далеко идущие последствия. До тех пор, пока распространение ислама находилось в руках арабов и персов, Индия не так сильно страдала от мусульманских вторжений, но, как только туранские тюрки обратились в ислам, индийская вера (индуизм и буддизм) оказалась под сильным давлением. Начиная с 1000 г. отряды тюркских и афганских воинов совершали набеги на Индию, сначала в поисках добычи, а потом с целью завоевания и переселения на новые земли. К 1200 г. мусульманские захватчики объединили свои завоевания, и с этого времени до установления английского владычества в XVIII в. Индией в основном управляли разные иноземные мусульманские династии. Большинство из этих иностранных правителей были тюркского (туранского) происхождения и опирались на тюркские войска. Наиболее видной из туранских династий была династия Великих Моголов или Мугалов (название, получившееся от слова «монгол», хотя на самом деле Мугалы были в большей степени тюрками, чем монголами), которая просуществовала с 1526 г. до середины XIX в. После 1700 г. их реальная власть ослабела, но до 1835 г. британцы продолжали чеканить монеты с именем Мугалов – номинальных повелителей в Индии, и Мугалы продолжали номинально править до 1858 г. Последствия туранского вторжения в Индию так больше никогда и не удалось стереть. Например, ислам, который был привнесен захватчиками, до сих пор исповедуют 320 млн жителей Индии[4].

До сих пор мы разбирались только с влиянием вторжений гуннов, или туранцев, на историческое развитие других народов Азии. Последствия этих вторжений настолько значительны, что их признает большинство людей, изучающих историю, и у нас нет необходимости подчеркивать их важность.

Возвращаясь из Азии в Европу, мы обнаруживаем, что эффекты туранских вторжений в основном были непрямыми и менее очевидными, и потому их часто игнорируют. Тем не менее можно с определенностью сказать, что политическая география Европы является отчасти результатом волн туранских народов, которые в IV в. начали наводнять Европейский континент. В действительности можно даже утверждать, что сама структура современной Европы подверглась глубокому изменению вследствие туранских вторжений.

Среди самых важных факторов, определивших контуры Европы, какими мы их знаем сегодня, можно назвать падение Римской империи, вытеснение германских народов на запад Европы, появление славянских народов в Центральной и Южной Европе, эпоха Возрождения и оживление интереса Западной Европы к античным классикам и, наконец, путешествия, которые привели к открытию Нового Света. В подоплеке всех этих событий притаились орды из Центральной Азии.

Конечно, говоря о сложных событиях мировой истории, невозможно назвать абсолютно точные причины. Каждое из перечисленных выше изменений было результатом сочетания огромного количества факторов, но в каждом случае можно показать, что одной из главных или самой главной непосредственной причиной было вторжение или завоевание определенной части Европы народами центральноазиатского происхождения.

Из Центральной Азии пришли силы, которые разрушили Римскую империю. Точнее говоря, это сделали не сами набеги, совершаемые азиатами с равнин Венгрии в Западную Европу. Несмотря на то что орды азиатских варваров, хлынувшие в Галлию и Италию, сеяли ужас и террор, они не приводили к возникновению постоянных поселений, и политические сдвиги, которые они вызывали, носили преходящий характер. Слом старой системы Римской империи вызвало появление на ее территории поселений германцев. Именно готы совершили первые серьезные вторжения на территорию Италии, Южной Франции и частично Испании. Свевы и вандалы оккупировали оставшуюся часть Испании и Африку. Бургунды двинулись в Центральную Францию, а англы и саксы заняли часть Британии, которая до этого была римской колонией.

Конечно, это известно каждому школьнику, однако школьник забывает – или ему никогда не говорят, – что германские племена, которые появились в римском мире как завоеватели и захватчики, в своих собственных глазах и в глазах гуннов эпохи, непосредственно предшествовавшей Аттиле, были ордами несчастных беженцев. Уважение, которое племена готов питали к римским легионам, было огромным, но куда больше был ужас, который наводило на них внезапное появление невиданных диких всадников из далеких степей Центральной Азии. Именно этот душераздирающий страх заставлял их прорываться через римские заставы и носиться по римским провинциям.

О связи гуннов с этими миграциями мы можем лишь догадываться по косвенным признакам. Германские племена не вели летописей, куда могли бы записать причины своих вторжений, а внутренние проблемы варварских племен редко привлекали внимание римских авторов. В некоторых случаях единственное, что мы можем сказать, – это что миграция германских племен на запад совпадала по времени и месту с приходом гуннов с востока.

Однако там, где у нас есть какие-то доказательства, где имеются какие-нибудь богатые событиями хроники того периода, все они подводят нас к мысли о связи переселения германских племен на запад с предшествующим воздействием нашествия гуннов. Мы знаем, что остготы обитали на территории современной Южной России и Украины, постепенно распространялись на запад до тех пор, пока не подверглись вторжению с востока гуннов и не были вынуждены сопровождать своих новых азиатских хозяев до границ Римской империи. Мы знаем, что вестготы, эти ужасные завоеватели, которые первыми разграбили императорский Рим, вторглись в империю в качестве беженцев после того, как были полностью разгромлены ордами гуннов.

Если гунны были той движущей силой, которая отбросила германские племена на территорию Римской империи, то азиатские последователи гуннов, авары, появившиеся на сцене сто лет спустя, способствовали переселению на ее обезлюдевшую территорию славянских племен. Славяне, которые почти не были известны в период древней истории, медленно продвигались на запад, занимая территории, опустевшие после ухода германцев. Но именно аварские сородичи гуннов, которые сами бежали от еще более могущественных тюрков, ускорили распространение славян и заставили их перейти римские границы.

И точно так же, как римские власти разрешили разгромленным гуннами вестготам селиться на территории империи, константинопольский император Ираклий позволил хорватам и сербам селиться в Восточной Римской империи, где они должны были стать колонистами, обживающими безлюдные регионы, и вместе с тем буфером на случай возможных нападений аваров.

Славянизации другой части Восточной Римской империи способствовали болгары – еще один азиатский народ, – поскольку именно древние азиатские болгары первыми отняли у византийского императора его северо-восточные провинции. Прежде чем войска императора успели отвоевать этот регион, он оказался плотно заселен славянами, которых привели с собой болгары, одновременно перемещавшиеся с ними[5]. С тех пор славянская культура навсегда осталась доминирующей в этом регионе.

Судьбе славянских народов, на которую нашествие азиатов уже оказало сильнейшее влияние, суждено было ощутить еще одно неизгладимое воздействие Азии. Различные славянские царства и княжества протянулись непрерывной цепью вдоль границ восточных германских племен. Славянские государства занимали территории от Греции до берегов Балтики. Одно время казалось, что эти славянские государства могут объединиться в одну огромную славянскую империю с общей религией и литературой. Но появление в конце IX в. в самом сердце долины Дуная мадьяр (венгров) уничтожило все шансы на создание этого единого славянского государства. Мадьяры чужеродным клином отделили западных славян от южных, и с тех пор развитие этих двух больших ветвей славянских народов пошло разными путями.

Южные славяне оказались втянуты в орбиту византийского влияния, получив разновидность греческого алфавита и приняв греческий вариант христианства (православие). Тем временем западные славяне, а именно поляки, чехи и словаки, стали использовать латинскую письменность, которую использовали их германские соседи, и приняли римский вариант христианства (католичество).

Разделение славян на северную и южную ветви завершает череду событий европейской истории, вызванных вторжением в Европу тех азиатов, которые пришли туда по пути, пролегавшему севернее Черного моря. Но в то время, когда последние из них окончательно обосновались на территории Венгерского королевства, другая огромная волна азиатов пробивала себе дорогу в западный мир по другому пути, лежавшему южнее Черного моря через Малую Азию и дальше через проливы Мраморного моря на Балканы.

Мощная волна арабо-мусульманских завоеваний и политически, и культурно отделила Африку (включая Египет), Палестину, Сирию и Месопотамию от Европы и сделала их частью восточного мира. Четыре сотни лет Малая Азия стойко сопротивлялась магометанству, оставаясь провинцией Римской империи и частью европейского достояния. Но турки-сельджуки, которые вышли из степей Центральной Азии и уже смели когда-то могущественных властителей Ирана, напали на Византийскую империю и в битве при Манцикерте в 1071 г. сделали то, что не удавалось сделать арабам даже на вершине их славы. Они захватили большую часть Малой Азии, уменьшив культурную Европу до размеров Европы географической.

В течение трехсот лет казалось, что это было самым худшим из их разрушительных воздействий. Казалось, что Европа как таковая неуязвима для их атак. Но когда сельджуки начали слабеть в борьбе с Европой, их место заняли близкие родственники турки-османы, недавно вышедшие из азиатских степей. И вскоре после этого вся балканская Европа, включая сам Константинополь – древний центр европейской культуры, оказалась у них в руках. В результате, если когда-то на юго-востоке культурная Европа распространилась на часть географической Азии, то теперь культурная Азия дотянулась до географической Европы и проникла в нее.

Захват Константинополя турками в 1453 г. давно и не без причины считается одним из поворотных пунктов европейской истории. После падения Рима и до падения Константинополя центром притяжения европейской культуры был Восток, а не Запад. В бывшем императорском городе и в варварских государствах, прежде бывших провинциями Западной Римской империи, античное искусство и литература (не только греческие, но и собственно римские) были преданы забвению, но это искусство и литературу еще ценили и изучали в Константинополе и в провинциях, по-прежнему остававшихся под влиянием Византии. К несчастью, связи между Востоком и Западом были очень ограниченными. По иронии судьбы, многое из того, что касалось древнего величия их собственных земель, обитатели Западной Европы узнали от арабов, которые, прежде чем захватить Испанию, поддерживали контакты с греческими учеными Ближнего Востока. Культура не могла передаваться в Европе напрямую из Константинополя в Рим. Она достигла Западной Европы через Малую Азию, Северную Африку и Испанию, где насаждалась среди христианских жителей этой страны арабами, а затем перебралась к их единоверцам по другую сторону Пиренеев.

Упадок арабской культуры положил конец многим из этих культурных связей, и какое-то время, когда Константинополь и окружающие его провинции попали в руки варваров-турок, казалось, что весь пласт классического знания исчезнет навсегда. Однако, к счастью, сам шок от падения Константинополя изменил ситуацию к лучшему. Многие ученые, которые на момент прихода турецких варваров жили в Византии, спасая свою жизнь, бежали и после различных превратностей обосновались в странах Западной Европы, в особенности в Италии, самой близкой и знакомой им христианской стране.

Появление византийских ученых, ставшее прямым результатом турецких завоеваний, послужило мощным толчком к пробуждению науки и образования на Западе. Несомненно, что к тому времени внутреннее развитие подготовило Запад к большим изменениям. Несомненно, что Возрождение было явлением гораздо более важным и всеобъемлющим, чем просто пробуждение интереса к классическому знанию. Но совершенно точно, что оживление тяги к знаниям, пришедшее вместе с беженцами из Византии, наложило свой неизгладимый отпечаток на зарождавшееся гуманистическое движение. Тот факт, что в течение четырех веков после этого слово «ученость» означало прежде всего знание греческих и латинских авторов, а греческий язык считался главным признаком свободного образования, в немалой степени был вызван миграцией византийских педагогов на Запад, происходившей именно в тот момент, когда Запад просыпался от долгой интеллектуальной спячки.

В наши дни с развитием более широкого спектра разных наук, классическое представление об учености, данное нам Возрождением, начало сдавать позиции. С другой стороны, мы с каждым днем все больше осознаем важность еще одного события, ставшего результатом турецких завоеваний на Востоке, а именно открытия Америки.

Нельзя забывать, что до падения Константинополя существовала активная торговля между Европой, с одной стороны, и Китаем и Индией – с другой, и флуктуации в этой восточной торговле имели прямое отношение к подъему и падению нескольких крупных европейских городов. Богатые и знатные европейцы требовали, чтобы у них при любых обстоятельствах была возможность получать изысканные шелка из Китая, специи из Ост-Индии и красивый набивной хлопок из Индии.

В старые времена из всех европейцев почти абсолютную монополию на восточную торговлю имели греки, и Константинополь во многом был обязан ей своим богатством и большой численностью населения (около двух миллионов). В ходе постепенного упадка греков, точнее Восточной Римской империи, итальянские города, особенно Венеция и Генуя, обеспечили себе значительную долю в торговле с Востоком и наладили торговые пути, по которым коммерция шла на постоянной основе.

В XII в., за два века до установления прямых связей по морю между Европой и Востоком, итальянские купцы (включая знаменитого Марко Поло) проложили путь вокруг Китая (Индокитая) и Индии и познакомили европейцев с богатствами этих стран. Среди тех, кто жил в Поднебесной империи, был один итальянский епископ и множество миссионеров. В результате этих контактов то, что с давних времен являлось предметами роскоши на Востоке, стало восприниматься в XIV и XV вв. как необходимость людьми в Европе.

Как раз в это время произошло завоевание в 1453 г. Константинополя турками, уничтожившее первые всходы евразийской коммерции. Укрепив свою позицию, турки, которые раньше разрешали европейским караванам проходить по своим территориям, положили конец любым прямым сухопутным связям между Европой и более отдаленным Востоком. Сначала европейцам позволяли продолжать торговлю с турецкими посредниками, но вскоре чрезмерные трудности такого способа стали очевидны, и когда-то широкий поток азиатских товаров на Запад превратился в тонкий и нерегулярный ручеек.

Именно эта внезапная остановка торговли с Востоком подтолкнула тех европейцев, которых манил дух странствий и приключений, начать искать другой способ обеспечения прямых контактов между Европой, Китаем и Индией. Поскольку турки, казавшиеся непобедимыми, контролировали все возможные пути, ведущие на Восток по суше, необходимо было, чтобы новые пути пролегали по морю. Но помимо двух очевидных путей существовал и третий, менее очевидный и казавшийся фантастическим, – тот, который пришел в голову Христофору Колумбу.

Поскольку европейцам было хорошо известно, что и Китай, и Индия омываются морями, казалось очень вероятным, что достичь этих стран, о которых они мечтали, можно, если плыть из Европы северным путем вдоль побережья Евразии или южным путем вдоль Африки.

Англичанам в значительной степени принадлежат попытки проложить путь в Китай по северному пути через Арктику. Их попытки закончились неудачей благодаря возникавшим на этом пути климатическим трудностям. Но именно благодаря этим попыткам англичане вступили в прямой контакт с Русской империей и, таким образом, самым важным результатом этих попыток стало посольство, отправленное королевой Елизаветой ко двору царя Ивана Грозного, после чего какое-то время казалось, что между этими народами возможно установление определенного союза.

Основные заслуги в развитии прямого морского сообщения между Европой и Востоком по пути, проходящем вокруг Африки, принадлежат португальцам. Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды всего через пять лет после падения Константинополя, и с тех пор почти сто лет португальцы практически господствовали в восточных морях. Побережья Ирана и Индии, Малаккский пролив и южное побережье Китая находились под влиянием европейцев в гораздо большей степени, чем в те дни, когда связь между Востоком и Западом ограничивалась путями по суше, поэтому окончательный разрыв сухопутных связей способствовал не падению, а бурному росту торговли между Европой и Азией. Когда в португальской торговле с Востоком начался спад, на Востоке появилась голландская компания, расширившая и политические и коммерческие отношения между Востоком и Западом. А когда Голландия, в свою очередь, сократила свою торговлю, ее место с готовностью заняли Франция и Англия.

Безусловно, именно этот южный путь привел к европейской гегемонии в Азии, но еще интересней оказалось то, что попытки найти более короткий путь в Азию привели к открытию Америки. Не стоит забывать, что путешествие Колумба носило не просто познавательный характер. Его целью было не открытие новых неизвестных земель или составление карты новых неизведанных морей. Его цель состояла всего лишь в том, чтобы посмотреть, можно ли, плывя на запад, достичь Востока. Он вез с собой письма не к суверенам каких-то земель, которые сможет найти, а к Великому хану, в Китай, и Колумб умер счастливым не оттого, что открыл новый континент, а оттого, что верил, будто доплыл до островов, находящихся недалеко от Индии.

Роль, которую играл Восток в открытии Америки, как и попытки открыть западные пути взамен тех, которые закрыли турки, не окончилась после Колумба. Джон (Джованни) Кабот – итальянец, служивший англичанам, в 1497 г. отплыл из Англии на запад в поисках Зипангу, или Японии.

В 1576–1578 гг. Мартин Фробишер по поручению Катайской компании искал северо-западный проход между материком и Гренландией. А Генри Гудзон по поручению голландской Ост-Индской компании на корабле «Полумесяц» в 1609 г. сел на мель в районе Олбани, пытаясь найти проход через реку Гудзон в Китайское море.

До сих пор мы говорили только о месте, которое Центральная Азия занимала в прошлом. Но это не значит, что нагорье, горные долины и люди, которые до сих пор их населяют, не достойны серьезного изучения всеми теми, кто занимается международными отношениями.

Из сказанного выше следует, что на протяжении истории Центральная Азия играла важную роль в том, как развивались события в мире. Таким образом, очевидно, что изучение истории самой Центральной Азии, которой так упорно пренебрегали в прошлом, представляет интерес и ценность.

Настоящий труд, посвященный подъему и падению ранних скифских и гуннских империй, является предисловием к изучению более поздних империй, которые господствовали в Центральной Азии и оказали влияние на всю Азию и половину Европы.

Книга первая

Арийская предыстория

Глава 1

Древние обитатели Туркестана

На самом деле ранняя история Центральной Азии нам до сих пор неизвестна. Некоторые ученые придерживаются мнения, что этот регион – колыбель всего человечества, но доказательств у нас пока нет. Где бы ни зародилось человечество, ясно, что в самый ранний период Центральная Азия была не просто обитаемой, но заселенной людьми с высоким уровнем культуры.

С учетом более поздней истории Туркестана, как сердцевины Центральной Азии, и его глубинных связей с кочевыми народами, довольно странно обнаружить, что изучение археологического материала, полученного в последние годы, приводит нас к заключению, что одно время большую часть Туркестана занимал народ или, скорее, группа народов (среди них, несомненно, были люди разных рас и языков), которых можно назвать общим именем «вазовые художники». Эта группа народов была более или менее оседлой и занималась прежде всего земледелием.

Археологическое изучение Центральной Азии пока находится на начальном этапе, так что у нас нет точной информации в отношении территории и времени существования цивилизации вазовых художников. Но раскопки, проведенные под руководством Пампелли вблизи маленькой деревушки Анау (близ Ашхабада в Туркмении) в Южном Туркестане, пролили достаточно много света на то, какими был образ жизни и обычаи древних обитателей Центральной Азии.

Из раскопок, проведенных в этом месте, очевидно, что древние обитатели Анау, далекие от того, чтобы переходить с места на место, селились в городах и деревнях и жили в домах, сделанных из высушенных на солнце кирпичей. Центральным элементом экономической жизни людей из Анау было земледелие, основными культурами – пшеница и ячмень. Мясо они получали исключительно с помощью охоты на диких животных, обитавших по соседству. Как они ловили этих животных, остается загадкой, поскольку ни копий, ни стрел обнаружено не было.

Но самое замечательное, что в течение долгого времени эти древние обитатели Южного Туркестана не использовали одомашненных животных, даже собак. Только через несколько веков после возникновения поселения в Анау его жители познакомились с такими домашними животными, как собаки, лошади, крупный рогатый скот, овцы и свиньи.

Самое раннее поселение в Анау относится к тому времени, когда человечество пользовалось в основном кремневыми и каменными инструментами, но уже познакомилось с использованием меди. Наиболее удивительной особенностью этой цивилизации была ее керамика, поскольку, хотя эти древние люди не знали гончарного круга, их керамика имела очень изящную форму и была расписана геометрическими рисунками, демонстрирующими высокое художественное мастерство.

Сам Пампелли считал, что возникновение цивилизации в Анау следует отнести к 8000-м гг. до н. э. Такое утверждение, несомненно, является преувеличением, но большинство авторов готовы согласиться с тем, что поселения в Анау существовали с 4-го тысячелетия до н. э. и, следовательно, являются современниками зарождения культурной жизни в Египте и Месопотамии.

Конечно, мы ничего не знаем о языковой принадлежности этих древних обитателей Южного Туркестана и имеем лишь скудные указания на их расовую принадлежность. Но принимая во внимание тот факт, что мы долгое время привыкли считать Центральную Азию родиной монголов, или монголоидных народов, интересно увидеть, что скелетный материал, найденный в Анау, демонстрирует принадлежность людей, живших на этой территории, к европеоидной, или «белой», расе. Фактически создается впечатление, что большинство из них близки к так называемой «средиземноморской расе», расе, которая до сих пор преобладает в Южной Европе.

Очень интересны сравнения, проведенные между цивилизацией Анау и культурой, возникшей на юго-западе России и на севере Румынии, которую обычно называют «культурой Триполья». Обитатели этого региона, как и жители Анау, занимались в основном земледелием. Они тоже изготавливали красивую и своеобразную расписную керамику. Это всего лишь две особенности из тех, что приводят нас к мысли о связи культуры Триполья с Востоком в целом и с Туркестаном в частности.

Не менее важен тот факт, что за последние несколько лет в Северном и Северо-Западном Китае были обнаружены образцы очень древней расписной керамики. Сходство между этой керамикой и той, которая была найдена в Анау и в Триполье – особенно с последней, – привело многих ученых к выводу, что эта древняя китайская керамика появилась в результате воздействия Запада[6].

Данная теория плюс тот факт, что в Древнем Китае возникали земледельческие общины, занимавшиеся выращиванием пшеницы, проса и ячменя (культуры, вероятно, одомашненные сначала на Ближнем Востоке), добавляют веса гипотезе, согласно которой, хотя китайская раса, вероятно, является коренной расой Китая, началу развития китайской цивилизации положили контакты с Центральной Азией.

Ярким контрастом по сравнению с земледельцами вазовыми художниками была полукочевая цивилизация, возникшая на юго-востоке России и в Северном Туркестане. Ввиду огромной значимости этих кочевников в более поздней истории, очень жаль, что мы так мало знаем об их истинном происхождении. До сих пор невозможно сказать, кто они: исконные жители этого региона или мигранты из ка кого-то другого места. Но в любом случае они наверняка появились в этом регионе не позднее 3-го тысячелетия до н. э.

Мы можем произвести частичную реконструкцию жизни этих кочевников, изучая так называемые «могильники с красной охрой», разбросанные по разным частям Юго-Восточной России.

Из этих могильников было извлечено большое количество скелетов, и по этим скелетам видно, что большинство этих «северных кочевников» были высокими людьми с вытянутой головой. Мы, естественно, не знаем, каким был цвет их глаз и волос, но, судя по близкому сходству их костной структуры со строением современных обитателей Северной Европы, можно смело сделать вывод, что они принадлежали к «нордическому» типу. Однако нужно помнить, что ни одной расе не удалось сохраниться в чистом виде, и весьма вероятно, что после самого раннего периода северные кочевники смешивались со своими соседями, большая часть которых принадлежала к другим группам «белой» расы, таким как средиземноморский тип (невысокий, темноволосый, с вытянутой головой).

Нет нужды говорить, что у северных кочевников не было ни литературы, ни письменности, так что у нас нет прямых указаний, на каком языке они говорили. Однако, проштудировав большой объем косвенных указаний, подавляющее большинство ученых пришли к выводу, что они говорили на арийских (индоевропейских) языках, иными словами, очень близких к таким языкам, преобладающим на большей части Европы, как греческий, латынь, германские, кельтские языки.

Некоторые ученые считают, что народы, говорящие на индоевропейских языках, произошли из Северной Европы, а кочевые обитатели Туркестана просто мигрировали в этот регион со своей истинной родины где-то на Балтийском море. Другие ученые, которые теперь составляют большинство, предпочитают думать, что истинная родина индоевропейских народов – это Южная Россия и Северный Туркестан и что нынешние обитатели Западной Европы получили свой язык и значительную часть своей древней культуры от различных групп, мигрировавших на запад из Центральной Азии. До сих пор мы не можем решить эту важную проблему, но на данный момент можно сказать, что по количеству доказательств и приверженцев преобладают те, кто поддерживает теорию о центральноазиатском происхождении индоевропейской языковой семьи. При попытке изучить образ жизни и обычаи северных кочевников мы сталкиваемся с большими трудностями. Подлинные исторические данные почти полностью отсутствуют, поэтому мы вынуждены полагаться на доступные отрывочные археологические свидетельства и на факты, которые обнаруживаются в исследованиях по сравнительной филологии.

Судя по этому материалу, получается, что в определенных чертах эти кочевники не слишком сильно отличаются от ранних вазовых художников. Как и последние, эти кочевники были знакомы с земледелием. И, как и последние, в тот момент, когда мы впервые сталкиваемся с их существованием, эти кочевники еще использовали различные каменные орудия, но уже знали о ценности меди и бронзы. К использованию железа они пришли несколько позднее. Кроме того, эти кочевники тоже изготавливали керамику, хотя их горшки разительно отличались по форме от гораздо более художественных изделий вазовых художников. Но в отличие от вазовых художников, которые были оседлым народом, северные кочевники, как и предполагает их название, переходили с места на место и в результате были вынуждены в основном заниматься скотоводством, используя животных в пищу и в качестве транспорта.

Особый интерес для нас представляет тесная связь, установившаяся между северными кочевниками и лошадьми. Известно, что с самых ранних времен лошади существовали в разных частях Древнего мира. Они определенно были известны вазовым художникам из Анау, людям из Триполья и людям из Северо-Западного Китая. Но для этих народов они оставались малосущественным приложением. С другой стороны, у северных кочевников лошадь играла важную роль, и распространение этих кочевников на другие регионы почти всегда связано с распространением лошадей и искусства верховой езды.

Теперь мы должны ответить на вопрос, как и когда произошло распространение этих кочевников. Данные, для того чтобы делать какие-то заключения, крайне скудны. Но в целом все сходятся во мнении, что незадолго до 2-го тысячелетия до н. э. имело место большое переселение народов, возможно, по причине какого-то изменения климата. Примерно в это время арийские обитатели Центральной Азии начали оказывать давление на все окружающие их регионы. В любом случае эта экспансия должна была проходить сравнительно медленно, потому что кульминации она достигла только к 1-му тысячелетию до н. э., то есть на тысячелетие позже.

Весьма вероятно, что эта медленная, но устойчивая экспансия из Центральной Азии шла в нескольких направлениях. Наименее затронутым этой миграцией оказался регион севера, возможно, из-за густых лесов Сибири и Северной России. В более позднее время присутствие арийцев в Кашгарии или Восточном Туркестане вплоть до границ с Китаем показывает, что в определенном количестве наверняка имела место миграция на восток. Кроме того, несомненно, что многие из арийских обитателей Туркестана пошли на запад через степи Южной России[7], которые с точки зрения географии являются продолжением степей Центральной Азии. Однако об их экспансии в восточном и западном направлении мы имеем лишь разрозненные данные.

Совсем иначе обстоит дело в отношении миграции на юг, и, хотя многие фазы этой южной миграции нам неизвестны, мы, по крайней мере, можем восстановить общие контуры и основные особенности того, как проходила миграция в этом направлении. Представляется ясным, что незадолго до 2-го тысячелетия до н. э. определенные арийские племена двинулись из Северного Туркестана на юг и заняли доминирующее положение практически во всем Южном Туркестане. Более ранние обитатели этого региона по большей части исчезли или были поглощены этими пришельцами, хотя есть вероятность, что какие-то мелкие группы просуществовали достаточно долго, но только в качестве данников или вассалов господствовавших арийских племен. Все известные факты приводят нас к мысли, что центром арийской власти этого периода была часть Южного Туркестана, известная как Бактрия – регион, располагающийся к северу от гор Гиндукуш.

Со временем этот арийский народ или группа народов, обнаружив, что Южный Туркестан не способен обеспечить их насущные нужды, двинулась дальше на юг. Вскоре они добрались до северо-восточной части Иранского нагорья и стали хозяйничать в этом регионе.

Вероятно, у этих древних арийцев не было ничего похожего на централизованную политическую структуру. По-видимому, захватчики были раздроблены на множество племен и еще более мелких групп, каждая из которых обладала полной свободой действий. Некоторые мелкие группы более предприимчивые, чем остальные, быстро двинулись на запад и, превратившись в группы военной аристократии, вскоре создали несколько значимых гособразований в разных частях Ближнего Востока.

Именно этим небольшим группам авантюристов мы обязаны первым упоминаниям арийских имен в древних клинописных записях месопотамских империй. В период между 1900 и 1500 гг. до н. э. мы отмечаем внезапное появление целого ряда «варварских» народов, уничтоживших большую часть существовавших тогда империй и создавших свои царства, многие из которых существовали в течение нескольких веков.

Среди варваров, которые, как мы знаем, правили в этот период в различных частях Ближнего Востока, можно назвать касситов, завоевавших Вавилонию, Митанни, государства в верхней части бассейна Евфрата и другие более мелкие государства в Сирии. Исследования показали, что эти варвары в целом говорили на языках, которые не относятся к арийским, но в каждом случае в записях, касающихся их, мы встречаем большое количество собственных имен, арийских по своему характеру. Существование этих имен привело научный мир к выводу, что все эти народы были организованы в политические объединения, управлявшиеся небольшой группой арийских вождей. Более того, все согласны, что эти вожди наверняка пришли с востока, и это указывает, что оккупация Иранского нагорья арийцами уже шла полным ходом.

Тем не менее нужно иметь в виду, что древние арийские авантюристы на Ближнем Востоке знаменовали собой лишь переходный период. Им не удалось утвердить свой расовый тип и свой язык в царствах Сирии и Месопотамии, где они в какой-то момент играли такую важную роль. На самом деле эти арийские авантюристы были поглощены окружавшим их населением. Постоянная «ариезация» Ближнего Востока произошла не за счет этих воинов-авантюристов, а за счет основного потока арийских племен, которые поначалу оставались за пределами Восточного Ирана, но медленно продвигались вперед по окружающим его территориям.

Одна часть этих племен, следовавшая по следам авантюристов, медленно продвигалась на запад и юго-запад и в конце концов заполонила все Иранское нагорье. Оттесняя все попадавшиеся на пути народы, жившие на этой территории, они в результате стали непосредственными соседями семитов, которые составляли значительную часть населения Месопотамии и примыкающих территорий. Большая часть семитов того периода были подданными Ассирийской империи, и именно из записей, сделанных в этой империи, мы получаем первые четкие упоминания о мадиях, или мидиях (мидянах), и парсуаш (предположительно персах) – двух арийских народах, которым в дальнейшем суждено было создать на Востоке великие империи. Первое упоминание об этих народах относится к 836 г. до н. э., и из этого факта мы можем заключить, что как минимум в это время арийцами была оккупирована большая часть Иранского нагорья.

Другая ветвь арийцев вместо того, чтобы пойти на запад, постепенно двигалась на юго-восток, и, в конце концов, ей удалось захватить всю Северную Индию, вытесняя темнокожих дравидов, которые раньше занимали этот регион. Сначала арийские захватчики довольствовались бассейном Инда (изначально Синду, или Хинду) на северо-западе Индии, но потом им удалось обеспечить себе контроль над бассейном Ганга и над значительной частью полуострова, известной как Деканское плоскогорье. У нас нет точных сведений относительно даты арийского нашествия в Индию, но в целом считается, что это событие имело место до 1000 г. до н. э.[8]

Глава 2

Скифы и сарматы севера

До сих пор мы говорили о народах, появившихся на самой ранней заре истории, сведения о которых далеки от того, чтобы называться точными. Но начиная с VII в. до н. э. археологические находки начинают дополняться документальными свидетельствами. Сначала эти свидетельства несколько отрывочны, но с течением времени записи становятся более полными, и мы можем получить вполне адекватное представление об образе жизни и обычаях различных народов, появлявшихся и исчезавших в Туркестане.

На протяжении этого исторического периода существовало резкое различие между Северным Туркестаном и Южным Туркестаном. Несмотря на то что люди, обитавшие в этих двух регионах, в целом произошли от одного корня и имели много общих культурных особенностей, теперь они считали друг друга не соплеменниками, а скорее ярыми соперниками и врагами. Северный Туркестан исторически и культурно был связан со степями Южной России, и большую часть имеющейся у нас информации о нем мы получили от греческих колонистов, обосновавшихся на северном побережье Черного моря. С другой стороны, Южный Туркестан был более тесно связан с Иранским нагорьем. Когда персам наконец удалось установить контроль над Иранским нагорьем, Южный Туркестан тоже вошел в состав Персидской империи, и в результате наша информация в отношении обитателей Южного Туркестана того периода во многом почерпнута из древних персидских надписей и от тех греков, которые интересовались историей Персии.

Давайте посмотрим, что греческие записи и современные археологические находки могут рассказать нам о народах Северного Туркестана и их сородичах, обитателях Южной России. Ранние греческие летописцы оставили нам названия множества отдельных племен, которые в разное время населяли различные части этой огромной территории. Нам нет необходимости перечислять все эти названия, поскольку сами греки признавали тесную близость между большинством из этих племен и делили их на две основные группы: скифы и сарматы. Даже между скифами и сарматами было огромное множество общих черт, из-за чего название «скифы» часто употребляется для обозначения всех обитателей этого степного региона в рассматриваемый нами период. Следуя греческой традиции, мы можем называть скифами все народы, населявшие Северный Туркестан того периода. Но, даже делая это, мы должны помнить, что во многих отношениях существовали резкие различия между собственно скифами, которые жили западнее, и сарматами, обитавшими восточнее.

Согласно греческим преданиям, самыми ранними обитателями Южной России были загадочные люди, известные как киммерийцы, которые упоминаются и в ассирийских записях под названием «гимирру». На самом деле о них известно мало. Весьма вероятно, что киммерийцы были дальними родственниками скифов, изначально пришедшими из Центральной Азии, но на данный момент мы должны оставить этот вопрос открытым, поскольку киммерийцы исчезли с исторической сцены очень рано, не оставив после себя практически ничего, кроме названия.

В анналах истории значится, что на смену киммерийцам пришли собственно скифы. Из греческих хроник ясно следует, что эти скифы первоначально обитали в Северном Туркестане[9] и были вынуждены мигрировать только под давлением кого-то из своих соседей. В письменных исторических источниках они появились, когда, покинув Туркестан, сами вытеснили киммерийцев и сделались хозяевами степных земель Южной России. Существуют сомнения по поводу точного времени их завоеваний. Известно, что в VII в. до н. э. скифы уже хозяйничали в степях Южной России, но вполне возможно, что их миграция в этот регион имела место, как минимум, за один или два века до этого.

Не удовлетворенные своим господством в огромной империи на юге России, они часто совершали набеги на другие регионы. Археологические свидетельства говорят нам, что в самый ранний период одна из ветвей скифов обосновалась далеко на западе, на месте современной Румынии и Венгрии. Из исторических свидетельств известно также, что в VII в. другая группа скифов переместилась на юг через Кавказ и появилась в Армении и Мидии, как раз в то время, когда ассирийцы и мидяне воевали за господство на Ближнем Востоке.

Изображения скифов с греческой вазы

Скифы вступили в войну в качестве союзников Ассирии, и в результате мидяне были временно разбиты, а окончательный триумф Мидийской империи оказался отсрочен почти на три десятилетия. Геродот сообщает нам, что скифам, которые сражались с мидянами, в конце концов пришлось вернуться к себе домой в Южную Россию. Это вполне может быть справедливым для большинства племен, но если судить по другим источникам, некоторая часть скифов осела в разных частях Малой Азии, где им на протяжении нескольких веков удавалось вести независимое существование. Но, несмотря на эти вторжения на запад и юго-восток, подавляющее большинство скифов оставалось в Южной России, ставшей для них новой родиной.

С VII по V в. до н. э. центр скифской империи находился в Южной России, неподалеку от реки Дон. Однако, в конце концов, давление с востока вынудило скифов двинуться на запад. Археологические находки показывают, что в течение IV и III вв. до н. э. скифские цари держали свой двор в степных землях на севере и северо-западе Крыма.

Мы очень мало знаем о том, как протекало внутреннее развитие скифов в этот период, и в истории скифское царство упоминается только в связи с его контактами с той или иной крупной империей. Так, например, известно, что великий правитель Персии Дарий I вел войну со скифами вскоре после того, как ступил на землю Европы, и непосредственно прямо перед тем, как он предпринял не удавшуюся попытку завоевать Грецию.

Более века спустя Филипп II Македонский, отец знаменитого Александра, стал участником конфликта с правителем скифов Атеем, разбив его. Вскоре после этого военные действия между Македонией и империей скифов возобновились, поскольку до нас дошли сведения о том, что, пока Александр был занят завоеванием Азии, один из его военачальников, Зопирион, предпринял в 331 г. до н. э. кампанию против скифов, и эта кампания закончилась полной катастрофой[10].

Помимо этих конфликтов с «великими державами», скифы вступали в контакт – и очень близкий контакт – с греческими колониями, разбросанными по северному побережью Черного моря. Скифы никогда не были мореплавателями и редко демонстрировали какое-либо желание завоевать или уничтожать эти колонии, которые – все до единой – своим существованием были обязаны морской торговле между их родиной и Южной Россией. Но хотя скифы были заинтересованы в дальнейшем существовании греческих колоний, они частенько облагали их тяжелой данью, которую считали платой за то, что оставляли греков в покое. Таким образом, контакты, установленные между греками и скифами, имели большое значение. Греки могли обеспечивать свою родину сырьевыми ресурсами, особенно зерном, а скифы либо посредством дани, либо торговлей получали множество бесценных предметов искусства, созданных руками греческих ремесленников. Многие из этих предметов были изготовлены специально для торговли со скифами и представляют собой любопытное смешение греческих и скифских художественных мотивов.

Фрагменты древней посуды из Центральной Азии. Слева – Северный Китай (Хонань); справа – Туркмения (Анау)

Недавние археологические находки показали, что многие из этих предметов греческого производства, в первую очередь сохранившиеся у скифов, постепенно перемещались на восток к сердцу Центральной Азии. Некоторые из них были найдены даже в далекой Монголии. Этот факт приобретает первостепенное значение, когда мы начинаем рассматривать происхождение многих художественных форм, в дальнейшем получивших развитие у народов Туркестана.

Скифская империя (квазиимперия) долгое время могла сохранять господство над многими греческими колониями, разбросанными по побережью Черного моря. Более того, скифы, как мы видели, практически на равных воевали с великой Персидской и Македонской империями, но только до тех пор, пока не получили смертельный удар с востока. Во II–I вв. до н. э. их держава была уничтожена, хотя отдельным разрозненным скифским племенам, нашедшим убежище в различных удаленных районах, удалось поддерживать существование еще в течение нескольких веков. Среди таких районов нам лучше всего известен Крымский полуостров и Добруджа, этот удивительный уголок современной Румынии, который расположен непосредственно к югу от устья Дуная.

Упадок и окончательное падение скифов произошло почти исключительно из-за вторжения их дальних родственников – сарматов. Все долгие века, когда скифская империя находилась на вершине своего могущества, сарматы и целый ряд близких к ним народов продолжали оставаться в Северном Туркестане, однако благодаря труднодоступности этого региона мы очень мало знаем о ходе их внутреннего развития, имевшего место в этот период.

Когда мы переходим к рассмотрению тех немногих фактов, которые нам известны, мы обнаруживаем, что название «сарматы», хотя изначально оно относилось к одному-единственному племени, вскоре стало использоваться как общий термин для обозначения множества различных, но, безусловно, близких племен, разбросанных по разным частям Центральной Азии. Среди этого множества племен только три или четыре имеют достаточное значение, чтобы быть упомянутыми отдельно.

В ранние времена (VI в. до н. э.) большая часть Северного Туркестана – в особенности Северо-Западный Туркестан – находилась в руках племенной группы, которую греческие историки именовали «массагеты». Эти массагеты доставляли множество хлопот ранним правителям Персидской империи. Геродот пишет, что основатель Персидской империи Кир II Великий встретил свою смерть (в 530 г. до н. э. в районе хребта Большой Балхан), сражаясь с этим народом. Власть массагетов продлилась несколько веков, но во II в. до н. э. господство над Северным Туркестаном перешло в руки другой группы под названием «аорсы». Три века спустя (в I в. н. э.) аорсов сменили аланы.

Среди различных народов, обитавших в ранние времена в Северном Туркестане, возможно, самым интересным и значимым были аланы, благодаря той роли, которую им позже суждено было сыграть в истории. Появившись в Центральной Азии, они в дальнейшем, как мы это увидим, распространились по разным частям мира. Одна ветвь аланов в конце концов мигрировала в Испанию и Северную Африку, и их кровь до сих пор течет в жилах народов, населяющих эти территории. Другая ветвь аланов проделала путь на северные склоны Кавказских гор, и эта ветвь под названием «осетины» до сих пор говорит на своем древнем языке и сохраняет свою этническую идентичность, пройдя сквозь века и являясь единственной из множества сарматских групп, пережившей все разрушительные воздействия времени.

В то время как в период до и сразу после рождения Христа на равнинах Северного Туркестана поочередно господствовали массагеты, аорсы и аланы, северо-восточная часть Туркестана находилась в руках нескольких других племенных групп, имевших схожую культуру и говоривших на том же, что и вышеупомянутые группы, или по меньшей мере близко связанном с ним языке. Так в регионе, непосредственно примыкающем к северному руслу реки Яксарт (Сырдарья) и включающем в себя бассейн реки Или и северные склоны Небесных гор (Тянь-Шань), жили саки. В свое время огромные полчища саков могли доставлять много хлопот Персидской империи, разоряя ее приграничные земли. В другие времена саки в большом количестве поступали на службу Персидской империи. Отряды этих саков считались самыми прославленными военными частями во всей Азии. В более поздние времена, когда Александр Великий вторгся в Центральную Азию, саки снова вышли на сцену, и молодой завоеватель мира был вынужден участвовать в нескольких кровопролитных сражениях с племенами саков, чтобы обеспечить стабильность и порядок на аванпостах своей широко раскинувшейся империи.

Сакам, как и их соседям, аланам, суждено было сыграть важную роль в более поздней истории. Но если аланы распространились на запад в Европу, то саки для своих дальнейших действий выбрали земли к югу от них и одно время были хозяевами значительной части Южного Ирана и Северной Индии.

К северу от саков жила еще одна важная племенная группа, известная нам только под именем «кангюй», данном им древними китайскими историками – единственными людьми, сделавшими записи о существовании этого народа в ранние времена. Но, несмотря на то что эта группа не упоминается ни персидскими надписями, ни греческими историками, кангюям было суждено сыграть значительную роль в дальнейшей истории Центральной Азии и, следовательно, необходимо отметить их существование в Северном Туркестане в ранние времена.

К востоку от саков и кангюев жили различные племена, которые мы можем причислить к общему названию сарматы. Возможно, что некоторые из этих сарматских племен одно время занимали западную часть Монгольского плато. Можно с уверенностью сказать, что народы, тесно связанные с сарматами, как в смысле расы, так и в смысле языка, занимали большую часть Кашгарии, или Китайского Туркестана. Но все эти восточные племена известны нам в основном из китайских источников и исторически ассоциируются с несарматскими племенами Монголии, так что нам лучше будет обратиться к ним, когда мы будем обсуждать возникновение в Восточной Азии империи гуннов.

Нам очень мало известно о событиях и внутреннем развитии обитателей Северного Туркестана того периода, поскольку современные им летописцы редко считали их достойными отдельного описания, и упоминали их только тогда, когда они нарушали границы или причиняли вред какому-либо из тогдашних великих царств. Поэтому наши знания о сарматах в основном ограничиваются тем давлением, которое они оказывали на обитателей сопредельных регионов.

Как и в более ранние времена, огромные сибирские леса препятствовали массовой миграции на север. Из исторических документов мы знаем, что сарматские племена часто предпринимали набеги на Южный Туркестан и, несомненно, бросали жадные взгляды на Иранское нагорье. Но до тех пор, пока существовала мощная и хорошо организованная Персидская империя, для сарматов было практически невозможно продвинуться в этом направлении на постоянной основе.

Присутствие сарматских или полусарматстких племен в Кашгарии и в самой западной части Китая показывает, что сарматы оказывали достаточно сильное давление в восточном направлении, но из письменных исторических источников мы знаем, что самым успешным направлением их экспансии было направление через степные земли Южной России на запад. Как мы уже видели, скифские завоевания в Южной России изначально шли из Северного Туркестана. Эти скифы, в свою очередь, были вытеснены различными сарматскими племенами, которые медленно, но неуклонно двигались на запад.

Теперь, закончив этот краткий исторический обзор, мы можем обратиться к обсуждению расовой, языковой и культурной связи различных скифских и сарматских племен. Прежде всего мы должны отметить, что, хотя в более поздние времена скифы и сарматы стали злейшими врагами, античные авторы практически единодушно называют эти две группы народами-братьями, и у нас есть все основания полагать, что изначально эти две группы пошли от одного общего корня.

Описания внешнего облика древних скифов и сарматов, которые давали классические греческие авторы, несколько двусмысленны и противоречивы, что в результате породило множество самых безумных спекуляций в отношении расовой принадлежности этих народов. Однако немногочисленные скелетные останки, найденные при раскопках скифских и сарматских захоронений, в сочетании с чрезвычайно реалистичными изображениями представителей скифских и сарматских племен, обнаруженными на персидских наскальных надписях, и в особенности на золотых греческих вазах, найденных при раскопках на юге России, дают достаточно четкое представление о том, что большинство обеих групп составляли люди одной из разновидностей белой расы.

Особенно важно отметить выступающие прямые и орлиные носы, глубоко посаженные глаза и длинные бороды и усы, которые носили скифы и сарматы, изображенные на греческих вазах. Эти черты являются ярким доказательством того, что монголоидный элемент, который мы позже находим по всей Центральной Азии, если и существовал в ранний период, то был крайне незначителен.

К сожалению, ни скелетный материал, ни изображения на вазах не дают никакого указания на природные цвета во внешности народов, которые мы рассматриваем. Но тот факт, что большинство найденных скелетов этого периода соответствуют нордическим скелетам из Западной Европы в сочетании с описанием, данным одним из классических авторов аланам – величайшим представителям сарматских племен, согласно которому они были высокими и светловолосыми, убеждает нас в том, что в течение скифского и сарматского периода нордическая раса была основной среди населения Центральной Азии.

В то же время следует отметить, что некоторые скелетные останки, относящиеся к этому периоду, демонстрируют определенные признаки круглоголовости. Однако эти круглоголовые черепа вовсе не являются монголоидными, и это только укрепляет нашу уверенность в том, что среди обитателей Центральной Азии была также достаточно широко представлена круглоголовая альпийская раса. Эти азиатские альпийцы, как и их отдаленные родственники, обитающие в наши дни в Центральной Европе, хотя и являлись, безусловно, «белыми», но наверняка были темноволосыми.

Переходя от расы к языку, мы сразу сталкиваемся с трудностями. Ни скифы, ни сарматы никогда не испытывали потребности в использовании письменности, и потому в нашем распоряжении нет ни одной связной скифо-сарматской фразы. Ни один из греческих авторов не взял на себя труд составить список скифо-сарматских слов, и это значит, что мы должны оставить всякую надежду восстановить скифо-сарматский язык во всей его полноте.

Тем не менее нам посчастливилось иметь ряд важных намеков, которые помогут нам определить, по крайней мере, языковую группу, к которой относился скифо-сарматский язык. Многие античные авторы определенно указывают на то, что этот язык был очень похож на языки, на которых говорили мидяне, персы и парфяне, иными словами, что скифы и сарматы говорили на языке, который мы теперь называем иранским языком.

Данное утверждение представляется весьма убедительным на основании изучения скифо-сарматских имен собственных – имен людей, богов и названий мест, которые сохранили для нас греческие и римские авторы. Классические писатели были очень небрежны в транскрипции этих имен собственных, и в результате многие оказались настолько искажены, что стали непроизносимыми, но во множестве других случаев эти имена имеют явное сходство с иранскими.

Помимо имен и названий у нас есть другое косвенное доказательство, подкрепляющее утверждение, что древние скифо-сарматские языки имели близкую родственную связь с персидским. Важным фактом в этом отношении является то, что осетины, являющиеся прямыми потомками аланов, до сих пор говорят на очень архаичном варианте иранского языка, сильно отличающемся, но тем не менее имеющем тесное родство с ранним персидским языком. Не менее существенно то, что многочисленные остатки манускриптов, полученных при раскопках в Кашгарии и относящихся к раннему Средневековью, показывают, что обитатели этого региона, которые были по большей части дальними родственниками сарматов, говорили на иранских языках как минимум до IX в. н. э.

При таком большом количестве доказательств мы можем считать определенно установленным, что скифы и сарматы говорили на индоевропейских языках, в частности на языках, принадлежавших к индоарийской (индоиранской) группе. Более того, языки, на которых говорили в Северном Туркестане и окружающих его регионах, были ближе к иранским.

Переходя от лингвистических к культурным связям скифов и сарматов, мы должны прежде всего отметить одну или две замечательные особенности, резко отличающие их от большинства других индоевропейцев. Мы знаем, что с самых ранних времен все индоевропейцы наверняка были знакомы с лошадью, как и с некоторыми другими домашними животными. Но для большинства из индоевропейских народов использование лошади оставалось второстепенной особенностью и не препятствовало культурному развитию живших рядом с ними народов, никак не связанных с лошадьми и с верховой ездой. Так, например, использование домашних животных, включая лошадей, не помешало большинству этих народов развить свое примитивное земледелие до высокого уровня, в результате чего они быстро оставили свой полукочевой образ жизни и стали оседлыми.

В явном контрасте с этой линией развития мы видим, что скифы и сарматы, задержавшиеся на землях, использовавшихся исключительно как пастбища, утрачивали те небогатые навыки земледелия, которыми они когда-то владели, сосредотачивая свое внимание на разведении больших стад домашних животных, и лошадь для них играла еще большую роль. От классических авторов мы знаем, что все скифо-сарматские племена охотились на диких животных и что как минимум некоторые из них были опытными рыболовами. Несмотря на то что эти племена никогда полностью не теряли навыки возделывания земли, их достижения в охоте, рыболовстве и земледелии становились все меньше. При этом очевидно, что в своей экономической жизни скифы и сарматы все в большей степени полагались на разведение домашних животных.

Среди домашних животных самую важную роль играли лошади, овцы и крупный рогатый скот. Нам совершенно ясно, что среди этих животных никогда не было свиней: факт, представляющий огромный интерес, если вспомнить, что у многих индоевропейских народов, обитавших в Европе, свиньи уже имелись в большом количестве. Мы уверены, что скифы использовали собак, но вся их жизнь вращалась вокруг лошади.

Домашние животные, безусловно, служили своим хозяевам постоянным источником пищи. В связи с этим интересно отметить, что помимо поедания говядины и баранины скифы и сарматы ели и конину, и, судя по всему, она считалась большим деликатесом. Однако более важным, чем любое мясо, были молоко и всевозможные молочные продукты.

По-видимому, молоко для еды изредка использовали и другие индоевропейские народы, хотя обычно оно было не столь важным элементом ежедневного рациона. С другой стороны, для скифов и сарматов оно стало (наряду с мясом) основным источником питания. Вероятно, как и другие индоевропейские народы, они употребляли коровье молоко, но очевидно, что самым важным элементом в их домашнем хозяйстве было кобылье молоко.

Более того, мы приходим к выводу, что скифы и сарматы, как и более поздние обитатели Центральнй Азии, не столь часто использовали сырое молоко и что, как и в более поздние времена, его пили в основном дети или больные. Гораздо более существенным, чем употребление сырого молока, было употребление кисломолочных продуктов, которые использовались в огромных количествах и составляли самый важный элемент ежедневного рациона. Кисломолочный продукт из кобыльего молока, который греческие авторы называли «оксигала», ничем не отличается от того, что в наши дни известен под тюркским названием «кумыс», и он до сих пор широко используется по всей Центральной Азии. Другой очень популярной среди древних скифов пищей, которая по-прежнему широко употребляется в Центральной Азии, был своеобразный молодой сыр из кислого кобыльего молока.

Нам известно, что помимо питья оксигалы или кумыса, скифы и сарматы очень любили пить виноградное вино. Виноград не растет на степных землях Туркестана и Южной России, но виноградарством и виноделием занимались греки, а также обитатели Южного Туркестана, так что у скифов и сарматов не возникало трудностей с тем, чтобы получить вино посредством бартерной торговли.

Кумыс готовили и хранили в деревянных емкостях. Для приготовления определенных блюд использовались кухонные котлы из кожи, но в большинстве случаев для готовки использовались медные казаны на ножках. Некоторые из этих древних казанов были обнаружены в последние годы во время раскопок. Нельзя сказать, что скифо-сарматские народы были совершенно незнакомы с керамикой, но из-за своей кочевой жизни они мало обращали внимания на предметы из керамики и их изготовление, предпочитая, по мере возможности, более прочные изделия. Например, чаши для питья обычно делались из рога, однако мы знаем, что для церемониальных нужд употреблялись чаши для питья, сделанные из черепов убитых врагов. Классические авторы не упоминают емкостей из кожи, но весьма вероятно, что скифы, как и современные кочевники Центральной Азии, часто пользовались такими предметами.

Несмотря на то что скифы и сарматы могли обеспечить себе достаточно дерева для изготовления сосудов, у них были большие трудности с тем, чтобы раздобыть его в достаточном количестве, чтобы использовать как топливо, поскольку они жили на открытых степных землях, где росло мало деревьев и кустарников. Геродот пишет, что скифы использовали в качестве топлива высушенные кости, но эта информация, безусловно, ложна, поскольку кости не горят, какими бы сухими они ни были. По всей вероятности, для обогрева и приготовления пищи древние скифы и сарматы, как и современные жители Центральной Азии, активно использовали сухие навозные лепешки.

Одной из самых важных особенностей культурной жизни скифо-сарматов был тот факт, что все эти племена использовали лошадей в основном для езды верхом, а не как тягловую силу. На первый взгляд в этом нет ничего примечательного, но только до тех пор, пока не вспомнишь парадоксальный факт, что практически во всем остальном Древнем мире лошадь сначала стали использовать как тягловую силу и лишь потом как средство передвижения верхом. Когда мы изучаем древнюю историю Китая, Индии, Месопотамии и Египта, то видим, что многие века после одомашнивания лошади езда верхом была либо неизвестна, либо играла крайне незначительную роль. Основным же способом использования лошади являлось перемещение тяжелых боевых колесниц. Даже среди тех индоевропейских народов, которые стали основателями культуры использования лошадей, искусство выездки ассоциировалось не с верховой ездой, а с управлением колесницей, запряженной лошадьми. Так греки гомеровских времен были хорошо знакомы с лошадью, но, по-видимому, использовали это животное практически только для езды на колесницах. До нас дошли сведения, что в VII в. до н. э. на Олимпийских играх проводились соревнования по скачкам верхом, но и тогда и многие века после этого гораздо большей популярностью у греков пользовались гонки на колесницах. Примерно в то же время (VII в. до н. э.) мы впервые слышим о конных воинах, но в греческой армии конница еще долгое время оставалась небольшим и относительно несущественным родом войск. И только во времена Александра Великого конница стала важным элементом эллинского способа ведения войны.

В Риме верховая езда, похоже, была известна с очень ранних времен, и ордена «всадников» являются подтверждением этого факта. От классических авторов мы знаем, что в римской армии конница составляла хорошо известный род войск. Однако важно помнить, что с точки зрения численности и значимости она сильно уступала пехоте. Начиная с периода гражданских войн конница состояла в основном из иностранных союзников, но даже тогда численность конницы была строго ограничена. Типичный легион состоял из трех сотен всадников и шести тысяч пехотинцев. Подобно грекам, римляне предпочитали верховой езде езду на колесницах.

Древние германские и славянские племена использовали лошадь меньше. Достаточно активно ее использовали, главным образом, кельты, для которых конница была обычной составной частью армии. Но даже среди кельтских племен существовала заметная разница между теми кельтами, которые обитали на Британских островах, и теми, что обитали в континентальной Европе. Первые, как и большинство других индоевропейцев, зависели в бою в основном от боевых колесниц. И только кельты из Центральной Европы были отмечены как конные воины. Мы знаем, что еще в очень ранние времена кельты имели контакты со скифами, поэтому есть все основания полагать, что восточные кельты во многом переняли верховую езду от скифов.

Даже в самой Центральной Азии верховая езда наверняка получила распространение позже, чем использование повозок и колесниц. Ранние индийцы – ближайшие родственники иранцев, которые одно время обитали в Северном Туркестане, – больше использовали колесницы, чем езду верхом. Из этого факта можно сделать вывод, что искусство верховой езды получило развитие после ухода индийской ветви арийцев из этого региона.

Когда мы пытаемся восстановить древнюю историю цивилизации, выясняется, что уже в самый ранний период народы Месопотамии изобрели колесо и вскоре после этого – колесницу. Имея еще весьма скудные знания о лошади, они запрягали в эти колесницы либо быков, либо ослов. Вероятно, тот факт, что быки гораздо лучше приспособлены для перевозки, чем для верховой езды, стал причиной того, что первое повсеместно предшествовало второму.

Однако только спустя много веков, когда индоевропейцы распространились по многим частям мира, те из них, которые продолжали жить в Центральной Азии, а именно скифы и сарматы, овладели блистательным и оригинальным навыком езды верхом на тех животных, которых так долго использовали как тягло. Учитывая это важное изменение, а также многочисленные результаты, к которым оно привело, нам следует считать скифов и сарматов не просто индоевропейцами, но и создателями новой важнейшей субкультуры.

За освоением верховой езды последовал целый ряд важных изобретений, в особенности касающихся конской сбруи; и неудивительно, что элементы этой сбруи, одни из которых были утилитарными, другие чисто декоративными, как, например, металлические украшения упряжи, являлись важной частью всех скифских и сарматских захоронений. Использование уздечки датируется самыми ранними временами, когда на лошадях еще не ездили верхом, но с развитием верховой езды потребовалось изобрести седло. Интересно отметить, что в то время как седло в каком-то виде, скорее всего, было известно и скифам и сарматам, у нас есть основания считать, что стремена имелись только у сарматов. Это показывает, что в Северном Туркестане – истинной родине лошади и верховой езды – непрерывное развитие и совершенствование упряжи продолжалось и после того, как скифы ушли оттуда в свой новый дом на юге России.

Но еще более важным, чем изобретение конской упряжи, было то влияние, которое привычка ездить верхом оказала на одежду. Самым интересным изменением костюма, произошедшим в результате этого влияния, стало изобретение штанов – единственного вида одежды, позволяющего свободно использовать ноги, сидя верхом на лошади.

Примечательно, что ни в Новом Свете, ни в Австралии до появления «белого человека» штаны были совершенно неизвестны. Точно так же они были неизвестны примитивным культурам Африки к югу от Сахары.

Даже в Китае, который теперь так знаменит своей культурой ношения штанов благодаря тому, что их носят даже женщины, мы видим, что одежды древних времен представляли собой свободные платья. Только в начале III в. до н. э. китайцы впервые познакомились с использованием штанов, но настоящую популярность штаны приобрели у них только к VII в. н. э. Непосредственно из исторических источников известно, что появление штанов в Китае напрямую связано с культурным влиянием Центральной Азии.

В Индии мы видим похожую картину. Благодаря тому, что ранние индоевропейцы, вторгшиеся в Индию, гораздо чаще использовали повозки, чем езду верхом, древние индийцы не носили штанов, и даже в наши дни брюки не являются элементом истинно индийской культуры. Только индийские мусульмане, наследники иранской и центральноазиатской традиции, носят брюки достаточно активно. Дальше на запад мы видим, что штаны были неизвестны древним шумерам, вавилонянам и ассирийцам из Месопотамии. Современные арабы-бедуины не носят их до сих пор. С учетом всего сказанного выше неудивительно, что штаны были неизвестны египтянам и обитателям Северной Африки, однако немного удивляет то, что их никогда не носили ни греки, ни римляне. Древние германцы и, насколько нам известно, древние славяне тоже использовали вместо штанов юбки или кожаные балахоны. Фактически единственными европейцами, в каком-то виде носившими штаны, были кельты.

Здесь снова необходимо отличать кельтов Британских островов от континентальных кельтов. Первые продолжали использовать килт, являвшийся продолжением древнего доисторического и доиндогерманского европейского костюма. В то же время вторых отличали по их штанам, которые они называли словом bracca, в котором мы улавливаем случайное сходство с современным словом «бриджи». Римский термин Galla Braccata – «галлы, носящие штаны» – указывает на широкое распространение штанов среди континентальных кельтов. Нет сомнения, что именно у кельтов германцы в конце концов научились носить штаны.

В связи с этой давней привычкой кельтов к штанам весьма любопытно, что среди людей, живущих на Британских островах, юбки носят именно те мужчины, которые говорят на кельтском языке. С учетом этого географического различия в костюме среди ранних кельтов, можно не сомневаться в том, что континентальные кельты начали носить штаны только после долгого контакта со скифами.

Теперь, когда мы упомянули штаны, было бы хорошо разобраться с еще одной особенностью скифского костюма. Мы знаем, что и скифы, и сарматы использовали кожаные сапоги, в отличие от сандалий, которые носили в большинстве центров древней цивилизации, и весьма вероятно, что использование кожаных туфель и сапог, как и штанов, начавшись в Центральной Азии, медленно распространилось на другие части мира. Верхнюю часть тела они укрывали плащом или балахоном, державшимся за счет двух пуговиц и ремня на поясе. Этот плащ был очень свободным, но имел плотно прилегающие рукава. Нередко на этот плащ были нашиты золотые или бронзовые пластины, составлявшие некий орнамент. Голову закрывала шапка. У многих племен шапки были остроконечными или зауженными сверху.

Интересный вопрос возникает, когда мы пытаемся определить материалы, из которых делались все эти предметы одежды. В нескольких древних захоронениях в Центральной Азии археологи обнаружили некоторое количество тканых предметов одежды, сделанных из шерсти, однако классические авторы уверяют нас, что скифы были незнакомы с ткачеством, поэтому ткани, найденные в этих захоронениях, скорее всего, имели греческое происхождение.

Настоящий скифо-сарматский костюм был сделан из кожи и меха, раскроенного и сшитого вместе, чтобы придать им нужную форму. В обычных случаях кожу для этих костюмов делали из разнообразных грызунов, которые в изобилии водились в степных землях.

В дополнение к обычной одежде скифам и сарматам очень нравилось украшать себя такими предметами, как кольца, браслеты, кольца на шею или крученые металлические ожерелья. Серьги они тоже носили, хотя, похоже, у древних скифов, как и у многих современных мужчин, обитателей Центральной Азии, был обычай носить серьгу только в одном ухе. В большинстве мест эти украшения выполнялись из золота и создавались руками местных ремесленников. Те, кто не мог себе позволить золотые украшения, использовали бусы, либо самодельные из глины, либо сделанные из камня или стекла и привезенные из района Средиземного моря.

Чтобы любоваться всей этой красотой, скифы (или это были только скифские женщины?) использовали очень искусно сделанные бронзовые зеркала, хотя многим из них, как ни странно, нравились металлические зеркала, найденные в ранних китайских гробницах.

В связи с одеждой нужно сказать несколько слов относительно защитных доспехов, которые носили скифы и сарматы во время войны. Эти доспехи состояли в основном из щитов и нагрудников. Часто они пользовались еще и шлемами. В ранние времена все эти предметы изготавливались из кожи, но в более поздние времена кожаные доспехи стали укреплять нашитыми на них чешуйками из других материалов, превращая их, таким образом, в то, что известно под названием «чешуйчатая броня». Классические авторы сообщают нам, что эти чешуйки были сделаны из рога или конского копыта, однако археологические исследования показали, что часто для изготовления чешуйчатых доспехов использовались кость, бронза или железо. Чешуйки располагались как оперение и пришивались к кожаной или тканевой основе. В более поздние времена подобные доспехи стали делать и для лошадей.

Стоит заметить, что сарматы были снабжены чешуйчатыми доспехами лучше, чем скифы. Это факт хорошо согласуется с теорией, согласно которой чешуйчатые доспехи появились либо в Южном Туркестане, либо на Иранском нагорье и распространились в Северный Туркестан уже после того, как скифы ушли из этого региона, чтобы найти себе пристанище в Южной России.

Переходя от оборонительного к наступательному оружию, мы обнаруживаем, что и скифы, и сарматы были хорошо вооружены всеми известными в то время видами оружия. Например, мы знаем, что они использовали боевые топоры, копья и мечи. Скифский меч был коротким, немногим больше кинжала. В то же время у сарматов меч был намного длиннее. Однако во всех других отношениях оружие этих двух народов отличалось мало. Изредка использовались аркан и праща, но в реальных военных действиях ни один из этих видов оружия не играл существенной роли.

Совсем иначе обстояло дело с луком и стрелами. Фактически лук и стрелы можно считать самым важным оружием, использовавшимся обитателями Северного Туркестана и Южной России. Некоторые из сарматов, похоже, использовали лук меньше, чем скифы, но даже среди сарматов лук оставался неизменной и очень важной частью военного снаряжения.

Несмотря на небольшой размер, эти луки отличались большой силой, поскольку были по большей части составными, а не простыми. Наконечники стрел делались из кости, камня, бронзы или железа. Некоторые сарматские племена, по-видимому, мазали наконечники стрел ядом, но эта практика была далеко не повсеместной. Для облегчения переноски стрел использовался колчан, совмещенный с сумкой для лука, который греки называли gorytus. Достаточно большое количество этих предметов, искусно украшенных, было найдено в различных скифских курганах. Обычно скифы и сарматы стреляли из лука, сидя верхом на лошади, что вызывало большое удивление у соседних народов, которые часто называли скифов «конными лучниками».

Именно благодаря скифам лук и стрелы сделались популярным оружием нападения у различных народов Европы и Азии. Конечно, лук очень древнее оружие, использование которого до периода Нового времени было обнаружено во многих частях света. Учитывая этот факт, довольно странно, что так много великих военных держав древних времен использовали его достаточно мало. Большинство диких племен как Северной, так и Южной Америки мастерски владели луком и стрелами, однако великие империи, возникшие в Перу и в Мексике, предпочитали совсем другие виды оружия.

То же самое можно сказать и о Старом Свете. Многие варварские народы Европы и Азии использовали лук, но огромные массы солдат Древнего Китая пользовались другим оружием. Лук, безусловно, был хорошо знаком грекам и римлянам. Фактически в армиях обоих народов существовали специальные воины-лучники, но главным оружием оставались копья или метательные копья и мечи. Среди германских народов лук использовался мало. В древние времена лук был ходовым оружием в Египте, Вавилоне и Ассирии.

В отличие от ситуации древних времен в Средние века мы видим, что и в Китае, и в Европе лук снова приобретает огромное значение в военных операциях. Существуют веские основания полагать, что восстановление популярности лука и стрел в значительной степени произошло благодаря влиянию Центральной Азии если и не самих скифов, то, по меньшей мере, более поздних обитателей этого региона, во многом унаследовавших скифские традиции. Существует одно любопытное отличие в способах ведения войны, использовавшихся древними скифами и средневековыми европейцами. Скифы были одновременно и кавалеристами, и лучниками, тогда как европейцы – либо лучниками, либо кавалеристами. В Европе, как мы знаем, луком и стрелами в большинстве случаев пользовались крестьяне-йомены, которые сражались пешими, тогда как конные рыцари предпочитали использовать копья и мечи. В этом отношении европейские рыцари были похожи на те сарматские племена, которые, несмотря на хорошее знакомство с луком, склонялись преимущественно к использованию копья и меча.

Говоря о таких сарматских племенах, великий римский историк Тацит пишет: «На заре появления конницы они были… непобедимы. Их оружием были длинные копья и огромного размера мечи, которые им приходилось держать обеими руками. Военачальники носили доспехи, сделанные из железных пластин или твердых шкур животных, непробиваемые для врага, но доставлявшие такие неудобства самому воину, что тот, кто падал в бою, уже не мог снова подняться». Это описание сарматов первых веков н. э. кажется почти полностью совпадающим с описанием европейских рыцарей Средних веков.

Обращаясь к архитектуре скифо-сарматских домов, мы видим, что она представляет собой одну из характерных черт их культуры. Будучи преимущественно кочевниками, не привязанными к городам, селениям или даже определенному месту обитания, скифы и сарматы не использовали ни кирпич, ни блоки, высушенные на солнце, характерные для архитектуры Ирана и Китая, ни дерево, характерное для Европы. Они пользовались палатками (шатрами) из войлока. К сожалению, ни один из классических авторов не оставил нам адекватного описания скифских или сарматских жилищ, поэтому есть некоторые сомнения в отношении их точной формы. Но весьма вероятно, что скифо-сарматские шатры были прямыми предками сборно-разборных жилищ, известных в наши дни под названием «юрты» или «кибитки», которые до сих пор являются стандартными домами кочевых обитателей Центральной Азии.

Юрта совсем не похожа на конический «вигвам» – жилище, которое можно найти в Сибири (под названием «чум») и у многих североамериканских индейцев. Совсем не похожа она и на двускатные квадратные палатки, которыми пользуются тибетцы и арабы. Юрта имеет цилиндрическую форму и по виду больше всего напоминает маленькую газовую цистерну. Ее конструкция состоит из деревянного сетчатого каркаса с количеством ячеек от шести до десяти, который можно раздвинуть или сдвинуть вместе, чтобы сложить. Сверху каркас накрывает крыша из легких стропил, соединяющихся в центре круга.

В современной юрте, как и в ее прототипе, древнем скифском жилище, деревянный решетчатый каркас накрывают войлоком. Как указывал Лауфер, искусство изготовления войлока, вероятнее всего, является еще одной культурной особенностью, распространившейся из Центральной Азии. Ее не было в Америке до Колумба. В Африке она тоже отсутствовала. Даже в Египте, где разводили овец и из их шерсти производили ткани, войлок никогда не делали. Войлок был знаком грекам и римлянам, жившим с одной стороны от степей Евразии, и китайцам, обитавшим с другой. Но ни на Западе, ни на Востоке изготовление войлока, по-видимому, не велось в каких-либо существенных количествах. На самом деле среди китайцев, хотя они были хорошо знакомы с разведением овец, войлок никогда не применялся как материал для одежды. С другой стороны, в Центральной Азии (в степях Евразии) со времен скифов и до наших дней изготовление войлока всегда играло важную роль в местной культуре. По этой причине мы можем сделать вывод, что искусство изготовления войлока первоначально возникло у скифов и сарматов.

Конечно, для скифов и сарматов, как для степных жителей, было крайне важно иметь жилища, которые можно легко перемещать. Современные обитатели Центральной Азии достигают этой цели за счет использования юрт, сконструированных таким образом, чтобы их было легко разбирать и собирать. Деревянный сетчатый каркас и войлочное покрытие в сложенном виде занимают совсем мало места, и их можно без особого труда перевозить на спине лошади.

В древние времена у скифов и сарматов сборно-разборные жилища укладывали для перемещения в повозки, которые, как мы уже говорили, обычно тащили не лошади, а быки. Во многих случаях шатры ставились прямо на повозках, так что скифская деревня была передвижной в прямом смысле этого слова. Однако в некоторых случаях шатры были сконструированы так, чтобы их можно было снимать с повозок и ставить на земле.

Обстановка внутри скифо-сарматских жилищ наверняка была самой простой, состоявшей в большинстве случаев только из войлочных матов и ковров. В некоторых случаях вместо войлочных ковров использовались тканые ковры. На самом деле такое впечатление, что все тканые ковры – это просто усовершенствованные войлочные ковры, и их появлению мы обязаны народам Центральной Азии, либо скифам, либо сарматам, но, вероятнее всего, народам, стоявшим в каком-то смысле на более высокой ступени цивилизации и обитавшим южнее – в Южном Туркестане или на Иранском нагорье.

Прежде чем завершить обсуждение образа жизни и обычаев древних скифов, нужно сказать несколько слов в отношении их социальной организации. Государства скифов и сарматов, как у большинства других народов того времени, за исключением некоторых греческих государств, были, безусловно, монархиями и жили под властью своих правителей, одни из которых были всего лишь мелкими племенными вождями, тогда как другие были царями во всех смыслах этого слова. В отличие от ранних германских племен, у которых «вожди» или «принцы» часто обладали совсем небольшой реальной властью, скифо-сарматские правители обладали действительно огромной властью над своими соплеменниками. Эти правители занимались дележом добычи между воинами после удачного сражения. Они играли роль судей в возникавших спорах. Некоторые из них даже отказывались считаться обычными смертными и заявляли, что произошли от того или иного божества.

Многие из скифо-сарматских племен жили совершенно независимо от других, но нам известно, что, по крайней мере, у скифов в течение нескольких веков существовало большое хорошо структурированное государство. В состав этого государства входило большое число различных племен скифского происхождения, но кроме них, его подданными было огромное множество других племенных групп и народов. Мы знаем, что это скифское государство делилось на четыре большие провинции, в свою очередь делившиеся на несколько «номов», или районов, каждый из которых управлялся губернатором – «номархом». Номархи, несмотря на свое название, скорее всего, были не назначаемыми правителями района, а потомственными вождями различных племен или субплемен, из которых состояла скифская «нация». Это означает, что по своей структуре и составу Скифская империя была ближе всего к феодальной.

Передача как общенационального трона, так и главенства в каждом из племен определенно осуществлялась наследственным путем, однако нам не известно ни одного упоминания о правиле первородства. Любой из сыновей мог наследовать трон своего отца, хотя, судя по тому, что мы знаем о более поздних народах Центральной Азии, весьма вероятно, что во многих случаях наследование шло не от отца к сыну, а от брата к брату. Достаточно часто правитель делил свои владения между своими сыновьями, и в таких случаях самому младшему сыну нередко обеспечивалась львиная доля наследства.

Главная обязанность всех этих царей и вождей состояла в том, чтобы возглавлять свой народ во время войны. Геродот оставил нам некоторые интересные сведения в отношении методов ведения войны, использовавшихся скифами. И скифские, и сарматские войска в основном представляли собой нерегулярную конницу, поэтому они применяли способы, лучше всего подходящие для конницы. Они избегали генеральных сражений, с легкостью отступали перед регулярными войсками захватчиков (поскольку у скифов и сарматов не было городов, которые нужно защищать[11]), но всегда были готовы напасть на врага с фланга или с тыла, отрезать его от коммуникаций и устроить засаду, в которую заманивали врага с помощью притворного бегства.

Согласно Геродоту, когда скиф убивал врага, он сразу же выпивал немного крови павшего противника. После этого он отрезал голову жертвы, чтобы использовать как документ при дележе добычи. После того как добыча была получена, с отрубленной головы обычно снимали скальп, чтобы сохранить его как постоянное напоминание о закончившемся военном предприятии. Нередко скифский воин набирал так много скальпов, что мог сделать из них целый плащ, который носил с огромной гордостью. Некоторые воины использовали кожу, снятую с рук своих жертв, чтобы обернуть ею колчан и сумку для лука, другие предпочитали снять кожу целиком, чтобы обтянуть ею деревянный каркас, в котором они их носили.

Помимо использования этих скальпов и кожи, как мы упоминали, у скифов существовал обычай делать из черепа врага чашу для питья. Кроме того, существовал обычай, согласно которому глава каждого района раз в год готовил церемониальную чашу с вином. Каждому члену племени, убившему врага в прошедшем году, предоставлялась возможность сделать глоток из этой чаши. Тем, кто не убил ни одного врага, не позволяли пить, что символизировало позор.

Теперь нужно сказать несколько слов о свадьбах и семейной жизни скифов и сарматов. В отличие от некоторых других примитивных народов Европы и Азии, где существовал матриархат, скифо-сарматские народы с тех самых времен, с которых они нам известны, строго придерживались патриархальной системы[12], где наследование в семье шло исключительно по линии отца. Более того, отец семейства имел практически полный контроль над жизнью и имуществом всех членов своей семьи.

И скифы, и сарматы допускали полигамию, и мы знаем, что многие правители и знатные люди имели по нескольку жен, хотя вероятно, что боязнь бедности удерживала большинство членов племени в рамках моногамии. Полиандрия, как у тибетцев и у некоторых других более поздних народов Центральной Азии (например, у эфталитов), по-видимому, никогда не затрагивала скифо-сарматской культуры, хотя есть сведения о том, что некоторые из сарматских племен, обитавших в Северном Туркестане, относились к кодексу, регулирующему сексуальные отношения, в высшей степени равнодушно.

По ходу одного из своих рассказов Геродот невзначай сообщает нам, что один скифский царь после смерти своего отца женился на одной из своих мачех. Этот рассказ важен для нас, поскольку показывает, что скифы и сарматы, вероятно, следовали обычаю, который, как известно, существовал у их соседей-гуннов из Монголии, где сын всегда имел привилегию взять в жены всех женщин из гарема своего отца за исключением своей собственной матери.

Как и многие другие примитивные народы, скифы верили, что болезни возникают не по естественным причинам, а из-за «черной магии» или колдовства какого-то злого человека. Так, например, если заболевал царь, считалось, что кто-то поклялся здоровьем царя и нарушил клятву, обрушив на него, таким образом, гнев богов. В таких случаях призывали троих врачевателей или жрецов-колдунов, которые с помощью ворожбы пытались найти человека, наславшего болезнь на царя. В большинстве случаев человека, обвиненного в этом, признавали виновным и отрубали ему голову. Его имущество делили между жрецами независимо от того, выздоравливал царь или нет. Иногда, обратившись к другим колдунам, обвиняемый мог продемонстрировать свою невиновность, и в таком случае смерти предавали жрецов, которые его обвинили.

Казнь жрецов в таких случаях осуществлялась довольно странным способом. Повозку, запряженную быком, нагружали хворостом. Крепко связанных жрецов, заткнув им рты, бросали на хворост, который поджигали. Бык, испугавшись огня, мчался по окрестным полям. Иногда жрецы сгорали вместе с быком, но в других случаях быку удавалось вырваться от пылающей повозки и отделаться несколькими ожогами. Когда какого-то жреца по какой-либо причине предавали смерти, по обычаю, ни одного из его сыновей не оставляли в живых, убивая вместе с отцом все его мужское потомство. Только женщинам позволялось жить дальше.

Когда обычный член племени умирал, его ближайший родственник клал тело покойного на повозку и объезжал всех его друзей одного за другим. Каждый из друзей встречал траурный кортеж с большими почестями и устраивал по этому случаю пиршество. На этих пирах покойному всегда выделяли его порцию угощения прежде, чем всем остальным. Пиршества длились четыре дня, после чего происходило сожжение. Вскоре после сожжения всех, кто контактировал с мертвым телом, заставляли пройти обряд очищения.

На земле устанавливали маленький войлочный шатер. Внутри этой палатки размещали блюдо с раскаленными камнями. Скифы один за другим входили в палатку, держа в руках семена конопли. Эти семена бросали на раскаленные камни, вызывая, таким образом, густой пар. Такого пара невозможно было бы добиться ни в турецкой, ни в греческой бане.

Погребение царской особы было делом куда более изощренным. Сначала все тело царя бальзамировали, затем, положив на специальную повозку, совершали ритуальный тур по множеству скифских племен. Когда траурный кортеж подъезжал к географической границе какого-то племени, от его членов в качестве выражения скорби требовалось терзать себя различными способами. Они рвали на себе волосы, расцарапывали в кровь лоб и нос. Кроме того, существовал обычай отрезать себе кусочек уха и протыкать стрелой левую руку.

Когда ритуальный тур был завершен, тело наконец привозили в специально отведенное место, где, по обычаю, хоронили всех персон царской крови. Там выкапывали могилу квадратной формы и огромного размера. В могилу укладывали ковер, на него помещали тело. По обе стороны от тела в землю втыкали копья так, чтобы их острия скрещивались над ним, в форме крыши, которую накрывали ветками.

Где-нибудь на пустом месте, окружавшем тело, если это было тело царя, по обычаю, хоронили одну из его наложниц, которую по такому случаю предварительно душили. Существовал обычай рядом с могилой царя убивать и хоронить еще несколько человек из тех, кто прислуживал покойному, например его виночерпия, повара, конюха и личного слугу. Убивали также нескольких царских коней, которых помещали у входа в гробницу. После того как все это было сделано, скифы принимались за работу и насыпали над могилой огромный курган. При этом все соперничали друг с другом, стараясь сделать курган как можно выше. Но даже эти сложные ритуалы не означали полного завершения всех погребальных церемоний. Они завершались через год после смерти царя, когда, убив 50 рабов и 50 лошадей, их хоронили вокруг царской гробницы.

Похороны, описанные во всех подробностях Геродотом, относились только к скифам, но вероятно, что многие, если не все сарматские народы придерживались сходных практик. Однако следует заметить, что, согласно Геродоту, некоторые сарматские народы, которые в его время еще обитали в Северном Туркестане, иногда вместо того, чтобы хоронить мертвых, съедали их тела. Он утверждает, что у массагетов существовал обычай не ждать, когда старые люди умрут естественной смертью, а весьма эффективным способом содействовать им в этом. Когда человек становился старым, все его соплеменники собирались вместе и приносили его в жертву одновременно с некоторым количеством скота. После жертвоприношения они варили мясо и человека и животных и устраивали пир. Тот, кто встречал свой конец таким образом, считался самым счастливым. Если человек умирал от болезни, они его не ели, а хоронили в земле и оплакивали не свое горе, а его несчастную судьбу. Это очень интересный рассказ, но нельзя забывать, что Геродот имел гораздо более близкое знакомство со скифами, чем с сарматами-массагетами, и вполне возможно, что его рассказы, касающиеся последних, были основаны на неподтвержденных слухах.

Рассказ о погребальных обычаях скифов подводит нас к вопросу о религиозных верованиях и традициях, превалировавших среди скифо-сарматских народов, хотя нужно признать, что у нас мало точной информации по этому вопросу. От Геродота мы знаем, что скифы были политеистами, то есть поклонялись целому ряду различных богов и богинь. Вероятно, то же самое справедливо для разных сарматских народов, хотя несомненно, что массагеты, благодаря персидскому влиянию, поклонялись единственному богу солнца. Несколько странно обнаружить, что у сарматов верховное божеством было не мужского, а женского пола – верховная богиня-мать, Табити. Однако весьма вероятно, что это божество не входило в изначальный скифский пантеон, а поклонение ему можно приписать влиянию, исходившему из Малой Азии, где самым главным божеством в ранний период была богиня-мать.

Следующим по важности после богини-матери был бог-отец, соответствовавший римскому Юпитеру или греческому Зевсу и называвшийся у скифов Папай. Возможно, это имя просто вариант скифского слова «отец». Среди других божеств скифского пантеона единственным, игравшим важную роль, был бог войны, соответствовавший римскому Марсу или греческому Аресу.

Скифы, по крайней мере в ранние времена, не делали изображений богов, чтобы поклоняться им, хотя они часто приносили им в жертву животных. Предварительно животных обязательно душили, чтобы избежать разбрызгивания крови. Несмотря на то что такие жертвоприношения совершались достаточно часто, какие-либо храмы или алтари полностью отсутствовали за исключением причудливых сооружений, возводимых в честь бога войны. Один из таких алтарей устанавливался в центре каждого района. Он состоял всего-навсего из большой кучи хвороста, на которую сверху ставилась квадратная площадка. Три стороны этого огромного алтаря были вертикальны, а четвертая представляла собой склон, по которому люди могли подниматься наверх. В площадку наверху алтаря втыкали железный меч, олицетворявший собой бога войны.

Каждый год на этих алтарях приносили в жертву большое количество домашнего скота и лошадей. Но в дополнение к животным существовал также обычай человеческих жертвоприношений. Сначала брали вино и производили жертвенное возлияние на головы жертв, после чего их убивали над чашей так, чтобы не пролить мимо ни капли крови. Потом чашу поднимали на вершину алтаря и поливали кровью священный меч. Правые руки жертв отрезали и подбрасывали высоко в воздух.

Очевидно, что клятвы, которые давали скифы, имели своеобразное религиозное значение. Когда собирались принести торжественную клятву, большую глиняную чашу наполняли вином, затем те, кто давал клятву, наносили себе легкие ранения, чтобы несколько капель их крови капнули в вино. Потом они погружали в эту смесь меч, несколько стрел, боевой топор и копье, одновременно произнося молитвы. Наконец, каждый из участников выпивал глоток из чаши, и клятва считалась данной.

Вероятно, за соблюдением религиозных обрядов следили жрецы или предсказатели, которых мы уже упоминали. Однако у скифов, видимо, существовало два типа жрецов. Одни, которых мы можем назвать обычными, в дополнение к другим своим занятиям, предсказывали будущее, производя манипуляции с ивовыми прутьями. Другие жрецы составляли особую группу людей, называемых Геродотом Enareans, или «женщинами-мужчинами», которые, вероятно, были гомосексуальны. Члены этой группы посвящали себя служению богине любви. Они тоже занимались предсказаниями будущего, но вместо ивовых прутьев использовали внутренний слой коры липы. Взяв кусок этой коры, они разделяли его на три полоски и, накручивая и раскручивая эти полоски вокруг пальцев, делали предсказания в отношении будущих событий.

Мы не можем завершить наше обсуждение скифов и сарматов, не сказав несколько слов в отношении их искусства. Несмотря на то что во многих отношениях это были совершенно варварские народы, археология показывает нам, что их искусство находилось на очень высоком уровне. Именно в скифских и сарматских захоронениях были обнаружены одни из самых красивых предметов Древнего мира. Часть этих предметов была сделана греческими мастерами или как минимум вдохновлена их искусством. Однако многие другие, сильно отличающиеся от любых греческих образцов, несомненно, сделаны местными ремесленниками и вдохновлены местными традициями. Некоторые из этих традиций могли изначально зародиться в Иране и Месопотамии, но скифы и сарматы в любом случае так изменили эти оригиналы, что создали совершенно новое искусство.

Большинство из этих арт-объектов представляют собой золотые украшения, которые прикреплялись либо к одежде, либо к конской упряжи. Для этих украшений характерно очень специфическое изображение животных. Иногда изображения очень реалистичны, и животные на них легко узнаваемы. Из животных чаще всего изображался лев, олень, лось, волк и лошадь. Иногда изображались мифические животные, такие как грифон, но нередким было изображение животных, стилизованное почти до состояния геральдического символа. Нередко изображалась пара животных, схватившихся в смертельном бою. На основании множества имеющихся у нас свидетельств представляется весьма вероятным, что этот скифо-сарматский звериный стиль распространился по всему Древнему миру и оказал существенное влияние на искусство не только европейцев, но и Древнего Китая.

Более позднее искусство скифов и особенно сарматов приобретает еще одну важную особенность, обычно именуемую полихромным стилем, под которым понимается использование гладкого золотого основания, куда вставляются различные цветные камни, формирующие определенное изображение. Этот полихромный стиль никогда не привлекал китайцев, но имел очень большое значение для более позднего искусства Ирана и Индии. В наше время невозможно определить, распространился ли этот стиль из Ирана в Центральную Азию или из Центральной Азии в Иран, но, безусловно, существует близкое сходство художественных мотивов, характерных для этих двух регионов. Еще больший интерес представляет тот факт, что полихромный стиль распространился от сарматов на Запад в Европу и оказал огромное влияние на европейское декоративное искусство периода раннего Средневековья.

Глава 3

Бактрийцы и согдийцы юга

В течение длительного периода, когда в Южной России и Северном Туркестане обитали скифы и сарматы, в Южном Туркестане обитали совсем другие народы, самыми основными из которых были хорезмийцы, согдийцы и бактрийцы. В этот ранний исторический период самую важную роль играли бактрийцы, поэтому весь Южный Туркестан этой эпохи часто, хотя и несколько ошибочно, называют Бактрией или Бактрианой.

На протяжении большей части ранней истории существовала почти постоянная вражда между обитателями Северного и Южного Туркестана (сравнимая с длительной враждой между Шотландией и Англией), однако этот конфликт не должен заслонить от нас тот факт, что изначально обитатели обоих регионов произошли от одного корня и сохраняли тесную близость в расовом и языковом отношении. Как и скифы с сарматами, бактрийцы и согдийцы представляли собой смесь разных народов белой расы. Как и скифы с сарматами, они говорили на иранском диалекте, близком к языку, который известен нам как классический персидский (фарси). Однако возможно, что бактрийцы и их ближайшие соседи, меньше контактировавшие с неиранскими народами, сохраняли этот язык более чистым, чем предприимчивые скифы и сарматы, которые постоянно общались и смешивались с народами, говорившими на других языках.

Даже в отношении культурной жизни у народов, обитавших в Северном и Южном Туркестане, было много общих черт. Эта культурная общность простиралась также на различные народы, обитавшие на Иранском нагорье, такие как мидяне и персы. Среди культурных особенностей, общих для этих регионов, много тех, которые составляют такие существенные элементы жизни скифов и сарматов, как езда преимущественно верхом вместо использования повозок, умение легко стрелять из лука с лошади и ношение штанов. Если вспомнить, что все эти особенности отсутствовали у ранних цивилизаций Индии, становится очевидным, что они являются чертами, вытекающими из особого развития иранских народов, и присущи практически всем людям, говорящим на иранских языках.

Но хотя у тех, кого мы можем назвать северными иранцами и южными иранцами, было много общего и даже идентичного, существует множество пунктов, в которых они расходятся. В большинстве тех пунктов, где бактрийцы и соседние с ними народы отличаются от скифов и сарматов, мы обнаруживаем их сходство с обитателями Иранского нагорья. Возможно, что это сходство, существовавшее в ранние времена, было обусловлено близким сходством экономической жизни обитателей Южного Туркестана и Иранского нагорья. Однако очевидно, что это сходство усилилось за счет того, что Южный Туркестан в течение длительного периода был политически тесно связан с Персидской империей и ее преемниками.

Северным иранцам, то есть скифам и сарматам, которым, хотя они и испытали на себе множество внешних влияний, все же удавалось длительное время после наступления новой эры сохранять независимость. А после того, как они были завоеваны, скифы и сарматы полностью исчезли с исторической сцены. Восточным иранцам, а именно бактрийцам и согдийцам из Южного Туркестана вместе с рядом других, тесно связанных с ними народов, живших в восточной части Иранского нагорья, суждена была совсем другая политическая судьба, поскольку вскоре они вошли в состав огромной централизованной империи, возникшей в западной части Иранского нагорья. Хотя в ранние времена Бактрия являлась крупным культурным центром, с политической точки зрения она всегда представляла собой не более чем мелкое царство, в то время как западным иранцам, мидянам и персам, первыми удалось создать настолько большие политические объединения, что они стали достойными упоминания в истории.

Этот факт не должен вызывать удивления. И мидяне, и персы долгое время жили с близком соседстве с крупными культурными центрами Месопотамии, такими как Эламское царство, Вавилонская и Ассирийская империи. Мидяне одно время были непосредственными подданными Ассирии[13], тогда как персы (то есть обитатели современной провинции Фарс) оказались в такой же степени подвержены влиянию западной цивилизации. В результате и Мидийская, и Персидская империи в значительной степени были скопированы с более ранних месопотамских прототипов.

Среди различных иранских народов, именно мидийцам первым удалось создать по-настоящему значимую империю. После 612 г. до н. э., когда была уничтожена Ассирия, Мидия со столицей в Экбатане (современный Хамадан) стала политическим объединением большого исторического значения и огромного размера. Однако у нас нет никаких оснований считать, что Мидийской империи когда-либо удавалось доминировать в Восточном Иране или в Южном Туркестане.

Когда после недолгого существования Мидийская империя пала в борьбе с персами и персидскому царю Киру II (который царствовал в 558–530 гг. до н. э.) удалось создать великую империю Ахеменидов, сфера политического господства западных иранцев очень сильно расширилась. После того, как Кир завоевал Малую Азию, и до того, как он вторгся в Вавилон, он обратил свое внимание на восток и северо-восток. Не удовлетворившись завоеванием восточной части Иранского нагорья[14], он вторгся в Южный Туркестан и включил в свою империю бактрийцев, согдийцев и хорезмийцев. На берегах далекой реки Яксарт (современная Сырдарья) он построил город, названный греками Кирополис, который должен был служить оплотом для защиты с севера от диких сарматских племен.

Традиционно считается, что Кир II Великий встретил свою смерть, сражаясь с массагетами – одним из тех самых сарматских племен[15]. В результате этой трагедии все попытки завоевать этих кочевников были оставлены. Однако сыну и наследнику Кира II Камбису, по-видимому, не составляло особого труда сохранять контроль над Бактрией и другими земледельческими районами Южного Туркестана. Тем не менее после кончины Камбиса возникли проблемы, и на какое-то время могло показаться, что воссозданной империи Ахеменидов, или Персидской империи, пришел преждевременный конец. Провинции одна за другой бунтовали и добивались независимости, и у нас есть веские основания предполагать, что восточным иранцам тоже удалось временно вырваться из-под контроля персов.

Тем не менее в скором времени под руководством Дария I Великого (правил в 522–486 гг. до н. э.) империя Ахеменидов была восстановлена и достигла вершины своей славы. Все провинции, которые когда-то принадлежали Киру Великому или Камбису, снова оказались под властью Персии, и вдобавок в Персидскую империю вошли несколько новых регионов. На древних персидских наскальных надписях, сделанных при Дарии I, мы находим список всех сатрапий, или провинций, на которые была поделена Персидская империя того периода. Среди этих провинций есть Бактрия, Согдиана и Хорезм, и это ясно свидетельствует, что во времена царствования Дария I весь Южный Туркестан снова входил в состав Персидской империи.

Теперь персидское верховенство в этом регионе стало таким прочным, что сохранялось до тех пор, пока сама империя Ахеменидов не подошла к концу. Хотя есть указания на отдельные мятежи, и возможно, что в более поздние времена персидский контроль над этими отдаленными районами был скорее номинальным, чем реальным. Мы знаем, что в армии, собранной преемником Дария Ксерксом, бактрийцы, согдийцы и хорезмойцы играли очень заметную роль, и у нас есть все основания считать, что более поздние персидские монархи по-прежнему продолжали использовать Южный Туркестан как важную базу для набора воинов, когда им требовались свежие военные силы.

Нельзя забывать, что завоевание персами Южного Туркестана не было подчинением одной расой другой расы. И персы, и обитатели Южного Туркестана принадлежали к одной и той же белой расе и говорили на близкородственных иранских языках, поэтому персидские завоевания не привели к большим расовым и языковым изменениям.

Даже в отношении культуры между персами и западными иранцами, с одной стороны, и бактрийцами и восточными иранцами – с другой, было много общего. Таким образом, завоевание персами не означало подчинение варваров цивилизованной державой, а стало просто завоеванием одного цивилизованного (или полуцивилизованного) народа другим таким же. А те различия в культуре, которые существовали между этими двумя народами, с течением времени уменьшались, благодаря взаимному обмену многочисленными культурными особенностями. У нас есть веские основания считать, что великая персидская религия зороастризм сформировалась в формальную религиозную систему скорее у восточных иранцев, чем у самих персов, однако мы видим, что именно одновременно с подъемом Персидской империи зороастризм быстро распространился среди всех иранских народов внутри империи.

Ранние монархи Ахемениды были далеки от религиозного фанатизма. Некоторые из них по политическим причинам были готовы поклоняться богам и символам Месопотамии. Практически всех этих царей хоронили в величественных гробницах, вопреки строгим заветам зороастризма, согласно которым все тела следовало оставлять на открытом воздухе, чтобы их в конце концов съедали звери и птицы. Тем не менее, по крайней мере, начиная с Дария персидские цари называли себя зороастрийцами. Использование имени Ахурамазды в их надписях достаточное тому подтверждение. После падения империи Ахеменидов зороастризм, должно быть, стал универсальной религией для всех обитателей Иранского нагорья. С учетом этого факта, очевидно, что Южный Туркестан играл огромную роль в формировании культуры всей Персидской империи даже после того, как вся политическая власть перешла в руки господствующей персидской аристократии. В то же самое время не может быть никаких сомнений в том, что материальная культура Туркестана взяла от западных иранцев больше, чем могла им дать.

Сами персы в силу их географического и политического положения находились в близком контакте с высокоразвитыми культурами, существовавшими в то время в Месопотамии и Египте. К тому же их положение благоприятствовало культурному обмену с Грецией, которая уже превращалась в высокоразвитую цивилизацию. Результат всех этих культурных влияний отчетливо виден в развалинах Персеполя – любимой резиденции царей Ахеменидов. Персидская письменность тоже имеет месопотамское происхождение.

Как пишет Геродот, персы отличались тем, что с готовностью перенимали все, что можно, у своих соседей, поэтому мы не должны удивляться чрезвычайно разнообразной природе персидской цивилизации. Совершенно ясно, что многие культурные особенности, которые персы позаимствовали у своих цивилизованных соседей, перешли к обитателям Восточного Ирана и Южного Туркестана, хотя у нас, к сожалению, пока еще мало свидетельств, которыми мы могли бы подтвердить эту уверенность, поскольку до сегодняшнего дня археологи лишь изредка уделяли внимание этой проблеме. В любом случае невозможно отрицать, что персидская оккупация Южного Туркестана представляет собой чрезвычайно важную эпоху исторического развития этого региона.

Не менее значимыми были результаты завоеваний Александра Македонского. Александр Великий не только разрушил Персидскую империю, захватив ее столицу и вынудив последнего из Ахеменидов Дария III бежать, но и лично командовал долгим походом в Южный Туркестан. После падения Дария человек по имени Бесс, который был сатрапом, или губернатором, Бактрии, провозгласил себя царем и вознамерился создать себе новую империю, куда он надеялся включить всех восточных иранцев. Эти действия вызвали гнев Александра, который решил уничтожить новое государство, прежде чем оно успеет укрепить свои позиции. Александр уже находился в Восточном Иране (территория современного Афганистана) и в начале 329 г. до н. э. быстрым маршем двинулся на север. Перейдя Паропанис – горы Гиндукуш, – он спустился в Бактрию и вскоре стал хозяином ее столицы и главного города Бактра (Балх).

Испугавшись приближения Александра, предполагаемый основатель нового царства восточных иранцев Бесс бежал на север, переправился через реку Окс (современная Амударья) и нашел убежище в провинции Согдиана. Но даже здесь он не мог обезопасить себя от могучей армии Александра. Несмотря на то что Бесс сжег все лодки, молодой завоеватель с помощью мешков из кож, набитых соломой и сухими виноградными лозами, благополучно переправил свою армию через реку Окс (Амударья) и быстро вторгся в Согдиану. Знатные согдийцы были так потрясены отвагой Александра, что во избежание дальнейших проблем предпочли сами схватить Бесса и отвести его в лагерь македонцев.

Бесс был, естественно, казнен должным образом, но даже это не удовлетворило амбиций Александра. Он продолжил наступление вглубь Согдианы и вскоре захватил Мараканду (современный Самарканд), которая в то время была столицей этой провинции. Затем он вышел к берегам реки Яксарт – на бывшей границе Персидской империи – и там основал новый город. Как и многие другие города, основанные этим македонским завоевателем, новое поселение назвали Александрией (Александрия Эсхата – «Крайняя»). Теперь здесь город Худжанд – на севере Таджикистана. Перейдя реку Яксарт, он направился к людям кочевого скифского народа саков и заставил их вождей признать свое подчинение[16]. Но даже Александр, как и его персидские предшественники в этом регионе, обнаружил, что невозможно создать устойчивое правление в сердце этой страны кочевников, и вскоре вернулся в оседлые провинции Согдиана и Бактрия.

Ход событий вынудил Александра остаться в Южном Туркестане на весь следующий год (328 г. до н. э.). В Согдиане вспыхнуло крупное восстание, и было необходимо подавить его прежде, чем оно двинется куда-то еще. Кроме того, нужно было одну за другой сокрушить несколько удаленных горных крепостей, которые до сих пор сопротивлялись македонскому господству. При захвате одной из этих крепостей на вершине скалы Александр познакомился и позднее женился на молодой девушке по имени Роксана из знатной бактрийской семьи. Именно Роксана стала матерью единственного законного сына Александра[17].

Исходя из действий Александра в Южном Туркестане, становится ясно, что его целью были не просто какие-то случайные временные завоевания, а бескомпромиссная аннексия на века. В соответствии со своим обычным планом молодой завоеватель размещал в главных городах этого региона многочисленных колонистов, специально привезенных из Европы. Некоторые из этих колонистов были македонцами, но основное большинство составляли греки из старых центров эллинской цивилизации. Когда в 327 г. до н. э., подавив наконец восстание, Александр повернул на юго-восток и отправился покорять Индию, он позаботился о том, чтобы оставить после себя не только этих цивилизованных колонистов, но и постоянный гарнизон из десяти тысяч пеших воинов и трех тысяч всадников.

Завоеваниям Александра в Южном Туркестане суждено было иметь далеко идущие последствия. Несмотря на то что Македонская империя рухнула сразу же после его смерти, греческое влияние оставалось в Туркестане важнейшим фактором еще в течение более двухсот лет и косвенно могло затрагивать культурную жизнь всей Центральной Азии на протяжении еще нескольких веков.

Вслед за смертью Александра в Вавилоне в 323 г. до н. э. между ведущими военачальниками македонской армии вспыхнула ожесточенная борьба за власть.

После нескольких лет борьбы (а именно в 312 г. до н. э.) одному из этих полководцев по имени Селевк удалось стать хозяином самой большой части македонских владений в Азии. Начав с контроля над Месопотамией, он быстро распространил свою власть на Иранское нагорье, и вскоре сатрапы Бактрии и Согдианы были вынуждены признать его господство. В результате этих завоеваний весь Южный Туркестан оказался в составе империи Селевкидов, и будущее этого региона стало зависеть от приказов, исходивших из двух селевкидских столиц, одной из которых была Селевкия в Месопотамии, другой – еще более далекий город в Сирии Антиохия. Нити, связывающие Туркестан с греческим миром, стали прочны, как никогда.

В течение нескольких десятилетий империя, созданная Селевком, оставалась прочной, но во времена царствования внука Селевка Антиоха II (261–246 гг. до н. э.) империя сильно ослабела. Несмотря на то что Антиох присвоил себе имя Theos – «Божественный», прославился он только своей любовью к роскоши и разврату. Он пренебрегал государственными делами, а его фавориты, как мужского, так и женского пола, почти полностью контролировали всю общественную жизнь. Поэтому неудивительно, что во время его царствования несколько отдаленных провинций империи Селевкидов подняли восстания, и им удалось завоевать независимость.

Самым значимым из этих восстаний было то, что началось в 256 г. до н. э. под предводительством сатрапа Бактрии Диодота (Теодота), или, как его обычно называют, «губернатора тысячи городов Бактрии». В результате этого восстания Диодоту удалось стать независимым монархом. Бактрийское царство, которое он основал, включало в себя не только саму Бактрию, но и провинцию Согдиана и значительную часть территории нынешнего Афганистана. Сам Диодот был греком, и практически весь правящий класс бактрийского государства составляли греки, поэтому создание нового царства, хотя и имело большое политическое значение, не подразумевало никаких культурных изменений. Юго-Восточный Туркестан по-прежнему продолжал следовать греческой традиции.

Только через несколько лет (247 г. до н. э.) в Юго-Западном Туркестане и прилегающих районах Иранского нагорья произошла революция, имевшая огромное значение, как с политической, так и с культурной точки зрения. Именно в это время народ воинов-кочевников из степей Центральной Азии под названием «парны» во главе со своим вождем Аршаком вторгся в Юго-Западный Туркестан, а потом на Иранское нагорье, сбросил селевкидского губернатора провинции Парфия (современная провинция Хорасан) и создал свое собственное независимое царство.

Эти воины-кочевники взяли себе имя «парфяне» по названию провинции, которую они завоевали и которую сделали своим административным центром. Однако нельзя забывать, что парны были родом с севера, из Северного Туркестана. Классические авторы пишут, что они были одной из ветвей племени дахов, которые, в свою очередь, считаются ветвью массагетов. Это, безусловно, означает, что этнически они принадлежали к группе иранских кочевников севера, которых мы называем сарматами[18].

Восстание бактрийцев и парфян означало, что весь Южный Туркестан и большая часть Восточного Ирана были отторгнуты от империи Селевкидов. Потеря такого огромного региона наверняка стала тяжелым ударом для селевкидских монархов, но в течение нескольких лет они были так заняты делами западной части своей империи, что не могли предпринять серьезной кампании против парфян и бактрийцев. Те, в свою очередь, будучи предоставлены сами себе, сумели консолидировать и укрепить свои позиции и подготовиться к любым попыткам отвоевания, которые позднее могли бы предпринять монархи Селевкиды.

В 238 г. до н. э. такая попытка отвоевания действительно была сделана. Однако селевкидский правитель Селевк II потерпел сокрушительное поражение от парфянской армии, и прежде чем он смог организовать новую кампанию, в западной части его империи возникли волнения. В результате этих волнений ему пришлось оставить всякую надежду на восстановление владычества Селевкидов над Парфией и Бактрией.

Три десятилетия спустя (209–206 гг. до н. э.) Селевкиды возобновили попытку вернуть себе утраченные провинции на востоке, и на этот раз их ждал несколько больший успех. По предводительством Антиоха III, обычно называемого Великим, Селевкидам удалось вторгнуться в Парфию и захватить парфянскую столицу Гекатомпил. Когда парфянский царь бежал на север и нашел убежище в Юго-Западном Туркестане, Антиох III немедленно пошел в этот регион и одержал несколько новых побед. Тем не менее селевкидский монарх, видимо, чувствовал, что не может полностью покорить государство парфян, и в конце своей кампании предоставил парфянам автономию под началом местного монарха, хотя последний был вынужден заплатить ему большую дань и признать верховенство Селевкидов.

Похожий результат принесла кампания против Бактрии, которую Антиох III предпринял после того, как уладил дела с парфянами. В Бактрии династию, основанную Диодотом, сменил правитель по имени Евтидем – еще один потомок греков. Евтидем сделал отважную попытку защитить свое царство от захватчиков, но был разбит в нескольких битвах, и под конец его столица Бактра подверглась длительной осаде.

Вероятно, если бы Антиох III проявил настойчивость, он мог бы заставить голодающих защитников Бактры сдаться. Однако, устав от этой кампании он, в конце концов предложил Евтидему выгодные условия, которые были сразу же приняты. Антиох III позволил бактрийскому монарху сохранить власть и титул царя, но тому пришлось признать верховенство Селевка и вступить в наступательно-оборонительный союз с империей Селевкидов. Более того, бактрийцам пришлось снабжать продовольствием армию Антиоха III и всех его боевых слонов. Чтобы скрепить договоренность, был заключен брак между сыном бактрийского царя и дочерью императора Селевкида. Благоприятные условия, предоставленные бактрийскому монарху, в основном объяснялись тем, что сильная Бактрия была необходима Селевкидам для сдерживания саков – еще одного скифского племени кочевников с севера, которое представляло постоянную угрозу цивилизации всего этого региона.

В результате удачной кампании Антиоха III в Южном Туркестане и Восточном Иране казалось, что весь регион останется под контролем Селевкидов на неопределенный срок. И Парфия, и Бактрия, безусловно, оставались автономными, но признавали верховенство империи Селевкидов и были вынуждены платить Селевкидам весьма обременительную дань. Однако прошло не так много времени, прежде чем все результаты, достигнутые Антиохом III, благодаря этим восточным кампаниям, оказались сведены к нулю и полностью исчезли. Сам Антиох III в 192–189 гг. до н. э. потерпел поражение от римлян[19], и это поражение навсегда похоронило величие империи Селевкидов. Все преемники Антиоха III на селевкидском троне оказались достаточно слабыми людьми, и всю свою энергию они тратили на то, чтобы договариваться с Римом и бороться с восстаниями иудеев на западе. Благодаря тому, что они не могли уделять достаточного внимания востоку, и Бактрия, и Парфия в скором времени смогли полностью восстановить независимость. Однако, не удовлетворившись вновь обретенной независимостью, обе эти страны встали на путь завоеваний и в течение нескольких десятилетий превратились из небольших и сравнительно незначительных царств в большие могучие империи.

Особый интерес для нас представляет судьба Бактрии этого периода. Известно, что греки во все времена составляли в Бактрийском царстве всего лишь малочисленное меньшинство, тогда как огромное большинство населения этого региона составляли жители иранского происхождения, которые продолжали говорить на персидском языке, или, точнее, на бактрийском и согдийском диалектах персидского языка. Тем не менее грекам удалось придать всей стране эллинистическое обличие, но исключительно благодаря тому, что они занимали все высшие административные и военные посты, и потому, что большинство городов было построено по греческому образцу.

Пастухи и крестьяне, жившие в сельской местности и в мелких населенных пунктах, были иранцами, но в большинстве городов доминировали греческие колонисты, которые принесли с собой свой язык, свою религию, свои институты, свое искусство и свой театр. В Бактрии было порядка дюжины таких городов, основанных либо Александром, либо первыми Селевкидами, и каждый из них являлся центром распространения греческой культуры. Несомненно, что эти города задавали греческий тон всему царству.

Бактрийская армия в значительной степени формировалась из жителей греческого происхождения, но сам этот факт представлял огромную опасность для удержания греческого контроля над Центральной Азией. Каждая битва означала гибель сотен или тысяч воинов, что, в свою очередь, вело к быстрому уменьшению и без того малочисленного греческого элемента. Если бы удалось обеспечить поступление новых колонистов и наемников из Греции, все могло бы сложиться хорошо, но осуществить это оказалось невозможно вследствие различных факторов, главный из которых состоял в том, что на западе от Бактрии располагалось негреческое Парфянское царство, отделявшее Бактрию от Греции.

Несмотря на все эти препятствия, греческие правители Бактрии были так преданы идее политической экспансии, что в удивительно короткий срок смогли удвоить размер своего царства. Растущая сила Парфянского царства не позволяла бактрийцам сильно расширяться в западном направлении, поэтому большая часть их кампаний была направлена на восток. Весьма возможно, что они обеспечили себе определенный контроль над городами-государствами, существовавшими в то время в Кашгарии и Китайском Туркестане, но у нас нет точной информации в этом отношении. Однако точно известно, что между 190 и 180 гг. до н. э. бактрийцы вторглись в Северо-Западную Индию и захватили значительную ее часть. В то время во главе бактрийской армии стоял Деметрий, старший сын и наследник Евтидема. В результате этих завоеваний в Бактрийское царство вошел весь Юго-Западный Туркестан, весь Афганистан и значительная часть Северной Индии.

Если бы им удалось создать единое управление всей этой территорией, Деметрий и его преемники встали бы в один ряд с самыми могучими правителями Древнего мира. Но к несчастью, бактрийские греки, как и европейские греки, слишком увлекались политическими интригами, и в 175 г. до н. э., всего через несколько лет после завоевания Индии, военачальник по имени Эвкратид, остававшийся в Бактрии, поднял мятеж, в ходе которого ему удалось захватить большую часть бактрийских владений.

Как следствие, в Бактрии оказалось две соперничающих и крайне враждебных друг другу династии. Одна из них, состоявшая из потомков Деметрия, продолжала править значительной частью Индии, другая, куда входил Эвкратид и его наследники, правила в самой Бактрии и окружающих ее районах. Однако этот процесс дробления, единожды запущенный, оказалось трудно остановить. В скором времени обе части Бактрийской империи распались на несколько мелких княжеств, каждое из которых было независимым и относилось к другим крайне враждебно. Такая дезинтеграция нанесла смертельный удар всем надеждам на сохранение политического верховенства греков на востоке, но она не помешала грекам-бактрийцам оказывать глубокое и продолжительное влияние на культурную жизнь всего региона, который они оккупировали. Это касалось не только Бактрии и Восточного Ирана, но также и Северной Индии.

У нас есть явные археологические свидетельства огромного влияния, которое греческое искусство оказало на искусство – в особенности религиозное искусство – Северной Индии. На границах Бактрии и Индии возникла особая гандхарская художественная школа, в которой нашли отражение все греческие художественные приемы, но которая служила художественному воплощению буддийской религии. Эта школа господствовала в буддийской живописи и скульптуре в течение многих веков, и, когда буддизм в конце концов распространился на всю Центральную Азию и Китай, он принес с собой и гандхарскую школу в искусстве. Даже в рисунках V и VI вв. н. э., найденных в Кашгарии и Восточном Туркестане, по-прежнему ощутимо прослеживается греческое влияние.

В то время как бактрийские цари распространили свою власть на Индию и другие регионы на востоке, парфяне свое основное внимание уделяли экспансии на запад. Истинным основателем Парфянской империи, в отличие от Парфянского царства, был Митридат I, который царствовал в 171–138/137 гг. до н. э. До этого времени парфяне правили сравнительно маленькими владениями, состоящими в основном из Юго-Западного Туркестана и самой провинции Парфия в Северо-Восточном Туркестане. Но даже в этом регионе господство парфян было крайне неустойчивым. Однако когда на трон взошел Митридат, он сразу же начал длинную череду войн, в результате которых Парфия стала серьезным претендентом на мировое господство. Еще в самом начале своего царствования он оказался втянут в дела греко-бактрийских правителей, живших к востоку от него, и ему удалось вырвать у них несколько важных городов, таких как Александрия Маргиана (современный Мерв [Мары]) и Александрия Ариана (современный Герат).

Однако гораздо важнее были кампании, которые Митридат I предпринимал против Селевкидов на западе. В то время Селевкиды еще контролировали весь Западный Иран, включая провинцию Мидия на севере и Персиду (Фарс) на юге. Митридат I не только завоевал весь этот регион, но, кроме того, вторгся и завладел Месопотамией, оттеснив Селевкидов на запад от Евфрата. После этого во власти империи Селевкидов осталось не многим больше, чем территория Сирии.

Селевкиды сделали решительную попытку отвоевать восточную часть своей империи. Их царь Деметрий II собрал большую армию, и ему удалось одержать несколько побед над парфянами, но вскоре (в 140 г. до н. э.) хитроумному Митридату I удалось застать своего противника врасплох, и в результате Деметрий был не только разбит, но и взят в плен. Несколько лет спустя (около 130 г. до н. э.) Селевкиды сделали последнюю попытку восстановить свою власть на Иранском нагорье, но и на этот раз их ждала катастрофа: царь Селевкидов Антиох VII Сидет после нескольких побед был убит, а его гарнизоны в захваченной Мидии погибли. Это событие навсегда положило конец всем надеждам на восстановление греческого господства над Иранским нагорьем.

Дальнейшая история парфян не представляет для нас особого интереса. Тем не менее Парфянское царство просуществовало более пяти веков (с 247 г. до н. э. по 226 г. н. э.), хотя в остальном наши знания парфянской истории на удивление отрывочны. Династическая линия их царей длинная и запутанная. Многие из них известны нам только благодаря монетам. Главный интерес сконцентрирован на войнах парфян с римлянами, которые получили от Селевкидов их наследство, включая политику эллинизации. Многие великие римляне: Помпей, Красс, Марк Антоний, Траян и Марк Аврелий – участвовали в неоднократных попытках римлян разбить мощь парфян. Несмотря на постоянные внутренние противоречия среди парфян, Рим никак не мог нанести своему восточному сопернику решающего поражения. Более того, Красс и Марк Антоний сами потерпели от них поражение. Красс был убит, и его голову доставили парфянскому царю.

Императору Траяну удалось выбить парфян из Месопотамии, и на какой-то момент римляне установили свое господство в бассейне Тигра и Евфрата, но вскоре они обнаружили, что откусили больше, чем в состоянии проглотить, и в течение года границы Римской империи снова отодвинулись к Сирии. Даже в 217 г. н. э., всего за несколько лет до падения парфянской династии (в 224 г. н. э.), последний парфянский царь Артабан V заметно потрепал посланную против него римскую армию.

И все же Парфянское царство, которое обладало почти невероятной силой и могло противостоять самой могущественной империи мира, внутри было непрочным и аморфным. Это царство всегда сохраняло феодальный характер, и только малая часть огромной территории, номинально входящей в его состав, управлялось напрямую парфянскими царями и их сатрапами. Вся остальная территория представляла собой мелкие вассальные царства, признававшие парфянское верховенство, но в значительной степени сохранявшие автономию.

На протяжении всей своей долгой истории парфяне продолжали находиться под влиянием своих кочевых традиций. Так, в соответствии с их кочевым прошлым парфянская армия почти полностью состояла из конницы. Однако следует отметить, что у парфян было два типа конных воинов. Знатные воины были облачены в тяжелые доспехи и бились исключительно мечами и копьями, как и многие сарматы. Простые люди были легковооруженными конными лучниками, как древние скифы.

Именно вожди различных групп кочевников являлись опорой Парфянской империи, и именно эти вожди позднее стали крупными магнатами, владевшими огромными поместьями и армиями рабов. Даже в более поздние времена связь между парфянами и кочевниками из Ирана и Центральной Азии не была полностью утрачена. Если парфянский монарх терял трон, он почти всегда находил убежище у кочевников дахов или саков, и нередко именно они возвращали ему власть.

Таким образом, завоевание парфянами Ирана представляло собой завоевание иранцев иранцами. В течение нескольких столетий парфяне стремились сохранить верность кочевым традициям, которые они принесли с собой из Центральной Азии. В то же время парфяне неизбежно испытывали на себе влияние двух великих культурных объединений, с которыми они находились в близком контакте, а именно греческого и персидского, доминировавших не только в Иране и Месопотамии, но оказывавших также сильное и продолжительное воздействие на Центральную Азию.

Несмотря на то что парфяне ликвидировали греческий политический контроль над Ираном, сами они не могли освободиться от греческих традиций. Это очевидно, если посмотреть на парфянские монеты, поскольку парфяне продолжали использовать аттическую денежную систему. На монетах выбивались греческие надписи, а царям, изображенным на них, давались типично греческие эпитеты, как, например, Dikaeos – «Справедливый», Epiphanes – «Явленный Бог», Basileon – «Царь царей». Но еще более удивительно, что многие парфянские монархи гордо именовали себя Philhellene – «Защитник эллинизма».

Вероятно, в целом парфяне сохраняли греческую административную структуру. Известно, что греческий язык долго оставался одним из официальных государственных языков и что парфянские правители покровительствовали греческой литературе. Например, мы знаем, что, когда голову Красса доставили к парфянскому двору, царь смотрел представление по пьесе Еврипида. Такая приверженность греческой традиции в значительной степени обязана тому факту, что сами парфяне никогда не стремились селиться в городах, и потому население главных городов Парфянского царства в значительной степени продолжали составлять греческие торговцы и ремесленники.

Тем не менее с каждым десятилетием греческая традиция слабела и постепенно уступала место возрождению старых персидских традиций. Все это тем более понятно, ведь парфяне сами были иранским народом и находились в родстве с персами. Греческий язык использовался все меньше, а официальным языком стал диалект иранского. На первых монетах Митридата I, являющихся самыми древними, дошедшими до нас парфянскими монетами, монархи изображены безбородыми, что соответствовало греческой моде, однако все более поздние монархи изображены с длинными бородами согласно старой персидской традиции. Все парфянские правители носили персидские имена, такие как Митридат, Тиридат, Артабан и Хосров (Кир).

Но самым важным стало то, что парфянам удалось возродить зороастрийскую религию. Они не только признавали древних персидских богов и сооружали огненные алтари, но делали то, на что не решились даже Ахемениды, а именно даже тела умерших царей они выставляли на съедение стервятникам, как того требует доктрина зороастризма. Именно при парфянах впервые была сделана попытка собрать все древние изречения Заратуштры (Зороастра) и его последователей, которые вместе с комментариями составили зороастрийскую «библию» – Авесту.

Работа по собиранию и редактированию сакральных изречений древнего периода не была завершена в парфянские времена. Вероятно, Авеста в том виде, в котором мы знаем ее сегодня, была закончена только тогда, когда преемниками парфян и хозяевами Иранского нагорья стали Сасаниды (226–651 гг. н. э.). Однако с учетом содержания Авесты и архаичной природы используемого языка очевидно, что значительная часть книги была составлена за много веков до того, как она впервые была записана. Вероятно, что в течение многих веков, когда содержание Авесты хранилось только в памяти зороастрийских жрецов, оно могло подвергаться существенному редактированию и интерпретации. В смутные времена отдельные важные пассажи были забыты и навсегда утрачены. В другие времена вставлялись новые фразы, а старые изменялись так, чтобы они соответствовали людям и событиям, отделенных долгими веками от момента создания изначального содержания Авесты. Но, несмотря на все эти бедствия, принято считать, что это собрание, даже в его нынешней форме, дает нам достаточно точное представление о материальной и общественной жизни древних иранцев. С учетом целей данного труда, особую важность представляет тот факт, что Авеста тесно связана с Восточным Ираном и Южным Туркестаном.

Авеста претендует на то, чтобы дать нам картину жизни и учения великого пророка Заратустры. Принято считать, что Заратустра родился в Мидии, расположенной в северо-западной части Иранского нагорья, но представляется совершенно очевидным, что он покинул этот регион в самом раннем возрасте и основным местом его деятельности был Восточный Иран. Язык Авесты во многих отношениях отличается от «древнеперсидского», и у нас есть веские основания полагать, что он представляет собой диалект, на котором говорили обитатели Восточного Ирана. Некоторые ученые идут даже дальше, заявляя, что язык Авесты – это древний бактрийский. Это в лучшем случае неподтвержденное предположение, однако мы можем быть уверены как минимум в том, что Авеста, а с ней и официальный зороастризм произошли откуда-то из Восточного Ирана. Западный Иран в Авесте практически не упоминается, тогда как реки и районы на востоке упоминаются часто. Принимая во внимание эти факты, ясно, что Авеста представляет особый интерес с точки зрения света, который она проливает на образ жизни, обычаи и верования, принятые в древние времена в Восточном Иране и Южном Туркестане. Все это тем более значимо, что большинство существующих исторических документов хранят молчание по поводу таких важных вопросов.

Остается только сожалеть, что до сих пор существует много серьезных сомнений в отношении возраста разных частей Авесты. Эти сомнения касаются даже периода жизни Заратустры. Хотя никто не сомневается, что Заратустра является исторической личностью, и многие особенности его жизни не подвергаются сомнению, среди ученых имеются существенные разногласия в отношении датировки миссии Заратустры и возникновения зороастризма как религии. Некоторые авторитетные ученые твердо придерживаются мнения, что Заратустра жил не позднее 1000 г. до н. э. Другие предполагают, что он жил в период с 900 по 700 г. до н. э. Однако еще одна группа авторитетных ученых яростно отстаивает позицию, согласно которой этот иранский пророк жил в VI в. до н. э. и был современником Кира, Камбиса и Дария I.

Ввиду такого удивительного разброса мнений среди специалистов в этой области, в наши дни невозможно сделать какие-то определенные выводы. Достаточно сказать, что большинство ученых сходятся во мнении, что Гаты – метрические части Авесты – относятся к временам самого Заратустры и, следовательно, по крайней мере, к временам первых Ахеменидов (если не раньше). Есть серьезные сомнения по поводу прозаических частей Авесты, однако мы, вероятно, не сильно ошибемся, если будем относить их к периоду последних Ахеменидов или ко времени первых парфян. Если это так, то можно сделать вывод, что Авеста дает картину материальной и социальной культуры иранцев (в особенности восточных иранцев) того периода, которому мы посвятили наш краткий исторический обзор.

Из Авесты явно следует, что ранние обитатели Бактрии и окружающих районов долгое время колебались между привязанностью к своим стадам и привязанностью к своим полям. С самых древних времен эти люди добывали средства к существованию и от разведения скота, и от земледелия. Даже в самых ранних частях Авесты – Гатах, или гимнах, которые предположительно были созданы самим Заратустрой, мы слышим, что о простых людях говорят как о скотоводах и землепашцах, и слова «поле» и «стада» часто употребляются вместе. Из всего, что нам известно, получается, что сначала разведение скота считалось равным, если не более важным, чем земледелие, но со временем особое внимание стало уделяться выращиванию сельскохозяйственных культур. Именно эта зависимость от земледелия послужила формированию серьезного культурного барьера между северными иранцами и южными иранцами, между обитателями Северного Туркестана, с одной стороны, и обитателями Южного Туркестана и Иранского нагорья – с другой.

Среди животных, удостоившихся особого упоминания в Авесте, есть овца, коза, лошадь, корова, верблюд, собака и петух. Такое впечатление, что свинья была неизвестна, возможно, в результате религиозного табу, хотя специально такое табу нигде не упоминается[20]. Осел упоминается только один раз, и, похоже, это животное играло совсем незначительную роль в экономической жизни людей того периода.

Это резко контрастирует с семитскими народами, обитавшими дальше к западу, у которых осел долгое время был самым главным домашним животным.

В новые исторические времена народы Северо-Восточного Ирана добились гораздо большего в выращивании овец и коз, чем в разведении крупного рогатого скота, но крупный рогатый скот, который действительно существовал в этих регионах, был, безусловно, лучше в смысле красоты и других качеств. Совсем иначе обстояло дело в древние времена. Овцы и козы упоминаются в Авесте лишь эпизодически, тогда как корова занимает очень важное место как в экономической, так и в религиозной жизни авестийского народа. Следовательно, мы можем сделать вывод, что в ранние времена разведение крупного рогатого скота было распространено гораздо больше, чем разведение овец или коз.

Коровье молоко было излюбленным продуктом питания, как и сливочное масло и разные виды сыра. Говядину, которая сейчас в Иране непопулярна и которая является табу для ортодоксальных индусов, по-видимому, ели повсеместно. Кроме того, воловья шкура использовалась для изготовления кожи. Но самым важным и интересным использованием коровы было употребление коровьей (или бычьей) мочи. Коровья моча использовалась для очищения ритуально нечистых предметов[21]. Подобная практика имеет место и среди современных зороастрийцев Ирана и Индии. Волы использовались для вспашки полей, переноски тяжестей и в качестве тягла для повозок.

Не менее важной, чем крупный рогатый скот, даже у оседлых народов Восточного Ирана была лошадь. Это видно из частого употребления слова, обозначающего лошадь («аспа» на авестийском диалекте), в собственных именах царей и героев. Среди таких имен были Арватаспа – «Хозяин боевых лошадей» и Хуаспа – «Имеющий хороших лошадей». Еще одним человеком, чье имя связано со словом «лошадь», был Виштаспа – царственный патрон Заратустры, благодаря поддержке которого зороастризм впервые приобрел официальное признание среди иранских народов.

Такие иранские народы, как скифы и сарматы севера, были хорошо знакомы с ферментированным кобыльим молоком – кумысом, но прежде всего они использовали лошадь для езды, в особенности во время войны. В Авесте часто упоминаются колесницы, особенно боевые колесницы и колесницы для бегов. Из этого, очевидно, следует, что восточным иранцам был известен древний способ использования лошади, а именно управление повозкой. Однако из текстов также следует, что езда верхом была не менее распространенной, а в более позднее времена стала практически повсеместной.

Несколько слов нужно сказать про верблюда. Известно, что верблюд, по крайней мере так называемый бактриан, или двугорбый верблюд, – природный обитатель Центральной Азии – был, вероятно, первым одомашненным животным этого региона. По этой причине достаточно странно, что мы не находим никаких особенных ссылок на вер блюда у скифов и сарматов, хотя как минимум последние должны были знать о его существовании и пользе, которую он может приносить. Резкий контраст с этим молчанием относительно верблюда у северных иранцев мы обнаруживаем у авестийских народов, которые часто упоминали это животное и высоко его ценили. На самом деле древнеиранское слово, обозначающее верблюда («уштра»), входит в состав имени Заратустры (Заратуштра). В Авесте всякий раз, когда перечисляются домашние животные, верблюд по своему рангу стоит ниже лошади, но выше коровы.

Частое упоминание в текстах Авесты показывает, что собака была хорошо известна иранцам в древние времена и высоко ценилась ими. Это кардинально отличается от новых времен, когда, в значительной степени в результате мусульманского влияния, собака считается нечистым животным, которым пренебрегают и с которым плохо обращаются. В Авесте собака сакральна и неприкосновенна. Тот, кто своим пренебрежением причинил смерть собаке, подлежал очень суровому наказанию. Собака считалась настолько священной, что составляла непременную часть определенных религиозных церемоний. Так, например, когда человек умирал, то прежде чем организовывать похороны, нужно было первым делом подвести к телу умершего собаку.

Особый интерес представляет упоминание в Авесте петуха и курицы. Птица впервые была одомашнена где-то в Индокитае[22] и из этого региона медленно распространилась на запад. Упоминание этого животного в Авесте говорит о том, что домашняя птица появилась на Иранском нагорье уже в ранний период, но у нас есть серьезные основания считать, что в Европе она была неизвестна до создания Персидской империи. Именно персы ответственны за распространение домашних кур на западе, о чем свидетельствует тот факт, что греки часто называли курицу «персидской» или «мидийской» птицей.

Но хотя Авеста и упомянутые в ней люди уделяли много заботы домашним животным, они с таким же вниманием относились к земледелию и выращиванию плодовых деревьев. Возделывание полей почиталось как почти религиозный долг, а освоение пустынных земель рассматривалось, как дело особенно похвальное в глазах верховного божества Ахурамазды. В авестийские времена иранцы уже давно оставили позади период, когда основным инструментом землепашца была мотыга, и были хорошо знакомы с использованием плуга. Мы не встречаем в Авесте упоминаний об удобрениях, но там есть несколько пассажей, где говорится о правильном рыхлении и орошении, следовательно, возможно, что уже в те давние времена существовали сложные ирригационные системы.

Есть некоторые сомнения относительно того, какие культуры выращивались иранцами, но известно, что они были знакомы с пшеницей, просом и ячменем, и главной среди этих культур считалась пшеница. Несмотря на отсутствие специального упоминания в Авесте, из других источников мы знаем, что с самых ранних времен в Иране и соседних регионах выращивали люцерну и виноград. В авестийских текстах не часто встретишь упоминание о вине, но, вероятно, это вино было в основном виноградным, хотя нам известно, что во время крупных религиозных церемоний часто употреблялся пьянящий напиток хаома[23], сделанный из загадочного растения.

Из пшеничной муки изготавливались специальные сакральные пироги. В обычное время пшеница, ячмень и просо либо варили в воде, либо перемалывали в муку, из которой в земляной печи пекли плоские лепешки. Само собой разумеется, что древним иранцам были незнакомы вилки[24].

Среди иранцев еще не было забыто использование палаток (шатров), но огромное большинство населения уже привыкло жить в постоянных жилищах. Авеста не дает нам описания формы или конструкции этих древних домов, однако можно считать само собой разумеющимся, что они уже освоили строительство обычных для Ближнего Востока жилищ с плоской крышей, сложенных из кирпичей, высушенных на солнце. Такое обиталище вполне годилось для жизни, но было крайне недолговечно. Некоторые из таких жилищ могли быть отдельно стоящими домами крестьян, хотя у иранцев с самых ранних времен возник обычай селиться вместе в деревнях. Иногда в Авесте встречаются упоминания о дорогах, хотя маловероятно, что эти дороги представляли собой что-то большее, чем тропы, появившиеся естественным путем, или протоптанные людьми и животными.

Домашняя утварь ограничивалась почти исключительно горшками, чашами, половиками и коврами. Но, в отличие от скифов и сарматов, это были, вероятно, тканые шерстяные, а не войлочные ковры.

В отношении одежды первых иранцев мы знаем сравнительно мало. Какая-то часть их одежды определенно делалась из тканей, основным материалом для которых являлась шерсть. Но даже в авестийские времена иранцы, подобно скифам и сарматам, часто пользовались одеждой, сделанной из шкур животных.

Согласно религиозному закону, каждый благочестивый адепт зороастризма должен был надевать к телу особую белую рубаху и носить на талии сакральный пояс (аналогично сакральной нити брахманов). Детям обоего пола полагалось надевать эти одежды начиная с возраста половой зрелости. В Авесте не упоминается такой важнейший предмет одежды, как штаны, но из других источников (Геродот и персидские надписи) мы знаем, что практически все иранские народы постоянно использовали этот элемент костюма.

Платье священнослужителей сильно отличалось от одежды мирян. Самым главным элементом жреческого одеяния была длинная белая туника, доходившая до лодыжек. Кроме того, священнослужители носили белый тюрбан, тогда как миряне в большинстве своем довольствовались шапками из овечьих шкур. Даже находясь в доме, они носили тюбетейку, поскольку ходить с непокрытой головой считалось нечестивым делом.

Аналогично, с самых ранних времен людям предписывалось не ходить босиком. И мужчины и женщины носили туфли или сандалии. Обычай носить сандалии, вероятно, имел месопотамское происхождение, тогда как ношение туфель было культурной особенностью, роднившей восточных иранцев с их дальними родственниками – скифами и сарматами.

Мы знаем, что иранцы часто использовали золотые украшения, такие как кольца на пальцах, серьги и ожерелья, но эти украшения не представляют особого интереса.

Оружие, которым иранцы пользовались во время войны, не имеет существенных отличий от того, что было распространено у скифов и сарматов. В Авесте мы часто встречаем упоминания о мечах, копьях, боевых топорах, пращах, луках и стрелах. От Геродота нам известно, что лук и стрелы были излюбленным оружием большинства иранских народов. Защитные доспехи иранцев тоже не имели существенных отличий от тех, какими пользовались скифы севера, и состояли из щитов, шлемов и нагрудников. Как и на севере, эти доспехи, изначально делавшиеся из кожи, позже стали делать из металлических чешуек, нашитых на кожаное основание, и, наконец, заменили металлическими латами. Это сходство в вооружении, несомненно, было следствием того, что скифы и сарматы испытывали сильное влияние со стороны своих южных соседей.

Переходя от материальной к политической и социальной культуре иранцев, мы прежде всего замечаем, что они, как и скифы с сарматами, были последовательными приверженцами монархии. Любопытно, что авестийское слово «хшатра», обозначавшее царя, стало тем самым, от которого впоследствии произошло слово «шах» – титул, до сих используемый в отношении правителей Иранского нагорья.

Но, несмотря на то что иранские монархи обладали абсолютной властью в том смысле, что их действия не были подотчетны ни совету старейшин, ни народному собранию, они во многих аспектах ограничивались обычаями и законами. Тот факт, что многие из этих законов имели религиозное основание, очень сильно затруднял для царя возможность открытого нарушения правовой практики или традиции. В оригинале Авесты не менее семи разделов, составляющих треть всей книги, посвящены вопросам права. Ввиду близкой связи с религией неудивительно, что зороастрийским священнослужителям удавалось держать в собственных руках все высшие посты, относящиеся к праву, в результате чего во всех важных судебных делах решение оставалось за ними.

Нам нет смысла изучать во всех подробностях правовую систему, существовавшую у иранцев, но следует знать, что зороастрийский свод законов широко использовал судебные ордалии. Когда виновность или невиновность человека подвергалась сомнению, его заставляли пройти через одну из тридцати трех различных пыток. От него могли потребовать пройти через огонь, вытерпеть пытку расплавленным металлом, съесть огромное количество пищи или отрезать какие-то части тела ножом. Идея, естественно, состояла в том, что божественное вмешательство поможет невиновному человеку пройти через ордалии и остаться невредимым. Было бы очень интересно, если бы кому-то из ученых удалось проследить связь между этими иранскими ордалиями и теми, которые бытовали среди германских народов Северной Европы[25].

Авестийские тексты в значительной степени проливают свет на социальную структуру иранских народов. Самые ранние тексты упоминают только три общественных слоя: жрецы (называемые «атраваны»), воины и землепашцы, или крестьяне. Более поздние тексты добавляют к этим трем слоям еще один – ремесленники. Сам факт, что слой ремесленников был добавлен позже, не лишен интереса. В более поздние времена иранцы стали известны по всей Азии как прекрасные ремесленники и торговцы. Однако в ранний период иранцы в подавляющем большинстве были просто крестьянами, едва знакомыми с зачатками производства и торговли. Керамика, ткачество и изготовление изделий из металла существовали в семьях лишь как элемент домашнего хозяйства.

Четыре класса иранского общества в целом соответствуют четырем кастам (варнам), которые возникли у индусов, однако в социальной иерархии этих двух народов существует одно важное отличие. В Индии каждый из четырех классов превратился в жесткую наследственную касту. У иранцев нечто подобное было справедливо только в отношении класса священнослужителей, остальные три класса оставались социальными и экономическими стратами, не имевшими ограничений для перехода из одной в другую.

Однако жреческому классу удалось сделать свое положение наследственным, и ни один человек не мог претендовать на место священнослужителя, если он не был рожден в семье жреца. Но даже в отношении жреческого класса между Ираном и Индией дело обстояло по-разному. В Индии от жреца требовалось принадлежать к касте браминов (брахманов) и по линии отца, и по линии матери. В Иране женщине из семьи священнослужителя не разрешалось вступать в брак с мужчиной из какого-то другого сословия, но жрец мог жениться на женщине из любого сословия, и это никак не влияло на легитимность его потомков и их право стать жрецами.

Разговор о браках среди жрецов подводит нас к обсуждению одной или двух других достаточно курьезных особенностей супружеских отношений, указанных в авестийских текстах. Во-первых, Авеста настоятельно рекомендует вступать в брак всем независимо от класса и рода занятий. Безбрачие считалось чем-то ненормальным и даже греховным. Таким образом, зороастризм никогда не разделял возникшего во многих религиях представления, что священнослужители и праведники должны отказываться от брака.

Авеста не вдается в дискуссию по поводу сравнительных преимуществ моногамии и полигамии, но мы знаем, что зороастризм никогда не запрещал полигамии, а предание говорит нам, что у самого Заратустры было не меньше трех жен. Развод тоже был разрешен. Помимо полигамии иранцы твердо придерживались патрилинейной системы, где любое наследование определялось исключительно по мужской линии. Чтобы обеспечить продолжение рода, Авеста признавала законной возможность иметь приемных детей, причем приемный сын получал все те же права, что и родной сын. Тот факт, что Авеста предписывала суровое наказание за проституцию и гомосексуализм, показывает, что иранцам были известны обе эти формы поведения.

Безусловно, самой интересной особенностью авестийского матримониального уложения являлось допущение и даже поощрение инцеста. В этом вопросе иранцы радикально отличались от своих сородичей – индусов, которые воспринимали брак между кровными родственниками как нечто ужасающее. У иранцев разрешался брак сестры с братом, дяди с племянницей или даже матери с сыном. Фактически брак между кровными родственниками рассматривался как установление божественного происхождения. Даже в поздних зороастрийских текстах мы встречаем похвалу бракам между родственниками. Утверждается, что такие браки способны смывать смертные грехи и служить мощным оружием против козней злого духа (ахримана или Анхра-Майнью). Даже среди современных зороастрийцев браки между кровными родственниками не являются чем-то неслыханным, и вопреки распространенному мнению они не приводят к катастрофическим последствиям для их детей.

Переходя к авестийским текстам о болезни и ее лечении, мы узнаем, что иранцы имели очень примитивные представления по этому вопросу. Они верили, что многие болезни происходят из-за одержимости демонами или являются результатом применения недоброжелателем черной магии и сглаза. По этой причине неудивительно обнаружить в Авесте такие рекомендации по лечению болезней, как использование заклинаний и заговоров. Естественным следствием такого подхода было то, что с самых ранних времен занятие практической медициной оставалось в руках священнослужителей и что сам Заратустра считался великим врачевателем.

Помимо использования заклинаний и оберегов Авеста разрешала лекарям применять для лечения болезни растения и травы, а при определенных заболеваниях – даже хирургию. При этом удивительно, что Авеста предписывает подвергать начинающих хирургов своего рода предварительным экзаменам. Прежде чем доктор получал право оперировать кого-нибудь из благочестивых зороастрийцев, он должен потренировать свое хирургическое мастерство как минимум на трех неверных. Если эти неверные умирали, потеря не считалась слишком большой, однако если он пытался оперировать благочестивого человека до того, как опробует свое мастерство на неверных, считалось, что он совершал смертный грех.

Несмотря на божественную действенность зороастрийских жрецов-лекарей, иранцы оказывались смертными и продолжали умирать от болезней или от старости. Когда кому-то случалось умереть, Авеста строго предписывала, как надо обходиться с телом. Самым важным правилом было то, что тело нельзя ни сжигать, ни закапывать в землю; его необходимо вынести в какое-нибудь укромное место, где оно будет съедено птицами. Человек, который сожжет труп или позволит, чтобы его закопали, будет виновен в страшном преступлении.

Этот странный способ обращения с мертвыми представляет особый интерес, поскольку он неизвестен ни у индусов, ни у многих других народов, говорящих на иранских языках. Так, например, мы знаем, что у скифов и древних персов из самой Персии (то есть Юго-Западного Ирана) существовал обычай хоронить своих мертвых. Тот факт, что некоторые другие народы Центральной Азии, например тибетцы, тоже выставляли своих мертвых на съедение, заставляет нас верить, что происхождение этого обычая было не иранским, но в какое-то время он распространился на определенной части Азии. Позже его переняли бактрийцы и другие восточные иранцы, и по какой-то причине он оказался включен в зороастрийскую религиозную систему.

Мы так часто упоминаем Заратустру, зороастризм и их влияние на восточных иранцев, что было бы хорошо бросить беглый взгляд на пару-другую чисто теологических особенностей, лежавших в основе зороастрийской системы. Мы сможем во многом лучше понимать Заратустру, если будем видеть в нем не основателя совершенно новой религиозной системы, а реформатора уже существовавших верований и практик. Не будем забывать, что у ранних иранцев и ранних индусов была общая религиозная основа. Эта основа предполагала существование сверхъестественных существ разного вида, включая две особые группы, которые индусы называли «дэвы» и «асуры», а иранцы – «дэвы» и «ахуры».

С течением времени индусы создали свою религиозную систему: их дэвы превратились в небесных богов – объект всеобщего поклонения, а асуры стали считаться кем-то чуть выше домовых, но гораздо ниже, чем дэвы, и вызывали скорее страх, чем почитание. У иранцев, возможно, в результате реформ Заратустры все получилось совсем наоборот. Дэвы стали считаться коварными демонами, источниками зла и неприятностей, тогда как ахуры почитались как истинные боги, источник добродетели и спасения.

Однако еще интересней то, что в Иране под воздействием зороастрийского политеизма поклонение многим богам быстро уступило место монотеизму, поклонению единственному верховному ахуре по имени Ахурамазда – господину и хозяину всего мироздания. Ниже Ахурамазды стояло множество небесных существ, в том числе Митра, которому позднее суждено было сыграть важную роль в религиозной жизни Рима. Но эти низшие божества значили немногим больше, чем херувимы и серафимы в еврейской теологии. Главным противником верховного бога Ахурамазды был Анхра-Майнью – повелитель зла и вождь всех дэвов, или демонов. Все добро и зло в мире существовало благодаря конфликту Ахурамазды и Анхра-Майнью. В этом отношении зороастризм в основе своей был дуалистичным, но верующие были убеждены, что в конце концов Ахурамазда и его воинство одержат победу, а повелитель зла рано или поздно исчезнет.

Часто приходится слышать, что зороастризм включает в себя поклонение солнцу, хотя, строго говоря, это не так. В авестийских текстах мы встречаем такие выражения, как «солнце – это глаз Ахурамазды», или «солнце – это тело Ахурамазды», но из контекста становится ясно, что это просто поэтические и символические выражения. Свет, безусловно, является сущностью Ахурамазды, следовательно, солнце, как основной источник света, было выбрано в качестве символа, наилучшим образом соответствующего верховному божеству.

Чуть ниже солнца находится огонь, который излучает свет и, следовательно, рассматривается как самый священный и чистый элемент. В одном месте огонь даже упоминается как сын Ахурамазды. Весь огонь, начиная с огня в домашнем очаге и кончая огнем на огромном жертвенном алтаре, считался священным, и люди очень заботились о том, чтобы огонь не был загрязнен или осквернен. Кстати, ранний зороастризм не ведал ничего похожего на церкви или храмы в общепринятом смысле слова. Самыми близкими к подобным сооружениям в раннем Иране были маленькие, но сакральные огненные алтари, которые устанавливались в основном на вершинах холмов в некотором отдалении от человеческого жилья.

Помимо своего бога и дьявола, зороастризм учил вере в бессмертие, страшный суд, вознаграждение и наказание человека путем помещения его на небеса или в ад. Но поскольку эти доктрины являются просто прототипами аналогичных верований в христианстве и мусульманстве, они не требуют отдельного обсуждения.

Несмотря на то что в ранние времена зороастризм являлся миссионерской религией, как только он превратился в жесткую и достаточно сложную теологическую систему с наследственной иерархией крайне консервативных священнослужителей, он перестал быть религией, которая могла бы с готовностью быть принята другими народами во всей полноте. В результате мы видим, что на протяжении всей своей истории распространение ортодоксального зороастризма ограничивалось людьми, говорящими на иранском языке и связанными по крови или традиции с одним из исторических иранских народов.

Но хотя ортодоксальный зороастризм по своей природе не мог проповедоваться за рубежом, многим зороастрийским доктринам было суждено оказывать большое влияние на людей в самые разные времена и в самых разных местах. В особенности это справедливо в отношении различных народов, обитавших в Центральной Азии. Поэтому, когда мы слышим от путешественников, побывавших в новые времена у монголов, что монголы имеют обыкновение оставлять своих мертвых без погребения, демонстрируют особое отношение к собаке и относятся с огромным почтением к огню, мы понимаем, что эти обычаи и традиции являются результатом иранского влияния, веками распространявшегося на всей территории Центральной Азии.

Книга вторая

Первая империя гуннов

Глава 4

Древние обитатели Монголии

С самого начала письменной истории Монголия и прилегающие к ней регионы были родиной свирепых племен, неизменно прокладывавших себе путь к грабежам, владычеству над другими народами, а возможно, и к вечной славе. С Монгольского плато волна за волной выплескивались орды захватчиков, которые в свое время заставляли подчиниться все до единой империи Азии и не один раз диктовали свои условия половине Европы.

С учетом важности этого региона и вышедших оттуда народов удивительно, что ранняя история Монголии практически неизвестна. Первые обитатели этой огромной территории не имели письменности и, следовательно, не оставили нам литературных памятников. Археологические раскопки, безусловно, пролили бы свет на расовые и культурные связи ранних «монголов», но до сих пор серьезные археологические исследования этой территории едва касаются ее земли и дают только очень отрывочные материалы для изучения.

Единственным народом, обладавшим литературной традицией и контактировавшим с монголами, были китайцы, и, следовательно, в поисках информации, относящейся к древним обитателям этой территории, мы вынуждены обращаться к китайским летописям. Однако даже китайские свидетельства далеки от того, чтобы давать адекватное описание народа, населявшего Монголию во времена более ранние, чем за два века до рождения Христа.

Некоторые из этих китайских хроник, как, например, знаменитая «Книга истории», утверждают, что рассказывают нам о событиях, происходивших в 2500 г. до н. э. или ранее. Однако практически все ученые Нового времени сходятся в том, что эти ранние хроники носят характер полулегенд. По этой причине мы не можем слишком серьезно относиться к замечаниям, которые в этих хрониках делаются в отношении «варварских» соседей Китая.

Начиная с IX в. до н. э. китайские исторические записи становятся гораздо более точными и заслуживающими доверия; но в это время, как и в течение нескольких веков после этого, китайские историки мало интересовались какими-либо народами, проживавшими за пределами Поднебесной империи. Фактически эти чужеродные племена считались заслуживающими упоминания, только когда одно или другое из них совершало успешный набег на китайскую территорию. Несмотря на отрывочность и неполноту ранних китайских записей о соседях Китая, они не лишены интереса и ценности, поэтому нам, безусловно, стоит вкратце рассмотреть записи, посвященные северным соседям Поднебесной.

Среди «варваров», которые жили к северу от Китая и время от времени вторгались в Поднебесную империю, была одна группа под названием «рунг», другая под названием «ди» и третья группа, которую иногда называют «хун-ю». Эти названия являются, очевидно, попыткой транслитерировать туземное название группы народов, известных на Западе как гунны.

Когда мы начинаем более тщательно изучать различные китайские упоминания об этих варварских народах, становится очевидным, что термин «рунг» являлся общим названием, относящимся к очень большому числу различных народов, сильно отличающихся друг от друга в этническом плане. Однако среди этих племен рунг, несомненно, было много таких, которые принадлежали к той же самой этнической группе, что и ди, и хун (считающиеся очень тесно взаимосвязанными). Эта же группа, в свою очередь, считается предшественницей народа, позже известного, как хунну, ставшего основателем первой империи гуннов.

У нас нет никаких способов узнать, когда эти «варвары» – будь то рунг, ди или хун-ю – впервые появились на территории Монголии и на северной границе Китая. Но из китайских легенд о самых ранних правителях их собственной земли получается, что им приходилось сражаться с предками тех же племен, которые так хорошо известны нам по более поздним и более точным записям.

Так, например, легендарный Хуан-ди, или Желтый император, предположительно правивший Поднебесной империей около 2600-х гг. до н. э., как говорят, вел успешную войну против хун-ю. Несмотря на то что многие отраженные в записях события, касавшиеся царствования Желтого императора, носят мифический характер, принято считать, что эта личность действительно существовала и история о его конфликте с хун-ю, или ранними гуннами, имеет под собой реальную основу.

У китайцев есть другая легенда о том, что в какой-то момент после падения династии Ся – первой «великой императорской династии» Китая, – случившегося в 1818 г. до н. э., потомок последнего правителя из этой династии бежал на север и нашел убежище у гуннов. Дальше в легенде говорится, что гунны не только радушно приняли беглого принца, но и избрали его своим правителем. Фактически утверждается, что все правители будущего великого царства Хунну, или империи гуннов, были потомками этого беглого китайского принца. Данная легенда не заслуживает большого доверия и достойна упоминания лишь потому, что в более поздние времена вера в эту историю оказала определенное воздействие на отношение китайцев к гуннам и гуннов к китайцам.

Но хотя мы можем сильно сомневаться в том, что, как гласит легенда, китайский принц был признан правителем всех гуннских племен севера, вполне возможно, что эта история имеет под собой некоторые реальные основания. Мы, без сомнения, знаем, что в более поздние времена многочисленные китайские перебежчики, которые больше не могли оставаться в Поднебесной, отправлялись на север, где были гостеприимно встречены правителями гуннских племен. Следовательно, вполне вероятно, что подобное положение дел имело место и в более ранние времена, и не один, а несколько китайцев знатного, а может быть, и царского происхождения, у которых на родине возникли проблемы, нашли приют среди древних обитателей Монголии. Китайские беженцы наверняка заключали браки с женщинами того народа, который их приютил, что имеет огромное значение, когда мы подходим к вопросу о расовой принадлежности этих «северных варваров».

Гораздо больший интерес, чем вышеупомянутые легенды, представляют рассказы, касающиеся близких отношений, существовавших между «северными варварами» и предками китайских императоров дома Чжоу. Династию Чжоу обычно считают самой прославленной из всех правящих домов Китая. Монархи из этого дома не только правили Китаем гораздо дольше, чем члены любых других династий, но именно в течение периода Чжоу Китай превратился в великую классическую цивилизацию. Именно в этот период было составлено конфуцианское Пятикнижие. И именно в этот период жили и писали свои труды такие великие мудрецы, как Конфуций, Мэн-цзы и Лао-цзы.

С учетом сказанного довольно странно, что дом Чжоу обязан своей ранней славе связью с дикими варварами севера и запада. Когда предки династии Чжоу впервые отчетливо появились на горизонте истории, они были феодальными властителями маленькой общины на крайнем северо-западе Китая. В этом районе их со всех сторон окружали различные племена северных варваров (в этом случае это были рунг и ди). На самом деле весьма вероятно, что эти феодальные властители изначально были племенными вождями небольших групп варваров, которые попали под влияние китайской цивилизации и завоевали себе скромное место в китайской феодальной иерархии.

Однако варварское происхождение этих ранних предшественников дома Чжоу не помешало им стать объектом частых нападений со стороны их племенных сородичей, не попавших в орбиту китайского влияния. Сам факт того, что эти феодальные властители до определенной степени приняли китайский образ жизни, лишь усложнили для них противостояние с их варварскими соседями и сородичами. Так или иначе, но в середине XIV в. до н. э. тогдашнему феодальному хозяину (по имени Тан Фу) пришлось оставить свое владение на границе с Китаем и найти себе новое место жительства немного дальше к югу. Новое поселение было названо Чжоу, и позднее это название стало именем династии.

Но, хотя Тан Фу и его последователи были вынуждены оставить свой первый дом, поскольку не могли справиться с атаками варваров, как только эти беженцы обосновались в своем новом владении, им очень быстро удалось добиться высокого положения и власти, которой они никогда не знали прежде. Меньше чем за сто лет после своего позорного бегства «князья Чжоу», как теперь назывались эти феодальные властители, стали объектом всеобщего уважения и восхищения благодаря своей военной силе и личным достоинствам.

Но истинным основателем величия дома Чжоу стал внук Тан Фу, которого в китайских анналах обычно называют Вэнь Ван – «царь просвещенный». На протяжении всех последующих периодов каждый китайский школьник воспитывался на рассказах о мудрости и справедливости этого правителя. Вэнь Вана считают автором большой части знаменитой «Книги перемен» – незавершенного собрания бессмыслицы, которое почитается жителями Поднебесной как самая сакральная книга, внушающая благоговейный ужас.

Даже в военных делах Вэнь Ван руководствовался удивительно гуманистическими принципами, особенно если вспомнить его «варварское» происхождение. Начиная военную кампанию, он строго приказывал своим воинам, чтобы они не причиняли вреда тем, кто не участвует в боевых действиях, не уничтожали ни жилищ, ни колодцев, ни лесов и, наконец, чтобы они не воровали домашних животных у ни в чем не повинных крестьян. Тем, кто не подчинялся его приказам, не было пощады.

Несмотря на свою гуманность, Вэнь Ван был на удивление удачлив. Частично насильственно, частично благодаря своей дипломатии он смог подчинить своему влиянию большое количество других феодальных хозяев и стал более могущественным, чем находившийся на смертном одре номинальный правитель Поднебесной империи – последний представитель династии Шан (Инь), второй (реально – первой) великой династии в истории Китая.

Этот император Поднебесной, встревоженный постоянными набегами варваров с севера и запада, назначил Вэнь Вана «правителем запада» и дал ему приказ отбросить дерзких захватчиков. Невзирая на то, что его собственный дед был вынужден бежать от этих варваров, Вэнь Ван приступил к выполнению приказа, и его военные действия на границе почти всегда заканчивались успехом. Особенно подчеркивается, что среди варварских племен, которые подверглись наказанию, были наводящие ужас хун-юн с севера.

Через четырнадцать лет после смерти Вэнь Вана, или примерно в 1122 г. до н. э., его сын, которого обычно называют У Ван, или «воинственный правитель», свергнул последнего отпрыска выродившегося дома Шан[26] и провозгласил себя верховным правителем Поднебесной империи, став, таким образом, первым de jure монархом династии Чжоу. Несмотря на официальное обретение императорского трона, в сознании китайцев ему всегда придавалось меньше значения, чем его отцу. По этой причине мы можем опустить обсуждение его царствования, за исключением того факта, что он тоже предпринял несколько кампаний против северных варваров и даже сумел привести некоторые племена к признанию прямого подчинения его империи. Таким образом, китайцы увидели, что наилучший способ устранить опасность вторжения варваров – это посадить на императорский трон перевоспитанного варвара.

На протяжении более века в летописях не было никаких упоминаний о посягательствах на северные границы Китая. Однако время шло, императоры сменяли на троне один другого, а сила и слава династии Чжоу постепенно слабели, и северные варвары без промедления этим воспользовались. Те, которые оказались под властью Китая, взбунтовались и смогли восстановить свою независимость. Другие, которые все это время оставались независимыми, стали проявлять еще больше дерзости в своих набегах на китайскую границу.

Некоторые из этих набегов причиняли огромный ущерб. Мы знаем об этом не только из сухих записей в исторических хрониках, но и из глубоко прочувствованных строк некоторых популярных стихотворений и песен того периода, который предстает перед нами в «Книге песен» (Шицзин). Время от времени какому-нибудь из последних ослабевших императоров Чжоу удавалось провести удачную карательную экспедицию против северных варваров. Отголоски этих войн мы снова встречаем в «Книге песен», где не раз показано народное ликование по поводу того, что ненавистных хун-юн удалось отбросить за пределы китайской территории.

Но, несмотря на то что даже поздние правители дома Чжоу были способны предпринимать успешные кампании против северных варваров, в конечном счете их враги снова одержали верх, в значительной степени благодаря предательству одного из крупных феодалов Поднебесной. Это памятное событие произошло в первой половине VIII в. до н. э. (781–771 гг.), когда на троне сидел император Ю-ван. Этот Сын Неба был слабым, нерешительным человеком. Невзирая на то, что у него была законная супруга, которая родила ему законного наследника, император без памяти влюбился в красивую наложницу по имени Бао Сы, которую ему подарили вскоре после того, как он взошел на трон.

Его императорское величество тратил все богатства империи, стараясь ублажить свою новую фаворитку, но, судя по всему, удовлетворить все капризы этой дамы оказалось непросто. Особенно трудно было заставить ее улыбнуться. В надежде развеселить красивую, но бесстрастную даму император решил сыграть шутку с несколькими из своих подданных – феодалов.

В империи долгое время существовал обычай зажигать сигнальные огни на холмах, окружавших столицу, в случае если императорская резиденция подвергалась нападению. Увидев этот сигнал, феодалы из ближайших районов должны были немедленно раздать оружие своим вассалам и броситься на помощь императору. Однажды император Ю-ван, желая немного развлечься, без всякой реальной опасности велел зажечь сигнальные огни. Феодалы, верные своему долгу, немедленно бросились в столицу, где обнаружили, что их обманули. Вся эта бессмысленная суета так развеселила прекрасную даму Бао Сы, что она залилась громким смехом. Воодушевленный тем, что он наконец нашел способ развеселить свою фаворитку, император повторил это представление еще несколько раз, в результате чего феодалам стало понятно, что из них делают посмешище, и они перестали реагировать на любые сигналы.

Как раз в это время у императора возникли серьезные проблемы с владетелем одного из отдаленных феодов, Шень-хоу. Этот знатный человек был отцом законной супруги императора и дедом законного наследника. Неудивительно, что он был крайне недоволен последними событиями при дворе императора. В конце концов, когда император официально лишил законную императрицу и ее сына высокого ранга, посадив на ее место Бао Сы и ее отпрыска, родовитый Шень-хоу потерял всякое терпение и решил отомстить. Дела пошли еще хуже, когда стало очевидно, что император хочет не просто сместить законного наследника, но и убить его. В этот момент Шень-хоу решился на открытое восстание.

Опасаясь, что нападение на столицу империи без сторонней помощи может окончиться неудачей, этот господин вошел в преступные переговоры с несколькими племенами варваров с северо-запада. Заметим, что на этот раз это были не хун-юн, а их сородичи и соседи под названием «цюань-жуны», или псы. Варваров порадовала возможность разжиться легкой добычей, и они сразу же приняли предложение Шень-хоу.

Когда стало очевидно, что к столице приближаются варварские орды, немедленно были зажжены сигнальные огни, зовущие на помощь, но феодалы из окрестных районов – хотя они вовсе не собирались предавать императора – решили, что с ними хотят сыграть очередную шутку, и отказались что-либо делать. В результате варварам без особого труда удалось схватить и убить императора Ю-вана[27]. Империя оцепенела от ужаса. Воспользовавшись всеобщим замешательством, варвары разграбили столицу и захватили огромное количество добычи, включая множество сокровищ, принадлежавших государству. Но что еще важнее, хотя варварам в скором времени пришлось уйти из столицы, им удалось на гораздо более долгое время оставить за собой несколько стратегических пунктов, находившихся в глубине Поднебесной, и из этих пунктов они продолжили терроризировать окрестные районы.

Какое-то время китайская знать продолжала пребывать в состоянии смущения и беспомощности. Но наконец крупные князья взяли дело в свои руки и восстановили некое подобие порядка. По соглашению между этими князьями на трон посадили законного наследного принца (императора Пин-вана), и, как следствие, создавалась видимость, что власть в Поднебесной по-прежнему принадлежит династии Чжоу. Однако на самом деле восстановление династии Чжоу было в значительной степени номинальным. Ни новый монарх, ни его потомки, занимавшие императорский трон, больше никогда не имели контроля над той огромной территорией, которая формально находилась в их подчинении.

Одним из первых актов нового императора стал перенос столицы из города Хао (Фэнхао) в западной части Китая в город Лои (современный Лоян) на востоке Китая. Благодаря этому переносу более поздние монархи дома Чжоу стали называться отпрысками династии Восточная Чжоу, в отличие от когда-то гораздо более могущественных правителей династии Западная Чжоу. Кстати, сам по себе такой перенос столицы был признаком слабости, поскольку он определенно демонстрировал, что миграция на восток произошла из страха перед будущими нападениями варваров с севера и запада.

На протяжении всего царствования династии Восточная Чжоу (770–250 гг. до н. э.) реальная власть принадлежала крупным феодальным князьям, каждый из которых в своем владении был практически независимым сувереном. Несколько из этих небольших государств находились непосредственно к югу от Монголии, и при полном упадке центральной власти правителю каждого из этих княжеств приходилось самостоятельно сдерживать набеги северных варваров. Летописи сообщают, что в таких конфликтах феодальные князья действовали очень успешно. Многие варварские племена попали в прямое подчинение того или иного приграничного княжества, других оттеснили дальше к северу, и они были вынуждены ограничить свои действия пределами монгольских равнин. Китайские летописцы часто упоминают о стычках приграничных княжеств с северными и западными варварами, но у нас, к счастью, нет необходимости подробно разбираться во всех этих мелких «войнах». Упоминания о них интересуют нас только потому, что временами они дают намеки на образ жизни и обычаи варварских противников Китая.

Сейчас хороший момент, чтобы сделать паузу и вкратце рассмотреть, что именно говорят летописи относительно расовых, лингвистических и культурных особенностей ранних обитателей Монголии.

Самое поразительное в этом отношении то, что касается расовой принадлежности «монгольских варваров». В силу крайне малого количества действительно точных данных по этому вопросу, он оказался областью самых безумных спекуляций. Обычно считалось само собой разумеющимся, что ранние обитатели Монголии были «монголами», или монголоидами в смысле их внешнего облика, то есть типичными представителями «желтой расы». Предполагалось даже, что эти ранние обитатели Монголии представляли собой более чистый тип монголоидов, чем их соседи китайцы, и что китайцы, особенно китайцы с севера, которые обычно считаются более монголоидными, чем южные китайцы, могли с успехом получить свои самые характерные внешние черты благодаря смешанным бракам с некоторыми из ранних орд захватчиков, хлынувших на них с Монгольского плато.

Однако в связи с этим следует заметить, что результаты немногочисленных археологических раскопок, производившихся прямо у северной границы Монгольского плато, совершенно не совместимы с этой гипотезой. Так, например, в Южной Сибири, в том регионе, где обитают бурят-монголы, все из которых сегодня внешне являются типичными монголоидами, благодаря работе археологов удалось получить целый ряд скелетов, относящихся к раннему периоду. Все эти скелеты имели четко выраженную длинную голову, что совершенно не похоже на головы современных монголов, которые в подавляющем большинстве круглоголовые. Это определенно показывает, что в самом сердце монгольских владений круглоголовой расе, обитающей там на сегодняшний день, предшествовала раса совсем другого типа.

Археология до сих пор не смогла ответить на вопрос о цвете волос и глаз этой ранней длинноголовой расы. Однако китайские записи склоняют нас к выводу, что у представителей этой древней расы были «красные [рыжие] волосы, зеленые глаза и белые лица», и есть все основания считать, что такое описание не слишком далеко от реальности. Однако в этой связи нужно иметь в виду, что эти люди с длинными головами и, вероятнее всего, светлыми волосами, как известно, обитали не в самой Монголии, а непосредственно к северу от нее, в Южной Сибири. Вполне возможно и даже весьма вероятно, что этот ранний светловолосый длинноголовый тип распространился на Северную Монголию. При этом нельзя полностью исключать, что в очень ранние доисторические времена этот тип был преобладающим на всем Монгольском плато.

Совсем иначе, в отличие от этого светловолосого длинноголового типа, который продолжал существовать на севере до начала исторических времен, выглядели племена, непосредственно контактировавшие с китайцами, как, например, хун-юн и другие прямые предки более поздних гуннов. Хотя явных свидетельств мало, у нас есть все основания считать, что различные группы варваров, совершавших периодические набеги на границу Китая, были темноволосыми и круглоголовыми.

Но если согласиться с тем, что эти северные варвары были темноволосыми и круглоголовыми, это далеко не то же самое, что сказать, что они имели монголоидную внешность. В связи с этим следует особо подчеркнуть различия между тюркским и монгольским типом внешности. Профессор Смит пишет: «Во многих книгах по антропологии монголоидную расу путают с тюркской расой. Глубину различий между этими двумя расами трудно переоценить. Трудно найти два типа людей более отчетливо отличающихся друг от друга. Люди, принадлежащие к тюркской расе, имеют выступающие черты лица в противоположность исключительно плоским лицам монголоидов. Волосы у тюрков вьющиеся и овальные в сечении, тогда как у монголов волосы прямые и в сечении круглые. Тюрки со своими густыми окладистыми бородами являются фактически одними из самых волосатых людей в мире, тогда как для монголов характерно небольшое количество волос на лице. На самом деле тюрки представляют собой очень специфическую ветвь альпийской расы».

Если вспомнить, что тюрки и другие народы, принадлежащие к альпийской расе, связаны с белыми народами и расами Европы, а монголы связаны с желтыми расами Восточной и Юго-Восточной Азии, становится ясно, насколько важно понять, к какому типу принадлежали ранние обитатели Монголии – к монгольскому или к тюркскому. В этой связи чрезвычайно важна запись, сделанная в одной из китайских династических летописей. Эта запись гласит, что гуннов очень легко было отличить от китайцев благодаря тому, что они были очень волосатыми и имели длинные выступающие носы.

Учитывая это свидетельство, едва ли можно сомневаться в том, что гунны, которые составляли большую часть раннего населения Монголии, безусловно, принадлежали скорее к тюркскому, чем к монголоидному типу. Это, в свою очередь, означает, как ни странно, что гунны по своему происхождению принадлежали скорее к белой расе, нежели были большой желтой расой.

Но хотя из этого следует, что ранние гунны скорее ассоциируются с расами Запада, чем с расами Востока, из китайских летописей нам известно, что между северными варварами и обитателями Северного Китая имело место огромное количество смешанных браков (смешанных связей). Такое смешение оказало существенное влияние на внешний вид северных китайцев (возможно, широкая голова северных китайцев могла быть, по крайней мере, частично следствием этого). Но не менее очевидно, что то же самое смешение оказало заметное воздействие и на племена гуннов, живших на севере. С течением времени это смешение продолжалось, и всё большее число людей из гуннских племен приобретали монголоидные черты.

Если бы гунны, самые ранние из известных в истории обитателей Монголии, продолжили жить на Монгольском плато, вероятно, что тюркский тип был бы полностью поглощен за счет проникновения монголоидных расовых черт. Но мы можем с уверенностью сказать, что имела место их великая миграция на запад, и тюркский тип остался преобладающим элементом их расового состава. Окончательная «монголизация» Монголии произошла только после того, как основная масса гуннов ушла и обосновалась в Туркестане, тем самым отстранившись от прямого китайского влияния.

Переходя от вопроса о расовой принадлежности к вопросу о языке, мы видим, что практически все ученые сходятся в том, что ранние обитатели Монголии говорили на том или ином языке из числа тех, которые обычно называют туранскими или урало-алтайскими. Все прелести филологии находятся абсолютно вне сферы интересов данной работы. Ни время, ни объем не позволяют нам заниматься изучением грамматики или словаря туранских языков в целом или какого-либо туранского языка в отдельности. Однако будет неплохо отметить некоторые очевидные особенности туранских языков, отличающие их от языков всех других лингвистических групп. В этой связи особенно важно выявить четкие различия между туранскими языками, с одной стороны, и индоевропейскими языками и тибетско-китайскими языками – с другой.

Самая важная черта туранских языков заключается в том, что они являются агглютинативными. Это означает, что, в отличие от тибетско-китайских (сино-тибетских) языков, у туранских языков сложная грамматика, и, чтобы выразить тонкие различия с помощью падежа и времени, нужно хорошо постараться. В этом отношении туранцы похожи на тех, кто говорит на индоевропейских и семитских языках, тем не менее между этими лингвистическими группами остаются существенные различия. Если индоевропейцы и семиты для изменения формы слова меняют само корневое слово (например, мужчина – мужчины, или прихожу – приходил), туранцы оставляют корневое слово без изменения, но добавляют к нему определенные суффиксы (так khatun – женщина, khatunlar – женщины, gel-mek – приходить, gel-iyorim – прихожу, gel-dim – приходил).

Мне нравится, как говорят на тибетско-китайских (сино-тибетских) языках. Ни приставок, ни суффиксов, ни предлогов, ни послелогов. В индоевропейских языках есть все эти грамматические причуды (хотя предлогов гораздо больше, чем послелогов), в то время как в туранских языках есть послелоги, но нет предлогов.

Туранские языки еще больше отличаются от сино-тибетских, поскольку последние, по сути, односложные и часто используют интонацию. В этом отношении туранские языки сходны с индоевропейскими и семитскими языками. Но вместе с тем туранские языки отличаются от двух последних групп тем, что не используют грамматический род и не имеют относительных местоимений. Есть еще одна мелкая, но весьма интересная деталь, а именно тот факт, что у туранцев невозможно использование двух согласных подряд ни в начале, ни в конце слова.

Еще можно отметить, что для многих, хотя и не для всех, туранских языков характерна гармония гласных, иначе говоря, правило, согласно которому все гласные в слове должны принадлежать к одной группе (например, женщины – khatun-lar, а руки – el-ler).

Из сказанного выше очевидно, что туранские языки образуют отдельную и совершенно особую лингвистическую группу. Однако стоит заметить, что (и это особенно важно с точки зрения того, что было сказано об их расовой принадлежности) если все попытки каким-либо образом связать туранские языки с сино-тибетскими провалились, то некоторые ученые по-прежнему считают, что в конечном счете удастся доказать, что туранские и индоевропейские языки имеют общее происхождение.

Как мы видели, мнения специалистов сходятся к тому, что все ранние обитатели Монголии говорили на языке или скорее языках, принадлежащих к туранским, или урало-алтайским (алтайская и уральская языковые семьи). Теперь мы должны, насколько возможно, пойти дальше и определить, какой из туранских языков был доминирующим на протяжении раннего периода монгольской истории.

В связи с этим следует вспомнить, что обычно у туранцев выделяют пять независимых и различных между собой языковых подгрупп. Первая из них угро-финская группа языков, на которых говорят современные венгры, финны в Финляндии и несколько финских народов на востоке европейской части России. Вторая – это группа самоедских языков, на которых в наши дни говорят несколько примитивных племен, разбросанных по Западной Сибири и прилегающим районам. Третья – это тюркская группа языков, на которых говорит огромное количество людей, живущих не только в Турции, но также в Центральной Азии и других местах. Четвертая – это монгольская группа языков, на которых говорят практически все обитатели современной Монголии и калмыки, проживающие на юго-востоке России. Пятая и последняя – тунгусская группа языков, на которых говорят маньчжуры, а также некоторые примитивные племена, разбросанные по Северной Маньчжурии и Восточной Сибири[28].

Насколько мне известно, до сих пор никто не пытался связать бедных неопрятных самоедов с ранними хозяевами Монгольского плато, но в отношении каждой из других четырех групп мы обнаруживаем, что в то или иное время появлялись отважные герои, заявлявшие, что именно их группа имеет право называться родовым и лингвистическим наследником древних хозяев Монголии – гуннов. В этой связи следует иметь в виду, что у нас нет доказательств существования языкового единства на всем Монгольском плато. Вполне возможно и даже вероятно, что ряд племен, фигурирующих в китайских хрониках под общим названием «северные варвары», говорили на разных языках, хотя и принадлежавших в целом к туранской языковой группе. В действительности, даже на пике своего могущества империя гуннов являлась конфедерацией совершенно разных племен, и ей никогда не удавалось стать единым гомогенным государством.

В поздние времена, когда гунны смогли обеспечить себе контроль над Туркестаном и Южной Сибирью, в гуннскую конфедерацию определенно входило много финно-угорских и самоедских племен, которые тоже получили право называться гуннами. В то же время крайне сомнительно, чтобы какие-нибудь из этих финно-угорских или самоедских племен когда-либо могли закрепиться в самой Монголии, и, следовательно, их можно исключить из нашего обсуждения ранних обитателей Монгольского плато.

Аналогичным образом очевидно, что на пике могущества более поздней империи гуннов в числе ее подданных оказалось большое число тунгусских племен из Маньчжурии и Восточной Сибири. Возможно даже, что некоторые из этих тунгусских племен в тот или иной момент обеспечивали себе присутствие в северо-восточной части Монгольского плато. Но совершенно невозможно поверить в то, что в рассматриваемый нами период эти тунгусские племена когда-либо составляли действительно важный элемент в этническом составе Монголии.

Теперь, когда мы исключили угро-финнов, самоедов и тунгусов, нам осталось обсудить только монголов и тюрков. В результате работы многих поколений ученых мы можем принять как данность, что в течение этого раннего периода Монголию населяли как монгольские, так и тюркские племена, так что нам остается ответить лишь на один вопрос: кто составлял большинство населения, монголы или тюрки, и кто из них составлял основное ядро империи гуннов.

Несколько десятилетий ожесточенных споров между учеными всех национальностей достаточно хорошо осветили этот вопрос, и в наши дни мы видим, что подавляющее большинство специалистов в этой области согласны с утверждением китайских династических летописей, что гунны говорили на тюркском языке.

Фактически сегодня повсеместно считается, что в течение многих веков после падения империи гуннов группа племен, говоривших на монгольских языках, составляла всего-навсего незначительное меньшинство «монгольского» населения. Кстати, это заключение, основанное на чисто лингвистических соображениях, очень хорошо соответствует тому, что мы знаем в отношении расовой принадлежности ранних гуннов, и, следовательно, позволяет нам считать, что эти гунны были тюрками и в расовом, и в языковом смысле.

Теперь мы можем перейти к обсуждению культурной жизни ранних обитателей Монголии. У нас есть все основания предполагать, что расовая и языковая принадлежность гуннов и других северных варваров оставалась относительно неизменной на протяжении долгих веков того периода, который мы рассматриваем. Однако в отношении культурной жизни этих народов ситуация другая, и нужно проводить четкие различия между двумя совершенно разными способами существования, из которых один был более ранним, другой – более поздним.

Сначала скажем несколько слов о раннем образе жизни гуннов. В течение многих лет принято было считать, что ранние гунны – типичные представители культуры степного типа, то есть воинственные конные кочевники, похожие по своему образу жизни на скифов и сарматов из Туркестана. Фактически многие люди считали гуннов, наравне с другими туранскими народами, родоначальниками культуры степного типа и полагали, что индоевропейские кочевники Запада наверняка заимствовали все, что связано с лошадьми, у ранних обитателей Монголии.

Тщательное изучение китайских записей показывает, что такое предположение совершенно ошибочно. Так, например, один из ранних китайских авторов, перечисляя некоторые варварские племена, граничившие с Поднебесной империей, говорит о северных варварах (которые в данном случае называются ди), что они живут в пещерах, носят одежду, сделанную из шерсти, а некоторые, но не все, едят (значит, выращивают) зерно. Ни одна из частей этого описания не соответствует тому, что нам известно о настоящих конных степных кочевниках.

Но еще более важен в этой связи рассказ о крупной битве, имевшей место в 714 г. до н. э., между «северными варварами» (на этот раз под названием рунг) и китайцами, в которой китайцы, следуя своему обычаю, использовали боевые колесницы, тогда как «варвары», следуя их обычаю, дрались пешими. Спустя сто семьдесят лет, в 541 г. до н. э., состоялось еще одно подобное боестолкновение – на этот раз дальше к западу (на территории современной провинции Шаньси) – между китайцами и варварами, которыми снова были ди. На военном совете китайский военачальник сказал следующее: «Враг сражается пешим, а мы используем колесницы. Битва будет происходить в узком пространстве, где колесницы не смогут маневрировать. Если мы заменим каждую колесницу десятью пешими воинами, мы обеспечим себе победу. Поэтому я приказываю всем воинам драться пешими, это касается и меня».

Когда один из командиров отказался подчиниться приказу, поскольку гордость не позволяла ему драться пешим, его немедленно обезглавили, а его голову провезли перед всеми, как предупреждение всем возможным несогласным. Кстати, благодаря этой тактике «варвары» потерпели сокрушительное поражение.

Из этих строк ясно, что в далеком VI в. до н. э. обитатели Монголии были далеки от того, чтобы считаться искусными всадниками, какими они стали в более поздние времена. Они были кочевниками, но пешими кочевниками, и, по всей вероятности, охотниками и собирателями, как ранние финны, хотя маловероятно, что они занимались примитивным земледелием. В любом случае можно с определенностью сказать, что культура использования лошади еще не произвела революции в их жизни.

Если вспомнить, что скифы и сарматы из Туркестана задолго до этого периода были известны своим искусством верховой езды и своей тактикой конного боя, становится ясно, что это туранцы позаимствовали использование лошади у иранских кочевников с запада, а не наоборот. Более того, даже в более поздние времена (в I в. до н. э.), когда гунны приобрели известность как конные воины, считалось, что лошади с иранского запада гораздо лучше тех, что были у туранцев.

В течение всего этого времени имело место постоянное проникновение культурных влияний с Запада на Восток. Благодаря открытиям П. К. Козлова[29] в Северной Монголии у нас есть вполне определенное археологическое подтверждение этого движения цивилизации. В некоторых захоронениях, обнаруженных в этом районе, и, без сомнения, принадлежавших ранним гуннским вождям, были найдены различные предметы искусства, украшенные такими же узорами, какие были распространены у иранских кочевников из Туркестана и Южной России. Не менее интересен тот факт, что другие предметы, найденные в этих захоронениях, безошибочно выдают греческое влияние и, вероятно, попали туда через Центральную Азию из греческих колоний, существовавших на северном побережье Черного моря.

Но гораздо важнее, чем художественное влияние, которое иранские кочевники с запада имели на туранских кочевников с востока, был тот факт, что туранские обитатели Монголии почти полностью переняли образ жизни и обычаи своих иранских соседей с запада. И конечно, самым важным из этих заимствований стало использование лошади для верховой езды. За этим последовала всеобъемлющая революция в образе жизни и обычаях, так что вся материальная культура туранских народов изменилась полностью. Мы до сих пор не можем с точностью утверждать, когда произошла эта огромная трансформация. Но это должно было случиться около 400 г. до н. э., или, более грубо, между 541 г. до н. э., когда, как мы знаем, туранцы еще сражались пешими, и 300 г. до н. э., когда те же самые туранцы уже стали искусными наездниками. Подтверждением этого изменения, как и в большинстве других случаев, служат весьма расплывчатые и косвенные китайские записи.

После падения династии Западная Чжоу (771 г. до н. э.) Китай раскололся на несколько феодальных государств, которые номинально являлись подданными императора Восточной Чжоу, но в действительности были полностью автономными. Среди этих государств было царство Чжао, занимавшее большую часть современной провинции Шаньси и, следовательно, находившееся вблизи границы с Монголией. Один из правителей этого маленького царства (по имени У Лин, правивший с 325 по 298 или 295 г. до н. э.) снискал громкую славу благодаря своей успешной войне с северными варварами. Однако, как нам сообщают летописи, этого успеха он добился, только когда он заставил своих солдат согласиться носить варварскую одежду и сражаться варварским способом.

Как мы уже видели, у китайцев существовал старый обычай сражаться, стоя на боевых колесницах. Кроме того, до этого времени основным оружием китайского воина был короткий меч, а китайский костюм, как военный, так и гражданский, состоял из свободного платья и тапочек или сандалий. Согласно новым приказам царя Чжао, китайские войска должны были носить одежду как у гуннов, стрелять из лука и биться длинными мечами вместо коротких. Более того, воинам пришлось научиться стрелять из лука и драться сидя на лошади, как это делали гунны. Приказ перейти на гуннскую одежду, вероятно, означал, что вместо тапочек и свободных платьев воины Чжао должны были носить сапоги и штаны, больше подходившие для всадников.

Царь Чжао доказал, что был великим первопроходцем во многих областях. После него боевые колесницы стали постепенно выходить из употребления по всему Китаю, и в течение следующих веков не только войска, расположенные вблизи монгольской границы, но и другие китайцы повсеместно приучились носить штаны и сапоги.

Однако нас в данном случае интересуют не китайцы, а туранцы, поэтому рассказ о царе Чжао особенно важен тем, что из него мы узнаем, какую огромную трансформацию претерпели северные соседи Китая. Мы видели, что двумя веками раньше они жили и сражались пешими, и можем предполагать, что их главным оружием в бою был скорее меч, чем лук и стрелы. Несмотря на отсутствие детальной информации, крайне сомнительно, что в этот ранний период гунны носили штаны и сапоги.

После смерти царя Чжао и примерно до III в. н. э. в китайских записях нет ничего особенно интересного в отношении обитателей Монголии. Однако примерно к этому времени летописцы Поднебесной внезапно начинают демонстрировать огромный интерес к образу жизни и обычаям своих северных соседей, что позволяет нам получить вполне адекватную картину культурной жизни гуннов того времени.

В это время практически все многочисленные племена, обитавшие в Монголии, входили в состав вновь созданной конфедерации, во главе которой стояло племя, известное как хунну. Нет сомнений, что хун-ну были потомками народа, в более ранние времена известного как хун-ю. Поскольку в наши дни все согласны с тем, что хун-ну, по меньшей мере частично, являлись предками народа, известного европейским хроникерам как гунны, мы в дальнейшем в этой работе будем называть их гуннами. Как мы уже видели, эти гунны определенно имели тесное родство с варварами под названием ди и со многими племенами под названием рунг. Но в данный период все эти более мелкие племена были поглощены конфедерацией хунну и окончательно исчезли с исторической сцены.

Из китайских летописей видно, что все народы, входившие во вновь созданное гуннское объединение, имели очень сходную культуру, и эта культура была очень близка к той, которая существовала у иранских кочевников запада. В действительности, очевидно, что практически все народы Центральной Азии, от степей Южной России до Западной Маньчжурии, независимо от расы, к которой они принадлежали, и языка, на котором они говорили, пришли к одному и тому же образу жизни. В связи с этим интересно отметить, что великий гуннский правитель, создавший империю гуннов – империю, куда входили народы совершенно разных рас и языков, называл себя «господином всех, кто стреляет из лука с лошади», таким образом, обозначая характерную особенность этой степной культуры.

В качестве иллюстрации образа жизни своих северных соседей китайцы рассказывают, что у гуннов нет городов, обнесенных стенами, и нет даже постоянных жилищ; что они постоянно перемещаются с места на место, чтобы обеспечить свежие пастбища для своих стад. Однако, несмотря на их кочевую жизнь, у каждого племени и у каждого хозяйства всегда есть своя резервная территория, пользоваться которой могут только они, и никакая другая группа не может пасти там свой скот.

По рассказам китайцев, гунны жили в палатках (шатрах), стены которых были сделаны из войлока, и из их описания следует, что эти убежища уже тогда имели круглую форму, или форму юрты, характерную для более поздних тюркских и монгольских народов.

Одежда гуннов, как и их обстановка, делалась из шкур и войлока. Шкуры сшивались с помощью нитей из кожи или пакли. Судя по всему, гунны не были знакомы с ткачеством (или, по меньшей мере, его не практиковали).

Летописцы того времени не оставили нам более детального описания одежды гуннов, но, согласно более поздним китайским преданиям, костюм гунна состоял из следующих предметов: прежде всего пара длинных штанов, накрепко завязанных у лодыжек, на ногах кожаные сапоги, иногда снабженные войлочной подошвой. Верхняя часть костюма состояла из свободной рубахи, доходившей до колен, однако какой бы свободной она ни была, ее рукава всегда плотно обегали запястья. Рубаха не застегивалась на пуговицы, но у нее имелся длинный кожаный пояс, концы которого свисали спереди. Во время войны такая кожаная рубаха служила своего рода доспехом. Иногда поверх рубахи надевался короткий плащ из меха.

Гунны прокалывали мочки ушей, чтобы носить серьги. На голове они обычно носили меховую шапку. Волосы в основном сбривали, но существовал обычай оставлять на макушке прядь волос и позади каждого уха заплетать короткую косичку. Можно предположить, что две косички, которые носили гунны, были предшественниками китайской косички. Как известно, ношение одной косички вошло в обычай у китайцев в недавние времена и было привнесено в Китай туранскими маньчжурами в XVII в., когда они завоевали Поднебесную империю[30].

Древние китайские летописцы особенно подчеркивают, что гунны не стремились заниматься земледелием, и в широком смысле слова такое утверждение, несомненно, справедливо в отношении племен, доминировавших в гуннской конфедерации. В то же время определенно известно, что несколько народов, входивших в гуннскую конфедерацию, в том числе киргизы из Юго-Западной Сибири и дунху с юго-запада Монголии, в какой-то степени занимались земледелием. Более того, одно или два случайных замечания в китайских хрониках показывают, что даже в самом сердце владений гуннов земледелие не было чем-то совершенно неизвестным. В связи с этим интересно отметить, что тюркский язык – язык, на котором предположительно говорили сами гунны и большинство их подданных, на удивление богат словами, связанными с культурными растениями и земледельческими орудиями.

Эти факты служат веским подтверждением теории, согласно которой ранние туранцы изначально не принадлежали к культуре конных кочевников, и во многих местах они уже перешли от собирания съедобных растений к оседлому земледелию, когда их развитие в этом направлении внезапно прекратилось благодаря контактам со степной культурой иранских кочевников с запада.

Подъем империи гуннов, несомненно, вел к сдерживанию развития земледелия у туранских народов Восточной Азии. Проще было следовать образу жизни, принятому правящим гуннским кланом, и питаться преимущественно мясом и молоком. Мясо гунны добывали, частично отстреливая диких животных и птиц (рыбная ловля играла в жизни степных народов очень небольшую роль), но главным источником животной пищи были огромные стада домашних животных. Самыми распространенными из этих животных были лошади, овцы и крупный рогатый скот. Гунны разводили также верблюдов, ослов и мулов, но в меньших количествах. Довольно странно, что свиньи, которые играли такую важную роль в жизни тунгусских племен Восточной Маньчжурии и обитателей самого Китая, были почти незнакомы степным кочевникам.

Среди трех наиболее распространенных домашних животных (лошадей, овец и крупного рогатого скота) лошади, безусловно, отводилось самое важное место. Следом за ней шла овца. Лошадей ценили не только за то, что на них можно было ездить верхом, но и за их мясо, шкуру и кобылье молоко. Из случайных упоминаний в китайских хрониках, очевидно, что даже в эти древние времена среди всех гуннских народов употребление кумыса уже было распространено повсеместно.

Древние китайские историки не упоминают о наличии у гуннов производства керамики или изделий из металла, в результате чего возник спор о том, были ли они знакомы с этими ремеслами. Полное отсутствие керамики у современных калмыков (или западных монголов) и других современных туранских народов подкрепило уверенность в том, что как минимум изготовление керамики было практически неизвестно ранним кочевникам Монголии. К счастью, в этом вопросе нам на помощь пришла археология, показавшая, что во времена расцвета империи гуннов в различных частях Монголии делали грубую неглазурованную (но в большинстве случаев украшенную геометрическими орнаментами) керамику.

Кроме того, археология помогла нам решить проблему с обработкой металла в империи гуннов. Раскопки в районе Минусинска в Юго-Западной Сибири показали, что народы, обитавшие на этой территории в те времена, когда они подверглись нападению гуннов и стали их подданными, достигли высокого мастерства в изготовлении предметов из меди, бронзы и железа. Однако весьма сомнительно, чтобы эта сибирская культура обработки металла когда-либо оказывала существенное влияние на обитателей самой Монголии, в связи с чем особую ценность имеют раскопки, проведенные японскими археологами в Восточной Монголии. Работа Тории показала, что искусство изготовления предметов из меди и бронзы было неизвестно древним обитателям Монголии (все подобные предметы, найденные в этом регионе, имели китайское происхождение), но среди большинства (если не всех) этих туранских народов были широко распространены знания в области работы с железом. Как следствие, мы приходим к выводу, что наконечники стрел, мечи и другое оружие, использовавшееся гуннами, наверняка было изготовлено местными ремесленниками.

Помимо заботы о своих стадах, основным занятием мужчин из гуннских племен была война. Тренировки по отработке боевых навыков начинались в очень раннем возрасте. Еще будучи маленькими, мальчики учились ездить верхом на овцах и стрелять из миниатюрных луков по птицам и грызунам. Становясь старше, они учились добывать пищу, отстреливая зайцев и лис. А как только они становились способны натянуть полноразмерный лук, их посвящали в ранг воинов.

Кроме того, сообщается, что гунны привыкли совершать свои набеги при растущей луне, а когда она старела, они вели себя смирно. Как более поздние тюрки и монголы, гунны не стеснялись отступать перед превосходящими силами противника, поскольку они всегда могли вернуться, когда армию врага распускали. Основным оружием, конечно, был лук и стрелы, а стрельба велась с лошади. Но в рукопашном бою гунны использовали также мечи и копья. Если гуннский воин захватывал добычу или пленника, его поздравляли, поднося ему полную чашу вина (кумыса). Кроме того, добыча и пленник становились его личной собственностью. Пленников, захваченных во время войны, либо убивали, либо они становились рабами своего гуннского хозяина.

Китайские летописи единогласно сообщают нам, что гуннам были неизвестны Ли – правила этикета и И – нормы морали, и это, естественно, означает, что правила этикета и нормы морали гуннов сильно отличались от тех, что существовали в Поднебесной империи. Особенно шокировал китайцев тот факт, что повышенное внимание уделялось молодым и сильным (именно они получали самые лакомые куски во время еды), в то время как к старым и слабым относились без всякого почтения.

Не менее возмутительной с китайской точки зрения была не превалировавшая среди гуннов полигамия, поскольку среди китайцев она была распространена не меньше, чем среди «варваров», а тот факт, что у гуннов после смерти мужчины его сын женился на всех женах своего отца, за исключением собственной матери. Если у мужчины не было сына, то его жен должен был взять его младший брат. Этот обычай, широко распространенный практически среди всех ранних туранских народов, несомненно, был направлен на то, чтобы позаботиться о незамужних женщинах, которые в противном случае остались бы без защиты.

Конечно, у гуннов были собственные имена, но, в отличие от китайцев, они не использовали фамилий. Однако отсутствие фамилии не мешало гуннам хранить в памяти сложные генеалогические древа и гордиться своим происхождением от прославленных вождей. Кстати, при определении своего происхождения гунны, по-видимому, учитывали только сторону отца, отличаясь в этом вопросе от дунгху, или «восточных варваров», у которых сохранились заметные следы системы наследования по материнской линии.

Но, несмотря на то что гунны вели свою родословную от отца к сыну, у них не существовало правила первородства. Более того, нередко преемником главы племени или конфедерации становился не сын прежнего вождя, а его младший брат, особенно в тех случаях, когда дети умершего вождя были малолетними и не могли вести воинов в бой. Такое правило существовало не только у гуннов, но и у всех более поздних туранских народов. Отсутствие точно определенного правила наследования не раз приводило к катастрофическим последствиям для различных туранских империй, начиная с гуннов и до новых времен, поскольку за смертью правителя часто следовала отчаянная схватка за власть между всеми его братьями и сыновьями и, как следствие, возникала непрерывная череда гражданских войн.

Несмотря на то что между гуннами и китайцами часто велись дипломатические переговоры, последние подчеркивают, что гунны так никогда и не переняли от них письменности. Печальный факт для археологов, для которых это означает, что они должны отставить всякую надежду найти какие-нибудь исторические записки гуннов или хотя бы какие-то простые надписи. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что гунны были не способны овладеть китайскими иероглифами, поскольку они совсем не подходили для того, чтобы писать на туранских языках. Прошло еще много веков, прежде чем туранцы обзавелись письменностью (тюрки в VIII в.), и когда они это сделали, то использовали не китайские иероглифы, а фонетическое письмо, созданное на основе одного из ближневосточных алфавитов.

Учитывая длительные исторические контакты, существовавшие между гуннами и китайцами, кажется удивительным, как мало заимствовали друг у друга эти два народа. Только в области политического устройства у гуннов прослеживаются некоторые черты, заимствованные у китайцев. Так, гунны, подобно китайцам, награждали своих правителей титулом Сын Неба. Более того, официальная иерархия у гуннов была устроена по парному принципу, например, «левый» и «правый» военачальник, «левый» и «правый» маршал. И в этой иерархии у гуннов, как и у китайцев, «левый» сановник имел преимущество перед своим «правым» коллегой. Однако следует заметить, что если китайские чиновники получали должности благодаря своим достоинствам, то у гуннов почти все высшие должности были наследственными.

По рассказам китайцев, верховный правитель гуннов, шаньюй, каждое утро делал ритуальный поклон солнцу и каждый вечер – луне. В году у гуннов было три главных праздника. В первый месяц каждого года шаньюй в окружении вождей главных племен совершал торжественное жертвоприношение. На пятый месяц совершался еще один аналогичный ритуал, но на сей раз жертвы приносились предкам, небесам, земле и различным сверхъестественным существам. На девятый месяц созывали еще одно общее собрание, носившее более светский характер, во время которого производился общий подсчет численности племен и их скота.

Также гунны практиковали некоторые специальные церемонии, каким-то неясным образом связанные с их религиозными воззрениями. Так, рассказывается, что, давая торжественную клятву или заключая соглашение, они приносили в жертву белую лошадь, и те, кто в этом участвовал, должны были пить кровь этого животного, смешанную с вином. Тот факт, что иногда гунны делали ритуальные чаши из черепов убитых ими врагов, вероятно, тоже имел какой-то скрытый религиозный смысл. Этот обычай гунны переняли у своих западных соседей – скифов и сарматов.

Несмотря на то что обычаи гуннов шли вразрез с китайскими представлениями о торжествах и этикете, точно известно, что собственные обычаи гунны соблюдали очень строго. Среди самых курьезных положений этикета гуннов было правило, согласно которому каждый иностранный посланник, прежде чем получить аудиенцию у шаньюя, должен был покрасить свое лицо в черный цвет.

Законы у гуннов, насколько нам известно, были очень простыми. Преступников очень редко помещали в заточение, поскольку содержание тюрьмы обходилось слишком дорого. За небольшие преступления им ломали лодыжки. Наказанием за большие преступления была смерть[31]. Суд проходил очень быстро, рассмотрение дела длилось не больше десяти дней.

Умерших хоронили с большими почестями. Тело одевали в пышный наряд, а в могилу клали золотые и серебряные предметы. Когда умирал вождь, гунны нередко, как и скифы, следовали варварскому обычаю убивать нескольких его наложниц и вассалов, чтобы они могли последовать за своим хозяином в мир духов. В этой связи можно добавить, что китайцев шокировало то, что гунны не воздвигали над могилой курганов и не сажали деревьев и что, прощаясь с умершим, они не одевались в траурные одежды.

Глава 5

Возникновение империи гуннов

В предыдущей главе были описаны образ жизни и обычаи гуннов. Теперь обратим наше внимание к истории возникновения империи гуннов – первой туранской империи, о которой у нас есть определенные исторические свидетельства. Как мы уже упоминали, это имело место в III в. до н. э.

В то время, о котором мы говорим, большая часть Монголии уже находилась в руках гуннов или их ближайших союзников. К северу от Монголии лежал огромный лесной регион, известный сегодня как Сибирь. Вероятно, различные тюркские, монгольские и тунгусские племена уже жили в южной части Сибири, а за ними, дальше к северу, обитали всевозможные примитивные палеоазиатские народы. Наши знания об этих народах крайне скудны. Густые сибирские леса оказались настолько неподходящим местом для ведения военных действий силами конницы, что гунны редко или вообще никогда не совершали набегов в этом направлении.

К востоку от гуннов в восточной части Монголии и в Западной Маньчжурии обитало сильное племенное объединение, известное как дунху, или «восточные варвары». Дунху, как и гунны, были конными кочевниками. На самом деле во всех наиболее важных аспектах образа жизни и обычаев эти «восточные варвары» так сильно походили на гуннов, что изучение одной группы в значительной мере проливает свет на другую. Раньше было принято считать этих дунху тунгусами (в основном благодаря чисто случайному сходству названий) и, следовательно, предшественниками такого народа, как маньчжуры (до 1636 г. – чжурч-жэни). Теперь мы знаем, что дунху были либо монголами, либо тюрками, причем большинство мнений склоняется в сторону первого. Несмотря на то что в дальнейшем они были завоеваны гуннами, некоторые из племен дунху сохранились как отдельные образования, и позже, после падения гуннской империи, смогли сыграть важную роль в истории Дальнего Востока.

Дальше на восток располагалась Северная Маньчжурия, населенная различными тунгусскими племенами, получившими у китайцев общее название сушэнь. Много веков спустя эти тунгусские народы смогли играть определенную роль в истории, но во времена гуннской империи они были первобытными охотниками и рыболовами, не знавшими лошади и не имевшими практически никакой политической структуры. Юго-Восточная Маньчжурия в тот период была в значительной степени населена корейцами, которые уже испытали на себе сильное влияние Китая и китайской культуры и не имели ничего общего с кочевниками гуннами или дунху. Как и Сибирь, Северо-Восточную и Юго-Восточную Маньчжурию покрывали густые леса, и потому оба этих региона практически не подвергались нападениям гуннов.

К западу от Монголии и от империи гуннов лежал просторный степной Туркестан, занятый в то время, как мы уже видели, не тюрками, а другими народами, говорившими на иранских языках. В Северном Туркестане господствовали племена кочевников сарматов, а Южный Туркестан находился в руках бактрийцев и согдийцев, которые уже приобрели навыки земледелия. Все это мы уже знаем. Но в дополнение следует сказать несколько слов о народах, обитавших на границе Туркестана и Монголии.

Непосредственно к востоку от Южного Туркестана располагается регион, где протекает река Тарим, который обычно называют Китайским Туркестаном. Однако слово «Китайский» совершенно не подходит для этой области, поскольку она входила в состав Китайской империи только очень короткое время из ее долгой истории. Столь же неподходящим является и слово «Туркестан», поскольку до IX в. н. э. населяли эту область в основном не тюрки или другие туранцы. По этой причине мы предпочитаем называть этот регион Кашгарией, с учетом того, что его главным городом является Кашгар.

В III в. до н. э. практически вся территория того, что мы решили называть Кашгарией, находилась в руках народов, говоривших на индоевропейских языках. Большинство этих народов говорило на иранском языке и, следовательно, на языке, родственном тому, на котором говорили народы, обитавшие как в Северном, так и в Южном Туркестане. Но в северо-восточной части этого региона (Куча и Турфан) говорили на языке, который обычно называют тохарским. Тохарский язык занимает особое место в лингвистике. Хотя он, несомненно, относится к семейству индоевропейских языков, внутри этого семейства он принадлежит не к восточной группе, как санскрит и иранские или славянские языки, а к западной группе, все остальные члены которой используются в Западной Европе. До сих пор остается загадкой, каким образом тохарцы со своим западным языком оказались так далеко на востоке индоевропейского мира[32].

Между народами, обитавшими в Кашгарии, существовало еще одно важное различие. Большинство обитателей этого региона, как и народы Южного Туркестана, оставили кочевой образ жизни и привыкли обрабатывать землю или жить в городах. Им так и не удалось объединиться в единое политическое образование, и они, подобно древним грекам, были разделены на множество мелких городов-государств. Китайские хроники говорят о более двадцати шести таких княжеств. Самыми значимыми из них были находившиеся на юге в тех местах, которые сейчас называются Хотан, Яркенд и Кашгар, или в районе Кучи, Карашара (Яньци) и Турфана на севере и северо-востоке.

На самом востоке и северо-востоке Кашгарии, иными словами в регионе, примыкавшем к владениям гуннов в Монголии, обитало некоторое количество племен, по-прежнему остававшихся конными кочевниками со степной культурой, во всех основных аспектах схожей с культурой их туранских соседей-гуннов. Из этих племен наиболее часто упоминаются усуни и юэчжи, которым суждено было сыграть важную роль в более поздней истории. Делалось много попыток определить лингвистические связи этих двух племен. В настоящее время практически все ученые согласны с тем, что и усуни, и юэчжи говорили на индоевропейских языках, но существуют споры о том, к какой из двух групп они принадлежат: к иранской или к тохарской. С точки зрения всей известной информации более разумно предположить, что их следует отнести к иранской группе.

Точный статус народов, обитавших в регионе, находящемся к северу от Кашгарии – регионе, куда входили Джунгария, Юго-Западная Сибирь и крайняя северо-восточная часть Северного Туркестана, до сих пор не определен. Китайские летописи рассказывают, что среди обитателей этого региона были три народа, известные как гиенкуны, динлины и хугие (хуге). Ученые сходятся в том, что гиенкуны не кто иные, как киргизы, а динлины и хуге (хугие), вероятно, предки народа, который позже стал известен как уйгуры.

Киргизы нам хорошо известны как народ, который часто играл определенную роль в истории и существует до сих пор. Уйгуры, хотя сейчас они в подчиненном положении, на протяжении многих веков были более значимы, чем их дальние родственники киргизы. Известно, что в новое время и киргизы, и уйгуры говорили на языке тюркской группы, из чего следует, что уже в III в. до н. э. в этом регионе обитали народы, говорившие на туранских языках.

Однако, согласно китайскому преданию, древние киргизы имели определенно светлую внешность, или, как говорят китайцы, были высокими, рыжеволосыми и зеленоглазыми. Поэтому некоторые ученые утверждают, что изначально древние киргизы были индоевропейцами и приобрели монголоидную или тюркскую внешность и язык только в результате длительного контакта с туранцами с востока. Вполне возможно, что то же самое справедливо и для двух других племен. В любом случае можно предположить, что даже если все три племени были индоевропейскими, в то время, когда империя гуннов достигла расцвета, начался процесс их «туранизации», и, следовательно, мы можем причислить их скорее к туранцам, чем к индоевропейцам.

Гуннам суждено было много конфликтовать с народами, жившими к востоку и к западу от них, но их самые большие и ожесточенные кампании были направлены на юг против китайцев. Таким образом, для нас особенно важно обсудить положение дел в Поднебесной во времена возникновения и подъема империи гуннов. Китайцы так любят говорить о своей древней империи, что можно забыть тот факт, что до III в. до н. э. Китай был не столь большим государством. Ни Маньчжурия, ни Монголия, ни Кашгария, ни Тибет не были подданными Китая. В том, что теперь называется Китаем, владения этой китайской «империи» доходили на юг только до реки Янцзы. Таким образом, на практике Китай того периода состоял только из средней и нижней части бассейна Желтой реки (Хуанхэ).

Но даже внутри этого сравнительно небольшого государства власть центрального правительства была очень ограниченной. Как мы уже видели, несмотря на то, что императоры династии Восточная Чжоу (770–245 гг. до н. э.) называли себя властителями всего Китая, фактически страна была раздроблена на несколько феодальных царств или княжеств, правители которых обращали очень мало внимания на желания своих номинальных государей.

Благодаря военным действиям, постоянно происходившим между «варварскими» обитателями Монголии – предками гуннов и феодальными государствами (царствами) северной части Китая, северные государства получили определенные преимущества по сравнению со своими соседями с юга. В ходе военных конфликтов, проходивших в сложных условиях, северные китайцы получали не только ранения, но и многочисленные уроки в области тактики и снаряжения, которые преподавали им воинственные кочевники с севера. Не будем забывать, что именно правитель одного из северных государств, Чжао, первым включил в состав своей армии конных лучников и потому смог одержать много знаменательных побед.

Однако не Чжао, а его сосед с запада из царства Цинь смог в полной мере получить преимущества от новой тактики и потому оказался в состоянии победить другие феодальные государства и обеспечить себе контроль над всем Китаем. Тяжеловооруженные и медленно двигавшиеся армии центральных и южных государств не могли сравниться с легковооруженными конными войсками, хлынувшими на них с горных ущелий Цинь.

Превращение Цинь в доминирующее государство Китая восходит к Чжао-сяну, который правил этим княжеством с 306 по 251 г. до н. э. Именно в это время большая часть других феодальных государств были подчинены, а последний сюзерен из императорской династии Чжоу лишился трона (256 г. до н. э.). Но даже при этом предприимчивый владетель царства Цинь не посмел присвоить себе титул Верховного правителя.

Этот финальный шаг был сделан внуком Чжао-сяна, великим Ин Чжэном, больше известным как Цинь Шихуанди, или «первый император дома Цинь», который правил с 246 по 210 г. (с 221 г. как император) до н. э. Именно этого человека нужно считать создателем военного и политического величия Китая. Во время правления династии Чжоу Китай был патриархальным феодальным царством. Цинь Шихуанди сделал его могучей, хорошо организованной централизованной империей. Желая уничтожить все зло прежнего режима, он приказал сжечь все книги, кроме тех, что относились к науке и земледелию.

Не удовлетворившись завоеванием всего Китая, Цинь Шихуанди решительно взял курс на политику военной экспансии, результатом которой стало впервые в истории включение в состав Поднебесной империи Южного Китая[33]. Кроме того, он расширил границы Китая на северо-восток и северо-запад. И последнее, но не менее важное: Цинь Шихуанди посылал на север многочисленные военные экспедиции, большая часть которых была направлена против гуннов. В результате этих кампаний большую часть «варваров» оттеснили в пустыню Гоби и, таким образом, Внутренняя Монголия впервые в истории оказалась в сфере влияния Китайской империи.

Однако власть китайцев над Внутренней Монголией была крайне неустойчивой. Великий император опасался, что «северные варвары» в любой момент не только вернутся в свои прежние владения, но и снова обратятся к своему излюбленному занятию – разорению Северного Китая. Поэтому в 221 г. до н. э. он отдал приказ построить то, что мы сегодня знаем как одно из чудес света – Великую Китайскую стену[34], предназначавшуюся для того, чтобы защитить империю от вторжения воинственных племен, обитавших в Монголии.

Мы знаем, что некоторые из прежних местных правителей тоже воздвигали аналогичные барьеры меньшего масштаба в северной части своих владений, так что задача, поставленная Цинь Шихуанди, во многом состояла в том, чтобы связать уже существовавшие стены и, таким образом, сделать Великую Китайскую стену единой линией защиты. Из более поздних китайских хроник известно также, что с момента создания Великой Китайской стены было сделано много изменений и дополнений, так что стена, которую мы видим сегодня, является результатом трудов не одного поколения. Тем не менее идея создания единого барьера, протянувшегося с востока на запад по всей северной границе Китая и составляющего около 4 тысяч километров в длину, несомненно, принадлежала человеку, которого называли «Наполеоном Дальнего Востока», за что ему надо отдать должное. Несмотря на стену, туранским обитателям Севера часто удавалось вторгаться в Китай и завоевывать его целиком или частично. Но этот великий памятник инженерного искусства вовсе не был ошибкой, поскольку он, безусловно, помогал китайцам сдерживать хотя бы некоторых беспокойных соседей с севера. И он определенно был полезен в их борьбе с гуннами. Как мы знаем, гунны, которые потерпели поражение при попытке завоевать Китай, в конце концов повернули на Запад и, отбросив готов и других, стали причиной преждевременного падения Западной Римской империи. По этой причине некоторые ученые считают, что строительство Великой Китайской стены стало одним из важных факторов, способствовавших падению Рима.

Имеет смысл отметить, что китайскому полководцу Мын Тяню, который разгромил гуннов и которому было поручено строительство Великой Китайской стены, приписывают (хотя, вероятно, ошибочно) изобретение или как минимум улучшение кисти для письма – одного из самых важных элементов китайской культуры. В любом случае Мын Тянь был одним из величайших китайских генералов, и весьма прискорбно читать о его безвременной кончине. Вскоре после смерти своего господина, великого императора, ему было приказано покончить с собой. Хотя этот приказ был отдан, очевидно, по чисто политическим причинам, предлогом стало то, что при строительстве стены он якобы нарушил пульс земли и, таким образом, потревожил неких земных духов. Как видно, китайские суеверия, связанные с боязнью тревожить земную поверхность, имеют долгую историю (в новые времена они всерьез препятствовали строительству железных дорог).

Великий император изменил титул китайских правителей с ван (царь) на хуанди (император) и вместо династической фамилии, как было принято в Поднебесной империи, стал называться просто Шихуанди, или первый император, подразумевая, что его сын будет вторым, внук третьим и так далее до бесконечности. Но увы всем планам и амбициям человеческим. В 210 г. до н. э. Шихуанди умер. Его сын и преемник оказался человеком слабым, и в 207 г. до н. э. династия Цинь подошла к концу.

В течение четырех лет в Поднебесной царила анархия, но в 206 г. до н. э. Лю Бань сумел установить контроль над всей страной и основать новую династию, получившую имя Хань. Династия Хань в том или ином виде просуществовала более четырехсот лет (с 206 г. до н. э. до 220 г. н. э.). Она доказала, что является одной из величайших правящих династий, которую посчастливилось иметь Китаю. В период ее правления литература, искусство и наука достигли невероятных высот. Именно в этот период Китай впервые вступил в прямой и близкий контакт с внешним миром. Под патронажем этого дома в Китае появился буддизм, а вместе с буддизмом проникло культурное влияние из Индии, Ирана и даже из греческого мира.

С политической и военной точки зрения династия Хань тоже имела величайшее значение. Под властью династии Цинь Китай стал единым централизованным государством, но только в период правления династии Хань Китайская империя обеспечила себе господство на всем Дальнем Востоке. Естественно, что приход к власти династии Хань сыграл чрезвычайно важную роль для гуннов и других туранских народов севера. Империя гуннов и династия Хань появились почти в одно и то же время. По странному совпадению они обе ослабели и были уничтожены в течение одного и того же поколения. Десятилетиями они были злейшими и равными по силе противниками, и по меньшей мере однажды могло показаться, что гунны, а не Хань станут хозяевами Восточной Азии. Если бы это, в конце концов, случилось, история не только Азии, но и всего цивилизованного мира была бы совершенно иной.

Прежде чем мы займемся длительными войнами между Китаем и гуннами, давайте вернемся назад и посмотрим, как формировалась империя гуннов. Примерно в 215 г. до н. э., когда у нас появляются первые подробные описания того, что происходило у «северных варваров», мы видим, что местонахождением гуннской племенной конфедерации была не Внешняя Монголия, расположенная к северу от пустыни Гоби (место, где позже начиналась Монгольская империя), а Внутренняя Монголия, расположенная к югу от этой пустыни и совсем рядом с территорией Китая. В это время вождем гуннов был человек по имени Тумань. Тумань, вероятно, обладал сильным и решительным характером. Но даже если так, он не мог сравниться с Шихуанди, основателем династии Цинь, и его крупным военачальником Мын Тянем, поэтому в ходе северной кампании последнего (214 г. до н. э.) Туманю и его гуннским ордам пришлось отойти на север, во Внешнюю Монголию, где на тот момент им не грозили дальнейшие нападения китайцев.

Только через пять лет, когда император Цинь Шихуанди и его генерал Мын Тянь уже покинули этот мир, среди последовавшего за этим смятения и анархии китайцы больше не могли должным образом охранять свою северную границу. Воспользовавшись этим обстоятельством, Тумань повел свои орды назад на юг и за короткое время смог отвоевать практически всю Внутреннюю Монголию (209 г. до н. э.). Его «штаб-квартира» располагалась вблизи современного города Хух-Хото, к северо-востоку от того места, где Желтая река (Хуанхэ) делает большой изгиб.

Теперь гунны стали такими же сильными, как до китайской северной кампании. В действительности они, вероятно, стали даже сильней, поскольку если до этого племенная конфедерация гуннов была слишком слабой и малоэффективной, то давление китайской захватнической армии стало движущей силой, заставившей «северных варваров» забыть свои племенные различия и сформировать мощную политическую организацию под руководством единого вождя. Но, несмотря на то что теперь гунны стали силой, с которой нужно было считаться, они были еще далеки от того, чтобы называться великой империей. Сам Китай еще не подвергался захвату со стороны гуннов, а в Центральной Азии дунху на востоке и юэчжи и усуни на западе, не говоря уже о различных других народах севера, еще оставались неподвластными им. Туманю пришлось довольствоваться тем, что он объединил гуннов в одну нацию. Только его сыну, великому завоевателю Маодуню, суждено было превратить эту нацию в огромную империю.

Судьба Туманя сложилась трагически: он принял смерть от рук своего великого сына. Маодунь (Модэ) был старшим сыном и естественным наследником Туманя, но на склоне лет последний попал под влияние молодой и красивой наложницы, которая старалась сделать так, чтобы наследником гуннского царства стал ее собственный сын. По предложению этой женщины Тумань попытался очень искусным образом убрать с дороги своего старшего сына. У гуннов существовал обычай обмена заложниками с юэчжи – сильным индоевропейским народом, который в то время обитал в регионе, непосредственно прилегающем к владениям гуннов с юго-запада. Воспользовавшись этим обычаем, Тумань послал Маодуня к юэчжи и, пока он был там, внезапно объявил войну своему соседу, полагая, что юэчжи в отместку убьют его опостылевшего сына.

Однако до Маодуня дошел слух о том, что происходит. Украв быструю лошадь, он смог благополучно сбежать и вернуться в лагерь отца. Тумань был так горд действиями своего сына, что состоялось формальное примирение, и Маодуня поставили командовать специальным отрядом из 10 тысяч воинов. Однако Маодунь не мог так просто простить своего отца, и вскоре после этого (209 г. до н. э.) ему удалось убить Туманя, его любовницу, всех своих родных и сводных братьев и в довершение всего тех гуннских вождей, которые не выказали ему явного повиновения.

Характерная особенность большинства туранских империй состоит в том, что они были не результатом постепенной экспансии, или развития, а быстро превращались в огромные империи под властью одного великого человека и в течение царствования его преемников медленно, но неуклонно шли к упадку. Судьбы империй гуннов являются блестящим тому примером. В течение долгого правления Маодуня (Модэ), продлившегося больше тридцати пяти лет, с 209 по 174 г. до н. э., гунны достигли зенита своего могущества. После его смерти новая империя оставалась стабильной в течение двух-трех поколений, но потом быстро распалась.

В Новое время Маодунь (Модэ) стал великим героем всех туранцев, и даже такие народы, как венгры и турки, ставят его наравне, если не выше Аттилы, Чингисхана, Османов или Тамерлана, считая одним из величайших триумфов «туранской расы». Может показаться странным, что человека, убившего собственного отца, братьев и других сородичей, считают «славой его расы», но необходимо признать, что у Маодуня (Модэ) были определенные оправдания его кровавым деяниям. Он, безусловно, жил в кровожадные времена и в том месте, где кровопролитие считалось нормой жизни.

В любом случае возникновение империи гуннов, по-видимому, произошло благодаря его личному гению и в особенности его способности объяснить своему народу все выгоды согласованных действий. До этого времени гунны привыкли сражаться в свободном порядке, то есть каждый сам за себя. Маодунь (Модэ) ввел в практику использование «свистящих стрел» и с их помощью обучал своих людей слаженным действиям. Он издал приказ, чтобы, когда он пускал свою стрелу в определенную цель, его солдаты под страхом обезглавливания должны были стрелять в ту же цель. Чтобы сломать прежний, глубоко укоренившийся обычай нерегулярного боя и научить свои орды подчиняться единому слову главнокомандующего, требовался выдающийся ум и железная воля.

Изменение тактики было настолько радикальным, что можно предположить, что Маодунь мог получить знания о ней только из совершенно постороннего источника. Некоторые ученые считают, что стратегия Маодуня была заимствована у иранцев юэчжи, у которых он раньше побывал в заложниках. Если так, то это еще одна вещь, которой гунны обязаны своим индоевропейским соседям с запада.

Однако желание Маодуня добиться согласованных действий не ограничивалось сферой военной тактики, но распространялось и на политическую организацию. Насколько мы можем знать, у гуннов этого периода существовала только самая простая племенная структура, а в действительности почти никакой. Маодунь ввел сложную, тщательно продуманную иерархию должностных лиц, возглавляемую двадцатью четырьмя знатными сановниками, каждый из которых командовал по меньшей мере 10 тысячами воинов. На вершине этой иерархии стояли левый и правый «достойные князья». Левый достойный князь был своего рода «вице-королем» восточной части империи гуннов, тогда как правый достойный князь был «вице-королем» западной части, а Верховный правитель, в данном случае сам Маодунь, держал под своим прямым контролем центральную часть.

В отличие от более сплоченной Китайской империи, созданной правителями династии Хань, империя гуннов всегда сохраняла определенный элемент «феодальности», поскольку, несмотря на то что все двадцать четыре члена иерархии были подданными шаньюя, каждый из них оставался господином и хозяином на своей территории. Еще более важно, что каждый из этих высших сановников имел право назначать подчиненных ему командиров и должностных лиц, которые командовали десятком, сотней или тысячей солдат. Несмотря на такую децентрализацию, до тех пор, пока у власти находился Маодунь и его наиболее активные преемники, империя гуннов оставалась единым государством, подчинявшимся приказам одного человека. Более того, по сведениям из исторических источников, обязанности двоих из этих двадцати четырех гуду, или «счастливых повелителей», состояли в том, чтобы оказывать помощь в административных вопросах государства в целом.

Вскоре после того, как он получил власть, Маодунь предпринял ряд военных походов, в результате которых его небольшое государство превратилось в огромную империю. К сожалению, некоторые из этих походов известны нам крайне отрывочно, поскольку мы узнаем о них только из китайских источников, а китайские авторы не проявляли большого интереса к описанию войн, которые «северные варвары» вели между собой.

Однако нам доподлинно известно, что свою первую войну Маодунь вел на востоке, где он вторгся на территорию «восточных варваров» дунху, которые тогда жили и господствовали в Восточной Монголии и Западной Маньчжурии. Когда Маодунь взошел на трон, племя дунху было таким же сильным, как гунны, а из китайских летописей становится ясно, что в течение какого-то времени Маодунь очень боялся их. Когда дунху требовали, чтобы им платили дань лошадьми и женщинами, все это безропотно давалось им. И только когда дунху, с презрением относившиеся к слабости своих врагов, начали захватывать значительные части территории гуннов, Маодунь в отчаянии повел свою армию на восток. Дунху совершенно не ожидали нападения и потерпели сокрушительное поражение. Их территория стала частью владений Маодуня, а большая часть самих дунху вошла в состав гуннской племенной структуры. Только несколько разрозненных племен, такие как ухуань и сяньби (о которых мы поговорим позже), смогли остаться независимыми или полунезависимыми. В результате этой кампании границы империи гуннов отодвинулись почти к Тихому океану.

Прошло немного времени, и Маодунь со своими войсками обратил внимание в сторону севера и северо-запада.

Китайские источники дают названия пяти народов, живших в этом регионе и в дальнейшем завоеванных гуннами, но, поскольку ни один из них не вступал в прямой контакт с китайцами, мы практически ничего о них не знаем, кроме их названий. Тем не менее точно известно, что после этой кампании или, вероятно, серии кампаний гунны сумели полностью завладеть бассейнами рек Орхон и Селенга, иными словами, тем, что мы сегодня знаем как Внешняя Монголия. Известно, что немного позднее гунны получили контроль над огромным регионом Южной Сибири, расположенным вокруг озера Байкал, и весьма вероятно, что эта территория вошла в состав империи гуннов еще при жизни Маодуня.

В списке племен, завоеванных гуннами в этот период, были динлины и киргизы. Как мы уже знаем, эти племена жили не в самой Монголии, а в Юго-Западной Сибири, Северной Джунгарии и Северо-Восточном Туркестане. Завоевание этих народов Маодунем представляет большой интерес, поскольку показывает, что гунны, которые долгие века ограничивались Восточной Азией, наконец смогли преодолеть горные преграды на западе и начали свое судьбоносное движение в сторону Европы.

Не менее интересным, с нашей точки зрения, является влияние, оказанное завоеваниями Маодуня в Кашгарии. Народами, которым в это время пришлось испытать всю тяжесть гуннских набегов, стали обитатели Восточной Кашгарии, а именно юэчжи и усуни, которые хотя и были, как мы видели, конными кочевниками, подобно гуннам, но относились к белой (европейской) расе и говорили на индоевропейском языке. Помимо завоевания кочевников Восточной Кашгарии, гунны, должно быть, продвинулись дальше на запад и обеспечили себе контроль над большинством мелких городов-государств, которые в то время существовали в Кашгарии, поскольку китайские записи говорят нам, что в это время Маодунь завоевал двадцать шесть других государств, расположенных дальше юэчжи.

Если вспомнить, что все обитатели этих княжеств, такие как юэчжи и усуни, относились к индоевропейской языковой семье, то эта кампания гуннов приобретает огромное историческое значение, являясь первым документально подтвержденным случаем поражения индоевропейских народов от туранского народа. В течение предшествующих веков туранцы медленно осваивали оружие, культуру и тактику иранских кочевников. Теперь туранцы завершили этот период обучения и были способны использовать оружие и тактику, заимствованную у иранцев, против своих учителей.

Но в то время как гунны, таким образом, завоевывали Кашгарию, не стоит думать, что Кашгария сильно менялась с точки зрения расы и языка. Гунны не пытались ни колонизировать эту провинцию, ни насаждать свой язык в среде завоеванного народа. В течение нескольких десятилетий гуннские завоевания не оказывали влияния на жизнь местного населения, которая продолжала течь по-прежнему, за исключением того, что их заставили посылать дань ко двору гуннов. Мы знаем, что гунны даже позволяли правителям этих мелких государств сохранять трон до тех пор, пока эти монархи добровольно признавали верховенство гуннского шаньюя.

С учетом более поздней истории гуннов и других народов Центральной Азии эти ранние кампании гуннов против их западных и юго-западных соседей представляют для нас особый интерес, но, к сожалению, китайские хроники только констатируют, что эти кампании имели место, не сообщая никаких подробностей. Вместо этого хроники дают нам, пожалуй, даже слишком много подробностей, касающихся бесконечных конфликтов между гуннами и китайцами. Эти конфликты менее интересны и менее важны по той простой причине, что почти три четверти века ни одна из сторон не могла одержать решающую победу, и в течение этого времени в борьбе двух держав за превосходство существовала патовая ситуация. По этой причине мы можем удовлетвориться упоминанием только о двух или трех выдающихся событиях, имевших место в этой части мира.

Первый и во многих отношениях самый удивительный конфликт между гуннами и китайцами в этот период, произошел вскоре после того, как Маодунь создал свою империю на севере, а Лю Бан (Лю Бань), он же Гао-цзу, или Цзи[35], если использовать его династическое имя, основатель династии Хань, хорошо укрепил свою империю на юге. Не будем забывать, что до 202 г. до н. э. страна пребывала в состоянии анархии, закончившейся только в 202 г. до н. э., когда Лю Баннь в борьбе за трон победил практически всех своих врагов и установил твердую власть над всем Китаем.

Гордый победами на своей исконной земле, Лю Бан решил попытаться пойти по стопам Цинь Шихуанди и полководца Мын Тяня и предпринять кампанию против «северных варваров». Не доверяя ни одному из своих военачальников, император в 202 г. до н. э. (вскоре после окончательного утверждения на троне) сам встал во главе огромной армии и пошел на север. Но в этом случае коварный правитель гуннов во многом превзошел императора Поднебесной.

Во время этой кампании основная часть китайской армии состояла из пехоты, тогда как Маодунь, естественно, полагался на своих конных лучников и, таким образом, обеспечил своей армии большую мобильность действий. После нескольких перестрелок армия гуннов симулировала поражение и сделала вид, что бежит на север. Цзи попался на эту уловку и, оставив значительную часть своей армии позади, поскольку она двигалась медленно, сам с небольшим отрядом воинов стремительно бросился в погоню за тем, что он считал бегущей армией. Когда китайский император приблизился к тому месту, где находится современный город Датун в провинции Шаньси, Маодунь со всеми своими ордами повернул назад и окружил китайский лагерь, отрезав его от снабжения и подкреплений.

В течение недели Лю Бан оставался в этой ловушке без видимой перспективы выбраться. Как ни странно, избавление пришло благодаря предательству в семействе гуннского правителя. Китайскому императору удалось установить тайные сношения с главной женой Маодуня и с помощью щедрых подарков перетянуть ее на свою сторону. Воспользовавшись суеверными страхами Маодуня (Модэ), гуннская императрица убедила своего мужа позволить китайскому императору и его воинам ускользнуть из ловушки и вернуться в Китай.

Бегство Цзи из ловушки, устроенной для него гуннами, следует считать одним из самых значимых событий мировой истории. Если бы этот правитель, который только что восстановил порядок в Китае, был убит, Китай, вероятно, погрузился бы в анархию еще на целый век, и важные достижения в культуре, имевшие место в период правления династии Хань, оказались бы отсрочены на неопределенное время. Еще более важными были последствия этого бегства для гуннов. Если бы они одержали окончательную победу над новой династией Хань, весьма вероятно, что затем они вторглись бы в Китай и захватили его. Если бы это произошло, гунны навсегда остались бы на Дальнем Востоке. Благодаря этому бегству Китай сохранил свою независимость. После трех столетий борьбы гунны и их туранские союзники оказались отброшены на запад, и в конечном счете гуннам и их преемникам суждено было разрушить не Китайскую, а Римскую империю.

Но хотя в конце концов китайцы разрушили империю гуннов, а не гунны империю китайцев, это произошло через много лет после того, как Маодунь и Цзи (Лю Бан) упокоились в могилах, а на тот момент преимущество было определенно на стороне гуннов. После своего спасительного бегства из ловушки у императора Поднебесной больше не хватило смелости предпринимать кампании против «северных варваров».

Таким образом, гунны остались бесспорными хозяевами всей Монголии. Но, кроме того, каждый год китайцы посылали ко двору Маодуня «подарки», включая шелк, вино и отборные кушанья, чтобы поддерживать гуннов в хорошем расположении духа. Последним, но не менее важным было то, что, стремясь ублажить великого гуннского правителя, Лю Бан (Цзи) послал в его гарем одну из самых красивых дам своего двора. На самом деле китайский император так боялся своего северного соперника, что изначально планировал отдать в жены правителю гуннов свою дочь. Однако супруга Цзи, позже ставшая знаменитой императрицей Люй[36], возмутилась, что ее чадо будет отдано в руки варвара, и заставила своего мужа оставить это намерение, отправив вместо дочери одну из молодых придворных дам. Маодунь, по-видимому, не заметил обмана.

Есть какая-то злая ирония в том, что Лю Бан (Цзи), которого спасло от поражения и смерти предательство жены Маодуня, отплатил ей тем, что послал ее мужу китайскую красавицу, способную стать ее соперницей в гареме гуннского правителя. Так или иначе, но этот дипломатический шаг имел большой успех, поскольку похоже, что влияние этой китайской дамы на несколько лет избавило Китай от серьезных проблем со стороны гуннов, хотя мелкие набеги и вторжения, безусловно, нередко имели место. Таким образом, династия Хань, а с ней и весь Китай были обязаны своим благополучием влиянию двух женщин: императрицы гуннов, любившей драгоценности, и китайской придворной дамы.

Прошло не так много времени, и настал момент, когда казалось, что еще одна женитьба может объединить китайскую и гуннскую империи в одно огромное государство. В 195 г. до н. э., всего через пять лет после поражения от гуннов, основатель династии Хань Лю Бан умер. После его смерти вся власть перешла под контроль его вдовы, императрицы Люй-хоу, которая в качестве регента и в своем собственном праве управляла империей почти пятнадцать лет (с 194 по 180 г. до н. э.) и, таким образом, стала первой в Китае знаменитой – или печально известной – женщиной-деспотом.

Желая воспользоваться ситуацией, правитель гуннов Маодунь послал китайской императрице письмо, где говорил, что одинок, и намекал, что был бы не против стать мужем этой доброй дамы, благодаря чему две империи стали бы одной, к всеобщей пользе заинтересованных сторон. «Железная леди» Китая была категорически против, но из дипломатических соображений не посмела ответить прямым отказом. Вместо этого она сочинила письмо, в котором благодарила Маодуня за проявленный к ней интерес, но сообщала, что ее возраст и физическое состояние делают ее недостойной его расположения: «Мне тяжело дышать, у меня выпадают волосы и зубы, походка стала шаткой, но у меня есть две императорские колесницы и две четверки лошадей, которые я посылаю вам, чтобы вы могли в них ездить».

Этот мягкий ответ, видимо, польстил гуннскому правителю, поскольку вместо того, чтобы разозлиться на отказ, он извинился за свое невежество в области этикета и в благодарность за императорские колесницы отправил к китайскому двору свои подарки. До тех пор, пока императрица Люй-хоу оставалась на троне, отношения между северной и южной империями оставались достаточно дружественными.

Создатель империи гуннов Маодунь умер в 174 г. до н. э. Преемником стал его сын Цзычжу, известный как Лаошан-шаньюй, или «Почтенный шаньюй». Для туранских империй нет ничего необычного в том, что они разваливались после смерти своих основателей, но Лаошан-шаньюю, правившему гуннами шестнадцать лет (174–161 гг. до н. э.), удалось сохранить империю в целости, а по меньшей мере некоторые из предпринятых им кампаний ничуть не уступали военным походам его отца.

Вскоре после воцарения Лаошан-шаньюя Вэнь-ди, преемник императрицы Люй-хоу, по-прежнему считал необходимым поддерживать хорошие отношения с гуннским двором, отправил еще одну знатную китаянку в качестве невесты для нового повелителя «северных варваров». За этой невестой дали богатое приданое в виде расшитых шелков и множества других драгоценных украшений. Можно лишь удивляться, что длительные контакты между китайцами и гуннами, в ходе которых они, безусловно, познакомились с китайским производством и искусством, не привели к тому, что «северные варвары», отказавшись от своей алтайской культуры, переняли китайскую цивилизацию. И несмотря на то, что гунны с большой готовностью брали себе китайских жен и наложниц и всегда стремились заполучить китайские предметы роскоши, они во всех важных аспектах упорно сохраняли свой древний образ жизни и свои обычаи.

Любопытно, что эту позицию поддерживали некоторые китайские перебежчики, проникавшие к гуннскому двору. До нас дошло замечательное послание, направленное одним китайским евнухом по имени Цзычжу. Этот человек против воли был вынужден сопровождать китайскую даму, которая должна была стать женой Лаошан-шаньюя. Прибыв ко двору гуннов, он быстро освоился со своей новой жизнью и стал одним из самых преданных советников императора гуннов. Фактически он стал лидером консервативной партии и постоянно подталкивал гуннов давать отпор пренебрежительному отношению со стороны китайских посланников. Он яростно оспаривал мнение, что китайская культура превосходит культуру гуннов.

Китайская хроника гласит, что когда шаньюй выказал большую любовь к китайским нарядам и еде, этот евнух-советник сказал следующее: «Население всей империи гуннов едва ли может сравниться с одним районом Китая, и все же гунны стали могущественной нацией во многом потому, что у них есть своя одежда и своя пища, и они не зависят от того, что делается в Китае. Так должен ли шаньюй заставлять сердца своих людей меняться так, чтобы они захотели китайской роскоши и полностью попали под влияние Китая. Если они оденутся в шелка, то изорвут свои одежды о кусты и шипы, когда будут скакать верхом, и это доказывает, что шелковые одежды хуже тех, что сделаны из шкур и считаются одеждой гуннов. Гунны не выказывают большой любви к китайской пище, и это доказывает, что китайская еда ничуть не лучше молочных продуктов, которыми питаются гунны».

Лаошан-шаньюй, видимо, последовал мудрому совету евнуха, потому что, как нам известно, в течение многих десятилетий после этого гунны оставались политически и экономически независимыми от китайцев.

Однако евнух-перебежчик не ограничился призывами к гуннам жить по-своему, он постоянно советовал им возобновить набеги на его родной Китай. В результате его влияния мир, который длился уже несколько лет, в конце концов был нарушен. В 166 г. до н. э. Лаошан-шаньюй во главе армии в 140 тысяч конных воинов прорвался через Великую Китайскую стену и вторгся в Северо-Западный Китай. Убив местного губернатора, он захватил огромное количество пленников и скота. Двигаясь дальше на юг, гунны оказались в нескольких милях от китайской столицы Чанъань (близ современного города Сиань), и им даже удалось сжечь один из императорских дворцов.

Чтобы отразить нападение, император Вэнь-ди вывел на поле армию из тысячи боевых колесниц, сотни тысяч пехотинцев и дополнительно 100 тысяч всадников. Желая обеспечить себе победу, Вэнь-ди сначала хотел лично командовать своей огромной армией, но императрица убедила его отказаться от этой идеи. Поставив во главе армии самых надежных военачальников, он приказал им любой ценой отбросить гуннов. Когда китайская армия стала приближаться, повелитель гуннов, следуя обычной для гуннов тактике, отступил на север за Великую Китайскую стену, но не бросил ни добычу, ни пленников.

Эта кампания с предельной ясностью показала, что на тот момент китайская и гуннская империи были практически равны. Гунны могли совершать масштабные набеги на Китай, но они не могли осуществить на территории Поднебесной никаких постоянных завоеваний. Китайцы, со своей стороны, хотя могли отбросить гуннов, не могли захватить никаких гуннских владений или нанести серьезное поражение их армии. Правители обеих империй осознали, что в данное время ни одна из сторон не может получить решающего преимущества над другой стороной, и в результате обе стороны приостановили военные действия и заключили договор о мире.

В этом договоре значилось, что «вся территория к северу от Великой стены является землей лучников и подчиняется гуннскому шаньюю, а вся территория к югу от Великой стены является землей шляп и поясов и подчиняется китайскому императору». Иными словами, гунны остались хозяевами того, что в наши дни называется Маньчжурия, Монголия, Джунгария и Кашгария, тогда как китайцы сохранили территорию Китая, как такового. Однако следует заметить, что большая часть того, что сегодня является Южным Китаем, по-прежнему состояла из совершенно независимых княжеств, Тибет тоже по-прежнему оставался вне зоны контроля – как китайского, так и гуннского. Это означает, что по размеру империя гуннов была в четыре-пять раз больше Китайской империи, хотя Китай, безусловно, был гораздо более густонаселенной и более богатой страной.

Во время переговоров между китайским и гуннским правителями была достигнута договоренность, что для предотвращения пограничных конфликтов в будущем ни один гунн не перейдет через Великую стену на юг, и ни один китаец не перейдет через нее на север. Еще более интересен пункт, в котором китайский император заявлял, что, поскольку гунны живут в условиях губительного холода, он (Вэнь-ди) приказывает, чтобы его министры каждый год снабжали гуннов подобающими количествами парчи, шелка и риса, так как эти вещи невозможно получить в их собственной земле. Конечно, это являлось просто деликатным способом подкупить гуннов, чтобы они отказались от своих набегов на китайскую территорию. В результате этих переговоров китайцы и гунны продолжали сохранять сравнительно дружественные отношения до тех пор, пока на гуннском троне оставался Лаошан-шаньюй. Однако это означало только то, что, раз уж гунны прекратили свои нападения на Китай, они могли обратить свое внимание в другом направлении.

Для китайских историков характерно, что их записи о жизни Лаошан-шаньюя в основном касаются только отношений вождя гуннов с Поднебесной империей. Однако в некоторых записях, содержащихся в древних исторических трудах, мы находим упоминания о событиях из жизни Лаошан-шаньюя, благодаря которым он действительно заслужил место в мировой истории, а именно сведения о его походе против юэчжей, заставившем их отойти на запад и изменить весь ход истории Индии и Ближнего Востока.

Не будем забывать, что юэчжи были кочевниками, говорящими на индоевропейском языке и жившими в Северо-Западном Китае (современная провинция Ганьсу) и в Северо-Восточной Кашгарии. Они в большей или меньшей степени являлись наследственными врагами гуннов, поскольку мы знаем как минимум об одном нападении, предпринятом против них Туманем, первым шаньюем, о котором у нас есть документальные записи, и как минимум о двух кампаниях, предпринятых его сыном Маодунем, реальным основателем империи гуннов. Маодуню удалось победить юэчжей и низвести их до положения вассалов, но до их полного разгрома по-прежнему оставалось еще далеко.

В какой-то момент правления Лаошан-шаньюя (примерно в 165 г. до н. э., хотя китайские источники не дают точной даты) юэчжи, должно быть, сделали попытку восстановить свою независимость, поскольку мы знаем о финальной большой кампании гуннов против юэчжей, в которой гуннский властитель полностью разгромил своего врага. Схватив и убив царя юэчжей, он сделал из его скальпа церемониальную чашу, которой после этого пользовался и сам Лаошан-шаньюй, и его преемники.

Это сокрушительное поражение привело к полному уничтожению царства юэчжей в его тогдашнем виде. Небольшая часть юэчжей бежала на юг и нашла убежище у тибетских племен (цянь) в горах Наньшань. Эта группа получила известность как «малые юэчжи». Однако большая часть юэчжей предпочла поселиться подальше от своих преследователей – гуннов. Они не могли бежать на восток, поскольку там находилась Китайская империя, уже достаточно сильная, чтобы отразить любого захватчика. Непосредственными соседями юэчжей на западе были многочисленные города-государства Кашгарии, но эти пустынные земли с оазисами, где жили люди, не подходили для юэчжей с их кочевыми обычаями. Кроме того, они располагались слишком близко к гуннам, которые теперь объявили всю Кашгарию зоной своего контроля. Свирепые и воинственные цяни могли позволить небольшой группе юэчжей поселиться на их земле, но они наверняка не согласились бы с тем, чтобы многочисленные чужаки заняли значительную часть их территории. В отчаянии основная масса юэчжей бежала на северо-запад в Джунгарию и дальше поселилась по берегам реки Или и вблизи озера Иссык-Куль. Однако, прежде чем обосноваться в этом регионе, юэчжам пришлось изгнать саков, занимавших эту территорию до них.

Изгнание саков из Джунгарии повлекло за собой далекоидущие последствия. В китайских анналах вполне определенно сообщается, что некоторые из этих саков бежали на юг и основали царство Гибинь в Северо-Западной Индии. Но еще большее число саков, судя по всему, бежало на запад и юго-запад, поскольку классические авторы рассказывают, что примерно в это же время греческие владения в Согдиане, или Трансоксании, были захвачены несколькими племенами народа саков.

Однако юэчжи недолго оставались хозяевами своего нового дома, потому что уже через несколько лет они подверглись новому нападению, на сей раз со стороны усуней.

Не следует забывать, что раньше усуни были соседями юэчжей в Восточной Кашгарии. Оба народа подверглись нападению и были разбиты великим шаньюем гуннов Маодунем. Вскоре после этого юэчжи и усуни вступили в конфликт между собой. Юэчжи задали усуням хорошую взбучку и убили их правителя. Тогда усуни бежали на север и нашли приют у гуннов. Наследник усуньского трона, о котором рассказывается множество удивительных историй, рос при дворе гуннов в качестве пажа. Он так полюбился шаньюю, которым в то время был не кто иной, как Лаошан-шаньюй, что тот не только посадил юношу на трон его отца, сделав повелителем усуней, но и помог в его стремлении отомстить за смерть его родителя.

Месть за смерть отца, естественно, означала нападение на юэчжей. Тем временем юэчжи, как мы знаем, покинули свой прежний дом и обосновались в Джунгарии. Ничуть не смутившись этим обстоятельством, молодой человек повел свои силы на запад. Здесь ему удалось нанести юэчжам поражение, заставившее их отойти еще дальше на запад. Судя по всему, это событие произошло примерно в 160 г. до н. э. Добившись победы, сами усуни обосновались в Джунгарии, где они прожили в течение нескольких веков, фактически до того времени, когда навсегда исчезли с исторической сцены.

Продолжая дальше, китайские хроники сообщают, что после того, как усуни вытеснили юэчжей из Джунгарии, последние двинулись дальше и оккупировали Согдиану и то, что они называли Дахией, а именно Бактрию. Как мы уже видели, греческое Бактрийское царство, которое, включая собственно Бактрию, расположенную к югу от реки Окс (Амударья), и Согдиану, или Трансоксанию, к северу от Окса, к тому моменту, когда в Джунгарию впервые пришли юэчжи, серьезно пострадало от саков. Греческие монархи фактически уже уступили Согдиану сакам, а сами довольствовались сохранением территории к югу от Окса.

Появление юэчжей всего через несколько лет после саков несло с собой еще более серьезные и далекоидущие изменения политической географии этого региона. Когда туда вошли юэчжи, сакам пришлось оттуда уйти. Сдав последнюю линию обороны, большинство саков отошли еще дальше на юго-запад и поднялись на Иранское нагорье. Вторгшись на территорию Парфянского царства, занимавшего большую часть Ирана, они остановились в древней провинции Дрангиана, которая вскоре стала называться Сакастан – страна саков (современная провинция Систан).

И юэчжам, и сакам было суждено в дальнейшем сыграть важную роль в истории не только Ирана, но и Индии. По этой причине очевидно, что важнейшими достижениями вождя гуннов Лаошан-шаньюя оказались не его частые стычки с китайцами и набеги на них, видевшиеся такими важными его современникам, а скорее его безжалостная кампания против юэчжей, которая прямо или косвенно стала причиной масштабных изменений всей этнической карты Центральной Азии. Лаошан-шаньюй не дожил до того, чтобы своими глазами увидеть все последствия тех событий, за которое был ответствен, поскольку он умер в 160 г. до н. э., вскоре после того, как усуни вытеснили юэчжей из Джунгарии. Преемником стал его сын Гунчен, правивший гуннами больше тридцати лет, с 161 по 126 г. до н. э.

Примерно в это же время Китай тоже пережил смену правителей, поскольку в 157 г. до н. э. философ Вэнь-ди умер, и трон императора занял его сын Цзин-ди. Цзин-ди не был идеальным правителем. Он был недалеким, капризным и скупым, и в результате не пользовался популярностью среди своих подданных. Поэтому неудивительно, что в период его правления случилось несколько мятежей, возглавляемых, как правило, младшими членами императорской фамилии, желавшими занять трон. Один из самых главных мятежников, правитель Чжао, даже отправлял тайных посланцев к повелителю гуннов Гунчену в попытке заручиться их помощью в осуществлении своего плана.

Для гуннов это наверняка выглядело как прекрасная возможность вторгнуться в Поднебесную империю. Однако Гунчен, похоже, был настроен очень миролюбиво, потому что он даже не пытался помочь своему возможному союзнику и в это тревожное время не потревожил Китай никаким другим способом. В результате все мятежи были подавлены, и Цзин-ди прочно закрепился на троне. Китайский император чрезвычайно высоко оценил такую сдержанность со стороны своего соседа-варвара и возобновил старый договор о дружбе. Кроме того, он отправил еще одну китайскую принцессу в качестве невесты для шаньюя и продолжил платить щедрую дань его двору. Он также много сделал для того, чтобы развивать дружественные торговые отношения между двумя странами. В результате этой политики Китай и империя гуннов много лет прожили в мире, сохраняя и поддерживая баланс сил.

У нас мало информации о том, что происходило в других частях империи гуннов в период долгого правления шаньюя Гунчена. Единственно, что сочли нужным упомянуть китайские хроники, да и то совершенно случайно, мимоходом, – это тот факт, что в течение этого длительного периода существенно ослабел гуннский контроль над усунями. Усуни смогли изгнать юэчжей из Джунгарии в значительной степени благодаря поддержке со стороны гуннов. Но к тому времени усуни стали достаточно сильны, чтобы твердо стоять на ногах, и повелитель усуней отказался являться на поклон ко двору шаньюя. Это был очевидный знак, что он больше не считает себя его вассалом. Гунчен послал против него отборное войско, но армия гуннов потерпела поражение, после чего власть гуннов над усунями стала в значительной степени номинальной.

Само по себе то, что усуни смогли отколоться от гуннской империи, демонстрировал, что в империи начинали ощущаться признаки внутреннего упадка, но для современников этот упадок оставался практически незаметным, и до 140 г. до н. э. гунны оставались самым большим и мощным государством на Дальнем Востоке, а по этим параметрам – и во всей Азии.

Глава 6

Гунны и китайцы, борьба за превосходство

Важным событием в истории Восточной Азии стала смерть китайского императора Цзин-ди и воцарение на троне его сына, великого императора У-ди. У-ди, в буквальном переводе «Воинственный император», был в некоторых аспектах самым замечательным человеком, когда-либо сидевшим на «троне дракона». В большинстве восточных стран самым блестящим представителем династии являлся ее основатель. Однако У-ди был явным исключением из этого правила. Когда он пришел к власти, династия Хань правила уже больше шестидесяти лет и дала Китаю нескольких выдающихся правителей, но новый суверен своими военными походами затмил их всех. Именно У-ди сделал Китай сильным единым царством, а затем расширил это царство до масштабов огромной империи.

В 140 г. до н. э. так называемая Китайская империя состояла только из самого Китая, но даже в этом регионе оставалось множество феодальных черт, поскольку он был поделен на ряд вассальных государств, каждое из которых управлялось своим собственным сюзереном. Более того, в центральном правительстве доминировали в основном представители наследственной аристократии. У-ди изменил все. Он упразднил практически все вассальные государства, и все провинции перешли под контроль центрального правительства. Кроме того, У-ди, подобно Людовику IV во Франции, понимал, что до тех пор, пока его главные министры и чиновники будут набираться из представителей высшей знати, считавшей, что она от рождения имеет право управлять страной, он не сможет обеспечить их полное подчинение. Поэтому, как мы знаем, в течение его царствования на самые важные военные и гражданские должности все больше и больше назначались представители мелкой буржуазии или даже самого нижнего слоя общества. В результате этой политики впервые за время царствования династии Хань Китай стал абсолютной монархией как номинально, так и фактически.

На расширение своих владений У-ди потратил не меньше времени, чем на консолидацию своей власти внутри страны. Как следствие, за время его царствования Китайская империя стала в три раза больше по размеру, хотя следует помнить, что оно было необычайно долгим и продлилось пятьдесят три года (140—87 гг. до н. э.). Основным направлением своей экспансии император выбрал направление на юг, но эта сторона его деятельности в данной работе не рассматривается. Нас больше всего интересуют его военные и политические кампании на севере, в результате которых Китай обеспечил себе контроль над большей частью Кореи на северо-востоке и Кашгарии на северо-западе. Но еще более важно, что У-ди наконец удалось победить и унизить гуннов, оттеснив их на север пустыни Гоби.

Интерес У-ди к экспансии на север проявился уже в самом начале его царствования. Всего через три года после того, как он сел на трон в 138 г. до н. э., он уже спланировал нападение на гуннов. Однако тогда он не посмел ввязаться в борьбу с этим устрашающим противником без посторонней помощи. Помня, какое унизительное поражение они нанесли юэчжам при жизни предшествующего поколения, и полагая, что юэчжи были бы рады отомстить, император решил отправить посольство к этому народу с предложением совместно атаковать общего врага.

В качестве посланника для выполнения этой миссии он выбрал человека по имени Чжан Цянь, которому суждено было стать одним из самых знаменитых китайских путешественников и дипломатов и первым китайцем, который, согласно дошедшим до нас записям, вступил в непосредственный контакт с народами и царями Западной Азии. До этого времени Западная Азия (включая Иран и Индию) и Восточная Азия представляли собой два отдельных мира, и истории ничего не известно о контактах между ними. Именно Чжан Цянь преодолел разделявший их барьер и, таким образом, проложил путь индийским, персидским и даже греческим влияниям, позволив им проникнуть в закрытую до тех пор Поднебесную империю.

Описание посольства Чжан Цяня дошло до нас и представляет собой один из самых интересных разделов китайских исторических записей. Чжан Цяню пришлось преодолеть множество трудностей. В начале пути его сопровождало более ста человек, но из всей этой свиты в живых осталось только двое. Более того, с того момента, как он выехал из Китая, и до его возвращения прошло более тринадцати лет. Его путешествие так затянулось в значительной степени потому, что на пути к юэчжам отважное посольство было захвачено гуннами и десять с лишним лет провело у них фактически в качестве пленников. В течение этого времени Чжан Цянь утешал себя тем, что, взяв в жены гуннскую девушку, наплодил целый выводок детей.

В конце концов ему удалось бежать от гуннов, но вместо того, чтобы вернуться в Китай, он решил исполнить свою первоначальную миссию и продолжил путешествие на запад. После ряда других приключений он наконец прибыл ко двору правителя юэчжей. К тому времени юэчжи обосновались в северной части Согдианы, иными словами, к северу от реки Окс (Амударья), но уже начали завоевывать Бактрию, расположенную южнее этой реки. Чжан Цянь сделал все, что мог, чтобы уговорить юэчжей присоединиться к плану нападения на гуннов совместно с китайцами. Однако юэчжей, которые завоевали себе новые, более богатые и плодородные территории, чем те, которыми они владели раньше, не увлекала идея возвращения на восток ради того, чтобы возобновить конфликт со своим давним противником.

Чжан Цянь пробыл у юэчжей больше года, но так и не смог убедить их вступить в альянс с Китаем, поэтому он решил вернуться к себе на родину. На обратном пути он пошел по дороге, пролегавшей южнее и проходившей вдоль северной стороны гор Куньлунь, Алтынтаг и Наньшань в надежде не попасть в лапы гуннов. Но, несмотря на все предосторожности, он снова был схвачен гуннами и оказался в плену. Однако на этот раз его пленение продлилось всего год, поскольку в 126 г. до н. э. гуннский шаньюй Гунчен умер, и в сумятице, последовавшей за его смертью, Чжан Цянь снова сумел бежать. Теперь ему удалось добраться до Китая, где его радушно встретил император У-ди, который пожаловал ему титул маркиза и пост императорского камергера.

Учитывая, что Чжан Цянь потерпел полное фиаско в выполнении своего задания заключить союз с юэчжами, может показаться несколько странным, что он был так щедро вознагражден по возвращении на родину. Однако У-ди оказался достаточно умен, чтобы понимать огромную ценность услуг, оказанных ему послом Поднебесной империи.

Прежде всего Чжан Цянь принес с собой знания о винограде и люцерне. Прежде эти два ценных растения были неизвестны в Китае, а в результате миссии Чжан Цяня они быстро прижились на китайской земле и вскоре заняли важное место в национальной экономике всего Дальнего Востока[37]. И это было лишь первое в длинной череде сельскохозяйственных заимствований, полученных китайцами с Ближнего Востока в результате открытия Чжан Цянем пути между Востоком и Западом.

Столь же важным было то, что Чжан Цянь первым принес Китаю сведения о существовании и местонахождении Индии. Несмотря на то что сам он никогда там не бывал, он слышал множество рассказов о ней и понимал, какие большие возможности могли бы открыться, если бы удалось установить прямые связи между Китаем и Индией. В результате его упорного стремления было предпринято несколько попыток отправить посольство непосредственно на юго-запад из Китая в Индию и, таким образом, избежать опасностей путешествия через Кашгарию, где по-прежнему хозяйничали гунны. Какое-то время все эти попытки заканчивались неудачей, но в конце концов китайцы открыли для себя Юньнань и окружающие его регионы, что впоследствии привело к их вхождению в Китайскую империю. Однако самым важным было то, что, вернувшись домой, Чжан Цянь рассказал обо всех тех народах, которые обитали в Кашгарии, Джунгарии и Туркестане. Эти новые знания в значительной степени послужили тому, что в течение следующих веков китайцы смогли расширить свои владения на запад, присоединив к ним большую часть этого региона[38].

Давайте на мгновение остановимся и посмотрим, как выглядела ситуация на западе во времена посольства Чжан Цяня. Непосредственно к западу от Китая и до самого озера Лобнор располагался регион, который раньше занимали юэчжи и усуни. Но когда оба этих народа были оттеснены на запад, его заняли гунны, основавшие там два или три небольших гуннских княжества. Прямо на юг обитали воинственные кочевые племена народа цянь – предшественники тибетцев.

К западу от озера Лобнор располагалась «страна 36 княжеств», или территория многочисленных городов-государств. Как мы уже знаем, обитатели этого региона были в основном индоевропейцами с точки зрения языка, но они отличались от своих соплеменников юэчжей и усуней, а также от туранцев гуннов тем, что занимались земледелием и жили в городах или деревнях, обнесенных стенами. Несмотря на то что всем этим городам позволяли иметь собственного правителя, все они были вассалами гуннов. Более того, чтобы собирать дань со всех этих вассальных государств, гунны держали военного губернатора в Карашаре и еще в паре других мест.

На север от Кашгарии протянулся Тянь-Шань, или Небесные горы, а за ними лежала Джунгария – бассейн реки Или, где по-прежнему жили усуни. К западу от Кашгарии находились горы Цунлин (Луковые горы – Памир), а за ними – царство, которое китайцы назвали Давань, в более поздние времена известное нам как Фергана/Коканд, занимавшее верхнюю часть долины (Ферганская долина) вдоль реки Яксарт (Сырдарья).

Обитателями Даваня, как и Кашгарии, были земледельцы, жившие в городах, обнесенных стенами, которых насчитывалось более семидесяти. Но хотя это население не было кочевым, регион славился своими прекрасными лошадьми. Согласно китайским авторам, эти лошади были лучшими во всем мире. Воины этой земли, как и кочевники юэчжи и гунны, сражались, сидя на лошадях, и их главным оружием были лук и стрелы. Во времена посольства Чжан Цяня этот регион еще представлял собой совершенно независимую страну, управлявшуюся собственным царем.

На запад от Даваня находились царства народов юэчжи и кангюй. Юэчжи нам уже известны, и мы проследили их миграцию с северо-запада Китая через Джунгарию к теперешнему месту жительства на юге Согдианы, или Трансоксании. Чжан Цянь сообщает нам, что в его время двор юэчжей располагался по-прежнему севернее реки Окс, но добавляет, что они уже вторглись и завоевали Дахию (Бактрию), находившуюся к югу от реки Окс.

Все следы греческого правления Бактрией к тому времени уже, видимо, исчезли, поскольку Чжан Цянь ничего не говорит о греках, но сообщает, что местные (иранские) жители занимались земледелием, жили в обнесенных стенами городах и были ловкими торговцами. В каждом из этих городов имелся свой вождь, или князь. Такое отсутствие единства вкупе с тем, что население по своим наклонностям было далеко не воинственным, означало, что для юэчжей не составляло большого труда захватить эту землю.

Сами юэчжи по-прежнему сохраняли свои кочевые обычаи, хотя нет сомнения, что они уже начинали переходить к оседлости, превращаясь в земельную аристократию. Во времени Чжан Цяня юэчжи были объединены под властью одного монарха, но мы видим, что через несколько лет они раскололись на пять княжеств, и самым значимым из них стало то, которое китайцы называли Гуй-Шуан. Позже его правители завоевали весь Восточный Иран и Северную Индию, основав династию, известную в Индии как Кушанская.

Кангюи занимали район, расположенный непосредственно к северу от юэчжей, иными словами, большую часть Согдианы – земли между реками Окс и Яксарт, где позднее появились города Бухара и Самарканд[39]. Кроме того, в то время кангюи жили по обоим берегам среднего течения Яксарт, поскольку мы обнаруживаем их в районе, где позднее возник город Ташкент. Чжан Цянь сообщает, что кангюи были кочевниками, и их образ жизни и обычаи в основном были такими же, как у юэчжей. Чжан Цянь ничего не мог сказать о предшествующей истории кангюев, но у нас есть основания считать, что они долгое время жили в Северо-Восточном Туркестане и переселились на юго-запад в Согдиану, следуя по стопам юэчжей, в период их грандиозных завоеваний на землях, когда-то принадлежавших греческим царям Бактрии.

В более поздний период кангюям суждено было сыграть важную роль в истории, но во времена Чжан Цяня они, видимо, не были достаточно сильны, поскольку он сообщает, что политически они находились под влиянием и юэчжей, и гуннов. В то время они еще составляли одно государство, но вскоре, как и юэчжи, разделились на пять отдельных княжеств.

Сам Чжан Цянь добрался только до владений юэчжей и кангюев, но, основываясь на том, что слышал от других, он передает некоторые сведения о странах, расположенных еще дальше на запад. Он рассказывает, что на северо-западе от кангюев (то есть в Северо-Западном Туркестане) жили кочевники яньцаи, к западу от юэчжей (то есть в Юго-Западном Туркестане и восточной части Иранского нагорья) – обосновались анси. Яньцаи у китайского путешественника, несомненно, тот же народ, который классические авторы называли аорсы – потомки массагетов или, по меньшей мере, их преемники в качестве хозяев Северо-Западного Туркестана. Что же касается государства, названного Чжан Цянем Анси, то это определенно Парфия. Старое произношение слова «Анси» звучало как Ансак и в китайской транскрипции было близко к Аршак – имени основателя Парфянской империи.

Как уже было отмечено, есть веские основания предполагать, что все народы, которые в тот период обитали в Туркестане, относились к белой (европеоидной) расе и говорили на языках, принадлежавших к индоевропейским, точнее, к иранской группе языков. Это предположение подтверждает пассаж из древней китайской летописи, где сказано, что «все обитатели [Туркестана] очень волосаты и имеют глубоко посаженные глаза… Говорят они на множестве разных диалектов, но все эти диалекты принадлежат к общему семейству, и разные народы могут понимать друг друга».

Чжан Цянь ничего не рассказывает об обитателях Северо-Восточного Туркестана, но из других источников мы знаем, что он был по-прежнему населен киргизами, гиенкунами и загадочными динлинами, которые еще оставались непосредственными подданными гуннов.

После этого длинного отступления, касавшегося народов и стран, расположенных к западу от Китая и империи гуннов, мы можем вернуться к обсуждению дальнейшей судьбы самих гуннов.

В 138 г. до н. э., когда император У-ди впервые отправил Чжан Цяня на запад, он надеялся, что с помощью юэчжей сможет победить гуннов. В ожидании этой помощи он считал необходимым поддерживать видимость дружеских отношений с «северными варварами». Договор о мире и дружбе был возобновлен, и еще одна китайская принцесса отправилась в гарем шаньюя вместе с традиционными подарками в виде шелков и парчи.

Однако прошло пять лет, и в 133 г. до н. э., не получив ни слова от Чжан Цяня, который все еще оставался в плену у гуннов, император решил, что должен оставить все надежды на помощь с запада. Если гуннам суждено быть разбитыми, то китайцы должны сделать это сами. Но даже теперь китайцы не посмели открыто начать кампанию против своих северных соседей и решили обеспечить себе знаковую победу с помощью предательства.

План состоял в том, чтобы заманить шаньюя с его двором в небольшой город Мачэн (Лошадиный город) на северной границе Китая и там напасть на него, чтобы либо схватить, либо убить. Ко двору гуннов был отправлен мелкий торговец, уроженец Мачэна, который притворился, что хочет связать свою судьбу с гуннами, и, рассказав о несметных богатствах, хранящихся в его родном городе, предложил проводить туда своих новых хозяев, чтобы они смогли с легкостью захватить город и все его богатства.

Сначала шаньюй Гунчен попался на удочку. Во главе армии в 100 тысяч всадников он прорвался через Великую Китайскую стену и направился в сторону Мачэна. Тем временем китайская армия из 300 тысяч воинов пряталась в окрестностях, поджидая, когда гунны доберутся до цели. Какое-то время казалось, что китайская стратегия успешна и армия гуннов будет окружена. Однако, когда до Мачэна оставалось несколько миль, гуннский шаньюй вдруг заметил, что, хотя вокруг на лугах паслись стада, с ними не было ни одного пастуха. У него возникли подозрения, он остановил наступление и напал на маленький военный аванпост, где захватил командира, который под страхом смерти раскрыл весь план, так тщательно подготовленный китайцами. Узнав обо всем, шаньюй и его армия немедленно повернулись кругом и отступили на север, и хотя китайские войска, бросившись в погоню, преследовали их до самой Великой Китайской стены, они ничего не смогли добиться.

После инцидента в Мачэне стало очевидно, что ни о каком мире и дружбе между китайцами и гуннами не может быть и речи, и на протяжении долгих лет между двумя державами шли практически постоянные военные действия. В первые десять лет этого конфликта военная удача сопутствовала обеим сторонам в равной степени. Обе стороны несли огромные потери, но ни одна не могла одержать решающей победы.

В целом можно сказать, что китайцы чаще одерживали победы на западе, тогда как гунны имели преимущество на востоке. В 127 г. до н. э. китайцам удалось захватить плато Ордос, тот район к югу от Желтой реки (Хуанхэ), где она делает большой изгиб в сторону Южной Монголии. Однако эта победа означала только то, что китайцы снова захватили территорию, которая когда-то входила в состав владений Цинь Шихуанди (после 214 г. до н. э.), но после смерти этого великого завоевателя снова оказалась в руках гуннов. Кроме того, в том же году китайцам пришлось уступить гуннам несколько районов на востоке, в северной части современных провинций Шаньси и Хэбэй.

Важное изменение произошло в 123 г. до н. э., когда гунны перенесли свою столицу, точнее говоря, свою ставку к северу от пустыни Гоби, в какое-то место в бассейне реки Орхон, притока Селенги. Возможно, оно находилось где-то близ современного города Урга (Улан-Батор), но определенно в том регионе, где позднее возникла Монгольская империя. Не нужно забывать, что до этого центр гуннской державы располагался во Внутренней Монголии, к югу от пустыни и совсем близко от границы с Китаем, так что этот перенос следует рассматривать как признак слабости.

Для большей уверенности миграцию на север гунны осуществили после того, как одержали внушительную победу, в которой они уничтожили одну китайскую армию и пленили другую. Более того, перемещение было сделано в соответствии с принципами военной стратегии, или, как говорят китайские записи, перемещаясь на север, гунны надеялись побудить китайскую армию преследовать их по пустыне Гоби в надежде, что китайские войска будут измотаны долгим походом и станут легкой добычей для гуннских всадников.

Несмотря на все это, перенос столицы показал, что гунны оставили агрессивную политику и перешли к оборонительной. Это, в свою очередь, означало, что прежний баланс сил был существенно нарушен в пользу китайцев. Можно сказать, что после этой миграции на север гунны больше никогда не смогли восстановить свое былое могущество.

До этого времени вся власть в империи гуннов находилась в руках шаньюев, и каждый из этих шаньюев, обладая большим авторитетом, мог преодолевать тенденции дезинтеграции и упадка. Однако в 126 г. до н. э. в разгар очередного конфликта с Китаем последний великий завоеватель, шаньюй Гунчен, умер. Трон должен был унаследовать его сын, но в результате государственного переворота титул шаньюя получил младший брат Гунчена. Эти события, по-видимому, вызвали у гуннов большие проблемы и привели их в смятение.

Но еще важнее то, что узурпатор и его преемники оказались людьми весьма невысокого калибра. Каждый из них правил лишь короткое время и был не в состоянии проводить твердую политику как в отношении внутреннего управления, так и внешних военных действий. В течение периода с 140 по 87 г. до н. э., когда Китаем правил всего один император, трон шаньюя занимали не меньше семи человек, ни один из которых, за исключением Гунчена, не достоин отдельного упоминания.

Таким образом, пока гуннами правили люди второго сорта, китайцам посчастливилось иметь нескольких необычайно способных военачальников. Из них необходимо упомянуть только двух: Вэй Цин – главнокомандующий китайской армией с 124 г. до н. э., и его еще более блестящий племянник, Хо Цюйбин (Хо Цюй-бин).

Военачальник Вэй Цин являлся классическим примером способности императора У-ди подбирать выдающихся лидеров из низших слоев общества. Вэй Цин был незаконнорожденным сыном девушки-рабыни. Мальчиком пас стада, потом нанялся конюхом к одному феодалу, а затем обеспечил себе должность командира в армии. Своим поступлением и быстрым продвижением в армии он был обязан не столько своим личным достоинствам, сколько протекции своей сводной сестры, которая попала в гарем императора в качестве наложницы, а затем поднялась до положения супруги императора. Но хотя своими ранними успехами Вэй Цин был обязан сестре, вскоре он показал, на что способен сам, и его дальнейшее продвижение происходило исключительно благодаря его способностям и энергии. Для нас неудивительно узнать, что он был хорошим лучником, но, учитывая его низкое происхождение, весьма примечательно, что он был очень педантичен в подготовке своих командиров и приветлив по отношению к солдатам. Результатом такого поведения была их преданность, ставшая залогом его многочисленных побед.

Однако еще более выдающимся, чем Вэй Цин, был его племянник Хо Цюйбин, особенно прославившийся как командующий китайской легкой конницей. Свою первую командную должность он получил еще в юности, в возрасте 18 лет. Безусловно, это назначение состоялось благодаря его влиятельному дяде, но молодой командир за поразительно короткое время доказал, что является одним из самых одаренных военачальников своего времени, и начал завоевывать одну победу за другой. Его безвременная смерть в возрасте 24 лет стала одним из самых больших несчастий, выпавших на долю Китая за время правления династии Хань.

Китайская хроника гласит: «Никакие войска других генералов не могли сравниться с войсками Хо Цюйбина. Командуя только специально отобранными солдатами (элитой армии), Хо Цюйбин мог проникать далеко вглубь вражеской территории. Со своим отрядом из самых лучших всадников он всегда опережал основную часть армии… Другие военачальники постоянно попадали впросак, поскольку не могли угнаться за ним или соединиться с его частями в назначенное время. Поэтому слава Хо Цюйбина росла день ото дня, пока в конце концов не сравнялась со славой главнокомандующего».

Читая между строк этих древних записей, можно увидеть, что своими успехами Хо Цюйбин был обязан тому, что полностью отказался от традиционной военной тактики китайцев и сделал главным орудием нападения легковооруженную мобильную конницу.

Мы уже отмечали, что своих успехов в борьбе с врагами династия Цинь добивалась в значительной степени за счет активного использования конных частей. После падения династии Цинь и подъема дома Хань, который поначалу гораздо меньше, чем правители дома Цинь, был подвержен влиянию туранских и иранских культурных традиций, китайцы стали пренебрегать конницей, полагаясь больше на громоздкие боевые колесницы и тяжеловооруженную пехоту. В значительной степени именно по этой причине ранние императоры Хань так сильно страдали от гуннской армии, состоявшей из конных лучников.

Таким образом, создав свою легкую конницу, Хо Цюй-бин выковал оружие, которое навсегда поставило армию гуннов в положение обороняющейся. Китайцы с их развитыми ремеслами и искусствами всегда умели делать оружие лучше, чем гунны. Теперь, обладая более совершенным оружием, китайцы не уступали гуннам и в том единственном пункте, в котором гунны так долго сохраняли превосходство над ними, а именно в способности быстро перемещаться с места на место.

Первое крупное поражение, которое Хо Цюйбин, пользуясь своей новой тактикой, смог нанести гуннам, произошло в 121 г. до н. э. Местом проведения этой кампании стала территория, лежавшая к северо-западу от Китая, в восточной части Кашгарии и в западной части современной провинции Ганьсу. Это был регион, который раньше занимали усуни и юэчжи, но впоследствии завоевали и заняли гунны, создав там несколько мелких вассальных гуннских государств, из которых только два имели какую-то значимость.

Во время своих более ранних кампаний (127–124 гг. до н. э.) главнокомандующий Вэй Цин уже вторгался в этот регион, но именно Хо Цюйбину было суждено нанести сокрушительный удар, навсегда лишивший гуннов верховенства на этой территории. В 121 г. до н. э. этот блестящий молодой военачальник совершил две экспедиции в указанный регион, в ходе которых он убил и взял в плен почти 40 тысяч гуннов, включая нескольких мелких царьков и племенных вождей. Нам известно интересное заявление, где сообщается, что в числе добычи, которую он захватил, было золотое изображение, с помощью которого правитель одного из вассальных царств совершал поклонение небесам (богу). Это первый раз, когда мы слышим о каких-либо изображениях у гуннов, и многие ученые считают, что, скорее всего, это была буддийская статуя, попавшая к западным гуннам из Кашгарии или Туркестана, где уже шло быстрое распространение буддизма. Если так, то это первый случай контакта Китая с буддизмом. Однако следует заметить, что первый буддийский храм был построен в Поднебесной империи только два века спустя.

Впечатляющие победы Хо Цюйбина на западе имели серьезные последствия. Позже в том же году (121 г. до н. э.) от гуннской империи откололись два самых значительных вассальных государства, которые добровольно перешли под управление Китая. То, как это произошло, представляется весьма интересным. Рассказывают, что владыка империи гуннов разозлился на своих западных вассалов за то, что они позволили Хо Цюйбину одержать над ними победу. Он приказал этим князьям явиться ко двору и объяснить свое поведение. Однако приказ так испугал князей, что они предпочли броситься в ноги китайцам, умоляя их о прощении, чем предстать перед своим разъяренным хозяином. Пока шли переговоры, один из этих князей раскаялся в своем предательстве и захотел вернуться назад. Другому князю претила такая нерешительность, и он быстро убил своего товарища, присоединив его подданных к своим. Во главе всего этого народа, который, как утверждается, составлял около 40 тысяч человек, он подошел к китайской границе и потребовал, чтобы его взяли под защиту Поднебесной империи.

Император У-ди обошелся со своими новыми подданными с подчеркнутым вниманием. Вассальному князю и нескольким подчиненным ему племенным вождям были пожалованы не только чины и титулы, но также деньги и поместья. Сына убитого князя взяли пажом в императорский дворец, и позже он стал одним из самых высших сановников в стране. Все остальные члены гуннских племен, которые номинально стали подданными Поднебесной, в конце концов расселились в разных местах вблизи границы, где им было позволено сохранять свой образ жизни и обычаи.

В результате этого переселения земли, которые раньше занимали вассальные княжества, в значительной степени обезлюдели, что имело определенное значение для более поздней истории. Но в любом случае Китайская империя обеспечила себе присоединение значительной территории в стратегически важном месте. Прежде всего был вбит клин между гуннами на севере и цянями (тибетцами) на юге, поскольку китайцы всегда боялись, как бы гунны в своих военных кампаниях не заручились поддержкой цяней.

Но еще важнее то, что Китайская империя оказалась в непосредственной близости от Кашгарии и других народов и стран, расположенных на западе. В целом города-государства Кашгарии, бесспорно, оставались подданными гуннов, но китайцы к тому времени уже хорошо знали, что большинство этих княжеств не питали особой любви к своим гуннским хозяевам, от которых они отличались и образом жизни, и обычаями, и языком, и при любом удобном случае были бы рады разорвать путы, связывающие их с империей гуннов. В более поздние времена китайцы в полной мере воспользовались возможностью установить прямой контакт с западом, но на тот момент этому препятствовал ожесточенный конфликт с гуннами, племена которых по-прежнему обитали вдоль всей китайской границы.

В 119 г. до н. э. император У-ди решил предпринять отчаянную попытку сокрушить гуннов раз и навсегда, для чего собрал две огромные армии. Одну он доверил Хо Цюйбину, приказав ему напасть на восточную часть империи гуннов. Другая армия, под предводительством лично главнокомандующего Вэй Цина, получила приказ идти прямо на север от китайской границы и атаковать силы шаньюя в самом сердце гуннских владений.

Двигаясь в авангарде армии, Хо Цюйбин вскоре вступил на территорию, которая теперь является восточной частью Монголии. Он прошел несколько сот миль на север и напал на восточного гуннского наместника. Прежде этому военачальнику удавалось побеждать все посланные против него китайские армии и причинять неисчислимые бедствия обитателям северо-восточного приграничья Поднебесной, и теперь он принял вызов. Но после короткого боестолкновения он обратился в бегство. В ходе этой кампании Хо Цюйбин убил или взял в плен более 70 тысяч гуннов.

Не меньшего внимания заслуживает кампания Вэй Цина в центральной части империи гуннов, кампания, в которой ему пришлось сражаться с цветом гуннской армии под предводительством самого шаньюя. В соответствии с заранее разработанным планом шаньюй со своей армией ждал его сразу же к северу от пустыни Гоби в надежде, что китайские войска, измотанные долгим переходом через этот бесплодный регион, будут не готовы противостоять решительной атаке.

Как только гунны завидели китайскую армию, они быстро построились в боевом порядке. У Вэй Цина было некоторое количество боевых колесниц, но вместо того, чтобы применить это бесполезное против гуннов оружие, он приказал расположить их по кругу, чтобы они сформировали своего рода укрепление, которое можно было использовать в качестве опорной базы для проведения операций. Основная роль в битве отводилась коннице.

Весь день китайцы и гунны вели отчаянный бой, но ни одна из сторон так и не добилась преимущества. Ранним вечером поднялся сильный ветер. Судя по всему, это была одна из тех страшных песчаных бурь, которыми так знамениты равнины Монголии, поскольку летописи гласят, что песок и мелкий щебень ударили в лицо сражавшимся с такой силой, что они перестали видеть друг друга. Вэй Цин воспользовался плохой видимостью и двинул свой правый и левый фланги вперед, чтобы они полностью окружили шаньюя и тех немногочисленных отборных воинов, которые сражались рядом с ним. Шаньюй, увидев, что его окружают превосходящие силы противника, почувствовал, что драться бесполезно, и думал только о том, как бы вырваться. Прорвавшись через окружавших его китайцев, он вскочил в свою колесницу, запряженную шестью мулами, и стремительно помчался на северо-запад. Несмотря на спешно организованную погоню, ему удалось оторваться от своих противников.

За битвой во время песчаной бури последовала длинная череда кампаний, предпринятых императором У-ди против его северных врагов. Власть и престиж гуннов были подорваны. С тех пор в течение многих лет им приходилось ограничивать свою активность севером Внешней Монголии, а северные границы Китая в течение этого периода были практически избавлены от серьезных набегов.

Но, несмотря на то что власть гуннов была подорвана, она не была уничтожена. Гунны по-прежнему являлись хозяевами большого царства, и их административная и военная структура оставалась нетронутой. Китайцы действительно захватили или убили от 80 до 90 тысяч гуннов, но их собственные потери были не намного меньше. Особенно не повезло китайцам с лошадьми, потому что из 140 тысяч животных, отправленных для участия в этих кампаниях, вернулись меньше 30 тысяч.

Китайцы очень глубоко переживали потерю своих лошадей, поскольку Китай еще не стал страной с развитым коневодством и мог воспроизводить этих животных лишь в очень небольшом количестве. Древние китайские историки вкратце сообщают нам, что одной из основных причин, почему империя не пыталась окончательно решить задачу уничтожения гуннского царства, было отсутствие достаточного количества лошадей для организации еще одной крупной кампании.

По их рассказам, еще одной важной причиной, заставившей китайцев оставить все как есть, стал тот факт, что всего через два года после этих кампаний в 117 г. до н. э. умер Хо Цюйбин. Хо Цюйбин был единственным китайским военачальником, неизменно одерживавшим победы в войне с гуннами, и двор чувствовал, что без его участия и лидерства ведение дальнейших военных действий нежелательно. В память об этом блестящем молодом полководце китайцы установили на его гробнице статую лошади, попирающей бородатого гуннского воина. Потерянная в течение долгих веков, она была недавно обнаружена французскими археологами и теперь являет собой самую раннюю попытку китайцев создать статую лошади.

В свете сказанного выше неудивительно, что в течение следующих нескольких лет произошло резкое изменение взаимоотношений между Китайской империей и гуннами. Вскоре после битвы во время песчаной бури китайцы отправили к шаньюю посланника с требованием признать себя вассалом императора У-ди. Шаньюй, несмотря на свое поражение и бегство, был так разгневан этим предложением, что захватил китайского посланника в плен, и китайцы ничего не смогли сделать, чтобы его освободить. Несколько лет спустя (111 г. до н. э.) китайцы снова отправили две армии в Южную Монголию в надежде освободить этого и еще одного посланника, захваченного гуннами. Но хотя эти две армии сновали туда-сюда по территории, примыкавшей к огромной пустыне с юга, им так и не удалось вступить в бой с какими-либо войсками гуннов, а наступать в центр гуннского царства, который теперь располагался к северу от пустыни, они не посмели.

На следующий год (110 г. до н. э.) возникла похожая ситуация, только на этот раз император У-ди сам решил исполнить роль воина-героя. Это случилось вскоре после того, как императорские войска захватили территорию, которая теперь является Южным Китаем, и убили местного правителя, царя Юэ, а его земли присоединили к Китайской империи. Император подумал, что ему представляется удачная возможность совершить триумфальный тур по всем отдаленным регионам его владений.

В этот тур он включил и северную границу. Когда У-ди приехал туда, он задумал провести грандиозную военную демонстрацию в надежде произвести впечатление на «северных варваров». Собрав армию в 80 тысяч человек, он углубился на какое-то расстояние в Южную Монголию, а потом отправил посланника к гуннскому шаньюю, который сделал этому монарху следующее примечательное заявление: «Голова царя Юэ висит сейчас на воротах императорского дворца. Сын Неба стоит у северной границы во главе императорской армии. Зачем шаньюю гуннов прятаться на этом холодном негостеприимном севере? Пусть шаньюй приедет на юг и либо встретится с императором в открытом бою, любо признает себя подданным императора и выкажет свое почтение императорскому трону».

Шаньюй, по-видимому, предпочел остаться на своем холодном и негостеприимном севере, потому что он не обратил внимания на это послание и ограничился тем, что добавил очередного посланника к двум другим китайским пленникам. В то время быть китайским послом означало подвергать свою судьбу всевозможным опасностям, авантюрам и неизвестности.

Император снова почувствовал себя не способным разрешить ситуацию и вскоре после этого распустил армию и вернулся в Китай.

Спустя шесть лет после этой неудачи (104 г. до н. э.) китайцы предприняли очередную попытку вмешаться в дела гуннов. В то время на трон недавно взошел новый шаньюй, из-за своей юности прозванный «малыш шаньюй». Этот малыш шаньюй вскоре показал себя жестоким и кровожадным, чем вызывал массу тревог и недовольства в собственных владениях. У одного из его подчиненных, который, должно быть, приходился ему близким родственником, возникла мысль поднять мятеж, чтобы самому занять место на троне.

Не чувствуя в себе достаточно силы, чтобы справиться одному, этот человек вступил в предательскую переписку с китайским двором, в ходе которой он пообещал признать себя вассалом дома Хань, если представители последнего помогут ему осуществить задуманный государственный переворот. Император У-ди был только рад присоединиться к такому интересному плану, и на следующий год (103 г. до н. э.) один из самых способных китайских военачальников, Чао Буню, во главе 20-тысячной армии был отправлен в Монголию, чтобы предоставить мятежнику всю необходимую помощь.

Однако, к несчастью для китайцев, когда претендент уже собрал свои силы и намеревался открыто взбунтоваться, заговор был раскрыт. Самого претендента предали смерти, а китайцам, которые уже продвинулись на какое-то расстояние вглубь Монголии, пришлось поспешно отступать. Не удовлетворившись ликвидацией заговора, шаньюй решил отомстить китайцам за их коварные действия. Встав во главе армии, в четыре раза превосходящей китайскую, он смог полностью окружить ее, когда она уже находилась в нескольких милях от собственной границы. Увидев, что сопротивление бесполезно, китайский военачальник со всей своей армией сдался гуннам. Этот эпизод доказывает, что спустя почти два десятилетия после битвы во время песчаной бури гунны были еще далеки от того, чтобы считаться окончательно утратившими силу.

Но хотя в течение этого времени китайцы мало что могли сделать в своих отношениях с гуннами, кроме поддержания статус-кво, в своих взаимоотношениях с другими соседними народами они были гораздо успешней. С исторической точки зрения одними из самых значительных завоеваний Китая той эпохи следует считать те, которые привели к окончательной аннексии территории, составляющей южную часть современного Китая. С самого начала своего царствования император У-ди проявлял большой интерес к этому региону и постепенно присоединял к Китайской империи то одну, то другую его часть. Все встало на свои места в 111 г. до н. э., когда разразилась открытая война между Китаем и царством Наньюэ (Южное Юэ). Как мы уже писали, монарх этого царства вскоре был убит, а само царство, территория которого соответствовала современным провинциям Гуандун и Гуанси[40], стала неотъемлемой частью Китая. Вскоре после этого (в 110–109 гг. до н. э.) вассалами императора У-ди объявили себя правители юго-западных племен на территории значительной части современной провинции Юньнань и царства Миньюэ (Восточное Юэ), расположенного на юго-востоке (современная провинция Фуцзянь). С этого момента им приходилось в своих делах следовать советам специально назначенных китайских министров.

Но с точки зрения того, чему посвящена данная работа, более интересен тот факт, что в 108 г. до н. э. Китай завершил завоевание царства Чаосянь (Чосон), которое занимало регион, соответствующий современным Северной Кореи и Юго-Восточной Маньчжурии. Несмотря на то что меньше чем через два века этот регион снова откололся от Поднебесной империи, китайскому влиянию на этой территории было суждено произвести долговременный эффект. В отличие от кочевников-гуннов, жители Чаосяня вели в основном оседлый образ жизни и не просто добровольно перенимали базовые элементы китайской цивилизации, но и стремились к этому. По этой причине весь регион оставался, по меньшей мере духовно, в сфере китайского влияния даже после того, как политические связи оказались разорваны.

Особое значение для нас имеет то, что завоевание китайцами Чаосяня повлекло за собой китайское доминирование над племенами, обитавшими севернее этого царства, и существенно укрепило стратегическое положение Китайской империи в ее отношениях с гуннами. Теперь Китай дотянулся как до восточной, так и до южной границы гуннских владений, и в случае возобновления гуннской агрессии его военачальники могли атаковать их с флангов. К тому времени, когда Китай потерял контроль над Чаосянем, гунны уже давно перестали представлять серьезную опасность.

Но самое важное, что в течение этого периода Китай смог очень существенно увеличить свою силу и престиж в регионах, расположенных к западу от царства гуннов, а именно в Джунгарии, Кашгарии и Туркестане. Этот результат настолько интересен для нас, что мы должны рассмотреть его несколько более подробно.

Любопытно, что первые китайские усилия расширить сферу своего влияния в этом направлении были предприняты не в Кашгарии, непосредственно примыкавшей к Поднебесной, а посредством усуней, обитавших в Южной Джунгарии. В отношении этого народа была использована как дипломатия, так и военная сила.

В китайских записях говорится, что у истоков попыток подчинить усуней китайскому влиянию стоял наш старый знакомый Чжан Цянь. В данном случае мотивы Чжан Цяня были, без сомнения, эгоистическими. Вернувшись после своего первого посольства на запад, он получил титул и высокий официальный пост. Впоследствии он принимал участие в нескольких кампаниях против гуннов, но как военачальник показал себя настолько некомпетентным, что суд приговорил его к смерти. Однако в соответствии с добрым китайским обычаем, заплатив большую сумму денег, он добился того, что вместо смертной казни его просто лишили всех титулов и должностей. Стремясь восстановить свое положение, Чжан Цянь попросил, чтобы его отправили послом к усуням с целью пригласить их вернуться в их прежний дом в Кашгарии, к востоку от озера Лобнор.

Не будем забывать, что этот регион, который был захвачен у гуннов в ходе кампании 121 г. до н. э., теперь находился в юрисдикции Китая, но по-прежнему оставался почти безлюдным. Казалось, что, если усуни снова поселятся здесь, это навсегда избавит регион от любых попыток гуннов вернуть его себе.

Император У-ди удовлетворил прошение Чжан Цяня, и в 115 г. до н. э. последний снова отправился на запад. Он взял с собой большую свиту и много дорогих подарков. Кроме того, ему было позволено пообещать правителю усуней руку китайской принцессы, если он добровольно согласится с планом китайцев.

Добравшись до пункта своего назначения, Чжан Цянь сделал все, что мог, чтобы убедить двор усуней принять его предложения, однако вскоре обнаружил, что ситуация безнадежна. Рассказы о китайском величии не произвели на усуней должного впечатления и не рассеяли их обоснованных страхов перед близким соседством с гуннами. Они сознавали, что, если вернутся в Восточную Кашгарию, им не избежать гнева и очередного нашествия со стороны гуннов.

Кроме того, на этот раз сами усуни переживали период многочисленных раздоров. Их кунми (царь) был стар и не мог больше сохранять деспотическую власть над своими подданными. Несмотря на то что номинально он по-прежнему оставался властелином всего усуньского народа, один из его сыновей и один из внуков откололись и создали свои полунезависимые княжества. Поэтому кунми не посмел взять на себя смелость заключить соглашение, которое затрагивало судьбу всех его номинальных подданных.

В связи с этим предложения Чжан Цяня были отвергнуты. Решив извлечь из этой ситуации хоть какую-то пользу и воспользоваться тем, что находился далеко на западе, Чжан Цянь отправил нескольких человек из своей свиты посланниками в Индию, Бактрию, Парфию, царство юэчжей и другие дальние страны с целью установления с ними более близких контактов. Не дожидаясь возвращения этих послов (все из которых со временем вернулись в Китай), Чжан Цянь пустился в обратный путь на родину. Ему удалось уговорить нескольких представителей усуньских племен поехать с ним, якобы в качестве проводников и переводчиков, но на самом деле, чтобы Китай смог продолжить поддерживать с усунями какой-то контакт и в надежде, что размеры и величие Поднебесной империи произведут впечатление на этих кочевников с запада.

Несмотря на провал миссии Чжан Цяня и отказ усуней вступить в явный союз с Китаем, император, видимо, остался доволен поведением своего посланника и снова назначил его на высокий пост. Однако Чжан Цяню не суждено было долго наслаждаться своим благополучием, поскольку он умер через год после своего возвращения из этого памятного путешествия.

Реальные плоды дипломатии Чжан Цяня стали очевидны только через несколько лет после его смерти. Представители усуньских племен, которых он привез в Китай, в конце концов вернулись к себе домой и сообщили, что Китай очень богатая и многонаселенная страна, что значительно улучшило мнение усуней о Поднебесной.

Кроме того, гунны очень разозлились, когда услышали, что усуни добровольно устроили Чжан Цяню дружеский прием и, посчитав это предательством, даже угрожали усуням войной, поскольку, как минимум номинально, территория усуней являлась частью империи гуннов. С учетом этой ситуации усуньский двор направил в Китай посланников. Эти посланники отвергли предыдущее китайское предложение вернуть усуней в Кашгарию, но заявили, что их правитель, желая вступить в более тесные отношения с Поднебесной империей, просит прислать ему в жены китайскую принцессу. После приличествующих случаю переговоров китайцы приняли это предложение, и в 105 г. до н. э. одна из придворных дам вместе с богатым приданым отправилась в долгое путешествие в Джунгарию, где, согласно местным обычаям, вступила в брак с правителем усуней.

Похоже, бедной китайской даме пришлось несладко. Она оказалась замужем за стариком, с которым не могла даже поговорить, поскольку супруги говорили на разных языках, и ни один из них не знал языка другого. Фактически брак долгое время оставался в основном номинальным, так как царственная чета встречалась только один-два раза в год, да и то на каких-то больших празднествах.

Охваченная тоской по дому и одиночеством, принцесса находила утешение в поэзии. Она сложила оду, которая со временем достигла августейших ушей императора ее родного Китая и наполнила его сочувствием. В действительности это стихотворение стало одним из любимейших в Поднебесной империи и было включено почти во все антологии местной поэзии. В грубом переводе там написано следующее:

Увы, моя семья отдала меня замуж на чужбину, лежащую где-то под широким куполом небес.

Увы, я живу в чужой, далекой земле с царем усуней.

Увы, мое жилище – палатка с войлочными стенами.

Увы, моя еда – одно лишь мясо, мое питье – одно лишь молоко.

Увы, мне нечем себя занять, я только и делаю, что мечтаю о своей стране, и мое сердце болит.

Увы, если бы только я была дикой гусыней и могла бы улететь назад в родные края.

Вскоре после того, как было написано это стихотворение, ее господин и хозяин, понимая, что он стар и слаб, решил отдать бедную даму своему внуку и наследнику. Несчастная принцесса пришла в ужас от перспективы стать женой внука после того, как была женой деда, и отправила гонца в Китай, спрашивая, как ей быть. Однако его императорское величество послал назад записку с приказом преступить всякие моральные сомнения, которые могут у нее возникнуть, и стать невестой наследника. К этому он добавил, что нуждается в ее услугах в деле сохранения альянса Китая с усунями против гуннов.

Принцесса покорно сделала то, что ей приказали, но вскоре после рождения первенца умерла. После этого император послал вместо нее еще одну придворную даму. Новая принцесса оказалась покрепче и не такой разборчивой, как ее предшественница. Она дожила до преклонных лет и побыла замужем не только за царствовавшим в то время правителем усуней, но и за несколькими его преемниками и произвела на свет большое количество детей, многие из которых сыграли выдающуюся роль в дальнейшей истории Центральной Азии. В результате этих матримониальных альянсов Китай начал оказывать на усуней еще большее влияние, хотя формально их владения никогда не входили в состав Поднебесной империи.

Дальше на юг, в Кашгарии, Китаю удалось обеспечить себе даже более прямой и действенный контроль, хотя это произошло только после множества кровопролитных боев.

Основным плацдармом для проведения военных операций в этом регионе, естественно, стал захваченный у гуннов район восточнее озера Лобнор. После того как государства этого района, бывшие вассалами гуннов, сдались китайцам, а их обитатели расселились в разных частях Поднебесной империи, на всей этой земле почти не осталось людей. Очевидно, что такое положение дел не могло продлиться долго. Сначала, как мы видели, китайцы очень хотели пригласить каких-нибудь дружественно настроенных кочевников, вроде усуней, приехать и поселиться там. Но, поскольку этот план провалился, Китайская империя начала присоединять к себе весь этот район и постепенно заселять его переселенцами из самого Китая.

Судя по всему, этот план начали реализовывать в 111 г. до н. э., поскольку в этом году свободные земли были поделены на четыре административных района, и в каждом из них были основаны город или селение, предназначенные для того, чтобы стать их экономическими и культурными центрами. Из всех четырех районов необходимо упомянуть только об одном, самом дальнем к западу, и это Дуньхуан. Дуньхуан долгое время представлял собой западный аванпост Китайской империи, и именно через это селение проходили китайские посланцы, направлявшиеся в дальние западные царства для ведения переговоров и заключения договоров.

В последние годы в Дуньхуане и вокруг него были проведены важные археологические работы, и это позволило нам бросить беглый взгляд на жизнь, которую вели китайские колонисты в ранний период китайской экспансии на запад, хотя большинство оставшихся предметов датируются несколько более поздним периодом, чем тот, который мы описываем.

Строительство и обустройство Дуньхуана и окружавших его районов вместо того, чтобы избавить китайцев от проблем на границе, привело лишь к возникновению новых сложностей и обязанностей. Используя Дуньхуан как базу, китайцы продолжали слать многочисленные дипломатические миссии на запад, иногда до десяти за год. Этим посольствам приходилось проходить либо через царство Лоулань, либо через Турфан – два мелких как по размеру, так и по значимости государства, которые, однако, полностью перекрывали путь между территорией Китая и другими государствами Кашгарии.

Правители этих двух государств находились под сильным влиянием гуннов. Они не только сообщали гуннам обо всех действиях Китая на западе, но, поощряемые гуннскими эмиссарами, время от времени нападали и грабили китайские посольства, проходившие через их владения. Очевидно, что так не могло продолжаться, если Китай не хотел уронить свой престиж в Центральной Азии. Соответственно, в 108 г. до н. э. китайское войско во главе с одним из военачальников было послано туда, чтобы отомстить обидчикам.

Китайский военачальник с конницей из всего 7 тысяч всадников разбил войско царя Лоуланя, чьи владения располагались рядом с озером Лобнор, и захватил его в плен. Потом, двигаясь на север, китайская армия одержала серьезную победу над силами царства Гуши (Турфана), лежавшего вдоль южных склонов Тянь-Шаня (Небесных гор). Гуши, несмотря на свое поражение, вовсе не было уничтожено и в течение многих десятилетий продолжало быть для китайцев настоящей занозой, но по крайней мере на время ему пришлось отказаться от нападений на китайские посольства.

Лоуланю, царь которого попал в плен, пришлось стать более сговорчивым. Фактически это княжество вынудили объявить себя вассалом Китая и согласиться платить китайскому двору дань. Однако даже оно не порвало своих отношений с гуннами окончательно, поскольку заложник был отправлен не только в Китай, еще один отправился к гуннам. Но, несмотря на то что Китаю не удалось захватить ни Гуши (Турфан), ни Лоулань, китайские победы над этими государствами прогремели по всей Кашгарии и даже среди стран, расположенных еще западнее.

Следующая военная кампания, предпринятая Китаем на западе, была направлена, как ни странно, против отдаленного царства Давань, находившегося к западу от гор Цунлин (Луковые горы – Памир). Проблемы с Даванем начались в 104 г. до н. э. из-за договора, который привез посланник из Китая. Царство Давань в верховьях Яксарт (Сырдарья) славилось своими лошадьми, которые считались самыми лучшими в мире. Китайские источники неизменно называли лошадей из этого региона «небесными конями». Император отправил в Давань посланника, чтобы раздобыть нескольких этих знаменитых коней для себя и своего двора. Однако посланник не только не смог получить лошадей, но ввязался в ожесточенный спор с местными жителями, и на обратном пути в Китай был убит губернатором одного из районов Восточного Даваня.

Император Поднебесной пришел в ярость из-за убийства посланника, но еще сильнее его разозлило то, что он не смог получить лошадей, которые ему так нравились. Собрав огромную армию, он велел наказать строптивое западное царство. Рассказывают, что, хотя часть этой армии составляли опытные всадники, основной силой были молодые «плохие парни» из разных частей империи, иными словами, преступники и всякий провинциальный сброд, о потере которого никто не стал бы сильно жалеть. Говорят, что численность этой пестрой армии составляла несколько сот тысяч человек. Во главе император поставил военачальника Ли Гуанли, который своей должностью был обязан тому, что являлся старшим братом дамы Ли – любимой императорской наложницы.

В 104 г. до н. э. военачальник Ли Гуанли повел свою армию на запад, выбрав путь, который шел через северную часть Кашгарии. Обитатели многих городов-государств, через которые он шел, закрывались за стенами и отказывались снабжать китайскую армию продовольствием. У китайцев не было времени брать эти города штурмом, и в результате значительная часть армии захватчиков перемерла по дороге. Когда армия наконец пересекла горы Цунлин и пришла в Давань, осталось только несколько тысяч воинов, да и те пребывали в плачевном состоянии. Поэтому неудивительно, что за короткое время они были полностью разгромлены местными войсками.

Собрав остатки своих сил, Ли Гуанли во избежание лишних проблем повернул назад и в конце концов добрался до Дуньхуана, западного аванпоста Китая. Оттуда он послал письмо императору, в котором просил разрешения распустить то, что осталось от его армии. Император был вне себя от гнева и отправил приказ, где говорилось, что если Ли Гуанли или кто-то из его войска сделает еще шаг в направлении Китая, он будет обезглавлен, в результате чего военачальник благоразумно решил остаться там, где был.

Большая часть министров высказывались за то, чтобы отказаться от планов наказать Давань за дерзость. Однако император не послушал этого мудрого совета. Он возразил, что, если Китай смирится с поражением от такой мелкой нации, как Давань, он станет посмешищем для всех народов Западного края и, кроме того, Поднебесная никогда не получит «небесных коней».

Таким образом, решено было начать новую кампанию. Все китайские тюрьмы были открыты, а их обитателям пообещали прощение при условии, что они добровольно пойдут на военную службу. В армию набрали еще больше «плохих молодых парней», а также жителей приграничья, многие из которых были покоренными гуннами и составили значительную часть конницы. Более того, на этот раз армии предоставили невероятное количество тягловых животных для транспортировки провианта, чтобы устранить саму мысль о возможности голода.

Однако вместо того, чтобы назначить нового командующего, император вновь назначил вести эту кампанию Ли Гуанли, дабы у того появился шанс искупить свой предшествующий позор. Во главе этой армии авантюристов, преступников и никчемных людей (всего 60 тысяч человек) полководец снова отправился на запад, и в 102 г. до н. э. ему наконец удалось войти в Давань и осадить его столицу Эрши, где нашли убежище царь и большая часть войска.

Через месяц после начала осады знать в городе подняла мятеж[41]. Царь был убит, а его голову послали осаждающему город китайскому военачальнику, сопроводив ее следующим удивительным посланием: «Мы умоляем вас больше не нападать на нас, поскольку мы готовы дать вам „небесных лошадей“, которых вы так жаждете иметь, а также снабдить вашу армию провизией. Если вы, со своей стороны, настаиваете на безусловной сдаче, мы перебьем всех наших „небесных лошадей“, и вы уже никогда не сможете получить их, а мы будем драться до тех пор, пока не подоспеют наши западные союзники кангюи и не освободят нас».

Ли Гуанли почувствовал, что будет лучше согласиться на эти условия. Местные жители были далеко не сломлены. Они сохранили свою армию, свое оружие и свой город. Но в дополнение к провианту для своей армии китайский полководец восстановил свою честь и честь своей страны. Более того, он смог получить большое количество (несколько тысяч) вожделенных лошадей, которых забрал с собой в Китай. Теперь, когда царя, нанесшего оскорбление Поднебесной империи, убили, вместо него был выбран человек, который всегда дружески относился к Китаю и на которого можно было положиться в деле проведения прокитайской политики. Таким образом, в целом эта кампания увенчалась успехом.

С характерной очаровательной наивностью китайские летописи сообщают, что в ходе этой кампании многие командиры активно прибегали к взяточничеству, беззастенчиво набивая себе карманы за счет своих воинов, в результате чего тысячи из них умерли. Император прекрасно знал об этом, но с учетом успешного окончания похода Сын Неба не стал обращать внимания на эти преступления, и все высшие командиры, принимавшие участие в кампании, были награждены высокими должностями и титулами.

Благодаря своей победе над Даванем Китай обнаружил, что завоевал огромный престиж среди всех мелких государств Кашгарии. Правители практически всех этих государств немедленно отправили своих сыновей или младших братьев выразить почтение императорскому трону и остаться при дворе в качестве заложника.

Не удовлетворившись этим, китайцы продолжили укреплять свои позиции путем строительства целой серии военных опорных пунктов вдоль всего пути из Дуньхуана к озеру Лобнор, чтобы иметь возможность без проблем послать на запад еще одну экспедицию в случае, если сочтут это необходимым. Но еще более важно было создание нескольких сотен военных колоний в самом сердце Северной Кашгарии, между мелкими царствами Карашар и Куча. Каждая из этих колоний находилась под началом военного коменданта, в задачу которого входило не только непосредственное руководство подчиненным ему районом, но и обязанность быть «глазами и ушами» китайского правительства в отношении всего, что происходит в Кашгарии. Кроме того, в его обязанности входило защищать и присматривать за нуждами многочисленных специальных посланников, которых Китай продолжал направлять в разные страны Западного края.

Глава 7

Постепенный упадок империи гуннов

В 100 г. до н. э. китайский император У-ди был на вершине своего могущества. Абсолютный властитель над своими подданными в Китае, он покорил и аннексировал или внушил страх своим соседям на юге (Маньюэ, Миньюэ и др.), на северо-востоке (Чаосянь) и на северо-западе (в Кашгарии). Все, что ему оставалось сделать, – это нанести решающий удар своим старым врагам – гуннам. Двадцать лет назад они потерпели поражение, но тем не менее их уничтожение не представлялось возможным.

Правда, в какой-то момент стало казаться, что удастся обойтись без большой военной кампании, и гунны добровольно признают китайский сюзеренитет. Они, бесспорно, были по-прежнему далеки от полного разгрома и еще недавно одержали несколько важных побед над китайцами, но успехи Китая в Даване глубоко потрясли гуннов, заставив их добровольно делать шаги к миру с Поднебесной империей.

Кроме того, империя гуннов продолжала переживать внутренний упадок. Шаньюи сменяли друг друга на гуннском троне один за другим, но ни один из них не царствовал долго и не был по-настоящему волевой сильной личностью. В действительности в этот период подлинная власть на протяжении многих лет находилась в руках не этих номинальных правителей, а талантливого простолюдина по имени Вэй-лу. По происхождению Вэй-лу был гунном, однако воспитывался в Китае и очень хорошо знал достоинства и недостатки китайской культуры. Впервые он появился при гуннском дворе с дипломатической миссией, прибывшей из Китая. Однако вскоре после своего приезда в гуннские владения Вэй-лу отказался от верности китайцам, поступил на службу к шаньюю и быстро поднялся на высокий пост, став личным советником и неформальным первым министром не только этого правителя, но и нескольких его преемников.

Нет сомнения, что именно по его совету царствовавший в то время (101 г. до н. э.) правитель гуннов отправил специальное посольство ко двору китайского императора для ведения переговоров и заключения нового договора о мире и дружбе. Шаньюй дошел до того, что послал смиреннейшее послание, в котором называл себя ребенком, не смеющим претендовать на равенство со своим «тестем» – китайским Сыном Неба. Все это было очень приятно, и на следующий год (100 г. до н. э.) император отправил одного из своих придворных, полководца Су У, в сопровождении щедрых подарков для шаньюя, чтобы тот продолжил дипломатические переговоры о заключении вечного мира.

Несмотря на то что Су У был способным и абсолютно честным человеком, он не был хорошим дипломатом и не сумел убедить шаньюя стать вассалом Поднебесной империи в прямом смысле этого слова. Расстроенный своей неудачей, Су У уже собирался вернуться в Китай, когда произошло событие, которое полностью изменило отношения между гуннами и китайцами и привело к очередному длительному периоду военных столкновений.

Несколько более мелких чиновников из посольства Су У, рассерженные провалом их миссии по достижению какой-то определенности, решили предпринять отчаянные шаги и вступили в сговор с рядом недовольных гуннских придворных с целью убить могущественного дворцового фаворита Вэй-лу и похитить влиятельную вдовствующую гуннскую императрицу. Заговорщики считали, что если их план удастся, гуннскому двору будет нанесен сокрушительный удар и он добровольно согласится признать власть Китая. Сохранение жизни номинального правителя они, по-видимому, не считали обязательным. Этическая сторона дипломатической миссии, так дерзко замышлявшей государственный переворот, похоже, не волновала этих достойных древних мужей.

К несчастью для заговорщиков, когда они уже собирались перейти к активным действиям, их схватили. Естественно, что разоблачение этого заговора вызвало большую шумиху. Непосредственные авторы заговора были немедленно преданы смерти. Но что гораздо хуже, никто не сомневался, что все посольство, включая самого Су У, принимало участие в подготовке переворота, и, хотя они заявили о своей невиновности, к ним отнеслись с большим подозрением. Сначала шаньюй хотел отрубить им головы, но в конце концов согласился сохранить жизнь, если они откажутся от своей приверженности Китаю и станут лояльными подданными гуннов.

Некоторые из высших членов посольства согласились на это предложение и должным образом «натурализовались». Но сам Су У, который считал, что в значительной степени «потерял лицо», решил, что смерть лучше позорной сдачи, и, взяв свой кинжал, попытался покончить с собой. Завершить попытку ему не дали, и, хотя Су У долго болел, в конце концов он поправился.

Как только он выздоровел, шаньюй и всемогущий Вэйлу снова попытались переманить Су У на сторону гуннов. Сначала они попробовали применить силу. Вэй-лу с обнаженным мечом в руке стал приближаться к посланнику, угрожая убить его, если тот не отречется от верности Китаю. Но Су У не пошелохнулся. Восхищенные этой демонстрацией мужества и преданности, гуннские лидеры стали предлагать Су У высокий пост, титулы и богатства, если он станет подданным гуннов, но посланник остался безучастен ко всем соблазнам.

Тогда, разъяренные его дерзостью, гунны бросили Су У в глубокую яму и долго держали там без еды и питья. Но, пока он там лежал, выпал снег, и Су У пил талую воду. Вместо еды он жевал волосы своего мехового плаща. Когда через много дней гунны обнаружили, что верный посланник еще жив, они решили, что он, должно быть, находится под особым покровительством небес и сохранили ему жизнь, но отправили в далекий необитаемый регион вблизи «северного моря» (озера Байкал). Желая поиздеваться над ним, они заставили его пасти стадо козлов, уверяя, что освободят, когда козлы дадут молоко. Девятнадцать лет Су У провел простым пастухом на далеком севере, но никогда ни на минуту не отрекался от верности своему хозяину, Сыну Неба, и не расставался с жезлом, данным ему императором, как символ власти. Су У использовал его, как пастуший посох, пока он совсем не сносился.

Китайская история хранит так много рассказов о посланниках и военачальниках, которые совершили предательство, что Су У послужил блестящим образцом непоколебимой преданности для многих поэтов и художников. Две тысячи лет спустя имя Су У по-прежнему является нарицательным у него на родине.

В результате провала миссии Су У китайская и гуннская империи вместо того, чтобы стать ближе, как было задумано, в одно мгновение разорвали все свои дружеские взаимоотношения. Фактически это стало началом нового периода военных конфликтов, и военные действия прекратились только через четырнадцать лет после того, как император У-ди лег в могилу.

Для китайцев результатом всех этих новых кампаний стало сплошное разочарование. Учитывая свои предшествующие победы над гуннами, император У-ди, без сомнения, надеялся, что, прилагая все возможные усилия и используя своих лучших полководцев, ему удастся нанести гуннам сокрушительное поражение и их империя развалится. Дальнейшие события показали, что этой надежде не суждено было сбыться.

Бесспорно, сражения по большей части проходили к северу от Великой Китайской стены и, следовательно, более или менее на территории гуннов. Кроме того, несколько раз китайские войска проникали на сотни миль вглубь гуннских владений, где убивали и брали в плен тысячи гуннов. Но эти экспедиции не давали устойчивых результатов, а достигнутые победы с лихвой уравновешивались поражениями, поскольку несколько раз китайские армии были окружены и уничтожены гуннами. В течение этого периода Китай потерял двух из своих самых блестящих военачальников. Эти полководцы были не просто разбиты и взяты в плен, но присягнули шаньюю и получили при дворе гуннов высокие посты. Одним из этих генералов был Ли Лин, другим – Ли Гуанли. Об этих двоих нужно сказать несколько слов.

Ли Лин был внуком человека, который в свое время прославился как блестящий полководец, поэтому своим первым назначением этот молодой человек был обязан своему происхождению из известной военной фамилии. Как говорят, он великолепно владел луком и был превосходным наездником. Но что еще важнее, он вскоре доказал, что является прирожденным лидером.

В течение нескольких лет он служил на северной границе и там вступил в близкие сношения с гуннами. В 99 г. до н. э., когда покоритель Даваня, великий полководец Ли Гуанли, готовился возглавить поход на гуннов, Ли Лину приказали присоединиться к штабу этого военачальника и исполнять при нем обязанности ответственного за транспорт. Однако Ли Лину хотелось оставаться независимым военачальником, и он отправил императору прошение, в котором писал: «Все люди, находящиеся под моим командованием, выходцы с юга Китая и, хотя все они доблестные воины, одинаково хорошо владеют мечом и луком со стрелами и достаточно сильны, чтобы сразиться с тиграми, будет не очень хорошо смешивать их с другими войсками. Поэтому я нижайше прошу разрешить мне возглавить независимую экспедицию на территорию гуннов, которая отвлечет их внимание и не позволит бросить все силы на армию генерала Ли Гуанли».

На это император ответил, что, если Ли Лин хочет идти на гуннские земли независимо, ему понадобится конница, а основная ее часть уже передана под начало главнокомандующего, и ему нечего дать Ли Лину. Услышав это, Ли Лин немедленно ответил: «Мне не нужна конница. Под моим командованием уже есть пять тысяч пехотинцев, и я прошу лишь разрешения начать предложенную кампанию».

Однако, к сожалению, Ли Лину не дали шанса тщательно подготовиться к своей новой экспедиции. Он или один из его подчиненных написал императору, что осенью кони гуннов в отличной форме и хорошо откормлены, поэтому было бы нежелательно нападать на «северных варваров» в это время года. Лучшим временем, чтобы выступить, будет ранняя весна следующего года, когда лошади еще не оправились после тяжелой зимы. Получив это послание, император разгневался, вообразив, что Ли Лин струсил и пытается просто отсрочить исполнение долга. Поэтому он приказал Ли Лину и его войску начать наступление немедленно.

Наступая прямо на север, Ли Лин зашел далеко вглубь вражеской территории и там столкнулся лицом к лицу с 30-тысячной армией гуннов, в шесть раз превосходящей его собственную. Несмотря на огромный перевес сил противника, он одержал крупную победу и уничтожил несколько тысяч гуннов[42]. Однако, к несчастью для Ли Лина, ему не удалось получить подкрепление, поскольку шаньюй, располагавший бесконечным количеством конницы, за короткое время собрал новую армию, на этот раз, как говорят китайские хроники, насчитывавшую свыше 80 тысяч всадников, что более чем в десять раз превышало число пехотинцев Ли Лина.

Перед лицом такого огромного превосходства противника Ли Лин решил отступить. Отступление проходило медленно в организованном порядке. Гунны преследовали его, и бой продолжался практически на каждом шагу. Во время этого боя Ли Лин сохранял хладнокровие и сумел уничтожить еще три тысячи воинов противника, хотя и его потери были огромными. В конце концов маленький отряд китайских пехотинцев оказался в нескольких милях от Великой стены, и значит, еще немного – и они были бы в безопасности.

Тем временем шаньюй преисполнился естественным уважением к Ли Лину и этой горстке пехотинцев и стал подумывать о том, что ему не удастся их уничтожить. Более того, гунны, обеспокоенные тем, что подошли так близко к китайской границе, испугались, что Ли Лин на самом деле не просто отступает, а старается заманить их в ловушку. Они уже были готовы прекратить преследование и отойти на север в пустыню.

Как раз в этот критический момент один из воинов Ли Лина, рассерженный полученным нагоняем, дезертировал и сбежал в лагерь гуннов. От этого дезертира шаньюй узнал, что Ли Лин, вероятно, не получит подкрепления.

Более того, он узнал, что китайцы пребывают в отчаянном положении, поскольку у них почти не осталось стрел. Обрадованные этими новостями, гунны решили предпринять решительную атаку.

Эта атака стала последней каплей. Китайские войска были деморализованы, и Ли Лин понял, что конец близок. Разбитый в бою, он приготовился встретить свою смерть. Он приказал немногим оставшимся воинам разбиться на мелкие группы и двигаться к границе разными путями в надежде, что кто-нибудь из оставшихся доберется домой живым. В конце концов назад вернулись четыре сотни из пяти тысяч, с которыми военачальник начинал поход, но самого Ли Лина среди них не было.

На самом деле Ли Лин, видимо, не слишком старался бежать. «Как я посмею, – сказал он, – взглянуть в лицо своему господину и сообщить ему о той катастрофе, которая меня постигла?» Поэтому, оказавшись в окружении полчищ гуннов, он спокойно сдался им. Однако шаньюй, вместо того чтобы убить или взять в плен своего поверженного противника, отнесся к нему с большим уважением. И вскоре после этого, когда Ли Лин решил отречься от Китая и поступить на службу к гуннам, ему был пожалован высокий пост командующего одной из частей гуннской армии. Кроме того, он получил в жены одну из дочерей шаньюя. Тот факт, что этот достойный военачальник уже имел жену и семью в Китае, конечно же, не помешал ему наслаждаться своим новым супружеством.

Читая китайские летописи, невольно удивляешься тому, как много китайских военачальников, потерпев крупное поражение, переходили на службу к гуннам, где снова поднимались до высоких постов и наживали состояние. У нас уже была возможность упомянуть об одном или двух подобных случаях, но были и другие, которые нет смысла перечислять. Может показаться странным, что человек, который годами вел в бой китайские армии против гуннов, внезапно оказывался во главе войска гуннов, сражавшегося против китайцев. Однако реальную причину не придется долго искать.

В Китае полководец, действовавший успешно, мог быть уверен, что получит высокую должность и богатство. Но если по какой-то причине (и не всегда по своей вине) он терпел крупную военную неудачу, то знал, что как минимум лишится своей должности и богатства, и при этом должен считать большой удачей, что не лишился головы. Поэтому, потерпев такое поражение, разумный военачальник предпочитал перейти на службу к гуннам, чем, вернувшись в Поднебесную, рисковать, что будет передан в руки военного трибунала.

Судьба, которая затем постигла друзей и родственников Ли Лина, доказала, что он, вероятно, поступил очень мудро, отказавшись возвращаться на родину. Услышав о поражении Ли Лина, император пришел в неописуемую ярость. Желая соответствовать настроению его величества, большинство придворных в один голос винили во всем побежденного командующего. Только великий астролог Сыма Цянь, которого называют китайским Геродотом за его великую книгу «Ши-цзи», или «Исторические записки» (которую мы так часто цитируем), посмел предположить, что Ли Лин был скорее неудачлив, чем некомпетентен. За это проявление гражданского мужества великий историк был без промедления кастрирован.

Немного позже пошли слухи (они оказались ложными), что своими последовавшими за этим победами над китайскими армиями гунны обязаны Ли Лину, натренировавшему их войска. Тогда император, чтобы отомстить ему, приказал предать мечу всех близких родственников Ли Лина, включая мать, младших братьев, жену и детей.

Поражение и захват Ли Лина в 99 г. до н. э. нанесли серьезный удар по самолюбию Поднебесной, но это было ничто по сравнению с невзгодами, выпавшими на долю Ли Гуанли, который считался величайшим из китайских полководцев. Это ведь Ли Гуанли завоевал далекое царство Давань и тем самым вовлек всю Кашгарию в орбиту китайского влияния. Его престиж был огромен, и, когда его послали биться с гуннами, император уверенно ожидал серии громких побед.

Ли Гуанли провел три большие кампании против «северных варваров». Одну он предпринял в 99 г. до н. э. (в тот самый год, когда Ли Лин был разбит и попал в плен к гуннам), другая состоялась два года спустя, в 97 г. до н. э. Затем последовал перерыв длиной в несколько лет, и в 90 г. до н. э. состоялся его последний и самый большой поход на север.

В 99 г. Ли Гуанли вышел из Северо-Западного Китая и двинулся в направлении Небесных гор (Тянь-Шань). Его цель определенно заключалась в том, чтобы вбить клин между гуннами и городами-государствами Кашгарии. Поначалу китайской армии во всем сопутствовал успех. Зайдя далеко вглубь гуннской территории, Ли Гуанли встретил и разгромил несколько крупных отрядов гуннов, убив и захватив в плен более 10 тысяч человек. Но когда он отводил свои войска назад в Китай, его догнала и окружила новая армия гуннов. В течение нескольких дней китайцы просидели в окружении, и за это время их продовольственные запасы практически истощились. В конце концов отряд китайцев под командованием одного из подчиненных Ли Гуанли осуществил блестящий прорыв в гуннском строю, через который удалось вырваться основной части армии. Однако, когда они вернулись в Китай, обнаружилось, что за время кампании погибли две трети китайских солдат.

Китай не мог снести удара, который был нанесен его престижу, в результате того, что Ли Гуанли чуть не оказался в плену, и через два года (в 97 г. до н. э.) три новые армии были отправлены биться с гуннами. Основная армия, которой снова командовал Ли Гуанли, насчитывала более 140 тысяч человек. На этот раз командующий шел прямо от северной границы Китая и нанес удар в самом сердце империи (примерно там, где расположен современный город Улан-Батор.

Услышав о приближении китайской армии, шаньюй отослал гуннских женщин и детей далеко на север, а сам во главе основной армии остался ждать, когда подойдут войска китайцев. Наконец они показались на горизонте, и две армии сошлись в бою. Этот бой не привел к каким-либо существенным результатам, поскольку ни одна из сторон не смогла нанести решающего удара, однако гунны одержали как минимум моральную победу, поскольку вскоре после этого китайцы поняли, что должны отступить, и повернули назад домой. Гунны опять организовали преследование армии Ли Гуанли и нападали на китайцев, но на этот раз это не привело к серьезным последствиям.

Результаты этой кампании оказались настолько разочаровывающими, что прошло несколько лет, прежде чем император смог отдать приказ о новом походе на север. Воодушевленные этим, гунны снова взялись за старое и начали нападать на северную границу Китая. Очевидно, что это не могло продолжаться долго, и в 90 г. до н. э. Ли Гуанли снова поставили во главе армии, которой предстояло идти на гуннов и показать им, что нельзя безнаказанно совершать набеги на Поднебесную империю.

На этот раз командующему снова удалось продвинуться далеко на север, один за другим разбивая отряды гуннов, которые посылали, чтобы остановить его и заставить отступить. Судя по всему, эта кампания предназначалась только для того, чтобы наказать гуннов за их набеги, и не ставила своей целью серьезные военные действия, направленные на уничтожение их государства. По этой причине Ли Гуанли следовало удовлетвориться серией побед, которые он одержал, и вернуться назад в Китай, не подвергая дальнейшему риску успех экспедиции и жизнь своих воинов.

Однако случилось так, что политическая ситуация в его родной стране заставила Ли Гуанли продолжить свою кампанию в тщетной надежде, что ему удастся нанести гуннам по-настоящему сокрушительный удар. К тому времени император У-ди состарился, и возникло множество спекуляций и интриг в отношении того, кто из его сыновей унаследует трон. Не будем забывать, что сестра Ли Гуанли была одной из наложниц императора и матерью мальчика, известного как принц Цзан-И.

Естественно, что Ли Гуанли стремился, чтобы его племянник был объявлен наследником в обход другого, более легитимного претендента (сына императрицы), и с этой целью участвовал в интригах с первым министром, с которым имел родственные связи по линии своей жены.

Пока Ли Гуанли был занят на севере борьбой с гуннами, пришли вести о том, что заговор с целью сделать Цзан-И наследником раскрыт, первый министр (товарищ Ли Гуанли по заговору) публично казнен, и, поскольку сам Ли Гуанли был вне досягаемости, император схватил и отправил за решетку его жену и детей. В отсутствие серьезных боевых действий казалось весьма вероятным, что и сам командующий, несмотря на все его недавние победы, отправится в тюрьму, как только окажется южнее Великой стены. Ли Гуанли подумал, что, добившись в дальнейшем еще более крупных побед над гуннами, он сможет заслужить прощение императора, поэтому вместо того, чтобы сразу же вернуться в Китай, он повел своих воинов на север, где ему удалось догнать и разгромить крупное войско гуннов. Оставшись доволен этим, он повернул на юг и двинулся в направлении Китая.

Однако эта последняя фаза кампании совершенно измотала его армию. Кроме того, воины, сознавая, что их принесли в жертву амбициям военачальника, проявляли недовольство и непослушание. Это стало известно гуннскому шаньюю, поэтому он, не теряя времени, собрал большой отряд конницы и отправился в погоню за отступающей китайской армией. Догнав ее, он применил военную хитрость.

Прекрасно зная, что китайцы обременены огромным обозом, он велел выкопать на их пути глубокие рвы. Когда войско Поднебесной приблизилось к этим траншеям, оно пришло в замешательство и строй нарушился. Для гуннов это был сигнал к началу атаки. Вскоре китайская армия была полностью окружена, а сам Ли Гуанли оказался в руках гуннов.

Как и в случае с Ли Лином и другими китайскими полководцами, гунны вместо того, чтобы обезглавить побежденного Ли Гуанли, отнеслись к нему с большим уважением. Понимая, что в Китае у него нет никакого будущего, пленный командующий добровольно поступил на службу к противнику. И уже очень скоро он оказался женат на гуннской принцессе и стал пользоваться такой благосклонностью гуннского двора, что затмил хитроумного Вэй-лу, который до этого времени играл ведущую роль в империи гуннов.

Нет нужды говорить, что император, получив известие о разгроме своей армии и пленении командующего, страшно разгневался, но ничего не мог сделать. Чтобы показать свой гнев, он немедленно приказал казнить всю семью Ли Гуанли. Однако за оставшиеся ему три года жизни У-ди так и не смог собрать новую армию, чтобы пойти против гуннов, и вынужден был довольствоваться тем, что отправлял к гуннскому двору посланников с оскорбительными письмами. Гунны просто сажали этих дерзких послов в заключение и продолжали спокойно жить своей жизнью.

К тому времени, когда в 87 г. до н. э. император У-ди умер, казалось, что империя гуннов переживала новый этап возрождения, и снова была так же сильна, как пятьдесят лет назад, когда У-ди вступил на трон. Конечно, Китай еще сохранял контроль над Южной Маньчжурией (на востоке) и значительной частью Кашгарии (на западе), но большинству современников наверняка казалось, что эти приобретения подвергаются опасности из-за повторяющихся поражений, которые китайские армии несли от гуннов.

В оставшейся части Центральной Азии гунны в значительной степени восстановили свою прежнюю власть и свой престиж. Хроники с ясностью показывают, что в среде различных народов, обитавших в Туркестане, с гуннскими посланниками обходились гораздо лучше, чем с послами из Китая. Когда в столицу какого-нибудь царства, расположенного в Туркестане, прибывал посланник с письмом от шаньюя, местный правитель бесплатно снабжал его провиантом и средствами передвижения, но когда на сцене появлялся китайский агент, он должен был платить, и щедро платить за провизию и животных, необходимых ему для транспортировки.

Однако случилось так, что реальный упадок империи гуннов начался именно тогда, когда старый китайский император сошел в могилу усталым и горько разочарованным человеком. Суеверные современники верили, что упадок гуннов начался из-за проклятия, которое бросил им умирающий Ли Гуанли.

Не нужно забывать, что, попав в плен, Ли Гуанли перешел на службу к гуннам и занял высокое положение, потеснив в какой-то степени прежнего фаворита Вэй-лу. Вэй-лу, естественно, был недоволен, что вновь прибывший китаец потеснил его, и задумал отомстить. Случай сделать это представился уже скоро, когда очень сильно заболела вдовствующая императрица.

Согласно гуннскому обычаю, лечением занимался колдун (шаман). Вэй-лу использовал свое влияние на «доктора», и в результате тот заявил, что болезнь императрицы вызвана гневом духа прежнего шаньюя. На самом деле дух этого достойного покойника понадобился для того, чтобы через колдуна сказать: «У гуннов давно существует обычай приносить жертвы духам умерших. Гуннские воины раз за разом повторяли, что принесут в жертву Ли Гуанли, как только он окажется у них в руках. Так почему это не было сделано?»

Услышав от дорогого им мертвеца такие слова, легковерные гунны немедленно схватили Ли Гуанли и принесли в жертву разгневанному духу. Когда командующий-перебежчик лежал, умирая, он громко произнес проклятие, сказав: «Моя смерть непременно станет причиной падения гуннов».

И не успели предать смерти Ли Гуанли, как начался сильный дождь, продлившийся несколько месяцев, за которым последовал снегопад, что привело к большому падежу среди гуннских стад, да и сами гунны стали много болеть. Напуганный этими событиями шаньюй приказал возвести специальное святилище в честь духа Ли Гуанли, чтобы как-то успокоить его, но власть и престиж гуннов продолжали таять. Мы, скептически настроенные современные люди, можем посмеяться над рассказами о силе проклятия Ли Гуанли и с легкостью привести другие причины постепенного упадка могущества гуннов, продолжившегося в последующие десятилетия. Прежде всего свои отметины оставили пятьдесят лет постоянной войны с Китаем. Несмотря на то что в последние годы гуннам удавалось отражать нападения всех китайских армий, отправленных против них, это делалось ценой множества убитых и раненых, и популяция гуннов, которая никогда не была особенно многочисленной, не могла себе позволить такую потерю мужской живой силы. Кроме того, табуны лошадей и стада домашнего скота – основа экономической жизни гуннов – очень страдали от поспешных перемещений туда-сюда. Как следствие, все население, вместо того чтобы желать продолжения войны с Поднебесной империей, думало только о том, как бы получить передышку, чтобы восстановить свои потери.

Но что еще хуже, как раз в этот период среди гуннов снова начались внутренние разногласия и волнения, которые временами доходили почти до гражданской войны.

Талантливый царедворец Вэй-лу умер вскоре после того, как ему удалось убрать с дороги своего соперника Ли Гуанли, и с его смертью все государственные дела снова легли на плечи шаньюя и представителей местной наследственной знати, ни один из которых не продемонстрировал большой инициативности или организационных способностей. К этому добавилась ожесточенная борьба за престолонаследие (в 86 г. до н. э., всего через год после смерти У-ди), и в результате несколько влиятельных представителей знати отказались быть придворными или советниками нового шаньюя.

С учетом этих факторов неудивительно обнаружить, что на протяжении этого периода гунны не вели никакой последовательной политики в отношении Китая, ни дружественной, ни агрессивной. Они постоянно колебались между попытками установить взаимопонимание с Поднебесной империей и продолжением набегов на ее северные границы. Так, например, в 81 г. до н. э. гуннский двор добровольно отправил назад в Китай знаменитого посланника Су У, которого держали у себя пленником больше девятнадцати лет. В то же самое время несколько других пленников-китайцев были освобождены и препровождены на границу.

Эти действия не привели к какому-либо заметному изменению политики Китая, и в том же году гунны снова отправили несколько своих отрядов с целью грабежа северных провинций Поднебесной. В данном случае их с легкостью удалось отбить, и многие сотни гуннов погибли, а один из влиятельных племенных вождей был схвачен. Теперь казалось, что отношения гуннов и китайцев зашли в тупик. Китайцы были не в состоянии захватить или уничтожить империю гуннов, в то время как гунны не могли захватить Китай или нанести ему серьезный урон.

Примерно в это же время мы замечаем, что у гуннов появляется тенденция понемногу двигаться на запад – предвестник их более позднего переселения на равнины Туркестана, а затем и их появления на границах Восточной Европы. Причину этого медленного движения на запад отыскать нетрудно. К северу от гуннов были густые сибирские леса, совсем не подходящие для их образа жизни. На юге был Китай, и гунны на собственном горьком опыте убедились, что у них нет никакой надежды на экспансию в этом направлении, пока Китай сохраняет свою политическую и военную организацию. Таким образом, любая попытка экспансии с целью восстановления империи гуннов такой, какой она была в прошедшем веке, могла быть направлена либо на восток (в Маньчжурию), либо на запад (в Кашгарию и Туркестан). Гунны решили сконцентрировать свое внимание на западном направлении.

Их решение двинуться на запад, а не на восток можно отчасти приписать постепенному усилению потомков дунху, ухуаней и сяньби, когда-то так бесповоротно разбитых гуннами. Когда империя гуннов ослабела под ударами китайских армий, ухуани и сяньби не только выскользнули из-под гнета гуннов и восстановили свою независимость, но начали вытеснять их из восточной части их владений. В 78 г. до н. э. до Китая дошли вести о том, что ухуани совершили набег на территорию гуннов, где осквернили гробницы нескольких более ранних гуннских шаньюев. Гуннов так возмутили эти действия, что они немедленно собрали большую армию и нанесли ухуаням ощутимый удар за их дерзость. Но хотя на время это помогло держать ухуаней в узде, гунны, видимо, понимали, что рано или поздно ухуани и сяньби восстановят силы, поэтому будет разумней сосредоточить внимание на западном направлении.

Одним из самых важных результатов движения гуннов на запад стало возобновление военных действий между гуннами и усунями. Гунны захватили некоторые части территории усуней в Джунгарии. Немного позднее гуннский шаньюй отправил к усуням посланника, требуя, чтобы они выдали китайскую принцессу, которая была замужем за их правителем, в знак того, что добровольно разрывают свой союз с китайцами и восстанавливают свой прежний статус вассалов гуннской империи.

Тогда китайская принцесса, несомненно, по наущению своего мужа, правителя усуней, отправила императору Китая жалостное послание с просьбой оказать военную помощь. В это время в Китае правил император Чжао-ди, внук и преемник великого У-ди. Чжао-ди был еще юнцом, к тому же юнцом с невысоким уровнем инициативности и агрессивности. Вместо того чтобы самостоятельно предпринять решительные действия, он вынес вопрос на рассмотрение своего совета. Пока совет обсуждал проблему, юный император умер (74 г. до н. э.).

Его смерть стала причиной больших внутренних неурядиц в Поднебесной империи, поэтому для помощи усуням так ничего и не было сделано. Но не успел его преемник[43], император Сюань-ди (77–49 гг. до н. э.), взойти на трон, как китайская принцесса, которая по-прежнему отказывалась сдаться гуннам, снова написала китайскому двору, умоляя о помощи и утверждая, что гунны имеют очевидное намерение разорвать все связи между усунями и Китаем. На этот раз ее призыв не пропал даром. Китайский двор принял решение сделать призыв Джунгарии о помощи основанием для очередной крупномасштабной попытки сокрушить гуннов раз и навсегда. Эта кампания, состоявшаяся в 72 г. до н. э., стала первой большой наступательной операцией, предпринятой китайцами против гуннов со времен трагически закончившейся (за восемнадцать лет до этого, в 90 г. до н. э.) авантюры Ли Гуанли.

На этот раз Китай собрал не менее пяти отдельных армий, каждой из которых командовал видный и предположительно способный военачальник. Каждая из этих армий должна была одновременно с другими напасть на гуннов в разных местах их владений, чтобы они не смогли сосредоточить силы в одном месте. В общей сложности китайские армии насчитывали больше 150 тысяч человек. Кроме того, чрезвычайно ловкий китайский командир по имени Чан Хуэй, который долгое время провел в плену у гуннов и потому хорошо знал пути, которыми могли двигаться кочевники, был послан к усуням в качестве связного, а также чтобы организовать местные войска и начать атаку на гуннские владения с фланга.

Все пять китайских армий сумели войти на территорию империи гуннов и нанести ей определенный материальный урон. Но более важно, что китайцам удалось отвести свои войска за Великую стену, не позволив силам гуннов организовать погоню и нанесение им ответного удара, как случи лось во время кампании Ли Гуанли и многих других китайских командующих. Уже одно это стало большим достижением. Тем не менее китайский двор был в некоторой степени разочарован этой кампанией в целом, поскольку нанести гуннам по-настоящему сокрушительного удара не удалось.

Двое из пяти командующих по возвращении в Китай были преданы военному трибуналу. Одного из них, носившего высокое звание «полководец с зубами тигра», обвинили в том, что он зашел недостаточно далеко на территорию гуннов, а также, вернувшись домой, преувеличил число убитых и захваченных в плен гуннов. Другой военачальник был обвинен в еще более тяжких преступлениях. Его обвинили в том, что он изнасиловал или как минимум соблазнил вдову своего подчиненного, когда его труп еще не успел остыть в могиле, что у китайцев считалось очень серьезным проступком. Однако важнее было то, что он не проявил достаточного рвения в попытке встретиться с армией врага и атаковать ее.

По-видимому, двигаясь на север, он обнаружил практически безлюдную землю, поэтому смог убить или взять в плен только девятнадцать гуннов. Как раз в это время он встретил китайского посланника, который возвращался с севера и сказал ему, что на расстоянии нескольких миль от них расположился лагерь гуннской армии. Очевидно, что командующий был обязан идти вперед и напасть на гуннов, однако этот достойный командир устал после долгого перехода по пустыне и очень хотел вернуться в свой благословенный Китай, поэтому он велел посланнику никому не говорить о присутствии вражеской армии и приказал своим войскам тронуться в обратный путь. К несчастью для него, вскоре после его возвращения домой вся история вскрылась, а дальше был военный трибунал. Пока дела этих двух командующих еще находились на рассмотрении суда, оба они решили прервать всякое дальнейшее разбирательство и покончили с собой.

Трем оставшимся командующим удалось избежать судебных разбирательств в отношении их действий. В целом было признано, что они не добились никаких больших побед и не снискали громкой славы. Официальное заявление гласило, что они убили и захватили в плен такое сравнительно небольшое число гуннов не по причине своей некомпетентности, а потому, что гунны, узнав об их приближении, начали отступать, уводя с собой не только старых и слабых членов племен, но и свои стада. И в конце концов, в Китае никогда не было такого, чтобы под трибунал отдавали сразу всех ведущих командующих.

По сравнению с пятью полководцами, непосредственно командовавшими китайскими войсками, Чан Хуэй, которого отправили для взаимодействия с усунями, оказался бесконечно успешней. С помощью Чан Хуэя царь усуней собрал армию из 50 тысяч всадников, которые выступили из Джунгарии на восток и обрушились на западный фланг гуннов, нанеся им огромный урон. Усуни захватили дядю, шурина и дочь шаньюя и еще 40 тысяч гуннов, не говоря уже о большом количестве добычи.

Несмотря на то что Чан Хуэй оказал или, по крайней мере, заявлял, что оказал усуням огромную помощь в создании армии, усуни настояли на том, чтобы все пленные гунны и вся добыча остались у них. Когда Чан Хуэй возразил, указывая на несправедливость дележа добычи, усуни тут же отобрали у него должностную грамоту и печать и отправили его назад в Китай. После того как он так сильно потерял лицо из-за этих унижений, Чан Хуэй был уверен, что его отдадут под трибунал и казнят. Однако, к его удивлению, император, который понимал, что Чан Хуэй сделал намного больше, чем все пять армейских командующих, пожаловал униженному командиру-посланнику титул маркиза и даже отправил его назад к усуням с очередной миссией – раздача подарков этим буйным союзникам.

Кампания 72–71 гг. до н. э., хотя и не принесла Китайской империи большой славы, положила начало реального конца империи гуннов. В конце 71 г. до н. э. гуннский шаньюй предпринял последнее отчаянное усилие восстановить убывающие богатства своей империи. Следует отметить, что он направил свою кампанию не против Китая, а против усуней, главного источника его недавних неприятностей. Шаньюй провел свои войска через Алтайские горы (Монгольский Алтай) в Джунгарию и неожиданно напал на усуней. Поскольку это наступление имело место зимой, когда военных действий можно было ожидать меньше всего, ему удалось захватить большое число старых и слабых членов усуньских племен, которые не смогли убежать. На тот момент гуннам пришлось довольствоваться этим нападением, и их войска, не дожидаясь битвы с основными силами усуней, приготовились вернуться в Монголию.

Как раз в то время, когда они, вероятно, перебирались через горы Монгольского Алтая, гунны столкнулись с непреодолимым кошмаром в виде сильнейшего снегопада. Тысячи и тысячи гуннов и их лошадей умерли от холода, и, по рассказам, домой вернулось только десять процентов от первоначального состава армии.

Новости об этой катастрофе молниеносно разнеслись по широким равнинам Центральной Азии и населявшим их народам, и большинство из тех, кто раньше был вассалом гуннов, воспользовались этим случаем, чтобы отомстить людям, которые так долго были их ненавистными повелителями и хозяевами. Почти одновременно с усунями на западе динлины на севере и ухуани на востоке отказались признавать себя вассалами гуннов и стали совершать набеги на их территорию. Когда дело дошло до того, чтобы воспользоваться этим преимуществом, китайцы, не желая отставать от других, отправили с юга три армии, и на сей раз командующие из Поднебесной смогли уничтожить и захватить много тысяч «северных варваров», не опасаясь их мести.

В довершение всех злоключений во всех частях гуннских владений разразился страшный голод, в результате которого, как утверждается, погибло свыше трети всего населения и больше половины табунов и стад. Могущественная империя прежних времен, которая когда-то была серьезным соперником Китайской империи, оказалась повержена и могла надеяться только на то, что несколько лет мира и покоя позволят ей восстановить силы.

С учетом страшных потерь, которые они понесли, в сочетании с таким несчастьем, как голод, гунны проявили большой запас стойкости, чтобы избежать полного исчезновения. Из летописей видно, что в последующие годы их жизнестойкость в условиях атак со всех сторон оказалась такой сильной, что им удавалось снова и снова собирать войско и даже неоднократно совершать нападения на северные границы Китая.

Однако все надежды на восстановление гуннской власти были полностью уничтожены внутренними беспорядками, охватившими царство гуннов в это самое время. Шаньюй, правивший ими с 60 по 58 г. до н. э., который сам узурпировал власть у императорского семейства, оказался настолько жестоким и непопулярным, что в стране повсеместно разразилась гражданская война.

Даже после того, как этот правитель был вынужден совершить самоубийство и в 58 г. до н. э. трон занял законный претендент (его имя, Хуханье, стоит запомнить, поскольку в дальнейшем он сыграл важную роль в истории), порядок так и не удалось восстановить. К тому времени гунны так привыкли к кровопролитным схваткам между претендентами, что им трудно было снова привыкнуть к единой власти. Фактически в период 58–55 гг. до н. э. место шаньюя занимали не меньше пяти правителей, каждый из которых устраивал кровавые кампании против других.

К 55 г. до н. э. Хуханье удалось ликвидировать четырех своих соперников, но не успел он это сделать, как его собственный брат по имени Чжичжи поднял мятеж, чем привел Хуханье в несказанное замешательство. Ни одному из братьев не удавалось одержать решающую победу над другим, поэтому на следующие два десятилетия Монголия оказалась разделена на два отдельных царства, которые обычно называют Северным и Южным царствами. Основные силы Чжичжи находились на севере (теперь это называется Внешней Монголией [Монголией, в 1921–1992 гг. Монгольская Народная Республика]), тогда как Хуханье взял под свой контроль юг (нынешнюю Внутреннюю Монголию [в составе Китая]).

Это великое разделение гуннов на северную и южную части давало огромное преимущество Китаю. Как и следовало ожидать, гунны были так заняты своей внутренней борьбой, что не имели ни малейшей возможности нападать на Поднебесную империю. Но гораздо более важным был тот факт, что в 53 г. до н. э. правитель Южного царства Хуханье ощутил такое сильное давление со стороны орд своего брата, что собрал большой совет из представителей своей знати и поставил вопрос о том, чтобы искать защиты путем официального подчинения китайской юрисдикции.

Нет нужды говорить, что это предложение стало предметом жарких споров. Большая часть гуннской знати категорически возражала против такой идеи. Они говорили: «Обычаем гуннов всегда было действовать смело и презирать раболепие. Они жили, готовые в любой момент вскочить на своих коней и броситься в бой, не боясь смерти. Именно поэтому их имя и слава разнеслись так широко».

«Сейчас речь, безусловно, идет о борьбе старшего брата с младшим за власть в царстве, так какая разница, кто из них погибнет, если царский дом сохранится и продолжит давать империи правителей? Каким бы сильным ни был Китай, он никогда не мог сокрушить гуннов. Тогда зачем нам соглашаться на китайское правление? Сделать это означало бы порвать со всеми нашими традициями и оскорбить духи наших прошлых правителей. Мы стали бы посмешищем в глазах других наций».

Однако один или два самых близких советника шаньюя, подходившие к делу с реалистичной точки зрения, высказывались горячо в поддержку того, чтобы выразить свою покорность Поднебесной империи. «Каждой стране свойственно переживать период процветания и период упадка. Сейчас мы повсюду видим подавляющее влияние Китая, простирающееся даже до усуней и городов-государств Кашгарии. Гунны уже много десятилетий пребывают в упадке, и у нас нет шансов восстановить свои былые богатства. Несмотря на все наши усилия, у нас нет ни одного дня покоя. Если мы сейчас смиримся с неизбежностью и подчинимся Китаю, у нас будет мир и спокойствие, если нет, нас и дальше ждут опасности и неопределенность».

Несмотря на то что знатные гунны, выступавшие за этот план, были в явном меньшинстве, их аргументы полностью убедили самого Хуханье, и он силой заставил других согласиться с ним. Двинувшись на юг во главе своих орд, он, в конце концов, подъехал к Великой Китайской стене. Оттуда к китайскому двору был отправлен посланник, чтобы объявить, что гунны готовы официально подчиниться и просят, чтобы им назначили время, когда шаньюй сможет лично явиться на поклон к императору.

Появление посланника привело весь двор в большое изумление и волнение. Наряду с всеобщим ликованием возникло много разногласий в отношении того, как вести себя с шаньюем, когда тот лично явится ко двору. Нужно ли заставить его падать ниц, или достаточно, чтобы он просто поклонился? Должен ли он получить ранг выше или ниже, чем у правителей других государств, которые теперь входили в состав Поднебесной империи? Эти и сотни подобных вопросов привели китайцев с их любовью к ритуалам в большое смятение. Наконец император, к собственному удовлетворению, решил этот вопрос. С шаньюем следовало обойтись как с дружественным вассалом, которому подобает пользоваться привилегиями гостя, а не побежденного врага. Ему нужно было предоставить преимущество перед другими вассальными князьями, но, обращаясь к императору, он должен был называть себя «ваш слуга». Однако он не обязан был называться по имени. В отношении последнего условия нужно отметить, что, согласно китайскому этикету, использование чьего-то имени вместо личного местоимения считалось знаком полного подчинения собеседника.

Как только все эти сложные вопросы удалось решить, торжественный визит Хуханье стал возможным. Этот визит состоялся во время празднования нового, 51 г. до н. э. и со стороны китайцев стал поводом для пышной демонстрации своего могущества. Шаньюю уделили большое внимание, чтобы убедить его оставаться вассалом Китая. Кроме того, ему и его сопровождающим вручили множество ценных подарков. В конце концов, надо же было показать гуннам, что они не напрасно приняли решение подчиниться Сыну Неба.

Теперь давайте на время оставим гуннов и обратимся к событиям, происходившим в Кашгарии и Джунгарии в период с 100 по 51 г. до н. э.

Коротко можно сказать, что большую часть этого времени китайцы потратили, чтобы распространить и консолидировать свою власть в этом регионе. Завоевание Даваня (Ферганы) в 101 г. до н. э. положило начало китайскому доминированию над многочисленными городами-государствами, на которые была разделена Кашгария, но в течение многих десятилетий китайский двор был не способен добиться прямого и эффективного контроля над регионом в целом. По сути дела, китайский контроль в Кашгарии в значительной степени был блефом, или, выражаясь более учтиво, вопросом военного престижа.

Пока Китаю удавалось одерживать победы над гуннами и другими сильными противниками, правители мелких кашгарских государств были готовы держать заложников при китайском дворе и позволяли китайцам давать им советы в важных политических делах. Но каждый раз, когда гунны добивались победы над китайцами, те же самые правители становились чрезвычайно своенравными, и на какое-то время китайский контроль становился практически номинальным.

В течение этого периода у Китая имелось два плацдарма для своих операций, находившихся под его полным непосредственным контролем. Одним из них был регион к востоку от озера Лобнор, который китайцы отобрали у гуннов в 121 г. до н. э. и поделили на четыре административных района, самым важным из которых стал Дунхуань. Этот регион был и остается составной частью Китая. Поскольку он непосредственно примыкал к китайской территории и к тому времени уже был населен преимущественно китайцами, обеспечение контроля над ним и его защиты не составляло большого труда.

Другая база для действий китайцев располагалась в далекой Северной Кашгарии, между городами-государствами Куча и Карашар. В этом районе Китай основал две колонии, одну в Лунтае, другую в Кули. Их обитатели, в большинстве своем выходцы из самого Китая, были обязаны в случае необходимости нести военную службу, но в основном им позволялось вести жизнь обычных поселенцев, занимавшихся главным образом земледелием. Продукты, которые выращивали эти люди, служили большим подспорьем для китайских посольств, время от времени проходивших через Кашгарию. Каждая из этих колоний управлялась собственным магистратом, но постепенно губернатор Кули взял под свой контроль всю деятельность китайцев в бассейне реки Тарим.

Две колонии представляли собой китайский островок среди достаточно недружелюбного моря. Поскольку его окружали народы, совершенно чуждые китайцам по происхождению и языку, то для выживания колонистов прежде всего требовалось поддерживать непрерывную связь с родиной через ее форпост в Дунхуане. Как следствие, в течение этого периода китайцам приходилось с особым вниманием следить за положением дел в небольшом царстве Лоулань, которое располагалось вблизи озера Лобнор и почти полностью блокировало проход между самим Китаем и его колониями в Северной Кашгарии. Поэтому не стоит удивляться, что в период с 100 по 77 г. до н. э. (когда Лоулань находился в полном подчинении Китаю) китайские записи, относящиеся к ранней истории Кашгарии, почти полностью посвящены исключительно Лоуланю в ущерб большинству других местных государств.

Не следует забывать, что одно из первых китайских деяний в Кашгарии заключалось в захвате царя Лоуланя (108 г. до н. э.). В 100 г. до н. э. снова возникла необходимость, прибрать к рукам правителя этого царства, чтобы заставить его проявлять большую покорность интересам Китая. Но, даже несмотря на это, упрямый монарх держал одного заложника при дворе китайского императора, а другого – при дворе гуннского шаньюя.

В 92 г. до н. э. этот царь умер, и после его смерти сложилась любопытная ситуация. Его старший сын и наследник пребывал в Китае в качестве заложника, однако китайцы не могли отправить его назад, чтобы он занял отцовский трон. Причина заключалась в том, что, пока этот лоуланьский принц жил при дворе императора, его поймали в гареме и в качестве наказания кастрировали. Поскольку китайцы не хотели, чтобы жители Лоуланя узнали об этом небольшом происшествии, они отправили посланника с сообщением, что наследник так полюбился Сыну Неба, что его величество не в состоянии расстаться с ним. Таким образом желательно, чтобы занять трон разрешили младшему брату наследника.

Так и было сделано, но вскоре новый правитель умер, и трон унаследовал его сын, который какое-то время провел в качестве заложника при дворе гуннов и был настроен определенно в их пользу. Китайцы изо всех сил старались убедить нового монарха приехать к ним, однако у того имелись большие подозрения в отношении того, что может с ним случиться во время этого визита, и он, поблагодарив, отказался от приглашения.

Со временем этот правитель становился все более и более антикитайским в своих политических предпочтениях. Китайские летописи достаточно честно признают, что у него и его подданных было много причин не любить китайцев, поскольку «китайские военачальники» и другие официальные лица из Поднебесной, проходившие через Лоулань, часто грабили местных жителей, плохо с ними обращались и заставляли их отдавать продукты и другие товары по ценам низким до смешного. Но, даже несмотря на это, китайцы не могли допустить, чтобы вопросы мелкой несправедливости стояли на пути обеспечения имперских коммуникаций, и после того, как один из официальных представителей, проезжавших через Лоулань, был убит, правительство Поднебесной империи решило, что настало время для решительных действий.

Однако случилось так, что момент для отправки большой карательной экспедиции в Кашгарию был крайне неудобным, поэтому китайцы решили прибегнуть к небольшому обману. В 77 г. до н. э. одного видного китайского полководца отправили в Западный край посмотреть, что можно сделать. Этот военачальник взял с собой лишь небольшой отряд отборных воинов, но позаботился о том, чтобы прихватить достаточно большое количество шелка, парчи, золотых украшений и других ценных предметов. Двигаясь вперед, он старательно распространял информацию о том, что послан с дружеским визитом и подарками к правителям некоторых царств Западного края.

Когда он прибыл в Лоулань, местного царя наконец удалось заманить в китайский лагерь, хотя монарх позаботился о том, чтобы взять с собой хорошую охрану. Военачальник из Поднебесной принял своего царственного гостя с подчеркнутым дружелюбием и после вручения подарков велел подать угощение. Во время этого пиршества царя щедро угощали вином, и, когда он достаточно опьянел, чтобы забыть о своих подозрениях, китайский военачальник прошептал ему: «Мой хозяин, Сын Неба приказал мне сообщить вам секретные сведения. Пойдемте в мою палатку, чтобы нас не потревожили».

Монарх встал и, спотыкаясь, прошел в соседнюю палатку. Когда мужчины погрузились в дружескую беседу, двое воинов подкрались сзади и закололи царя в самое сердце. Обитатели Лоуланя были так потрясены этим поступком, что не смогли отомстить за коварство. Вместо этого они покорно последовали совету китайского военачальника и посадили на трон младшего брата убитого царя, известного своими в высшей степени прокитайскими взглядами. Интересно, что за эту акцию китайский военачальник получил в награду от императора титул маркиза и феодальное поместье. Сами убийцы тоже были щедро вознаграждены.

Китайцы тщательно следили за тем, чтобы было сделано все возможное, дабы новый царь Лоуланя полностью подчинялся их интересам. Его осыпали подарками и прислали в супруги китайскую принцессу. Очевидно, он понимал, чего от него ждут, потому что вскоре после своего воцарения направил императору Поднебесной прошение, в котором писал: «Мой предшественник (убитый царь) оставил после себя нескольких сыновей, которые хотят убить меня. Сам я, вернувшись после долгого пребывания в Китае, чувствую себя слабым и одиноким. Поэтому я был бы рад, если бы Китай предоставил мне военную охрану. Так случилось, что в центре моих владений есть место под названием Исунь, где земля очень плодородна. Я был бы рад предложить, чтобы Китай отправил военный отряд и основал в Исуне военно-земледельческую колонию, и эта колония могла бы защищать меня от врагов».

Китайцы с удовольствием приняли это приглашение, и вскоре новая колония была благополучно создана. Появление китайской колонии ознаменовало конец Лоуланя как действительно независимого царства. Несмотря на то, что местным царям позволяли оставаться на троне, они были не более чем марионетки в руках китайских чиновников. Чтобы еще больше подчеркнуть этот новый статус, китайцы упразднили само название Лоулань, и государство стало называться Шаньшань.

Как только Лоулань удалось полностью подчинить, Китай смог более активно интересоваться внутренними делами других царств Кашгарии. Одним из первых государств, в полной мере ощутивших на себе военное и дипломатическое давление Китая, стало царство Куча. В то время оно являлось одним из самых сильных царств Северной Кашгарии и вызывало особый интерес Поднебесной, поскольку с запада непосредственно граничило с китайскими колониями.

Еще до того, как китайцы завершили завоевание Лоуланя, они уже вступили в серьезный конфликт с царем Кучи, и в какой-то момент кучийцы захватили и убили гражданского наместника, в чьем ведении находились китайские колонии. Тогда китайцы не решились мстить за это оскорбление и сделали вид, что не поняли, как это произошло, объявив случившееся несчастным случаем. Однако через несколько лет, а точнее, вскоре после 71 г. до н. э., Китай понял, что его позиции заметно укрепились. Царство Лоулань было полностью подчинено. К тому же китайцы при содействии усуней нанесли ощутимое поражение гуннам. Воспользовавшись этой ситуацией, Китай приказал своему верному военачальнику Чан Хуэю, который как раз возвращался из своей второй поездки к усуням, подойти к Куче и посмотреть, сможет ли он покарать это царство.

Когда армия Чан Хуэя подошла к столице, царь Кучи, сильно испугавшись, предложил начать переговоры. Он сказал, что сам лично не виноват в убийстве китайского наместника, поскольку вся эта история происходила при его предшественнике. Более того, истинным виновником был не его предшественник, а один из министров последнего, который в то время осуществлял верховную власть. Чтобы подчеркнуть свою невиновность, царь велел немедленно схватить министра, который был еще жив, и передал его командующему китайской армией.

Чан Хуэй тут же приказал отрубить голову этому бедняге, однако приостановил военные действия против царствующего монарха Кучи, полагая, что сила и престиж Поднебесной произвели на него достаточно сильное впечатление. В данном случае решение Чан Хуэя оказалось весьма разумным, поскольку в дальнейшем царь Кучи вел себя очень смирно и всячески демонстрировал свою симпатию к Китаю.

Вскоре после этого он женился на дочери царицы усуней, которая, как мы помним, сама была китайской принцессой. Супруга царя Кучи продолжала внушать своему мужу восхищение перед китайской цивилизацией, и в 65 г. до н. э. монаршая чета приехала в Поднебесную империю с официальным визитом. Встреча, которую ему приготовили, так поразила правителя Кучи, что в дальнейшем он сделал свои визиты регулярными.

Более того, он попытался внедрить в своем царстве многие элементы культуры, которые увидел в китайской столице. Так, например, он основал для себя новую столицу, улицы и стены которой были выстроены на китайский манер. Затем он заставил своих придворных носить китайские костюмы, а весь дворцовый церемониал был пересмотрен так, что стал очень сильно напоминать пышные ритуалы при дворе Сына Неба.

Эта политика китаизации, видимо, вызывала немало насмешек у правителей других кашгарских государств. Говорят, что они часто повторяли: «Осел, но не совсем осел, лошадь, но не совсем лошадь – такое животное называют мулом, и оно очень сильно напоминает нам царя Кучи». Однако достойный царь Кучи не обращал внимания на эти насмешки и продолжал еще больше укреплять узы, связывавшие его с Поднебесной империей, а после его смерти ту же политику продолжил его сын.

Среди других кашгарских государств того периода у Китая возник явный конфликт только с одним, а именно с царством Яркенд, которое в то время, по-видимому, являлось самым сильным государством в южной части Кашгарии. Проблемы в этом регионе возникли, когда некий царь Яркенда умер бездетным. У него, правда, было несколько братьев, но вместо того, чтобы оставить трон одному из этих кровных родственников, царь выбрал в качестве наследника юношу по имени Ваньнянь – сына царя усуней и его китайской супруги. Остается загадкой, почему этот юноша из царства кочевников-усуней, обитавших далеко на севере и, насколько нам известно, не имевший никаких родственных связей с умершим царем, был выбран править его страной.

Китайские летописи пишут только, что царь Яркенда очень полюбил молодого человека и что жители царства согласились с его выбором, считая, что пребывание на троне этого полуусуня-полукитайца доставит удовольствие и царству усуней, и Китайской империи. Таким образом, Ваньняня по всем правилам возвели на трон царя Яркенда, но вскоре выяснилось, что выбор был неудачным, поскольку Ваньнянь оказался жестоким и безответственным правителем. Воспользовавшись его растущей непопулярностью, младший брат покойного монарха поднял мятеж, убил Ваньняня и сам сел на трон. Все это произошло в 65 г. до н. э.

Не удовлетворившись удачным государственным переворотом, новый царь Яркенда поднял восстание против Китая. Он убил китайского посланника, который в то время случайно оказался по соседству, а затем, испугавшись мести со стороны китайцев, начал призывать все государства Южной Кашгарии объединиться, чтобы покончить с притязаниями Китая на сюзеренитет в этом регионе.

Он распространил слухи, что гуннам удалось снова захватить Гуши (Турфан) и что все государства Северной Кашгарии подняли восстание против китайского владычества. Несмотря на то что эти слухи были по большей части необоснованными, с их помощью удалось очень успешно сплотить все мелкие государства Южной Кашгарии вокруг царя Яркенда, и на какое-то время Китай полностью потерял контроль над этим регионом.

Безусловно, положение Китая в Западном крае империи оказалось весьма рискованным, и ее территории, завоеванные за последние пятьдесят лет, могли быть с легкостью потеряны, если бы не решимость и расторопность китайского чиновника по имени Фэн Фэн-ши, который по воле случая оказался в то время в царстве Лоулань, или Шань-шань. Этот чиновник приехал в Кашгарию с дипломатической, а не военной миссией, но, не дожидаясь разрешения от своего правительства, немедленно под свою ответственность поднял армию и, двинувшись на юго-запад, успешно взял город Яркенд. Мятежный царь Яркенда покончил с собой, и его преемником стал племянник, который пообещал полностью подчиняться китайцам.

Как ни странно, блестящая военная операция Фэн Фэн-ши стала предметом ожесточенных споров в китайском совете министров. Многие люди, включая самого императора, хотели наградить бесстрашного чиновника, пожаловав ему дворянский титул и поместье. Однако другие члены высшего совета возражали, утверждая, что достойного Фэна надо не наградить, а наказать за то, что он посмел провести такую важную операцию под свою ответственность. В конце концов был достигнут компромисс, и Фэна наградили, сделав его камергером двора, но так и не пожаловав ему титула. Хотя Фэна лишили заслуженной награды, удар, который он нанес Южной Кашгарии, вкупе с работой Чан Хуэя в Северной Кашгарии означали, что в течение нескольких десятилетий власть Китая была вне опасности.

Теперь, когда Лоулань, вся Южная Кашгария и большая часть Северной Кашгарии были под их контролем, китайцам оставалось сделать еще один шаг для обеспечения надежной безопасности Западного края. А это означало нанести сокрушительный удар по стратегически важному государству Гуши (Турфан).

На самом деле Турфанская впадина является скорее северо-восточным ответвлением Таримского бассейна (Кашгарии), чем составной частью этого региона. В то же время, пока эта впадина оставалась в чужих недружественных руках, китайцы постоянно пребывали в страхе, что какая-нибудь военная кампания может закончиться тем, что между исконной территорией Китая и Кашгарией будет вбит клин. Стратегическое положение царства Гуши усиливал тот факт, что это государство занимало очень большую площадь, и в его владения входила не только вся Турфанская впадина, но и значительная территория к северу от гор Тянь-Шань.

Фактически Гуши было единственным значительным государством Кашгарии, территория которого простиралась по обеим сторонам этой большой горной системы. Важность этого факта очевидна, поскольку он означает, что в районе, находившемся к северу от Тянь-Шаня, царство Гуши непосредственно соседствовало с гуннами, а в районе южнее Тянь-Шаня это государство могло в любой момент бросить войска на соседние государства Кашгарии, не дожидаясь хорошей погоды, которая позволила бы провести армию через горные проходы.

Поэтому неудивительно, что в течение всего периода, который мы рассматриваем (100—51 гг. до н. э.), и китайцы, и гунны прилагали большие усилия, чтобы обеспечить эффективный контроль над этим стратегически важным буферным государством. И гунны, и китайцы так упорно старались этого добиться, а военная удача была так непостоянна, что контроль над Гуши постоянно переходил то к одной стороне, то к другой. Не менее четырех раз в результате решительных военных кампаний китайцам удавалось вовлечь царей Гуши (Турфана) в орбиту своего влияния, но гунны, удвоив свои усилия, каждый раз лишали их доминирующего положения, и китайцам приходилось начинать все сначала.

К счастью, нам нет необходимости заниматься утомительным изучением всех подробностей того, как контроль над Гуши переходил из рук в руки. Достаточно отметить, что в 60 г. до н. э. китайцы смогли нанести финальный удар, который окончательно и бесповоротно вовлек весь регион Турфана и окружающие территории в орбиту Поднебесной империи.

Следует заметить, что этот удар удалось нанести только после того, как гунны оказались парализованы гражданской войной и предательством. Вскоре после создания гуннской империи возникла практика передавать контроль над кашгарскими государствами должностному лицу, известному как царь-риджу. Со временем, как мы видели, роль повелителей многих из этих государств перешла от гуннов к китайцам, но такие царства, как Гуши (Турфан), которые по-прежнему оставались под властью гуннов, продолжали поддерживать отношения с ними через того, кто занимал пост царя-риджу.

Как известно, в 60 г. до н. э. трон занял новый шаньюй, человек крайне непопулярный у многих представителей знати. Среди тех, кому не нравился новый правитель, был и тогдашний царь-риджу. Он питал к шаньюю настолько сильную неприязнь, что счел более предпочтительным подчиниться Китаю, чем оставаться под властью своего ненавистного повелителя. Однако вместо того, чтобы поехать прямо в Китай, этот недовольный аристократ приехал в Кашгарию и вместе со своими соратниками сдался военачальнику Жэн Ги, который помимо того, что был наместником китайской колонии в Кули, являлся также главным представителем Китайской империи в Кашгарии.

Жэн Ги был человеком на редкость прозорливым и обладал сильным характером. Он сразу увидел, что подчинение царя-риджу Китаю дает китайцам блестящую возможность нанести решающий удар в Гуши, не опасаясь вмешательства гуннов. Что он и сделал. Используя эту возможность, он не только смог завоевать весь регион, который занимало это государство, но, желая на будущее устранить опасность, исходившую из этого региона, разделил Гуши на несколько мелких царств.

Как мы уже знаем, среди всех кашгарских царств только Гуши имело земли и на южной, и на северной стороне Тянь-Шаня. Воспользовавшись этой естественной границей, существовавшей внутри государства, Жэн Ги поначалу создал Северный Гуши и Южный Гуши, первый из которых располагался с северной, а второй с южной стороны большой горной системы. Однако этого показалось недостаточно. Поскольку регион на севере Тянь-Шаня находился в непосредственной близости от гуннов и был труднодоступным для китайской армии, Жэн Ги решил, что было бы неразумно позволить Северному Гуши занимать всю территорию, принадлежавшую царству до его разделения, и разделил этот регион на шесть небольших малозначимых государств.

На этот раз смелые действия этого талантливого человека не остались без награды. На следующий год после описанных событий Жэн Ги получил не только дворянский титул и великолепное поместье, но и новое интересное назначение в Кашгарии.

Как мы уже знаем, к тому времени в каждой из китайских колоний в Северной Кашгарии находился по меньшей мере один военачальник. Со временем стало принято считать, что командующий из Кули обладает самыми высокими полномочиями в том, что касается окрестных государств, однако это была скорее негласная договоренность и обычай, чем узаконенный статус или официальное правило. Теперь же, когда всю Кашгарию благополучно подчинили Поднебесной империи, признали желательным официально учредить должность, держатель которой обладал всей полнотой власти в вопросах защиты интересов Китая в Западном крае. Человеку, занимавшему эту должность, присваивался титул верховного наместника. Можно сказать, что держатель этой должности фактически являлся генерал-губернатором Кашгарии, которому подчинялись командующие китайских гарнизонов и колоний. Кроме того, он должен был осуществлять надзор за положением дел в различных местных царствах и княжествах, а также поддерживать контакты с более удаленными государствами, окружавшими Кашгарию, такими как царство усуней и кангюев, и информировать китайский двор о том, что происходит на этой территории.

В знак признания его заслуг Жэн Ги стал первым человеком, назначенным на должность верховного наместника, и служил на этом посту с честью и доблестью. Кстати, одним из его первых актов стало создание новой столицы в укрепленном городе Улэй на севере Кашгарии, на полпути между двумя старыми колониями в Лунтае и Кули. В этой столице, естественно, разместился гарнизон и штаб-квартира для многочисленных административных чиновников, при этом старым колониям было позволено остаться под управлением своих прежних наместников.

Учреждение поста верховного наместника положило конец прежнему периоду взаимоотношений между Китаем и Западным краем и ознаменовало начало новой эры. До этого времени большинство мелких кашгарских царств подчинялись Китаю, но делали это каждое в отдельности. Теперь все они вошли в состав Поднебесной империи.

В течение этого периода Китай не предпринимал особых усилий, чтобы включить в состав своей империи какие-то страны Запада, расположенные за пределами Кашгарии. Тем не менее он продолжал поддерживать активные контакты с Даванем (Ферганой), царством кангюев, владениями юэчжей и другими странами в далеком Туркестане. Китай часто обменивался с этими странами посольствами, каждое из которых сопровождали обозы с местными товарами. Китай тщательно следил за тем, чтобы все товары, которые китайские посланники раздавали на Западе, назывались «подарками», а те, которые привозили посланники из западных стран, именовались «данью».

С помощью того или иного словесного ухищрения Китай заявлял, что имеет «власть суверена» над этими туркестанскими царствами. Однако китайские власти были осторожны и никогда не использовали права, которые предполагала эта власть, и, безусловно, никогда не пытались вмешиваться во внутренние дела этих отдаленных владений. Только в случае усуней, которые жили сразу же к северу от Кашгарии и, значит, гораздо ближе к Китаю, дела обстояли несколько иначе. Здесь Китай несколько раз обжег руки в попытке реализовать реальные, а не номинальные права суверена.

Большую часть времени в тот период усунями правил человек, которого обычно называют Жирный царь. У этого монарха была жена-гуннка, а также – не будем об этом забывать – жена-китаянка, которую он унаследовал от своего кузена и предшественника на царском троне. Эта дама, которая сыграла выдающуюся роль в истории, подарила ему нескольких детей.

Влияние китайской принцессы на ее мужа, Жирного царя, было очень сильным. Как следствие, в течение нескольких лет Китай и усуни поддерживали дружеские отношения. Именно в это время (71 г. до н. э.) китайцы и усуни предприняли ту совместную кампанию против гуннов, которая так сильно ослабила гуннскую империю. Правда, усуни забрали себе всю добычу и обошлись высокомерно с китайским офицером связи. Но тогда китайцы не могли позволить себе обидеться и даже отправили посланника, чтобы преподнести знатным усуням дополнительные подарки. Этот факт указывает, что, хотя усуни, бесспорно, входили в сферу китайского влияния, чиновники из Поднебесной могли контролировать своих номинальных вассалов лишь в очень небольшой степени.

Несколько лет спустя (в 65 г. до н. э.) был разработан план, который, как предполагалось, еще больше укрепит дружеские узы и союз Китая с усунями. Жирного царя убедили назначить старшего сына от жены-китаянки наследником и согласиться на то, чтобы этот наследник взял себе в жены очередную китайскую принцессу.

И все бы хорошо, но дипломатические переговоры по поводу приданого так затянулись, что прошло пять лет, прежде чем принцессу, выбранную в качестве невесты, отправили в долгое путешествие на северо-запад. Отсрочка оказалась фатальной для целей китайцев, поскольку, когда кортеж с невестой прибыл в западный форпост Поднебесной, Дунхуань, выяснилось, что Жирный царь умер, и усуни, вместо того чтобы позволить назначенному наследнику взойти на трон, выбрали себе в монархи совершенно другое лицо. Новый правитель, который среди современников получил известность как Безумный царь, был сыном предшественника Жирного царя и приходился последнему двоюродным братом. Но важен тот факт, что он был сыном не китайской, а гуннской принцессы, и, следовательно, его политические симпатии наверняка были на стороне гуннов.

Китайцев, конечно, очень расстроила эта перемена. Они бы с гораздо большим удовольствием видели на троне законного наследника, сына одной китайской принцессы и жениха другой, которого гораздо проще было бы подчинить китайскому влиянию. Но они чувствовали, что слишком слабы, чтобы вмешаться в дело на стороне своего кандидата. Бедную несостоявшуюся невесту увезли назад в Китай, и на троне остался Безумный царь.

Прошло немного времени, и у китайцев появилась причина думать, что они обеспечили себе крупную дипломатическую победу, поскольку новый правитель согласился взять в жены вдову своего предшественника – китайскую жену покойного Жирного царя. Стоит заметить, что эта полногрудая дама была не только вдовой Жирного царя, но и вдовой его предшественника, а значит, мачехой нового правителя. С точки зрения китайцев, брак пасынка и мачехи был вопиющим проступком, но эта китайская дама спокойно пренебрегла традиционными китайскими нормами морали и с большим удовольствием вступила в новый брак, без сомнения полагая, что сможет вертеть своим новым мужем, как вертела двумя предыдущими супругами.

Хотя эта достойная дама была уже бабушкой, давно переступившей пятидесятилетний рубеж, китайские летописи уверяют, что она, как и подобает, подарила своему новому господину сына. Однако, несмотря на этот весьма удивительный подвиг, монаршая чета вскоре обнаружила, что характеры супругов не слишком гармонируют друг с другом, и их супружеская жизнь, по-видимому, стала слишком бурной.

Царица, без сомнения, почувствовала, что ошиблась. В любом случае она решила, что ей неплохо бы снова овдоветь, и на этот раз как можно быстрее. По ее наущению было устроено грандиозное пиршество, во время которого Безумного царя щедро накачали вином. Когда монарх сильно опьянел, на него набросился наемный убийца, попытавшийся отрубить ему голову. Однако убийце не хватило сноровки, и Безумный царь, несмотря на тяжелое ранение, сумел вскочить на лошадь и ускакать.

После этого началась открытая война между царем и царицей и их сторонниками. Сторонникам царицы удалось взять под свой контроль столицу – она называлась Крепость Красной долины, – но войска, преданные царю, осадили ее. Осада длилась несколько месяцев. Несмотря на то что нападавших в конце концов заставили отступить, жестокая гражданская война продолжилась в других частях страны.

Все это привело правительство Китая в большое замешательство, поскольку оно никак не могло решить, какую сторону следует поддержать. Царица, будучи китаянкой по происхождению, естественно, больше выражала интересы Китая, но открыто поддержать ее означало, что в случае победы царя альянсу Поднебесной империи и усуней придет конец. Из-за неопределенности политики центрального правительства несколько китайских чиновников, которые имели глупость принять ту или иную сторону, попали в ужасное положение. Так, например, несколько человек, слишком открыто поддержавших царицу, были отправлены назад в Китай и там казнены. Но вскоре после этого та же участь постигла еще одного чиновника, публично осудившего царицу за поведение, не подобающее супруге.

Наконец китайские власти решили не предпринимать никаких активных действий и дождаться дальнейшего развития событий. Тем временем были сделаны некоторые шаги, чтобы защитить жизнь царицы, и одновременно с этим нескольких знаменитых докторов отправили лечить царя, ухаживать за ним… и убедить его в том, что для него будет лучше сохранить свой альянс с Китаем. В таком плачевном состоянии находились дела к началу новой эры.

Но, хотя Китай понес серьезные потери в своих отношениях с усунями, обитавшими к северу от Кашгарии, ему удалось снискать славу и поднять свой престиж в конфликте с цянами (тибетцами), жившими к югу от Кашгарии.

К тому времени китайские послы уже проникли на запад, добрались до самых отдаленных уголков Туркестана и даже установили контакты с Парфянским царством, но внутренняя часть Тибета была для них закрытой книгой и оставалась такой еще несколько веков. Вместе с тем Китай с самых ранних времен поддерживал взаимоотношения с различными тибетскими народами, которые жили там, где теперь проходит граница между Восточным Тибетом и Западным Китаем. Эти народы делились на множество мелких племен, каждое из которых носило свое название, но во времена династии Хань китайцы привыкли называть большинство из этих племен одним общим именем «цяны».

В течение долгих веков китайцы вели с племенами цянов пограничную войну малой интенсивности, продолжавшуюся до 63 г. до н. э., когда цяны начали представлять для Поднебесной серьезную угрозу. До этого цяны не проявляли большой сплоченности и организованности, поэтому отбивать их набеги на границу не составляло большого труда. Однако в 62 г. до н. э. до Китая дошли вести о том, что большинство этих племен прекратили воевать друг с другом и сформировали большую племенную конфедерацию, и в результате эти варвары стали вести себя по отношению к китайцам куда более дерзко и даже начали вторгаться в глубь китайской территории.

Такое проявление единства со стороны тибетцев удивило китайских должностных лиц. Они не верили, что объединение могло возникнуть спонтанно, и предполагали, что это дело рук гуннских эмиссаров. Более того, чиновники считали, что если позволить тибетской конфедерации сохраниться, то существует большая опасность, что гунны и тибетцы, вступив в военный альянс, смогут перекрыть коридор, ведущий из Китая в Кашгарию, и тогда Западный край будет окончательно потерян для Поднебесной империи.

В результате возникло понимание, что необходимо нанести конфедерации цянов сокрушительный удар, чтобы устранить опасность, исходящую из этого источника. Однако возникли некоторые затруднения с выбором военачальника, который должен был командовать экспедицией, поскольку командующему, наиболее подходящему для этого по своему опыту, было уже более 70 лет. Несмотря на преклонный возраст, этот полководец попросил, чтобы руководство кампанией доверили именно ему, и в конце концов его просьбу удовлетворили.

В 61 г. до н. э. он двинулся на запад. Там, благодаря использованию блестящей военной стратегии в сочетании с искусной дипломатией, пожилому военачальнику удалось развалить конфедерацию тибетцев. Племя, составлявшее ядро конфедерации, было разгромлено, а другие племена уговорили признать верховенство китайской власти. В результате такого поразительного успеха китайцы уже на следующий год смогли создать военно-земледельческие колонии вокруг озера Кукунор, считавшегося тогда частью территории цянов, и, помимо того, включили побежденные племена в состав специально созданного вассального государства.

Глава 8

Гунны – вассалы китайцев

Не нужно забывать, что последний раз, говоря непосредственно о гуннах (51 г. до н. э.), мы отмечали, что в то время они были разделены на два отдельных соперничавших между собой царства. Северным царством правил шаньюй по имени Чжичжи, в то время как его брат Хуханье являлся правителем Южного царства. Напомним также, что южный шаньюй Хуханье, опасаясь превосходства своего соперника, официально объявил себя вассалом Китая и оказался под китайской защитой. Более того, не остановившись на этом, он нанес торжественный визит китайскому двору и лично поклялся в верности императору Поднебесной.

После месячного пребывания в Китае Хухунье проводили назад до границы. По его просьбе он и его свита расположились неподалеку от Великой Китайской стены, формально чтобы защищать китайские форпосты на случай возможной атаки Чжичжи или каких-то других непокорных и непримиримых гуннов. Китайцы получили приказ снабжать своих новых вассалов рисом и другими крупами, которые те не умели выращивать. В конце концов было решено, что один из высших китайских военных чинов останется при дворе Хуханье якобы для того, чтобы помочь шаньюю поддерживать дисциплину, но на самом деле, конечно же, для того, чтобы присматривать за новыми китайскими «младшими партнерами».

Дружеским отношениям между Хуханье и китайским двором, сложившимся во время его визита, суждено было продлиться многие годы. Тот факт, что эти южные гунны находились под защитой Китая, по-видимому, предотвратил нападения Чжичжи и его орд, в результате чего те, кто пошел за Хуханье, процветали, и их численность существенно возросла. Она возросла настолько, что природные ресурсы в регионе их обитания истощились, и у них стали возникать некоторые проблемы с продовольствием.

Еще одно изменение имело место вскоре после того, как в 49 г. до н. э. ушел из жизни император Сюань-ди, и на «троне дракона» воцарился его преемник император Юаньди (48–33 гг. до н. э.). Новый император отправил двух специальных посланников ко двору Хуханье, расположившемуся сразу же к северу от Великой стены, чтобы посмотреть, как поживают его гуннские союзники. По приезде на место посланники обнаружили, что южные гунны по-прежнему страдают от нехватки продуктов питания, но во всем остальном выглядят весьма процветающими. Они не только преодолели свой страх перед северным шаньюем Чжичжи и его подданными, но и мечтали снова двинуться на север и перенести свою ставку к северу от пустыни Гоби.

Хуханье спросил китайских послов, какой была бы позиция Поднебесной империи в отношении возможной миграции его подданных на север. Поскольку эти посланники не могли обеспечить снабжение орд Хуханье продовольствием на неопределенный период, они не могли запретить гуннам перенести свою ставку. В то же время они боялись, что гунны, снова переселившись в более отдаленный регион Внешней Монголии, забудут про свои вассальные обязательства перед Китайской империей и, снова вспомнив старые гуннские времена, возобновят свои набеги и грабежи.

С учетом этой ситуации посланники, не дожидаясь получения инструкций от центрального правительства, дали гуннам разрешение уйти на север, но только при условии, что последние сначала согласятся на новое, еще более жесткое и обязывающее соглашение, которое было составлено не сходя с места. Оно гласило: «Китай и гунны навечно одна семья. Они договорились, что ни одна из сторон никогда не посмеет напасть на другую. В случае если все же будет иметь место какое-нибудь нападение или грабеж, виновная сторона согласится понести положенное наказание и возместит весь причиненный ущерб. Кроме того, стороны согласны с тем, что в случае нападения на одну из сторон другая сторона будет оказывать ей военную помощь. И пусть все кары небесные падут на голову тех, кто нарушит это соглашение».

В качестве ратификации этого еще более священного и нерушимого договора китайские посланники вместе с Хуханье и высшими сановниками последнего торжественно поднялись на ближайшую гору. Там они принесли в жертву белую лошадь. Ее кровью наполнили церемониальную чашу гуннов, сделанную из черепа царя юэчжей, убитого гуннами больше века назад. Этой кровью окропили священный меч гуннов, потом ею наполнили ковш, и гунны вместе с китайцами торжественно выпили ее. Кто посмел бы нарушить соглашение, подкрепленное таким впечатляющим ритуалом?

После того как церемония завершилась, китайские посланники, довольные собой, вернулись в свою страну. Однако, к их большому изумлению, выяснилось, что многие из высших министров Поднебесной были категорически против того, что они сделали. Эти министры возражали, что, даже вернувшись на север, гунны никогда не смогут стать серьезной угрозой для Китая, а посланники, заключив такое кабальное соглашение с варварами, вынуждают китайцев этого и будущих поколений предпринимать действия (такие как отправка военной помощи), которые могут оказаться для них крайне невыгодными. Кроме того, суеверные министры добавили, что теперь шаньюй может призвать на голову китайцев проклятие небес, в случае если Китай по каким-то причинам не пожелает вести себя сообразно взятым обязательствам. В результате эти министры посоветовали императору наказать посланников за их самоуправство и послать к гуннам новых послов с предписанием разорвать заключенное соглашение с такой же помпезной церемонией, с какой оно было заключено.

Совет, очевидно, произвел впечатление на императора, потому что он приговорил двух посланников к большому штрафу, но по зрелом размышлении пришел к выводу, что любая попытка разорвать торжественно данные обязательства принесет больше вреда, чем пользы, поэтому он решил оставить все как есть. В результате в 43 г. до н. э. Хуханье и его подданные осуществили свой план по возвращению в Северную Монголию без всякого противодействия со стороны китайских властей. Но даже после миграции эта часть гуннского царства продолжала пребывать в тесном союзе с Поднебесной империей.

Естественно, возникает вопрос, что тем временем происходило с другим шаньюем, Чжичжи, который так долго был властелином Северной (Внешней) Монголии? Ответ на этот вопрос весьма интересен и проливает свет на события, происходившие в то время в разных частях Центральной Азии. После того как его брат и соперник Хуханье сдался на милость Китаю (53 г. до н. э.), Чжичжи оказался в затруднительном положении, не зная, какую линию поведения выбрать. До тех пор, пока Хуханье была гарантирована защита и поддержка китайцев, Чжичжи понимал, что не сможет победить своего соперника в войне. Сначала он надеялся с помощью дипломатии ослабить связь Хуханье с Китаем. С целью добиться этого Чжичжи вступил в дружеские отношения с китайским двором, и, хотя формально не признал себя вассалом Поднебесной и не приехал лично в столицу Китая, чтобы поклониться «трону дракона», он отправил туда своего сына в качестве полузаложника-полупажа. Более того, в течение нескольких лет после этого он регулярно посылал императору Поднебесной подарки.

Но, несмотря на то что сын Чжичжи и другие посланники северных гуннов были приветливо приняты китайцами, последние однозначно демонстрировали свое предпочтение южным гуннам Хуханье как своим верным вассалам. К 49 г. до н. э. Чжичжи начал сознавать, что, если он желает создать действительно великую империю, то не может полагаться только на дипломатию. И раз он не смог стать великим дипломатом, то решил стать великим завоевателем.

Хотя поначалу владения Чжичжи ограничивались Северной Монголией, он, по-видимому, не делал попыток расширить границы своего царства на восток. Здравый смысл удерживал его от того, чтобы идти на юг и нападать на объединенную армию Китая и его соперника Хуханье. Следуя давним устремлениям своих предков, он решил идти на запад, чтобы поместить свою ставку в Джунгарии или в Туркестане.

Первым делом Чжичжи столкнулся с противодействием нескольких мелких гуннских князей, продолжавших вести полунезависимое существование в Западной Монголии. Их он уничтожил, а затем, пройдя через Джунгарию, приблизился к территории, занятой усунями. Оттуда Чжичжи отправил посла к кумни – царю усуней, приказывая ему присоединиться к его империи. К тому времени усуни находились под сильным влиянием китайцев, поэтому вместо того, чтобы выполнить требование Чжичжи, правитель усуней убил его посла и, встав во главе армии, пошел против Чжичжи.

В последовавшей за этим битве Чжичжи и его гунны одержали блестящую победу. Но, несмотря на это, Чжичжи счел, что будет неразумно продолжать войну с усунями, и предпочел обратить свое внимание на север, где напал на более мелкое и слабое царство хугие. Не будем забывать, что этот народ изначально был завоеван основателем империи гуннов, великим Маодунем (Модэ), поэтому, когда Чжичжи напал и в конце концов захватил эту территорию, он всего лишь следовал по стопам своего великого предка.

Подчинив себе хугие, Чжичжи продолжил свой триумфальный поход на север и запад, где завоевал территорию, населенную гиенкунами и динлинами. Напомним, что гиенкуны были предками киргизов и занимали значительную часть Северо-Восточного Туркестана, тогда как динлины, кем бы они ни были, жили частично в Северо-Восточном Туркестане, частично в Юго-Западной Сибири.

Оба этих народа были завоеваны великим Маодунем больше века назад, но если Маодунь довольствовался тем, что навязал своим противникам что-то вроде мягкой вассальной зависимости, а затем вернулся в свою родную Монголию, то Чжичжи проводил совсем другую политику. Он сделал территории хугие, гиенкунов и динлинов ядром своей империи и, оставив свою столицу в Северной Монголии, создал новую на земле гиенкунов, иными словами в Северо-Восточном Туркестане. Из своей новой столицы он снова провел несколько кампаний против усуней, но хотя в целом эти военные предприятия были успешны, он так и не сумел включить территорию усуней в свою вновь создаваемую империю.

Миграция Чжичжи на запад позволила его сопернику Хуханье в 43 г. до н. э. снова занять старую столицу гуннов к северу от пустыни Гоби. В то время Чжичжи, похоже, потерял интерес к Монголии, потому что он не предпринял никаких шагов, чтобы помешать переселению соперника. Насколько мы можем судить, он был так занят созданием своей империи на западе, что с удовольствием уступил брату контроль над своими бывшими владениями в Северной Монголии.

В результате миграции Чжичжи на запад и Хуханье на север создалась весьма любопытная ситуация. В течение нескольких лет гунны были разделены на два царства, которые назывались Северное и Южное царства. После всех этих перемещений оба соперничающих гуннских царства продолжали существовать, но они больше не могли считаться северным и южным царствами. Их следовало называть западным и восточным царствами, одно в Джунгарии и Туркестане, другое в Монголии.

Эта смена географического положения имела важнейшее значение для дальнейшего хода мировой истории. До этого времени Туркестан был преимущественно, если не исключительно, иранским, а туранцы ограничивались Монголией и Маньчжурией. После создания нового царства Чжичжи туранцы окончательно завоевали себе плацдарм в Туркестане. Это стало началом изменений, в результате которых все иранцы были вытеснены из Туркестана, и этот регион стал родным домом для самых главных туранских народов, а именно тюрков. Но еще важнее, что туранцы оказались гораздо ближе к границам того, что теперь называется Россией, и, таким образом, проложили себе путь к серии великих азиатских (или скорее туранских) вторжений в Европу.

Повторные нападения Чжичжи на усуней – друзей и союзников китайцев, безусловно, не способствовали улучшению взаимоотношений вождя гуннов с императором Поднебесной империи. Однако открытый разрыв между двумя державами произошел не сразу. Тем временем в 44 г. до н. э. (за год до возвращения Хуханье на север) произошло событие, сыгравшее важнейшую роль в определении судьбы нового царства гуннов в Туркестане.

Именно в этом году Чжичжи, рассерженный тем, что с его сыном, до сих пор служившим пажом при дворе китайцев, обошлись без должного внимания и уважения, отправил в Китай гонца с требованием, чтобы его сыну разрешили вернуться к отцу. По какой-то причине Китай не только удовлетворил эту просьбу, но и отправил мальчика домой в сопровождении высокого дипломатического чиновника. Прошло несколько месяцев, но чиновник так и не вернулся. В конце концов китайцы выяснили, что Чжичжи, желая выплеснуть злость на императора Поднебесной, убил посла и присвоил себе все, что при нем было. Это, естественно, вызвало сильное раздражение и в конце концов привело к открытому военному противостоянию между Чжичжи и китайцами.

Однако задолго до того, как китайцы предприняли шаги, чтобы отомстить за это убийство, Чжичжи, которого определенно мучила совесть, со страхом думая о том времени, когда китайская армия пойдет против него, начал оглядываться по сторонам в поисках новых друзей и союзников. Именно в это время он обратился к царю кангюев с предложением о заключении союза. Не будем забывать, что кангюи были иранским кочевым народом, занимавшим большую часть региона Трансоксании, включая значительную часть района нижнего течения реки Яксарт (Сырдарья). Это означало, что с востока кангюи соседствовали с усунями, с которыми они обычно пребывали в крайне недружественных отношениях. К северо-востоку от кангюев лежала территория гиенкунов, которая теперь стала центром царства Чжичжи.

Поскольку и царь кангюев, и Чжичжи постоянно конфликтовали с усунями – неудивительно, что правитель кангюев отправил к Чжичжи посланника в поисках сближения. Чжичжи с большим энтузиазмом вступил в этот альянс, видя в нем не только способ решить старые проблемы с усунями, но и возможность укрепить свое стратегическое положение, если Китай захочет отомстить за убийство своего посланника. Два правителя торжественно заключили договор друг с другом и скрепили его женитьбой Чжичжи на дочери царя кангюев. В то же время царь кангюев женился на дочери Чжичжи, что было весьма любопытным, хотя и несколько необычным вариантом брачных союзов.

Чжичжи отправился ко двору кангюев, чтобы лично нанести визит их царю. Должно быть, это произошло в разгар зимы, поскольку утверждается, что из-за сильного холода много людей из войска Чжичжи умерло по дороге, и к тому времени, когда он добрался до цели, с ним осталось всего 3 тысячи воинов.

Несмотря на неприятности, вызванные климатом, царь кангюев устроил вождю гуннов великолепный прием, и вскоре после этого армии гуннов и кангюев под командованием Чжичжи осуществили несколько нападений на усуней. Большая часть этих нападений оказались очень успешными, а во время одного из них Чжичжи даже удалось войти в столицу усуней, место под названием Крепость Красной долины, вероятно расположенное в долине Нарин (верховье реки Яксарт), где он, перебив большую часть жителей, захватил огромное количество скота.

Хотя даже после этой кампании усуни не были побеждены окончательно, они больше не смели нападать на Чжичжи и его союзников. Кроме того, усуни не посмели снова занять западную и северо-западную часть своей территории, которая была ближе всего к владениям Чжичжи, и в результате эти огромные пространства остались безлюдными.

Теперь Чжичжи находился на вершине своего могущества и начал считать себя потенциальным владыкой мира. Примерно в то же время он начал строить огромный город, обнесенный стенами, который должен был стать его настоящей столицей, что само по себе стало знаменательным событием, поскольку это был первый случай, когда правитель гуннов целенаправленно возводил поселение для оседлой жизни. Китайские летописи рассказывают, что над постройкой этого города трудились пятьсот человек в течение двух лет. Записи очень неопределенно пишут о местоположении новой столицы, но некоторые указания приводят нас к выводу, что она располагалась где-то в Юго-Восточном Туркестане вблизи реки Талас.

Из своей новой столицы Чжичжи разослал послов в окрестные страны, такие как Давань (Фергана) на юге и царство яньцаев, которые в то время занимали большую часть Северо-Западного Туркестана, с требованием, чтобы их правители платили ему дань. Власть Чжичжи была настолько велика, что эти правители не осмелились возражать. Согласно китайским историкам, Чжичжи, не ограничившись присоединением огромных территорий, начал активно планировать вторжение в царство юэчжей (Бактрию) и царство анси (Парфянское царство).

К тому времени самомнение Чжичжи так возросло, что он порвал со своим новым другом и союзником, царем кангюев, поскольку тот не выказывал ему достаточного уважения и почтения. Что случилось с самим царем кангюев, нам неизвестно, но хроники рассказывают, что в отместку за это неуважение, реальное или воображаемое, Чжичжи убил свою невесту, дочь царя кангюев, и вместе с ней нескольких именитых кангюйских подданных, которым случилось оказаться поблизости. Не удовлетворившись убийством этих людей, он разрезал их тела на мелкие части и выбросил в соседнюю реку. Его действия глубоко возмутили весь народ кангюев. Но на тот момент они чувствовали, что бессильны, и сдержали свой гнев. В любом случае царство кангюев осталось в составе вновь созданной империи Чжичжи, и, когда вскоре после этого китайцы отправили к кангюям дипломатическую миссию, чтобы посмотреть, как идут дела в этом регионе, влияние Чжичжи оказалось настолько сильным, что с китайскими послами обошлись крайне неуважительно.

Такие интересные события подводят нас к 36 г. до н. э. и к началу китайской интервенции. Китайцы, конечно, не забыли и не простили Чжичжи убийства их посланника за семь лет до этого, а неуважительное отношение к их последней миссии со стороны кангюев лишь подогрело их враждебность. Тем не менее в этот период Поднебесная империя была так занята решением своих внутренних проблем, что не могла вступить в открытый конфликт с зарвавшимся вождем западных гуннов. На самом деле Китай, возможно, отложил бы решительные действия еще на несколько лет, если бы ему не посчастливилось иметь в Кашгарии невероятно дерзкого и агрессивного военачальника по имени Чэнь Тан.

Чэнь Тан обладал удивительно сильным характером, и рассказы о его весьма неординарных действиях даже сегодня представляют собой интересный материал для чтения. Рожденный в бедной семье, он рано проявил интерес к книгам и, скорее благодаря своей учености, чем военным подвигам, вскоре был принят на государственную службу. Через некоторое время из-за небольшого проступка он впал в немилость и попал в тюрьму. После освобождения Чэнь Тан попросил, чтобы его отправили на военную службу в Кашгарию, надеясь, что в далеком Западном крае он сможет легче добыть себе славу и состояние. Просьба Чэнь Тана была удовлетворена, и его назначили командовать войсками, находившимися в Кашгарии. На этом посту он был всего лишь подчиненным, обязанным выполнять приказы наместника Кашгарии. Но как только Чэнь Тан прибыл на место согласно новому назначению (36 г. до н. э.), он сделал все возможное, чтобы убедить своего начальника в необходимости организовать кампанию против властителя западных гуннов.

«Варварами, согласно их природе, правит страх, – говорил он. – Чжичжи уже создал себе огромную империю, и слава о его подвигах распространилась повсюду. Если мы оставим его в покое, его сила и слава будут расти и дальше, и если мы не позаботимся, даже малые государства Кашгарии под впечатлением его могущества отрекутся от своей преданности Китаю и войдут в его империю. С другой стороны, если мы ударим сейчас, пока у Чжичжи еще не было возможности прочно объединить свои вновь завоеванные владения, у нас будет верный шанс нанести ему сокрушительное поражение, после которого он уже никогда больше не сможет причинить нам вред».

Эти аргументы произвели большое впечатление на наместника, но, будучи человеком осторожным, он пожелал, прежде чем приступать к решительным действиям, представить план центральному правительству. Это страшно разозлило Чэнь Тана, поскольку, по его словам, у государственных советников слишком мало ума, и они наверняка наложат вето на любое далекоидущее предложение. Из этой ремарки Чэнь Тана видно, что, вопреки своему книжному воспитанию, он жаждал активных действий и не питал большого уважения к ученым политикам у себя дома.

Выслушав Чэнь Тана, наместник тут же поспешил дипломатично заболеть в надежде, что новости о его недомогании отсрочат дальнейшие действия по меньшей мере на некоторое время. Но никакие предлоги вроде этого не могли удержать нетерпеливого военачальника. Пока старший по званию спокойно лежал в постели, он собрал большую армию из китайских колонистов и местных жителей Кашгарии.

Когда верховный наместник наконец услышал об этих приготовлениях, он немедленно поправился от болезни и приказал распустить войско. Это привело Чэнь Тана в страшную ярость. Ворвавшись к наместнику, он выхватил меч и закричал: «Почему теперь, когда армия наготове, вы, глупец, пытаетесь не дать пустить ее в дело?» Эта пылкая речь так поразила достойного наместника, что он, забыв о болезни и своем долге перед двором, согласился поддержать кампанию и даже встал во главе новой армии, хотя нет нужды говорить, что ее настоящим командующим был, без сомнения, более энергичный Чэнь Тан.

Вскоре после этого армия двинулась в путь. Преодолев Небесные горы (Тянь-Шань), она продолжила путь по территории усуней по направлению к столице Чжичжи. Однако первым врагом, встретившимся на пути китайцев, были не орды гуннов под предводительством Чжичжи, а отряд кангюйской конницы, которому удалось отрезать обоз китайской армии. Тем не менее Чэнь Тан быстро отбил обоз, отобрал все, что захватил враг, и нанес противнику ощутимый урон.

Несмотря на это боестолкновение, в отношении представителей кангюйских племен китайцы действовали очень осторожно. Они понимали, что недавнее высокомерное поведение гуннского монарха оттолкнуло от него многих кангюев, и надеялись с помощью дипломатии переманить их на свою сторону. По этой причине в скором времени, когда китайская армия вошла на территорию кангюев, воинам был дан строгий приказ: никаких краж и грабежей.

Кроме того, китайским чиновникам удалось войти в контакт с некоторыми из наиболее недовольных кангюйских вождей и с помощью искусной лести уговорить их содействовать китайской армии. Конечно, этот небольшой дипломатический успех не мог полностью избавить китайцев от опасности нападения других кангюйских племен, но он как минимум значительно усилил их позиции и позволил гораздо более спокойно продолжать поход на столицу Чжичжи.

Когда до цели оставалось всего несколько миль, командующие велели войскам остановиться, и после того, как был обустроен защищенный рвами лагерь, не предпринимая никаких военных действий, они попытались выяснить, чего можно добиться с помощью дипломатии. Кроме того, китайские командующие надеялись, что эта отсрочка может дать недовольным представителям гуннского двора возможность поднять мятеж. Чжичжи сам начал переговоры, отправив посланника, чтобы выяснить, в чем причина появления китайской армии.

Ответ на такую наглость был великолепным. «Какое-то время тому назад, – гласил он, – вы написали его величеству императору, изъявляя желание лично выразить ему свое почтение. Тем временем для вас наступили тяжелые дни, когда вам пришлось покинуть свою родную землю, и теперь вы вынуждены жить в изгнании среди кангюев. Наш император из жалости к вам послал нас, чтобы сопровождать вас в Китай». Определенно, со стороны императора было бы очень любезно испытывать жалость к человеку, который создал себе одну из самых больших империй в мире!

Само собой разумеется, что Чжичжи отверг настоятельное приглашение поехать в Китай в сопровождении армии, и после дальнейших бесплодных переговоров китайская армия двинулась на столицу Чжичжи и приступила к осаде. Подробности этой осады, хотя они и описаны в китайских хрониках, не представляют для нас большого интереса и могут быть опущены за исключением пары деталей, о которых стоит упомянуть.

Во-первых, утверждается, что китайские солдаты шли в атаку под оглушительные звуки цимбал и барабанов. Этот факт интересен тем, что показывает, какую важную роль с самых давних времен играла на Дальнем Востоке военная музыка, и то, что эта роль была неизмеримо больше, чем в современных им армиях Запада. Как выясняется, в действительности сама идея военных оркестров, как отдельных частей, пришла в Европу из Китая через Центральную Азию. Так, например, современные военные оркестры были заимствованы Европой у османских турок, а османские турки, в свою очередь, позаимствовали эту идею с Востока. Туранские народы определенно познакомились с использованием военной музыки уже с очень ранних времен во время своих военных конфликтов с Китаем.

Далее интересно отметить, что над столицей Чжичжи развевался пятицветный флаг, из чего можно сделать вывод, что одним из первых шагов шаньюя после создания империи стало создание нового «национального» флага. Большую часть его войска, безусловно, составляла конница, но хроники говорят, что под его началом было и некоторое количество пехоты. Это, конечно, очень любопытно, поскольку впервые за многие века вождь гуннов использовал пеших воинов.

Столица Чжичжи, окруженная огромной земляной стеной, была, по-видимому, весьма впечатляющим городом. В некоторых местах стены имелись башни, из которых воины поливали осаждающих дождем стрел. Помимо земли (или высушенных на солнце кирпичей) важную роль в строительстве города и, возможно, башен играло дерево. Именно использование дерева в постройках обернулось для Чжичжи и его сторонников большими неприятностями, потому что китайцам удалось перекинуть через стены горящие вязанки хвороста, и в результате пламя почти мгновенно охватило весь город.

В этот момент китайцы начали решительный штурм. Защитникам мешало не только бушующее пламя, но и то, что кангюи, входившие в состав гарнизона, не проявляли большого рвения в продолжении боя. Однако самым ужасным стало то, что амбициозный неутомимый воин Чжичжи был ранен случайной стрелой в лицо и больше не мог руководить войсками. В результате китайцы смогли войти в город и там через женскую половину проникли во дворец, где нашел убежище Чжичжи. Китайский командующий, недолго думая, отсек ему голову, после чего бой подошел к концу, хотя китайцы продолжили резню и обезглавили главную жену Чжичжи, его старшего сына и многих других представителей гуннской знати.

Когда резня закончилась, китайские военачальники, наместник и его рьяный подчиненный Чэнь Тан тут же отправили к императору Поднебесной специального гонца, который должен был отвезти ему голову Чжичжи и послание с извинением за то, что они предприняли кампанию против западного царства гуннов, не заручившись предварительно разрешением центрального правительства. Прибытие этого гонца в китайскую столицу вызвало страшный переполох среди министров двора. Многие из этих достойных сановников считали, что за удачно проведенную кампанию Чэнь Тана и его соратника следует не наградить, а сурово наказать за своеволие и проведение несанкционированного похода. Однако в конце концов после множества прямо противоположных ходатайств разумные советники возобладали, и обоим командующим пожаловали не только титулы, но и поместья.

Очень жаль только, что китайские летописцы так увлеклись описанием противостояния по поводу награждения или наказания командующих, что не уделили внимания тому, что стало с западным царством гуннов после смерти Чжичжи. В качестве большого и сильного политического образования государство западных гуннов, безусловно, перестало существовать. Возможно, что большая часть территории, находившейся под его контролем, была включена, по крайней мере номинально, в состав восточного гуннского царства, которым по-прежнему правил вассал и марионетка Китая Хуханье. Тем не менее факт остается фактом, что ни Хуханье, ни Китай не получили и даже не пытались получить прямой контроль над Северным Туркестаном – центром царства, которым до этого правил Чжичжи. Весьма вероятно, что остатки гуннских орд Чжичжи продолжали кочевать по огромным равнинам этого региона, дожидаясь подходящей возможности, чтобы создать новое политическое объединение.

Более того, существует вероятность, что некоторые из этих разрозненных групп управлялись потомками Чжичжи. Как известно, у Чжичжи было много жен (китайские источники называют как минимум десять) и, возможно, много детей, по крайней мере некоторые из которых могли отсутствовать в столице во время резни, устроенной китайцами, или сумели ускользнуть оттуда. Некоторые ученые, как, например, известный китаевед Хёрт, считают, что правитель европейских гуннов, великий Аттила, произошел от кого-то из прямых потомков Чжичжи, и, хотя эта гипотеза далеко не доказана, в ней нет ничего невозможного.

Вместе с тем, хотя китайские источники ничего не говорят нам о дальнейшей судьбе разрозненных фрагментов империи западных гуннов, у них есть что сообщить о судьбе Хуханье и восточных гуннов.

Смерть Чжичжи и разрушение его царства, как важной политической единицы, означало номинальное восстановление единства гуннов. После этого только государство Хуханье считалось достойным упоминания как при его жизни, так и при жизни его преемников. Однако Хуханье уже был вассалом китайцев, и возобновление его власти над всеми гуннами, последовавшее за смертью Чжичжи, вовсе не означало, что его статус по отношению к Китаю каким-то образом изменился в лучшую сторону. На самом деле, получив известия о поражении и смерти своего брата, Хуханье испытал смешанные чувства. Несмотря на то что он был рад избавиться от такого серьезного соперника, Хуханье понимал, что это событие очень сильно усилило могущество Поднебесной, и, хотя до этого китайцы были к нему очень благосклонны, эта благосклонность могла закончиться теперь, когда Китайской империи больше не надо было опасаться происков Чжичжи. В данных обстоятельствах ему ничего не оставалось, как заискивать перед китайцами и демонстрировать им новые подтверждения своей лояльности.

Хуханье отправил в Китай посланника с сообщением, что повелитель гуннов давно желал снова посетить Поднебесную империю, но не решался сделать это, пока был жив Чжичжи, который мог в любой момент нанести удар восточному царству гуннов. Теперь, когда эта опасность была устранена, Хуханье просил разрешения снова лично посетить двор императора.

Разрешение было с готовностью дано, но только в 33 г. до н. э. (три года спустя) Хуханье действительно отправился из своего северного дома в китайскую столицу. Вопреки всем его опасениям, вождю гуннов оказали очень теплый прием, в ходе которого Хуханье получил множество ценных подарков. Старая схема скрепления альянса матримониальными узами, несколько подзабытая в последние годы, снова была пущена в ход, и Хуханье, у которого уже было несколько гуннских жен, получил еще одну китайскую – очень красивую даму из императорского гарема.

Воодушевленный таким радушным обхождением, Хуханье вскоре после возвращения в родную Монголию отправил в Китай гонца с удивительным предложением. Предлагалось, ни больше ни меньше, чтобы гуннам, которые теперь являлись друзьями и вассалами китайцев, были переданы все дела, касающиеся охраны и защиты Великой Китайской стены, а фактически всей северной границы Поднебесной империи. Если то, о чем просят гунны, будет принято, китайцы смогут убрать все свои пограничные гарнизоны (и командующих, и солдат) и сэкономят на этом и людей, и деньги.

Как ни странно, это предложение какое-то время на полном серьезе рассматривалось ближайшими советниками императора, но в конце концов один из камергеров, хорошо знакомый с обычаями «северных варваров», высказался категорически против. В своем длинном обращении к императору он писал, что доверить защиту северной границы гуннам означало бы отдать Китай полностью во власть его прежних врагов. «Сейчас, – писал он, – гунны заявляют, что они наши верные друзья, но эти варвары известны своей переменчивостью. Что будет, если они внезапно изменят свое отношение и снова станут враждебны?»

Эти аргументы убедили императора Поднебесной отказать гуннам, но он сделал это в очень дружелюбной и дипломатичной форме. К шаньюю был отправлен чиновник высокого ранга, чтобы сообщить, что Китай считает необходимостью содержание крепостей и гарнизонов на всех своих границах не только для того, чтобы защищать их от чужеземного вторжения, но и для того, чтобы злонамеренные элементы китайского населения не вышли из-под контроля и не стали беспокоить соседей Китая, таких как его милейшие друзья гунны! Только по этой причине император не может согласиться на предложение гуннов и передать им охрану Великой стены. Хуханье сделал вид, что полностью удовлетворен этим ответом. Через два года (31 г. до н. э.) он покинул этот мир, и на том закончилась важнейшая эпоха в истории гуннской нации.

Хуханье оставил после себя огромное количество детей, и в течение семидесяти шести лет (31 г. до н. э. – 45 г. н. э.) гуннское царство управлялось тем или иным из его многочисленных сыновей. Другими словами, в течение долгого времени трон гуннов передавался не от отца к сыну, а от брата к брату. Таким способом на троне сменилось целых шесть шаньюев, чему, вероятно, нет аналогов в истории.

В течение первых сорока лет после смерти Хуханье изменения в отношениях между гуннами и Поднебесной империей были очень незначительными. Все это время гунны продолжали быть верными вассалами китайского императора. В свою очередь, китайцы тщательно следили, чтобы к гуннам относились с должным вниманием и эти варвары не вернулись к своей прежней враждебности. Дело в том, что в течение всего этого времени внутренний упадок постепенно вел к ослаблению Китая, и он не мог себе позволить вести новые активные военные действия на северных границах.

Необходимо упомянуть о двух-трех отдельных случаях дипломатических взаимодействий между Китаем и гуннами, которые имели место в течение этих четырех десятилетий. В качестве примера особой деликатности, проявленной Китаем, чтобы не задеть гуннов, можно привести отказ китайцев принять гуннского министра-перебежчика, а также его готовность принимать и развлекать шаньюев, приезжавших с государственными визитами, несмотря на то что эти визиты стоили китайцам массы хлопот и затрат.

Случай со знатным перебежчиком имел место в 28 г. до н. э., вскоре после смерти шаньюя Хуханье. Этот человек, занимавший высокий пост, был отправлен послом к китайскому двору. После того как он выполнил свою миссию и возвращался назад в Монголию в сопровождении китайского эскорта, посол внезапно остановился и заявил командиру эскорта, что больше не желает жить с гуннами и хотел бы принять подданство Поднебесной. «Если вы меня не примете, – сказал посол, – я сейчас же покончу с собой, поскольку я не смею возвращаться в свою страну».

Командир эскорта немедленно сообщил о его просьбе в столицу, чтобы государственный совет вынес решение. Несколько министров выступили за то, чтобы удовлетворить просьбу посла стать прямым подданным Китая, но два доверенных советника императора высказались категорически против.

«В прежние времена, – говорили они, – когда династия Хань только создавалась, и гунны постоянно разоряли наши северные границы, было совершенно правильно предлагать деньги и титулы тем представителям гуннской знати, которые хотели уйти от шаньюя и стать подданными императора.

Однако теперь все иначе. Шаньюй – дружественный вассал империи, добросовестно исполняющий все свои обязательства. Как мы можем по доброй воле принимать от него дань и в то же самое время предоставлять подданство неверному министру, который желает избежать справедливого суда шаньюя?

Кроме того, есть еще одна вещь, совершенно независимая от этических соображений, которую надо иметь в виду. Вся эта история может оказаться просто проверкой нашей доброй воли со стороны гуннов. Вполне вероятно, что за всей этой историей стоит сам шаньюй. Возможно, это он заставил посла вести себя таким образом, просто чтобы посмотреть, что станет делать Китай. Если мы сделаем посла нашим подданным, это даст шаньюю хороший повод разорвать дружеские отношения с нами и снова начать грабительские набеги на нашу границу».

Сын Неба последовал этому мудрому совету и отказал послу в его просьбе. Услышав об отказе, знатный гунн, вместо того чтобы совершить самоубийство, как он грозился, просто заметил: «Я был не в своем уме, когда просил об этом» – и поспешил вернуться ко двору шаньюя в Монголии. Тот факт, что его никак не наказали за эту попытку предательства и он продолжил занимать высокий пост, безусловно, укрепил подозрения китайцев в том, что вся эта история была уловкой гуннов.

Случаев, когда Китаю из дипломатических соображений приходилось развлекать шаньюев во многом против своей воли, не возникало вплоть до 3 г. до н. э. Бесспорно, правивший в 25 г. до н. э. шаньюй приезжал в Китай с государственным визитом, не вызывая никаких возражений, но затем в течение следующих двух десятилетий обилие внутренних проблем не позволяло гуннским правителям лично выражать свое почтение императору. Следовательно, когда в 3 г. до н. э. шаньюй попросил разрешения приехать в китайскую столицу, это вызвало большой переполох.

Во-первых, не успело послание шаньюя прибыть к императору (малозначимая марионетка по имени Ай-ди), как тот страшно заболел. Это пробудило суеверные страхи китайцев, и они вспомнили, что в двух предыдущих случаях за визитом гуннского шаньюя в скором времени следовала смерть императора. Казалось очевидным, что, приезжая из своего далекого холодного северного дома, шаньюй, как правило, привозит с собой неприятности.

Император, человек легко внушаемый, был очень подвержен суеверным страхам. Кроме того, государственные министры сообщили, что на данный момент императорская казна не может позволить себе предоставить шаньюю те роскошные развлечения, к которым он привык. Несмотря на то что шаньюй всегда привозил с собой «дань» императорскому двору, как мы знаем, у китайцев существовал обычай щедро демонстрировать свое гостеприимство, преподнося гуннскому правителю дорогие подарки, поэтому каждый государственный визит шаньюя ложился на государственную казну тяжелым бременем.

Учитывая эти соображения, было решено попросить шаньюя отложить свой визит ко двору Поднебесной на неопределенное время. Но прежде чем посол, получив это поручение, отбыл из столицы, один из камергеров двора отправил обращение с просьбой пересмотреть решение. В своем обращении он живо описал проблемы, которые гунны приносили Китаю в прошлом и которые обязательно принесут в будущем, если, будучи оскорбленными, снова возьмут в руки оружие и повернут его против Поднебесной империи. «Даже в легендарные времена царствования божественных императоров Яо, Шуня и Юя Китай не мог подчинить себе „северных варваров“. Если говорить о более поздних событиях, не следует забывать, что даже великий завоеватель Цинь Шихуанди не сумел проникнуть далеко вглубь гуннских владений и был вынужден построить Великую Китайскую стену, чтобы защитить свою империю от их набегов.

Ранние монархи нашей династии Хань жили в состоянии непрерывной войны с гуннами, и все же они смогли добиться очень немногого. Во времена блистательного правления императора У-ди гуннов удалось оттеснить на север, но и тогда, несмотря на многочисленные кампании, стоившие огромных денег и мириады жизней воинов, гунны не были по-настоящему побеждены и не согласились признать себя вассалами.

Мы сумели превзойти этих „северных варваров“, только когда они оказались втянутыми в гражданскую войну, и их правитель Хуханье, чтобы защититься от своих врагов, добровольно приехал в Китай и объявил себя дружественным вассалом. Но даже это означало лишь их номинальное, а не реальное подчинение. С тех пор нам приходилось обходиться с гуннскими шаньюями с величайшей осторожностью. Если они хотели появиться при дворе, мы не могли им отказать, если они не желали появляться, мы не могли заставить их сделать это. Когда они приезжали, мы чувствовали, что должны вести себя крайне миролюбиво, и старались сохранить их расположение с помощью роскошных подарков.

В настоящее время шаньюй желает с уважением и покорностью предстать перед императорским троном. Именно этого на протяжении многих поколений так тщетно старались добиться наши прежние императоры. Так зачем пренебрегать такой прекрасной возможностью и говорить о „дьявольском влиянии“ или нехватке денег в казне? Отказ шаньюю в его просьбе может возродить у гуннов враждебность по отношению к нам и повлечь за собой многие годы губительной войны, которая потребует огромных расходов».

Аргументы, приведенные в этом прошении, так подействовали на императора, что он приказал отозвать посланца, отправленного к шаньюю с отказом, и написал новое письмо, в котором любезно давал гуннскому правителю разрешение явиться ко двору. Из-за болезни шаньюй появился в Китае только два года спустя (1 г. до н. э.), но, когда он приехал, с ним была не обычная свита из двухсот человек, а целая армия из пятисот слуг, надеявшихся таким образом получить больше подарков. Несмотря на то что это наверняка очень возмутило министров, император, помня, что гуннов надо любой ценой удержать в хорошем настроении, ничего не сказал по поводу такого необоснованного увеличения численности свиты и обошелся с шаньюем очень любезно.

Еще одним проявлением китайского стремления не предпринимать ничего, что могло бы подтолкнуть гуннов к восстанию, было то непременное уважение, с которым они относились к целостности гуннских владений. Только однажды китайцы сделали попытку отделить от царства шаньюя часть территории, но и она закончилась катастрофой и, как следствие, «потерей лица».

Подробности этой попытки в своем роде замечательны. Гунны владели узкой полоской земли, врезавшейся клином в северо-западную часть Китая. Китайцы, естественно, стремились заполучить эту территорию как по экономическим, так и по стратегическим причинам, но они не смели открыто требовать от гуннов отдать ее Китаю. В результате они отправили к гуннскому двору специального посла. В ходе аудиенции у шаньюя этот посол, как бы невзначай, перевел разговор на эту тему. Посол сказал, что было бы очень любезно, если бы шаньюй нашел способ передать этот район китайцам, добавив, что император непременно щедро вознаградит гуннов, если они пожелают это сделать.

Шаньюй принял просьбу к сведению, но в конечном счете отказался отдавать этот район, как и любую другую часть территории, которую унаследовал от отца. Более того, гунны отправили в Китай специального посланца, чтобы выразить властям Поднебесной свой протест по поводу их попытки уменьшить размеры гуннских владений.

Хитроумные китайцы клялись гуннским представителям, что их посол просил уступить им часть гуннской территории без одобрения со стороны центрального правительства, которое об этом ничего не знало. Фактически своими дерзкими действиями в этом вопросе посол совершил серьезное преступление, и его следовало предать смерти. Однако в то самое время император дважды объявил всеобщую амнистию, так что применить смертную казнь было невозможно, поэтому посла разжаловали, лишив его высокого ранга, и отправили губернатором в маленький район, а гуннов заверили, что этого чиновника больше никогда не допустят к делам, имеющим отношение к ним.

Но хотя китайский император чувствовал, что должен относиться к своим гуннским вассалам с большим уважением и осыпать их подарками, он тем не менее настаивал, чтобы гунны оставались в границах своих владений и не пытались вновь установить власть над другими кочевыми народами севера.

Проблема возникла, когда в 5 г. до н. э. мелкий князек, вождь одного из западных усуньских племен, решил снискать немного славы и внезапно напал на земли гуннов. На тот момент ему сопутствовал успех. Он убил некоторое количество гуннов и захватил довольно много добычи. Однако вскоре после этого шаньюй поднял армию и с лихвой отомстил усуньскому вождю, нанеся ему сокрушительное поражение. Такой поворот дела настолько испугал усуньского князя, что он отправил своего сына в качестве заложника ко двору гуннов, надеясь избавить себя от возможных набегов в будущем. И все бы хорошо, но слух об этом дошел до императора, и возникли новые проблемы. Китайцы настаивали, что поскольку и гунны, и усуни являются непосредственными вассалами Китая, никак нельзя, чтобы гунны держали заложника усуня. В конце концов гунны согласились, и усуньский заложник был отправлен домой.

Однако всего через несколько лет нечто похожее повторилось и вызвало еще больший шум и переполох. В этом случае два мелких князька, которые жили в районе Гуши (Турфана), затеяли серьезную склоку с китайским наместником Кашгарии. Испугавшись, как бы он не принял против них суровых мер, эти два князька сбежали на северо-запад и нашли убежище у гуннов. Гуннский шаньюй оказал беглецам радушный прием и позволил им обосноваться в восточной части своих владений. Когда китайский двор об этом узнал, это вызвало большой шум и неудовольствие. К шаньюю отправили двух посланников с приказом потребовать, чтобы беглецы были изгнаны.

В ответ на это требование шаньюй заявил: «В договоре, который заключил с Китаем мой отец Хуханье, сказано, что все, лежащее южнее Великой стены, находится в прямом подчинении императору Китая, а все, лежащее севернее Великой стены, находится в юрисдикции повелителя гуннов. Еще там сказано, что границы обоих владений должны остаться нерушимыми и что ни одна из сторон не должна принимать беглецов с другой стороны. В соответствии с этим положением мы последовательно отказывались принимать беженцев из Китая и возвращали таких людей китайским властям.

Однако в данном случае беженцы пришли не из Китая, а из другой страны, и я не вижу причин, почему я должен отказать им в защите».

Несмотря на эти аргументы, китайские послы продолжали настаивать, чтобы беглецы были отосланы назад в Кашгарию, и в конце концов шаньюй покорно согласился. Двух беглых князей сопроводили до границы с Кашгарией и передали в руки китайскому военачальнику, который уже ждал их. Правда, шаньюй сделал последнюю отчаянную попытку спасти жизнь своим недавним гостям, отправив специального гонца в китайскую столицу с прошением, чтобы их помиловали. Император остался глух к его просьбе. По его приказу была созвана всеобщая ассамблея правителей всевозможных мелких государств Каш гарии, и в присутствии этих достопочтенных особ оба мятежных правителя были торжественно обезглавлены в знак предупреждения о том, что ждет других, если им придет в голову замышлять что-нибудь против Поднебесной империи.

Не удовлетворившись этой радикальной мерой, император послал гуннскому шаньюю ультиматум, гласивший, что в будущем гуннов ждут большие неприятности, если им вздумается укрывать у себя следующих лиц: a) тех, кто прибыл из самого Китая; б) тех, кто прибыл из царства усуней в Джунгарии; в) тех, кто прибыл из любых вассальных государств Западного края, то есть Кашгарии; г) тех, кто прибыл с востока из земли ухуаней. На тот момент гунны согласились выполнять все условия этого ультиматума.

Воодушевленные видимым успехом своей имперской политики, китайцы сделали еще один шаг вперед. К тому времени народ ухуань, обитавший в Южной Монголии, который прежде входил в состав царства гуннов, стал в значительной степени независимым. Тем не менее он по-прежнему должен был платить своим бывшим хозяевам небольшую ежегодную дань в виде подарков из меха и тканей.

Следуя своей политике и стараясь изолировать гуннов от контактов с другими окружавшими их народами, китайцы отправили гонцов нескольким разрозненным ухуаньским племенам с заявлением, что они больше не должны платить дань гуннам. Ухуани с радостью последовали этому совету, и, когда на следующий год гунны разослали своих обычных сборщиков дани, они обнаружили, что дани не будет. Такое поведение ухуаней привело к тому, что гунны отправили против них карательную экспедицию, задавшую им серьезную взбучку. Многие сотни ухуаней были убиты, а их жен и детей гунны забрали в плен.

Ухуани, естественно, ждали от Китая помощи в этой истории, но Китай в то время пал жертвой крупных беспорядков внутри страны. Последний монарх ранней династии Хань был свергнут, и на «троне дракона» воцарился узурпатор по имени Ван Ман. На тот момент он был слишком занят реорганизацией системы внутренней власти, чтобы посылать войска на север, и дерзкой выходке гуннов, напавших на преданных вассалов и протеже Поднебесной империи ухуаней, позволили остаться безнаказанной.

Прежде чем перейти к дальнейшему рассказу о судьбе гуннов, необходимо сделать небольшую паузу и рассмотреть некоторые события, происходившие в Кашгарии и в других частях Западного края в то время, когда гунны были верными вассалами Китайской империи, иными словами, в период с 50 г. до н. э. по 9 г. н. э.

В самой Кашгарии происходило мало событий, достойных упоминания. Китаю удавалось сохранять в этом регионе доминирующее положение. Должность наместника последовательно занимал ряд весьма способных людей, так что этот пост сам по себе внушал местным кашгарским государствам благоговейный страх. Чтобы облегчить задачу контроля над различными отрядами китайских солдат, разбросанных по региону, был учрежден пост главнокомандующего, но даже этот военачальник находился в полном подчинении наместника.

Кроме того, китайцы продолжали проводить свою политику создания военно-земледельческих колоний в различных стратегически важных пунктах. Одна из таких колоний располагалась в Южной Кашгарии вблизи Яркенда или в нем самом, другая находилась на северо-востоке Кашгарии, в Турфане или Южном Гуши, иными словами, недалеко от границы с гуннами. Учитывая те трудности, с которыми столкнулись китайцы при поддержании контроля в этом регионе, неудивительно, что были приняты все меры предосторожности, чтобы он снова не перешел в руки врага.

Помимо гарнизона и военно-земледельческой колонии в Гуши (Турфане), китайцы пытались использовать этот регион как дальний конец новой дороги, проходившей из самого Китая через разные местные государства Кашгарии. До этого времени и торговцы, и военные пользовались дорогой, идущей прямо из Дуньхуана в Лоулань по берегу озера Лобнор. На выходе из Лоуланя дорога разветвлялась. Одна из ветвей под названием Северная дорога шла на северо-запад в Кашгар и дальше.

Однако на пути главной дороги из Дуньхуана в Лоулань встречались серьезные географические препятствия. Путешественникам, которые шли этим путем, приходилось нести с собой большой запас еды и воды, поскольку дорога проходила через солончаки по абсолютно безлюдным землям. Другого пути, ведущего в Южную Кашгарию, не было, поэтому в течение всего этого времени дорогой продолжали пользоваться.

Однако, имея под контролем Турфан, китайцы могли добираться до Северной Кашгарии, проложив дорогу прямо от северной части Китая в Турфан, а затем продлив ее на запад в Карашар, Кучу и Кашгар. Эта новая дорога позволяла избежать многих трудностей, связанных с солончаками и соляной пустыней, окружавшей озеро Лобнор, и со временем ее стали считать главной дорогой на север. Именно по этой дороге шла большая часть путешественников из Китая в Западный край.

До нас не дошли точные подробности китайской системы управления того периода. Все, что нам известно, – это что, помимо признания и ведения переговоров с царями и князьями многих местных государств, на которые была поделена Кашгария, китайские власти жаловали грамоты и печати многим должностным лицам этих местных государств, и общее число таких грамот составило 376. Такая система жалования грамот непосредственно министрам местных государств, несомненно, служила укреплению китайского влияния на весь регион.

Летописи рассказывают, что в начале этого периода насчитывалось в общей сложности 36 местных государств, но в течение следующих нескольких лет процесс дробления продолжился, и в результате к концу этого периода количество местных государств возросло до пятидесяти. К сожалению, у нас нет никаких сведений о том, как, когда и почему происходило это дробление. Мы даже не знаем, какие государства разделились и было ли это разделение спонтанным или произошло под давлением китайцев. Но поскольку китайцы всегда свято верили древнему правилу – «разделяй и властвуй», можно предположить, что они воспринимали процесс дезинтеграции по меньшей мере с удовлетворением.

Но если в течение рассматриваемого нами периода китайцам удавалось держать гуннов на положении вассалов и господствовать над местными кашгарскими царствами, то их дела в других частях Центральной Азии не всегда были столь же успешными. Во-первых, следует заметить, что в течение этого периода Китай потерял контроль над своими территориями в Южной Маньчжурии и Северной Корее. Эта территория, которую прежде занимало царство Чаосянь (Чосон), была аннексирована китайцами в 108 г. до н. э., так что она была частью Поднебесной империи более семи десятилетий. Ее потеря для Китая была вызвана усилением независимого царства Когурё, от которого мы получили знакомое нам название Корея. Кстати, можно добавить, что это царство просуществовало до 688 г. н. э., и за все это время Китай никогда не имел над ним реальной власти.

Как ни странно, утрата этой территории очень мало расстроила китайские власти. На самом деле китайские историки тех времен почти не упоминают это важное событие безусловно в значительной степени потому, что правители Когурё продолжали называть себя вассалами Поднебесной империи. В любом случае этот регион был изначально завоеван китайцами, чтобы окружить гуннов, и теперь, когда гунны больше не представляли опасности, прямое управление этим регионом утратило свою первоначальную стратегическую значимость.

Гораздо более важным с китайской точки зрения были постоянные волнения на западе среди усуней Джунгарии, поскольку китайцы чувствовали, что эти волнения в любой момент могут привести к потере Кашгарии, непосредственно примыкавшей с юга к владениям усуней. Не будем забывать, что когда мы последний раз говорили о положении дел в их государстве, ситуация там была весьма напряженной. Местный правитель Безумный царь вступил в открытую войну со своей женой, а китайские власти никак не могли решить, на чью сторону встать.

К счастью, эта щекотливая ситуация довольно быстро разрешилась, когда один усуньский князек – сын предыдущего царя и пасынок китайской принцессы – убил Безумного царя и взял бразды правления в свои руки. К сожалению, это событие не сильно способствовало тому, чтобы избавить китайские власти от страхов и подозрений, поскольку этот правитель был сыном матери-гуннки, и его симпатии были скорее на стороне гуннов, чем китайцев.

Какое-то время казалось, что Китай применит военную силу, чтобы помешать новому правителю усидеть на троне, но в конце концов дипломатические переговоры предотвратили применение насилия. Некая китайская дама, которая была замужем за знатным усунем, по собственной инициативе взяла на себя роль посредника, и в результате ее действий компромисс был найден.

Царство усуней было разделено на две части, подлежавшие управлению двумя монархами, один из которых назывался «великий кунми», а другой – «малый кунми». Старой столицей, Крепостью Красной долины, и 60 тысячами семей должен был править «великий кунми», а земли на северо-востоке и оставшиеся 40 тысяч семей передавались под управление «малому кунми».

Пасынок-гунн и de facto новый правитель в обмен на признание и поддержку со стороны китайцев согласился занять подчиненную позицию «малого кунми» и позволить своему сводному брату, сыну царицы-китаянки, получить трон и привилегии «великого кунми». После некоторых первоначальных неурядиц это соглашение было благополучно приведено в исполнение, и китайцы с облегчением выдохнули, полагая, что им удалось окончательно решить проблему с усунями.

В скором времени китайская принцесса (которая в значительной степени была причиной проблемы, но которая, похоже, осталась вполне довольной новым положением вещей) начала чувствовать груз лет и, поскольку у нее на примете больше не было мужа, обратилась за разрешением вернуться назад в Китай. Разрешение было получено, и эта достойная дама после своей долгой и напряженной жизни среди «северных варваров» смогла умереть и упокоиться в родной земле.

В течение нескольких лет разделение усуньских владений на великое и малое царство, по-видимому, работало очень хорошо. Вполне естественно, что китайцы имели гораздо больше власти над «великим кунми», чем над «малым кунми», поскольку первый, будучи китайцем по матери, с большой готовностью слушался китайских советчиков. Но даже «малый кунми», несмотря на свое гуннское происхождение, оставался верен своим обязательствам в отношении китайцев, о чем свидетельствует тот факт, что он отказался присоединиться к гуннским ордам под предводительством Чжичжи и, чтобы ублажить китайские власти, убил гуннских послов.

Однако такое положение вещей было слишком благостным, чтобы продлиться долго, и, когда оба «кунми», и «великий и малый», умерли и их место заняли сначала их сыновья, а затем внуки, две части усуньского народа начали между собой войну. В результате китайцам пришлось отправить несколько экспедиций, чтобы восстановить мир и баланс сил в стране. Экспедиции стали источником множества проблем и затрат, но так и не привели к устойчивому успеху. Вскоре китайцев уже мутило от всех этих дел, но с учетом стратегической значимости усуньской территории они понимали, что не могут уклониться от ответственности.

Еще больше огорчений доставило китайцам царство кангюев, расположенное дальше к западу и занимавшее значительную часть современной Трансоксании. Конечно, поражение, которое китайцы нанесли Чжичжи, господствовавшему на территории кангюев в течение нескольких лет, было предметом их особой гордости. Военная мощь китайцев произвела на кангюев такое большое впечатление, что они добровольно согласились платить небольшую дань китайским властям и даже отправили заложника ко двору императора. Но, несмотря на это, кангюи были далеко не образцовыми вассалами, поскольку понимали, что большое расстояние, отделяющее их от Поднебесной, делает маловероятной отправку против них военной экспедиции. Заложник кангюев в Китае вел себя очень дерзко и высокомерно к большому неудовольствию китайских чиновников, которые чувствовали, что он подает очень плохой пример другим заложникам, находившимся при дворе императора.

Еще более скандальным было обращение с китайскими послами, прибывавшими ко двору царя кангюев. Несмотря на все усилия китайцев, усуни и кангюи продолжали обмениваться между собой дипломатическими миссиями, и китайцы с ужасом видели, что в некоторых случаях к послам усуней относились с большим уважением, чем к их собственным. Еще хуже было то, что во время официальных пиров царь и все представители высшей знати настаивали, чтобы им подавали еду раньше, чем китайским послам, таким способом заставляя последних «терять лицо».

Учитывая эту неловкую ситуацию, наместник Кашгарии, отвечавший за все дипломатические отношения с кангюями, не раз предлагал своему центральному правительству разорвать все взаимоотношения с этими заносчивыми варварами и отказаться получать от них дань и заложников. Однако китайский двор так сильно грела сама мысль о существовании пусть номинального, но господства над этим далеким царством, что он отказывался следовать совету наместника, и все оставалось по-прежнему.

Китайские хроники рассказывают очень мало, почти ничего, о том, что происходило в этот период у юэчжей, но в свете дальнейших событий мы понимаем, что юэчжи, оставив свои кочевые обычаи, начинали вести оседлую жизнь в качестве правящей аристократии Бактрии и примыкающих к ней регионов. Их сила и численность постепенно росли, подготавливая их к той важной роли, которую им предстояло в дальнейшем сыграть в мировой истории. На этот раз китайцы добровольно оставили их в покое и довольствовались тем, что изредка отправляли свои посольства этому далекому народу, который когда-то был их непосредственным соседом, и, в свою очередь, принимали посланников юэчжей у себя.

В какой-то момент казалось, что в этот период могли возникнуть близкие отношения со страной, которую китайцы называли Гибинь, занимавшей тогда значительную часть Северной Индии. Этот регион стал известен китайцам несколько десятилетий назад. На самом деле во времена великого императора У-ди (140—87 гг. до н. э.) китайскому посланнику удалось не только добраться до этой страны, но и сыграть роль в восстании, которое привело к смене монархов. В результате сведений, доставленных этим посланником, китайцы, несомненно, получили достаточно хорошее представление о географии и недавней истории этого интересного царства. Они знали, что царствующую семью и аристократию Гибиня составляли саки, которые когда-то жили в Джунгарии и которые, будучи изгнаны из этого региона юэчжами, бежали на юг и создали себе новое владение в Индии. С тех пор саки оставили свою кочевую жизнь и были поглощены местным населением Индии, поскольку известно, что обитатели Гибиня были знамениты своим сельским хозяйством, торговлей и производством товаров.

Но, несмотря на то что Китай установил взаимоотношения с Индией вскоре после того, как занял господствующее положение в Кашгарии, эти взаимоотношения преждевременно закончились, когда правители Гибиня начали убивать прибывавших в эту страну китайских посланников. Поскольку Китай был не в состоянии отомстить за это, его министры решили не делать дальнейших попыток поддержать контакт с народом, обитавшим на жарких равнинах Индии.

Однако примерно в 25 г. до н. э. двор Гибиня по собственной инициативе отправил в Китай посольство, которое везло дань. Послы извинились за убийства китайских дипломатов в минувшие дни и попросили возобновить регулярные связи между Гибинем и Китаем. Сначала императорский двор очень обрадовало прибытие посольства Гибиня, и планировалось отправить эскорт, сопроводить посольство в его страну, чтобы проложить путь регулярным дипломатическим контактам. Но в это самое время один влиятельный министр прислал записку, сообщая, что было бы разумнее продолжить прежнюю политику и воздержаться от контактов с Гибинем. «Дружеские взаимоотношения с другой нацией целесообразны только в тех случаях, если тем самым вы отводите от себя опасность нападения. Гибинь находится слишком далеко, чтобы представлять опасность даже для наших западных владений. Отправить ответное посольство означало бы просто снова подвергнуть наших послов опасности и невероятным тяготам.

Чтобы дойти из Кашгарии в Гибинь, нашим послам придется пересечь четыре страны, в каждой из которых они могут стать объектом нападения. Еще большую опасность представляют природные преграды. Им придется преодолевать огромные горы, которые называют «Горы головной боли», поскольку они вызывают головные боли, лихорадку и тошноту (очевидно, речь идет о горной болезни). Затем следует тропа над ущельем длиной (при переводе на современные меры измерения. – Ред.) в тридцать миль и шириной меньше двух футов. Один неверный шаг означает падение в бездонную пропасть. Там путешественники должны привязаться веревкой друг к другу и идти один за другим.

С учетом этих трудностей нам следует оставить все мысли об отправке посольства в Гибинь».

Ознакомившись с этой запиской, китайский двор оставил план восстановления регулярных дипломатических контактов с Индией, хотя с южной стороны Гималайских гор продолжали прибывать отдельные торговые миссии. Безусловно, совет министра был очень мудрым, однако то, что ему последовали, показывает, что прежняя знаменитая политика неограниченной экспансии постепенно уходила в прошлое.

Единственный случай, когда Китай продемонстрировал вспышку прежнего милитаристского имперского духа, имел место в отношении племен цянов из Северного Тибета. Китайцы покорили эти племена в 62 г. до н. э., но уже через двадцать лет цяны снова восстали и доставили императорскому двору массу беспокойств, тем больших, что в самом Китае несколько лет свирепствовал голод, и китайское население было совсем не в настроении участвовать в широкомасштабной военной операции.

Командовать экспедицией против тибетцев назначили полководца Фэн Фэн-ши, который в 65 г. до н. э. подавил восстание в Яркенде. Но когда он потребовал для этой кампании войско в 40 тысяч воинов, политики сказали, чтобы он довольствовался 10 тысячами. Фэн возразил, что посылать такое маленькое войско означает просто накликать беду, после чего ему скупо добавили 2 тысячи человек. Полкокодец крайне неохотно выступил во главе этой армии на юго-запад, и, хотя он делал все, что мог, его мрачные предчувствия оправдались, поскольку вскоре он потерпел серьезное поражение. После этого Фэн отправил ко двору гонца, умоляя о подкреплении в 36 тысяч воинов, и передал карту Тибета, чтобы показать, какую огромную страну ему предстоит покорить.

Теперь ситуация действительно встревожила императора и его министров, и вместо того, чтобы послать 36 тысяч воинов, они отправили 60 тысяч. Благодаря этому подкреплению тибетцев удалось быстро одолеть. Тысячи мятежников были обезглавлены, а те племена цянов, которые отказались подчиниться даже после этого поражения, были оттеснены в глубь Тибета. Чтобы защитить свои границы от новых нападений, китайцы основали на землях цянов несколько новых военно-земледельческих колоний.

На этот раз полководец Фэн, которого в 65 г. до н. э. политики лишили заслуженной награды, добился признания своих заслуг и получил дворянский титул и поместье. Но, как это часто бывает в таких случаях, награда пришла слишком поздно, чтобы он мог долго наслаждаться ею, поскольку вскоре после этого старый воин скончался.

Книга третья

Вторая империя гуннов

Глава 9

Воссоздание империи гуннов (19–46 гг.)

Захват китайского трона узурпатором Ван Маном в 9 г. н. э. оказал большое влияние на весь ход событий в Центральной Азии, как в Монголии, так и в Кашгарии. Ван Ман во многих отношениях являлся одной из самых интересных фигур в истории Дальнего Востока. Чтобы каким-то образом скрыть его реальное величие, более поздним китайским летописцам приходилось очернять эту личность, но в последние годы из ранних источников удалось получить более адекватное описание действий и устремлений этого великого узурпатора.

В последние несколько десятилетий I в. до н. э. императорский дом Хань неуклонно вырождался. Со временем реальный контроль над государственными делами все больше и больше переходил в руки семейства Ван. Одна из императриц (жена императора Юаня-ди) принадлежала клану Ван, и благодаря ее влиянию различные члены ее семьи обеспечили себе высокие государственные посты.

В конце концов, самый энергичный и блестящий представитель этого семейства Ван Ман добился почти полной монополии власти. Юный император Пин-ди из императорского дома Хань, который правил с 1 по 5 г., был марионеткой в руках властного Ван Мана. Когда этот юный правитель сделал попытку править по-настоящему, он очень скоро был отравлен амбициозным министром, и на трон посадили ребенка из императорской семьи. А Ван Ман вскоре стал основателем новой династии Синь (9—22 гг.).

Китайская традиция представляет Ван Мана чудовищным монстром, но в основном потому, что его жизнь закончилась катастрофой, а китайские историки никогда не умели прощать провала. Ван Ман действительно был беспощаден к тем, кто стоял у него на пути. Он не только отравил императора Пин-ди, но даже заставил одного из своих собственных сыновей и одного из своих внуков совершить самоубийство, когда они встали на пути планов великого узурпатора.

Однако, несмотря на эти черты характера, Ван Мана можно считать идеалистом, страстным и фанатичным идеалистом. Человек долга, он посвящал все свое время делам государства, не позволяя себе отдыхать и оставляя совсем мало времени для сна. В отличие от других высоких сановников своего времени он избегал расточительности и распутства, ел самую простую пищу и носил самую простую одежду и все свое огромное личное состояние потратил на достижение достойных целей.

В отличие от основателя династии Хань Гао-цзу (Лю Бина), который был невежественным мужланом, Ван Ман являлся выдающимся ученым и покровителем образования и литературы. Особенно он увлекался изучением древних классиков китайской литературы и пытался переделать все институты империи, чтобы привести их в соответствие тому, что существовало более тысячи лет назад. Несмотря на то что он назвал свою новую династию Синь, то есть «Новая» династия, большую часть времени Ван Ман потратил, чтобы восстановить старые, отжившие ведомства, и давал существующим ведомствам названия и прерогативы, которые были у них давным-давно в золотом веке. Он восстанавливал религиозные ритуалы и обряды, совершенно забытые уже больше сотни лет назад.

По странной и даже забавной иронии судьбы попытки Ван Мана оживить обычаи и формы правления древних времен в действительности привели к целому ряду поразительных радикальных инноваций, которые позволяют нам считать его предвестником «плановой экономики», «корпоративного государства» и даже социализма.

За предшествующие два-три века в жизни Китая произошло множество изменений. Мелкое крестьянское землевладение уступило место системе своего рода сельскохозяйственного капитализма. Большая часть свободных земель перешла в руки крупных земельных собственников, и арендаторов заставили платить непомерно большую ренту. Значительная часть крестьянства была доведена до такого бедственного состояния, что им приходилось продавать себя в рабство.

Ван Ман хотел исправить это зло одним ударом и выпустил эдикт, объявлявший, что вся земля и все рабы национализируются. Будучи собственностью императора, и земля, и рабы больше не подлежали купле и продаже. Более того, конфискованную государством землю следовало поделить между семьями таким образом, чтобы у каждой семьи было нужное ей количество. Ван Ман попытался также установить фиксированные государственные цены на сельскохозяйственные продукты, чтобы защитить крестьян от произвола торговцев. Чтобы обеспечить единообразие, Ван Ман сделал распоряжения, согласно которым в урожайные годы правительство покупало все излишки зерна, чтобы его цена не падала, а в неурожайные годы продавало эти излишки, чтобы цена не росла.

До этого времени большая часть доходов государства составляли поступления от земельных налогов. Чтобы уравнять финансовое бремя, Ван Ман приказал, чтобы в будущем торговцы и представители других профессий платили подоходный налог 10 процентов. Он продлил монополию государства на соль и железо и добавил к ним государственную монополию на мануфактуру, продажу вина и других алкогольных напитков.

В этих, как и во множестве других, вопросах Ван Ман показал себя предвестником многих пророков «нового курса». К несчастью для него самого и его планов, Ван Ман проводил свои реформы слишком быстро и без оглядки на требования практической политики. Он считал, что другие люди окажутся такими же идеалистами, как он сам, и был очень удивлен, когда возникшее недовольство достигло предела и в конце концов переросло в мятеж. Однако нас не удивляет, что многие представители высших и средних классов, почувствовав, что на кону их имущественные интересы, делали все возможное, чтобы подорвать новый режим. В конце концов разразилась гражданская война. В 23 г. н. э. мятежники штурмом взяли столицу, и злосчастный Ван Ман был убит.

Однако нас больше всего интересует, что за четырнадцать тревожных лет царствования Ван Мана Китай лишился почти всех своих владений в Центральной Азии. Когда Ван Ман пришел к власти, ухуани на северо-востоке, гунны на севере и усуни на северо-западе признавали себя вассалами Поднебесной империи, а китайский наместник Кашгарии держал практически под полным контролем все мелкие царства в этом регионе. К тому времени, когда Ван Ман был убит, Китай фактически потерял власть над всеми этими народами и территориями.

Рассматривая этот короткий 14-летний промежуток, лучше всего разделить его на три периода. Первый из этих периодов длился с 9 по 13 г., второй – с 13 по 19 г., третий – с 18 по 23 г.

В течение первого периода наблюдаются первые трещины в дружеских отношениях между китайцами и гуннами. В 9 г., вскоре после своего воцарения на троне Поднебесной, Ван Ман отправил посольство к гуннскому двору с требованием к шаньюю вернуть печать, пожалованную ему императорами династии Хань, и вручить ему новую печать. Это означало всего-навсего, что гунны признают легитимность нового порядка вещей в Китайской империи, и, поскольку это не предполагало никаких больших сложностей, замена печатей прошла, как положено. Однако случилось так, что Ван Ман, желая подчеркнуть господствующее положение китайцев по отношению к гуннам, слегка изменил надпись на печати. В новом виде печать не отличалась от той, которую давали менее знатным лицам, тем, кто был непосредственным подданным империи, а не правящим, пусть и вассальным, монархом.

Этот поступок сильно раздосадовал гуннский двор. Еще больше раздражение гуннов усилило поведение того же самого посольства на обратном пути в Китай. Во время своего путешествия в Поднебесную послы наткнулись на ухуаней, которых гунны взяли в плен и превратили в рабов за год или два до этого. Послы стали настаивать, что, поскольку эти ухуани являются прямыми вассалами китайцев, их нужно немедленно освободить и отправить назад в их страну.

Какое-то время гунны медлили, давая уклончивый ответ, но через несколько месяцев, вместо того чтобы выполнить требования китайцев, решили, что лучше рискнуть и начать открытую войну, чем и дальше терпеть оскорбления и попытки доминирования со стороны китайцев. И снова гуннские орды устремились через пустыню на юг и начали нападать на китайские аванпосты.

Все это было достаточно плохо, но еще хуже, что вскоре гуннов начали поддерживать другие народы севера, которые до этого соглашались разделить свою судьбу с Китаем. Как ни странно, одним из первых народов, присоединившихся к гуннам, стали племена ухуаней. И это несмотря на попытку китайцев защитить их от гуннов, которая и привела к открытым военным действиям. Такое изменение позиции произошло отчасти из-за недостаточно тактичного обращения китайцев с некоторыми из ухуаньских вождей. Другой причиной стал тот факт, что, по мнению ухуаней, китайцы оказались не способны достаточно хорошо их защитить, и они решили отдать свою судьбу в руки гуннов, чья звезда, похоже, снова начала свое восхождение.

Но с точки зрения китайцев, еще более серьезным, чем предательство ухуаней, было то, что признаки беспокойства и недовольства стали проявлять кашгарские царства, расположенные на западе. В 10 г. обнаружилось, что царь Северного Гуши (Урумчи) вел переговоры с гуннами. В попытке задушить бунт в зародыше китайский военачальник, наместник Кашгарии, схватил мятежного царя и казнил его.

Однако это стало, скорее, не концом, а началом проблем в этом регионе. Почти сразу же после этого младший брат убитого царя увел 20 тысяч своих соплеменников на северо-восток и нашел убежище у гуннов. Гунны не только устроили им радушный прием, но помогли организовать неожиданную атаку на китайский гарнизон, находившийся в их родной стране. Нападение оказалось в высшей степени успешным, и множество китайских командиров и воинов были убиты, хотя на тот момент казалось, что китайцы в состоянии сохранять оккупированную территорию под контролем.

В скором времени китайцы получили еще более сильный удар по своему престижу. До этого признаки мятежа наблюдались лишь у чужих народов, связанных с Китаем угрозой завоевания или надеждой на получение каких-то преимуществ. Однако теперь недовольство начало распространяться и среди некоторых китайских войсковых командиров и чиновников, расквартированных в Кашгарии. Четверо весьма значимых представителей китайской бюрократии в этом регионе вступили в тайную договоренность с целью перейти на сторону гуннов. Убедив несколько сот воинов местного гарнизона присоединиться к ним, они убили командующего войсками в Кашгарии, и после этого весь отряд мятежников бежал на территорию гуннов, где они были радушно приняты шаньюем. Когда весть об этом вопиющем событии достигла столицы Китая, это вызвало волну возмущения. Ван Ман, любивший выпускать эдикты независимо от того, могут они быть выполнены или нет, немедленно объявил о расчленении империи гуннов как единого целого и приказал, чтобы на ее месте было создано не менее пятнадцати отдельных княжеств, которые, безусловно, должны мгновенно стать субъектами китайской юрисдикции.

Заявлять об этом было очень приятно, но, к несчастью, оказалось, что осуществить план по разделению гуннских владений очень трудно, поскольку гунны просто игнорировали этот императорский эдикт и продолжали жить, как жили. Тогда, чтобы хоть как-то привести эдикт в исполнение, Ван Ман отправил на границу гуннских владений специальное посольство в сопровождении 10 тысяч солдат. Посольство везло много ценных подарков и имело приказ вступить в контакт с многочисленными сыновьями великого шаньюя Хуханье и распределить подарки между ними. Ван Ман надеялся с помощью подарков подтолкнуть по меньшей мере 15 из этих гуннских князей к восстанию против правящего шаньюя и стать главами того или иного из 15 новых княжеств, на которые должна была разделиться империя гуннов.

Посольство не добилось никакого успеха. Его члены не посмели войти на территорию гуннов, и им удалось встретиться только с одним из сыновей Хуханье. Ставка этого князя, которого звали Хиен (или, в другой транскрипции, Хьень), располагалась совсем рядом с границей Китая. Хиена пригласили посетить лагерь китайского посольства, где ему преподнесли подарки и торжественно провозгласили шаньюем. После этого Хиена отправили назад на территорию гуннов с приказом поднять мятеж против его брата шаньюя, царствовавшего на севере. Чтобы гарантировать лояльность Хиена Поднебесной империи, посольство доставило в Китай одного из его сыновей, который должен был остаться при дворе императора в качестве заложника.

Послы, безусловно, считали свои переговоры с Хиеном крупной дипломатической победой, но вскоре они поняли, что сильно ошибались. Потому что Хиен по возвращении на территорию гуннов, вместо того чтобы поднять мятеж, как от него ожидали, немедленно поскакал ко двору законного шаньюя и заверил суверена в своей преданности. Что же касается его кажущегося заигрывания с китайцами, то он делал это по принуждению.

Естественно, что китайцы, услышав о таком двуличии со стороны Хиена, страшно разгневались и вскоре, чтобы как следует отомстить, казнили сына Хиена, привезенного в Китай в качестве заложника. Позже казнь этого юноши обернулась катастрофой для китайской дипломатии, но на тот момент Ван Ман и его двор были гораздо сильнее озабочены тем, что провал попытки китайцев разделить царство шаньюя положил конец их надеждам на мирное разрешение проблем между китайцами и гуннами. Гуннский правитель удвоил свою военную активность, и набеги на северные части Китайской империи следовали один за другим.

Поскольку дипломатия потерпела неудачу, Ван Ману, чтобы защитить свои владения от нападений, пришлось прибегнуть к помощи армии. И раз уж дело дошло до оружия, Ван Ман не собирался ограничиваться обороной. Он заявил, что полностью уничтожит гуннов, и приказал собрать армию из 300 тысяч воинов с запасом провизии, достаточным, чтобы прокормить их в течение ста дней и чтобы они смогли провести в пустыне масштабную кампанию. Однако собрать такое войско, обеспечить его необходимой провизией и подготовить обоз для перевозки грузов оказалось гораздо более трудной и долгой задачей, чем он предполагал. В результате этой задержки первые войсковые части, достигшие северной границы, оказались деморализованы из-за бездействия задолго до того, как удалось собрать всю армию. Перспектива провести успешную кампанию становилась все более и более сомнительной.

Как раз в это время (13 г.) из-за смерти гуннского шаньюя отношения между китайцами и гуннами вошли в совершенно новую фазу. На время смерть правителя гуннов очень хорошо сработала в пользу Ван Мана и его империи. Возникли споры о том, кто станет преемником шаньюя на гуннском троне, и среди кандидатов нашлось несколько человек, настроенных более-менее благосклонно в отношении заключения мира с Китаем. Тот факт, что у Китая на границе уже стояла армия в четверть миллиона человек, безусловно отразился на решении гуннов выбрать правителя, который мог бы уладить миром дела с китайцами. Не менее важен тот факт, что в то время самым влиятельным министром при гуннском дворе был человек по имени Дан, находившийся под сильным влиянием своей жены, наполовину китаянки, поскольку она была дочерью китайской принцессы.

Жена провела работу с мужем, а муж – с другими знатными гуннами, и в результате человеком, выбранным, чтобы занять гуннский трон, оказался не кто иной, как князь Хиен, который однажды уже вел переговоры с китайцами и которому они пытались навязать титул шаньюя два или три года назад. Гунны, конечно, считали, что этот князь по-прежнему persona grata при китайском дворе и что его выбор в качестве шаньюя сделает проще установление дружественных взаимоотношений с Китайской империей. Гунны не знали, что в Поднебесной давно потеряли веру в этого князя и публично казнили его сына, которого князь отправил к китайскому двору.

Вскоре после своего воцарения Хиен (который получил титул «вулай шаньюй») отправил в Китай посольство, чтобы начать мирные переговоры. Весть о том, что Хиена посадили на трон, привела китайцев в большое смущение, и Ван Ман очень пожалел, что казнил сына нового шаньюя. Он мог лишь надеяться, что это небольшое недоразумение удастся скрывать как можно дольше.

Тем временем Ван Ман поспешно отправил к гуннам ответное посольство. Это посольство клятвенно заверило нового шаньюя, что его сын жив-здоров. Послы поздравили правителя с воцарением на троне, заверили его в дружбе и благосклонности со стороны Ван Мана и преподнесли ему и высшим сановникам его двора большое количество ценных подарков. Последним, но не маловажным, стало то, что с помощью крупных взяток послам удалось убедить шаньюя выдать им четверых зачинщиков недавнего восстания в Кашгарии, которые после убийства своего военачальника нашли убежище у гуннов. Эти неудачливые заговорщики вместе с женами и детьми были доставлены в китайскую столицу и при большом скоплении восхищенной публики зажарены до смерти на медленном огне, с тем чтобы их мучительный конец стал предостережением на будущее.

На тот момент Ван Ман был полностью удовлетворен. Главные мятежники были казнены. Гунны приняли решение в пользу политики мира, а новый шаньюй признал себя, по меньшей мере номинально, вассалом Китайской империи. Воспользовавшись этой ситуацией, узурпатор без промедления распустил большую часть огромной армии, которую он собрал на севере, оставив лишь несколько мобильных отрядов в стратегически важных пунктах на границе.

Однако вскоре обстоятельства снова изменились, и на этот раз к худшему. Весть о казни своего сына-заложника наконец достигла ушей шаньюя и вызвала заметное охлаждение в его отношении к Китаю. Он больше не прилагал никаких усилий, чтобы остановить грабительские набеги, и небольшие отряды налетчиков снова и снова прорывались через Великую стену и разоряли китайские селения, располагавшиеся вблизи нее.

Когда китайцы направили к гуннскому двору посланников, чтобы выразить протест в отношении этих набегов, шаньюй просто сказал, что гунны и их союзники грубые и непоседливые люди, которых трудно контролировать. Он напомнил посланникам, что начал свое правление недавно и еще не успел установить полный контроль над всеми отдаленными племенами, но заверил китайских дипломатов, что, как только он укрепит свои позиции и обеспечит себе абсолютную власть, то проследит за тем, чтобы эти безответственные банды понесли наказание. Китайцы были вынуждены довольствоваться таким ответом, поскольку, несмотря на продолжавшиеся набеги, они все же стали менее интенсивными. Положение Хиена, посаженного на трон прокитайской партией, не давало ему возможности объединить всех гуннов для организации массированного нападения на Поднебесную империю, и, пока он был жив, гуннский и китайский дворы поддерживали как минимум видимость дружеских взаимоотношений.

Но если в этот период китайцам все же удавалось держать в узде гуннов, то в Кашгарии им суждено было получить тяжелый удар по своему престижу. Как раз в это время взбунтовалось маленькое царство Карашар, и наместник Кашгарии был убит. В 16 г. н. э. Ван Ман послал в Кашгарию армию, чтобы подавить восстание и припугнуть соседние государства. Сначала все шло хорошо. Большинство мелких царьков и князьков поспешили заверить командовавшего армией военачальника в своей лояльности Китаю. Даже Карашар выразил раскаяние в содеянном и пообещал в будущем полное повиновение.

Однако вскоре после этого люди из Карашара подготовили ловушку, застали китайского военачальника врасплох и смогли убить не только его и его приближенных, но и большое количество его воинов. Одному из младших военных командиров, избежавшему ловушки, удалось добраться до Карашара и в отсутствие там местной армии устроить страшную резню гражданского населения. Китайская «честь» была отчасти восстановлена. Но даже несмотря на это китайский командир не мог сохранить контроль над регионом и вскоре после этого благоразумно удалился в Китай.

К счастью, главное государство Южной Кашгарии, Яркенд, оставалось лояльным Китаю, и благодаря примеру, который подавало это царство, Китай сохранил власть над южной частью Западного края. Кроме того, отдельные китайские гарнизоны смогли остаться в разных частях Северной Кашгарии. Одному китайскому военачальнику удалось даже в течение некоторого времени держать под контролем далекую Кучу. Однако Карашар и окружавшие его районы определенно были потеряны для Китайской империи, а после потери этих государств стало очевидно, что звезда Китая как империи быстро клонилась к закату.

В 18 г. отношения между Китаем и гуннами снова изменились в связи со смертью Хиена, который просидел на троне шаньюя всего пять лет. Открыто проводимая Хиеном политика мира и дружбы с Китайской империей не пользовалась особой популярностью среди большинства гуннов, и, когда трон занял его сводный брат Ю (с зубодробительным титулом «ху-ду-ер-ши-дао-гао шаньюй»), произошли заметные изменения внешней политики гуннского царства. Правда, новый шаньюй отправил ко двору Поднебесной посольство с льстивым посланием, но сделал это только в надежде получить в подарок привычное золото, вкусную еду и парчу. Вместе с тем посольство обозначило ужесточение позиции гуннов по отношению к Китайской империи.

С учетом изменившейся ситуации Ван Ман решил, что ему ничего не остается, как попытаться свергнуть нового шаньюя и посадить на гуннский трон более услужливого человека. С этой целью он пригласил влиятельного гуннского министра Дана с женой, которая была наполовину китаянкой, посетить императорский двор Китая. Когда Дан прибыл в китайскую столицу, узурпатор торжественно провозгласил его законным царем гуннов.

Все это было бы очень хорошо, но и Ван Манн, и его марионетка Дан прекрасно понимали, что прежде, чем он сможет получить реальную власть над гуннскими ордами, нужно, чтобы китайские войска вошли на территорию гуннов и поддержали его притязания на трон силой оружия. Ван Ману было не занимать храбрости, и он начал собирать очередную огромную армию не хуже той, которую он распустил пять лет назад.

Но Ван Мана снова преследовали неудачи. Задолго до того, как армию удалось набрать и подготовить, марионеточный шаньюй Дан заболел и умер. Это отсрочило приготовления на несколько месяцев, но в конце концов Ван Ман решил провозгласить законным правителем гуннов сына Дана, на тот момент находившегося в Китае, и использовать армию, чтобы посадить его на трон, первоначально предназначавшийся отцу. Как следствие, был отдан приказ произвести набор войск как можно быстрее. Ван Ман заявил, что отныне нет никаких препятствий для осуществления так часто отменявшегося плана широкомасштабного похода против гуннов, который должен навсегда привести этих мародеров в полное повиновение Поднебесной империи.

Однако план этой масштабной карательной экспедиции снова закончился ничем, поскольку, пока силы новой армии медленно стягивались к северной границе, в нескольких частях самого Китая вспыхнули восстания. Начавшись, восстания начали распространяться подобно пожарищу, и в 23 г. восставшие вошли в столицу и разорвали бедного Ван Мана на части. В ходе последовавшей за этим резни претендент на гуннский трон тоже был убит, так что законный шаньюй смог править без какой-либо серьезной оппозиции и опасений по поводу возможного мятежа.

В течение этого периода (18–23 гг.) в хрониках нет упоминаний о каких-то серьезных событиях в Кашгарии, за исключением того, что в это время гуннам удалось снова восстановить свое верховенство на значительной части этой территории. Мало-помалу разные царства и княжества Северной Кашгарии разрывали последние путы китайского правления, но, поскольку эти мелкие государства были недостаточно сильны, чтобы выстоять в одиночку, они вскоре вернулись к признанию верховенства гуннов, и это, в свою очередь, означало, что им приходилось платить гуннскому двору весьма обременительную дань.

Один лишь царь Яркенда смог противостоять всем посулам и угрозам гуннов. Этот царь сохранил абсолютную верность своим договорам с китайцами. Большинство китайских колонистов и чиновников, которые еще оставались в Кашгарии, бежали в Яркенд в поисках убежища, и благодаря усилиям мужественного правителя этого государства основная часть этих беженцев смогла вернуться на родину. Но еще более важно, что пример Яркенда вдохновил несколько других мелких государств Южной Кашгарии сопротивляться агрессии гуннов, так что гуннам удалось восстановить свое бесспорное доминирование только в Северной Кашгарии.

Смерть Ван Мана ознаменовала конец всех имперских притязаний и устремлений Китая на ближайшие несколько десятилетий. Кроме того, она, бесспорно, ознаменовала возрождение гуннского государства как отдельной и полностью независимой империи. За время правления Ван Мана гунны и обитатели мелких кашгарских государств открыто восстали против китайского доминирования, но Ван Ман ни на мгновение не отказывался от заявлений Китая об абсолютном сюзеренитете над этими народами. Если бы ему удалось править на несколько лет дольше, вполне возможно, что все эти народы были бы вновь включены в состав Поднебесной империи, и на этот раз не просто как автономные вассалы (какими они были до этого), а как полностью подвластные Китаю части империи.

Трагический конец Ван Мана полностью изменил ситуацию, поскольку после того, как его не стало, потребовалось несколько лет, прежде чем удалось восстановить порядок в границах самого Китая. Со всех сторон объявились многочисленные претенденты на трон, большинство из которых были потомками императорского дома Хань, но какое-то время ни один из них не мог обеспечить себе всеобщее признание. С учетом этой внутренней анархии неудивительно, что гунны и другие «варварские» народы отбросили всякое притворство и наотрез отказались признавать даже видимость китайского верховенства. В 24 г. один из претендентов на императорский трон, который на тот момент обошел своих соперников, отправил посольство к гуннскому двору в надежде убедить шаньюя признать, хотя бы номинально, вассальное подчинение новому режиму. Посольство встретило вежливый, но твердый отказ.

«В былые времена, – сказал шаньюй, – гунны были заложниками внутреннего конфликта, и тогда китайский император предоставил помощь моему отцу Хуханье. Эта помощь в дальнейшем позволила моему отцу объединить государство и стать правителем царства гуннов. Поэтому совершенно естественно, что он и его непосредственные преемники, мои братья, называли себя вассалами и присягали на верность дому Хань.

Однако теперь ситуация совершенно изменилась. Теперь Китай переживает внутренние распри. Более того, не следует забывать, что падение узурпатора Ван Мана и восстановление дома Хань произошло во многом потому, что Ван Ман столкнулся с твердым сопротивлением со стороны моих подданных, гуннов. Таким образом, на самом деле дом Хань обязан своим нынешним процветанием мне и моему народу. Поэтому вместо того, чтобы предлагать мне стать вассалом нынешнего императора Китая, этому правителю следовало бы самому присягнуть на верность мне».

Китайские послы были крайне расстроены такими дерзкими словами, но после нескольких тщетных попыток возражать так и не смогли изменить ситуацию. Вернувшись к себе на родину, они сообщили о полном провале своей миссии. Последующие события подтвердили, что шаньюй поступил очень мудро, отказавшись признавать верховенство принца и самопровозглашенного императора, приславшего к нему это посольство, поскольку в скором времени этот претендент на императорский трон лишился и своего положения, и своей жизни, и Китай снова погрузился в анархию.

В 25 г. еще один принц из дома Хань, Лю Сю, провозгласил себя императором Поднебесной, взяв себе имя Гуан У-ди (Гуанъу-ди), что означает «Просвещенный воин». Этот весьма способный и деятельный принц оказался, помимо всего прочего, очень удачлив, поэтому неудивительно узнать, что он смог медленно, но верно подчинить себе весь Китай и создать то, что стало называться Поздняя (или Восточная) династия Хань, которая правила почти две сотни лет, до 220 г. Но хотя в конце правления Гуан У-ди неизменно сопутствовала удача, его восхождение к абсолютной власти даже в границах самого Китая было довольно медленным, и с момента его номинального воцарения на троне в 25 г. прошло еще много лет, прежде чем он начал пользоваться реальной властью на какой-либо территории за его пределами.

Сначала Гуан У-ди отказывался участвовать в делах, касающихся варваров, обитавших далеко за границами Китая, но в 30 г. он последовал примеру своего предшественника и отправил посольство к гуннскому двору. Посольство везло много дорогих подарков, и посланники надеялись с помощью этих подношений склонить шаньюя вернуться к старому положению номинальной вассальной зависимости от Китайской империи. Шаньюй был очень рад получить все присланные ему подарки, но решительно отказался признавать себя вассалом в любой форме. Он знал, что императору было еще далеко до того, чтобы считать себя абсолютным хозяином в своем собственном доме и что он не в состоянии предпринять какую-либо масштабную военную кампанию за его границами. По этой причине неудивительно, что повелитель гуннов не пошел на компромисс в таком важнейшем вопросе, как независимость.

Император Гуан У-ди принял отказ спокойно. Он не собирался плакать от того, что не может достать луну с неба. Вскоре он оставил планы расширить границы Китайской империи до прежних огромных размеров и ограничился попытками заложить основы для мира и устойчивого правления в границах самого Китая.

Но, хотя император Поднебесной весьма охотно оставил все мысли об агрессии в отношении гуннов, оказалось, что гунны не были готовы отказаться от мысли об агрессии в отношении Китая. Они снова и снова разоряли северные китайские границы. Но еще более важно, что они решили вступить в старую игру «кто станет императором» и страшно досаждали Гуан У-ди тем, что стали активно поддерживать его соперника в борьбе за трон. Этим соперником был человек по имени Люй Фан, уроженец северо-западной части Китая, который в смутные времена после свержения Ван Мана стал вождем небольшой вооруженной группы полувоинов-полубандитов.

По мере того как анархия нарастала, Люй Фан смог установить некое подобие военной власти на довольно обширной территории и в результате начал вынашивать более амбициозные планы. Сознавая, что общественное мнение все больше склоняется к возрождению династии Хань, члены которой носили фамилию Лю[44], Люй Фан изменил свое имя на Лю Фан и объявил, что является потомком великого императора У-ди и гуннской принцессы. Эта история получила широкое распространение, и количество приверженцев Люй Фана сильно возросло.

Территория, которую контролировал Люй Фан, непосредственно примыкала к царству гуннов, и претендент на трон чувствовал, что было бы желательно установить дружеский контакт с могущественными соседями. На самом деле он пообещал гуннскому шаньюю, что согласится стать его вассалом, если тот поддержит его усилия стать правителем всего Китая. Это предложение, несомненно, стало причиной того, что в последующие годы гунны оказали Люй Фану столь необходимую ему помощь.

Период наибольших успехов Люй Фана продлился с 30 по 36 г. За это время он вместе со своими союзниками гуннами завладел значительной частью Северного Китая. Императору Гуан У-ди пришлось одну за другой отправлять экспедиции против своего северного соперника, и, хотя этими экспедициями руководили его лучшие военачальники, им едва удалось самим избежать поражения и не позволить влиянию Люй Фана распространиться на юг.

Однако Люй Фан не смог предотвратить брожение среди подчиненных ему командиров. В результате возникших внутренних конфликтов армия Люй Фана развалилась. В 37 г. он был вынужден оставить свое царство и бежать на север, где нашел убежище у своего патрона, правителя гуннов. В течение следующих трех лет претендент вел тихую жизнь при гуннском дворе, ожидая другой возможности нанести удар в борьбе за трон. К тому времени гунны поняли, что поставили не на ту лошадь, и делали очень мало или совсем ничего, чтобы помочь своей марионетке восстановить власть, что не мешало им со своей стороны продолжать набеги на Северный Китай.

В 40 г. н. э. гунны устали от постоянного присутствия Люй Фана, поскольку чувствовали, что он для них бесполезен. Кроме того, император Китая Гуан У-ди предложил большую награду за поимку своего соперника. Гунны решили, что было бы хорошо избавиться от этого нежелательного гостя и одновременно получить хорошие деньги, передав злосчастного Люй Фана китайским властям. До Люй Фана дошли слухи о том, что в отношении него затевается нечестная игра, и он спасся благодаря смелому маневру. Вместо того чтобы ждать, когда гунны схватят его и передадут китайцам, он сбежал, самостоятельно пересек китайскую границу и сдался властям со словами, что сожалеет о прежних проявлениях непокорности и желает отдать себя на милость императора Поднебесной.

Император, не знавший о планах гуннов передать ему мятежника, очень обрадовался тому, что такой влиятельный человек готов выразить покорность, и вместо того, чтобы казнить Люй Фана, осыпал его подарками. Кроме того, Люй Фан получил пост губернатора одной из северных провинций и титул царя. Гунны, естественно, страшно разгневались, но стыд удержал их от попыток получить хотя бы часть денег, причитавшихся за предательство.

Несмотря на новый успех, Люй Фана продолжали терзать муки совести. Всего через два года (в 42 г.), когда отношение императора Гуан У-ди к бывшему мятежнику, по-видимому, несколько охладело, Люй Фан начал опасаться за свою жизнь и, бросив свое новое царство, снова бежал на север и нашел приют на территории гуннов. На этот раз по той или иной причине гунны не стали делать попыток передать его китайским властям, и беженцу было позволено тихо жить в гуннских владениях до своей кончины, случившейся через несколько лет.

Но хотя после 42 г. Люй Фан перестал быть причиной беспокойства на северной границе, отношения между гуннами и китайцами не претерпели заметных изменений к лучшему. В 44-м и еще раз в 45 г. гунны вторгались в Северный Китай и наносили огромный урон, несмотря на то что не делали попыток аннексировать или поставить под свой контроль территории, которые они опустошали. В описаниях некоторых из таких набегов сказано, что заодно с гуннами действовали ухуани и сяньби, из чего можно заключить, что в течение всего этого периода (23–46 гг.) гунны имели какую-то власть над своими восточными соседями.

Но хотя возрожденная империя гуннов могла поддерживать абсолютный контроль над всей Монголией и вдобавок господствовать над народами, жившими в Западной Маньчжурии, ее попытки установить владычество над мелкими кашгарскими государствами и другими районами на западе провалились. Это само по себе означало, что вторая гуннская империя, какой бы великой она ни была, никогда не могла бы сравниться ни по размеру, ни по величию с первой гуннской империей, возникшей двумя веками ранее.

Следует помнить, что, когда узурпатор Ван Ман был убит (23 г. н. э.), большинство кашгарских государств вырвалось из-под власти Китая и вернулось к зависимости от гуннов. Кое-где еще оставались небольшие китайские гарнизоны и аванпосты, но в годы анархии, последовавшие за смертью Ван Мана, гунны без труда уничтожили эти последние остатки китайского владычества, и в течение нескольких лет казалось, что Кашгария, или по меньшей мере Северная Кашгария, снова стала составной частью гуннской империи. Но, как говорится, была одна капля дегтя в бочке меда, а именно тот факт, что небольшому царству из Южной Кашгарии под названием Яркенд удалось сохранить независимость. Эту независимость оно получило исключительно благодаря своим усилиям, а вовсе не поддержке Китая, но, несмотря на это, народ Яркенда сохранял прокитайские настроения и продолжал называть себя вассалом Поднебесной империи.

Возможно, неспособность гуннов завоевать Яркенд не была бы так важна, если бы гуннский правитель и его министры дипломатично обходились с другими кашгарскими государствами, большинство из которых готовы были по собственной воле присягнуть в верности шаньюю. Однако, к несчастью для них, гуннские чиновники, отвечавшие за дела в Кашгарии, оказались слишком ненасытными в своих требованиях дани и уплаты налогов, и вскоре многие мелкие царства, которые еще недавно относились к гуннам как к освободителям от гнета Китая, стали чувствовать, что, сменив хозяев, они попали из огня в полымя. Некоторые из этих государств были настолько разочарованы своим новым положением, что в поисках помощи начали снова поглядывать в сторону Китая. Сам Китай по-прежнему находился в состоянии такой анархии, что не мог предложить никакой прямой военной поддержки, зато друг Китая и его номинальный вассал Кан, царь Яркенда, был готов предложить помощь любому государству, пожелавшему восстать против гнета гуннов.

Действиям энергичного правителя Яркенда в большой степени способствовала моральная поддержка со стороны предприимчивого китайского военачальника, который в течение нескольких лет вел себя как самопровозглашенный губернатор Дуньхуана и других частей Западного Китая. Этот господин (по имени Ду Жун) некоторое время не мог решить, какому из претендентов на императорский трон Китая стоит присягнуть в верности, но все это время ему удавалось сохранять мир и порядок в подвластном ему регионе. Кроме того, он был очень заинтересован в поддержании китайского престижа в Кашгарии в надежде, что рано или поздно этот регион может снова войти в состав Поднебесной империи. В 29 г. н. э. этот достойный военачальник решил, что настала подходящая возможность, и под свою ответственность отправил к царю Кану посланца с грамотой, в которой жаловал ему титул «великого военачальника Западного края» и официально признавал его верховным представителем его величества императора Китая в Кашгарии, хотя в то время еще оставались сомнения в том, какой из соперничающих претендентов в действительности является императором Китая.

Грамота китайского военачальника была далека от того, чтобы считаться законным документом, но она, похоже, побудила царя Яркенда к новым действиям, и в результате этих действий большинство кашгарских государств сбросили гуннское ярмо. Насколько мы можем судить, некоторым кашгарским народам достаточно было просто помочь своим правителям выгнать гуннских послов и чиновников, пытавшихся надеть на них это ярмо. Таким образом, хотя было бы неверно говорить, что царь Яркенда завоевал всю Кашгарию, вследствие его действий он стал восприниматься как ведущая фигура кашгарской политики и дипломатии. Не говоря уже о том, что его успех во многом способствовал восстановлению упавшего престижа Китая, хотя нельзя забывать, что Китай по-прежнему был не в состоянии послать в Кашгарию ни воинов, ни чиновников, чтобы возродить свою былую власть.

В 33 г. царь Кан умер, и его место на троне Яркенда занял его брат Хиен, которому суждено было стать одной из самых интересных и деятельных фигур в истории всей Кашгарии. Хиен быстро доказал, что он еще более энергичен и амбициозен, чем его предшественник. Предшественник очень мало вникал во внутренние дела окружающих царств, довольствуясь исполнением функции общего надзора над ними. В отличие от него Хиен был одержим жаждой власти и вскоре после своего воцарения на троне захватил два соседних государства, сбросил их царей и посадил на освободившиеся троны двух своих племянников.

Это стало лишь первым проявлением агрессивной политики, которую Хиен впоследствии проводил в отношении многих других кашгарских царств. Однако уже в ранние годы Хиен, по-видимому, полностью главенствовал над всеми государствами юго-западной части бассейна реки Тарим.

Несмотря на свои ранние успехи, в отношениях с Китайской империей Хиен продолжал придерживаться самого смиренного тона. Известно, что в 37 г. он послал дань ко двору императора Гуан У-ди (Гуан У-ди, который к тому времени уже прочно утвердился на «троне дракона». Четыре года спустя (в 41 г. н. э.) Хиен снова отправил в Китай посольство с грузом дани, но на этот раз, помимо подарков, послам было велено просить императора Китая восстановить в Западном крае ведомство китайского наместника, которое прекратило свое существование во времена узурпатора Ван Мана.

Это предложение вызвало настоящий переполох в китайской столице. Сам император не имел ни малейшего желания тратить людей и деньги на попытку воссоздания эффективного военного и политического доминирования в Кашгарии, поскольку он еще не до конца навел порядок в самом Китае. Поэтому на идею назначить кого-нибудь на пост наместника его императорское величество смотрел несколько косо.

Однако старый генерал Ду Жун, прежде пожаловавший царю Кану почетный титул «великого военачальника Западного края» и теперь живший в столице на правах близкого друга императора, выдвинул план, который, по его словам, позволил бы китайцам поддержать свой престиж, воссоздав пост наместника Кашгарии, но не повлек бы за собой новых расходов и ответственности. План сводился к тому, чтобы пожаловать титул наместника в Кашгарии Хиену, уже являвшемуся доминирующей фигурой в этом регионе. Этот титул не только стал бы наградой царям Яркенда за их лояльность в прошлом, но и сделал бы их еще более услужливыми в будущем. Несмотря на некоторые сомнения, император решил принять этот план, и официальный документ, подтверждавший, что Хиену пожалован титул наместника, был оформлен согласно всем правилам и передан послам из Яркенда с указанием вручить его своему хозяину.

Вскоре после этого, но задолго до того, как послы смогли добраться до своей родины, императору официально вручили меморандум, где выражался решительный протест против назначения варвара на столь высокий пост в китайской табели о рангах. Утверждалось, что подобное действие вовсе не добавит Китаю популярности у западных варваров, а, напротив, вызовет всеобщее презрение к нему. Меморандум произвел на императора сильное впечатление, и он немедленно издал приказ остановить послов из Яркенда и попросить их обменять документ о назначении Хиена наместником на другой, согласно которому он просто назначался военачальником китайской армии.

Китайским чиновникам действительно удалось перехватить послов из Яркенда, но последние наотрез отказались обменять документ. Обеспокоенные этим отказом, китайские чиновники решили прибегнуть к силе и, используя жесткие методы, сумели обеспечить возврат документа о назначении Хиена наместником. Когда вскоре после этого Хиен узнал о том, что случилось, его это возмутило. Неудивительно, что после этого он стал испытывать к Китаю и китайцам лишь неприязнь и решил, что если не может править Кашгарией как китайский представитель, то сможет сделать это как независимый суверен.

Всем царствам Кашгарии были направлены специальные послания с требованием официального признания Хиена их повелителем. Некоторые, как, например, Куча, выразили определенные возражения против этого, но их сопротивление было быстро подавлено силой, и в скором времени все кашгарские государства официально признали себя вассалами царя Яркенда. С учетом нового положения дел ему присвоили – или он сам взял себе – титул шаньюя, повторяя тот, что был принят у гуннов.

В течение четырех-пяти лет Хиен мог наслаждаться авторитетом правителя довольно большого государства-империи, не встречая серьезного противодействия. Но, не сделав выводов из ошибок, допущенных китайцами и гуннами в отношении больших поборов, он тоже потребовал от многочисленных подчиненных ему малых государств выплаты огромной дани. Это, естественно, вызвало недовольство, и в 45 г. правители 18 кашгарских государств, большинство из которых располагалось на севере и северо-востоке, поблизости от Китая, отправили ко двору императора Поднебесной специальное посольство с просьбой спасти их от тирании и гнета Хиена, включив в состав Китайской империи.

Эта просьба была чрезвычайно лестной, но император снова выразил опасения и нежелание ввязываться в новый проект, который мог потребовать напряжения сил и ресурсов. Он осыпал многочисленных участников посольства комплиментами и даже подарками, но напомнил им, что в самом Китае еще не окончательно восстановлен мир и что гунны снова создают проблемы на северной границе. В заключение император сказал, что в существующих на данный момент обстоятельствах Китай не в том положении, чтобы помогать или защищать своих друзей с далекого Запада.

Таким образом, послы недовольных государств так ничего и не добились. В действительности это посольство лишь послужило причиной для еще больших неприятностей, поскольку Хиен, узнав о попытках договориться с Китаем, немедленно повысил налоги и требования, добиваясь полного подчинения. Уже на следующий год (46 г. н. э.) он отправил посланника в Шаньшань (государство, которое раньше называлось Лоулань), требуя, чтобы правитель этого царства прекратил всякую переписку и связи с китайцами. Движимый отчаянием, царь Шаньшаня не только отказался выполнять требования Хиена, но и убил его посланника. Этот поступок сразу же вызвал открытые военные действия. Хиен привел в Шаньшань армию и после битвы, в которой войско этой страны было полностью разгромлено, царю Шаньшаня пришлось бежать, спасая свою жизнь, и затем какое-то время отсиживаться в горах.

После того как он преподал этот урок своему мятежному восточному вассалу, Хиен отвел свои войска назад в Яркенд. Но зимой того же года амбициозный монарх предпринял еще одну кампанию, на сей раз против Кучи, которая проявляла признаки беспокойства. В этой кампании Хиену снова сопутствовал успех, и, поскольку Куча находилась недалеко от Яркенда, Хиен решил покончить с ее существованием как независимого или даже автономного государства и включил ее территорию в состав своего непосредственного владения.

Глава 10

Трансформация империи гуннов (46–73 гг.)

В предыдущей главе мы видели, что в годы, непосредственно следовавшие после начала христианской эры, гунны после нескольких десятилетий вассальной зависимости от Китая снова смогли обрести независимость и восстановить контроль над Монголией и Западной Маньчжурией. Однако Кашгария, всего несколько лет входившая в состав новой гуннской империи, откололась от нее, и на ее территории возникла еще одна империя, в которой доминирующее положение занял царь Яркенда.

В период, начавшийся в 46 г. и закончившийся в 73 г., новое гуннское царство претерпело удивительную трансформацию, которая, как стало ясно позднее, имела огромнейшее значение для развития всей Центральной Азии. Эта трансформация, носившая по большей части географический характер, закончилась переносом центра гуннского царства на тысячи миль к западу и, таким образом, по меньшей мере косвенно привела в дальнейшем к вторжению гуннов в Европу.

Изменения начались после смерти шаньюя Ю, случившейся в 46 г. Несмотря на то что мы мало знаем о жизни Ю, он наверняка был незаурядной личностью, поскольку в течение его долгого царствования (18–46 гг.) гуннам действительно удалось вернуть себе независимость и снова стать важным фактором в дальневосточной политике. То, что этого успеха удалось достичь во многом благодаря уверенному лидерству Ю, подтверждает тот факт, что вскоре после смерти Ю гунны снова пали жертвой внутренних распрей, носивших очень серьезный характер и едва не лишивших их недавно завоеванной независимости.

На самом деле внутренние конфликты были не единственным из того, что тревожило гуннов в этот период. Китайские летописи сообщают, что как раз в то время, когда умер Ю, на территории гуннов в течение нескольких лет стояла засуха. Засуха была тем ужаснее, что сопровождалась появлением огромных туч саранчи, превратившей значительные территории гуннских пастбищ в пустыню. Китайские летописцы утверждают, что в результате этой засухи и нападений саранчи гунны лишились более половины своих стад, что привело к огромной смертности среди них самих.

Такие тяжелые потери и людей и собственности, естественно, оказали влияние на морально-политическое состояние гуннов. Они не только оставили всякую надежду на завоевание Северного Китая, но стали бояться, что Китай воспользуется их слабостью и страданиями, чтобы начать еще одну широкомасштабную кампанию на севере. Именно этот страх заставил шаньюя по имени Бонюй, который стал преемником своего отца, гуннского шаньюя Ю, отправить в Китай посольство с предложением о заключении нового соглашения о мире и дружбе.

Китайцы были так сильно заняты своими собственными делами, что у них едва ли имелась возможность заметить слабость гуннов, и прибытие этого посольства после стольких лет войны стало для них приятным сюрпризом. Император отправил к гуннам ответное посольство для продолжения переговоров, и какое-то время казалось, что отношения между гуннами и китайцами снова станут дружескими. Но вскоре китайцы полностью осознали все проблемы, терзавшие гуннов, и в результате стали сильно колебаться в отношении заключения прочного мира, который позволил бы гуннам остаться хозяевами независимого царства. В это самое время влиятельный гуннский князь Би вступил в коварные секретные переговоры с китайцами. Би был внуком великого Хуханье и сыном одного из прежних шаньюев. Его дядя, шаньюй Ю, пожаловал Би громкий титул и, кроме того, сделал его правителем гуннских и ухуаньских племен в южной части гуннского царства, сопредельном с Китаем регионе. Несмотря на все эти милости, Би не отличался большой лояльностью, но, пока был жив его могущественный дядя, он не смел войти в какие-либо предательские сношения с китайцами.

Однако теперь, когда Ю умер и его место занял не столь решительный и энергичный сын, Би почувствовал, что пришло время начать активные действия. Но даже теперь он не смел поднять открытый мятеж, пока не чувствовал за собой одобрения и содействия со стороны Китая. Считается, что Би начал свои переговоры с китайцами почти сразу после смерти Ю (в 46 г.), отправив императорскому двору подробную карту всего гуннского царства. На следующий год Би лично нанес тайный визит на китайскую границу, чтобы обсудить с местными китайскими чиновниками возможный план действий. Воодушевленный атмосферой этого обсуждения, Би пошел дальше и начал планировать вооруженный мятеж, который, как он надеялся, приведет к свержению Бонюя и позволит ему занять трон шаньюя гуннской империи.

Однако до того, как этот план был приведен в исполнение, законный шаньюй Бонюй начал подозревать своего кузена, и на секретном совете в шатре шаньюя было решено отправить в сопровождении соответствующего военного эскорта двух знатных гуннов, чтобы схватить и обезглавить предателя Би. Шаньюй надеялся, что секретность и внезапность нападения позволит карательному отряду схватить Би до того, как он сможет подготовиться и защитить себя. Но вскоре оказалось, что все надежды на секретность были тщетны, поскольку младший брат Би, заподозривший неладное, спрятался у шатра шаньюя во время проведения секретного совета и, как только совет закончился, немедленно помчался сообщить Би о предполагаемом нападении. Таким образом, когда карательный отряд прибыл на подконтрольную Би территорию, его встретила целая готовая к бою армия, и карателям не оставалось ничего иного, как повернуть назад. Вскоре после этого шаньюй Бонюй послал против Би более значительные силы, но и они ничего не добились и были вынуждены в спешке отступить.

Эти события имели серьезные политические последствия для всего гуннского царства. Би надеялся сместить своего кузена и стать правителем гуннов, но его коварные планы были раскрыты слишком рано, и он не успел их осуществить. С другой стороны, оказалось, что Бонюй не в состоянии схватить Би и лишить его контроля над обитавшими на юге племенами. В результате в скором времени гуннское царство разделилось на две отдельные противоборствующие части: царство северных гуннов и царство южных гуннов. Это de facto разделение было легализовано на следующий год, когда Би официально принял «приглашение» восьми южных гуннских племен и провозгласил себя шаньюем.

За сто лет до этого, во времена конфликта между Хуханье и Чжичжи (58–36 гг. до н. э.), гунны уже переживали подобное разделение, но если первое разделение было временным, и вскоре после него Хуханье снова стал правителем всех гуннов, то произошедшему в 48 г. н. э. второму разделению на северное и южное царства суждено было стать постоянным. Никогда больше гунны не были единым целым, проживавшим в границах одной империи. Это, в свою очередь, означало, что, хотя еще целых сто лет после этого разделения гунны продолжали доставлять Китаю много проблем, они больше не могли надеяться на создание по-настоящему великого государства, которое могло бы добиться господства на всем Дальнем Востоке.

Как видно из названия, Би и его последователи контролировали южную и в особенности юго-восточную часть гуннской территории, иными словами, большую часть того, что теперь называется Внутренней Монголией. Северные гунны со своей стороны какое-то время продолжали господствовать на севере, на территории нынешней Внешней Монголии. Но помимо этого северные гунны чувствовали себя обязанными поддерживать имперские традиции старой гуннской империи. Именно северные гунны делали все возможное, чтобы в каком-то виде сохранить контроль над народами Южной Сибири, Джунгарии и даже Туркестана. Но еще важнее то, что северные гунны постоянно пытались восстановить господство над государствами Кашгарии. С учетом этих различий мы будем называть северное государство Северной гуннской империей, а южное государство – Южным гуннским царством.

По причине большей значимости северных гуннов, а также связи их потомков с более поздними европейскими гуннами, нас на Западе, естественно, гораздо больше интересует история Северной гуннской империи, чем судьбы ее южного соперника. Поэтому очень жаль, что китайские летописи дают подробное описание событий, происходивших у южных гуннов, в то время как о том, что происходило у северных гуннов, мы имеем лишь случайные или косвенные упоминания.

Впрочем, нет ничего удивительного, что китайские историки уделяют так много внимания именно южным, а не северным гуннам, поскольку южные гунны не только жили в непосредственной близости к границам Китая, но на протяжении всего периода существования Южного гуннского царства служили буфером между Китаем и северными гуннами. Это государство с самого начала признало вассальную зависимость от Поднебесной империи, тогда как Северная гуннская империя всегда старалась сохранять независимость. Зависимость южных гуннов от императорского двора Китая началась в 48 г., почти сразу же после того, как Би был «избран» шаньюем Южного гуннского царства. Би собственнолично приехал на китайскую границу и официально попросил, чтобы его признали вассалом и доверили ему защиту Китая от северных гуннов.

Как ни странно, когда предложение Би достигло китайской столицы, оно встретило значительное сопротивление со стороны императорского совета. Конечно, китайцы с радостью восприняли возникшие у гуннов проблемы, и с готовностью тайно предоставили бы Би небольшую помощь для осуществления мятежа. Но официальное признание Би вассалом означало бы, что Южное гуннское царство станет протекторатом Китайской империи, которому нужно будет помогать в случае нападения. Это, в свою очередь, значило взять на себя большую ответственность, а осторожный император Гуан У-ди и его ближайшие советники были категорически против того, чтобы тратить людей и деньги на такие неразумные имперские замыслы.

Тем не менее один из советников так настойчиво умолял удовлетворить просьбу Би на том основании, что это единственный способ сдержать северных гуннов. И император в конце концов уступил. Би с его вновь созданным царством был официально признан Китайской империей, и в случае необходимости ему была обещана моральная и материальная поддержка. Би очень обрадовался тому, что его просьбу удовлетворили, и на следующий год прислал в качестве дани драгоценности, некоторые из которых считались национальным достоянием гуннов. К сожалению, мы точно не знаем, что это были за сокровища, и, конечно, все их следы были потеряны.

Несколько месяцев спустя (в 50 г.) ко двору южных гуннов были отправлены два посланника, которые везли императорскую грамоту с официальным признанием Би шаньюем. Все было бы очень хорошо, но когда посланники прибыли ко двору, то привели гуннских придворных в большое замешательство, настойчиво требуя, чтобы новый шаньюй пал ниц перед грамотой в знак своей покорности императору Поднебесной. Какое-то время Би колебался, прежде чем согласиться на эту унизительную процедуру, но потом, сознавая, как сильно зависит от китайской поддержки, сделал то, что от него требовалось.

Тот факт, что их правителя заставили пасть ниц перед какой-то бумажной грамотой, вызвал большое возмущение в сердцах гуннской аристократии, и, как говорят, во время этого ритуала многие знатные придворные горько плакали. Позже шаньюй по секрету просил китайских послов не принуждать его унижаться на глазах подданных, поскольку это может поставить под угрозу и его трон, и само существование Южного царства. В дальнейшем китайские послы, по-видимому, были несколько более осторожны в своем обхождении с шаньюями, но они заставляли южных гуннов официально признавать свое полное подчинение Китайской империи каждый раз, когда гуннский посол или заложник прибывал в китайскую столицу, чтобы совершить поклонение храмам, возводимым в честь династии Хань. Более того, в самом Южном гуннском царстве во время трех ежегодных праздников, когда, по обычаю, шаньюй и его двор приносили жертвы небесным существам, от них требовалось выразить дань уважения духам ушедших императоров дома Хань.

Помимо этой настойчивости в исполнении ритуалов китайцы предприняли ряд более ощутимых предосторожностей, чтобы удержать южных гуннов в подчинении. Шаньюй был вынужден постоянно держать в китайской столице как минимум одного заложника. Но более важно, что китайцы «давали» шаньюю в качестве личной охраны китайского вое начальника и пятьдесят солдат, большинство из которых были амнистированными преступниками и другими столь же замечательными персонажами. В обязанности этой охраны входила не только защита шаньюя от возможного нападения со стороны его мятежных подданных, но и шпионская слежка за его действиями.

Но если китайцы таким образом твердо держали южных гуннов в подчинении, то они, по крайней мере, хорошо платили этим варварам за их покорность. Почти каждый год ко двору южных гуннов прибывало китайское посольство, привозившее богатые подарки, которые распределялись между придворными. Среди них были такие желанные для гуннов вещи, как золотые украшения, мечи, украшенные драгоценными камнями, парча и расшитые шелка, а также более полезные вещи, как, например, повозки, кожаные доспехи и луки со стрелами. Последним, но далеко не маловажным было большое количество продовольствия, в особенности риса, предназначавшегося для раздачи простым членам племен.

Если отношения между южными гуннами и китайцами с самого начала базировались на дружественной основе, то со своими бывшими соотечественниками, северными гуннами, южные гунны в течение многих десятилетий вели постоянные войны. Нам нет необходимости вникать в детали этих непрерывных войн, тем более что они не приводили практически ни к каким изменениям статус-кво. Достаточно сказать, что в первые один-два года после обретения независимости южным гуннам почти все время сопутствовал успех в их кампаниях против северных соперников. Однажды им даже удалось пробиться в лагерь, где северный шаньюй держал свой двор. Самому шаньюю пришлось бежать, спасая свою жизнь, но тысячи его лучших воинов были убиты или взяты в плен, и на какое-то мгновение показалось, что южным гуннам удастся установить контроль и над Внутренней и над Внешней Монголией. Однако в 50 г. удача им изменила. Южные гунны потерпели ряд существенных поражений, и Китайской империи пришлось предпринять шаги, чтобы защитить их от катастрофы. Южному шаньюю было приказано перенести свою главную ставку дальше на юг таким образом, чтобы до него легко было добраться от китайской границы. Всех командующих гарнизонов в аванпостах предупредили, что они должны быть готовы при необходимости в любой момент оказать помощь, и небольшой китайский отряд численностью 2500 человек выдвинулся на север от Великой стены, чтобы защитить двор шаньюя.

Другие племенные объединения южных гуннов тоже были перераспределены по территории Внутренней Монголии, с тем чтобы каждое такое объединение служило буфером против северных гуннов на случай, если те попытаются сделать бросок в сторону Китая. В то же время эти объединения, игравшие роль буфера, могли с минимальной задержкой получать продовольственное и иное снабжение, поступавшее из Китая.

Такая реорганизация сил южных гуннов произвела желаемый эффект. Одного того, что южане, очевидно, действовали в тесном сотрудничестве с китайцами, оказалось достаточно, чтобы предотвратить дальнейшие попытки северных гуннов полностью уничтожить Южное царство. Северяне прекрасно сознавали собственную слабость и не хотели провоцировать Китай на проведение крупномасштабной агрессивной кампании.

В дальнейшем в течение нескольких лет конфликт между северными и южными гуннами ограничивался набегами на приграничные районы, и даже когда северяне совершали эти набеги, они тщательно старались убедить китайцев, что просто наказывают своих мятежных собратьев и не собираются нападать на Поднебесную империю. Это само по себе указывало, что северные гунны оставили всякую надежду отвоевать какую-либо часть Внутренней Монголии, а Южное гуннское царство стало, таким образом, постоянной преградой меду Северной гуннской империей и Поднебесной.

Только в самой западной части Внутренней Монголии Северная гуннская империя напрямую граничила с Китаем. В этом районе, расположенном вблизи того места, где сходились Китай, Монголия и Кашгария, южным гуннам так никогда и не удалось установить свою власть. Только там Китай оставался открытым для возможного нападения северных гуннов, и именно в этом секторе были сосредоточены военные кампании, которые будут описаны далее. В силу того, что южные гунны лишили своих северных собратьев контроля над юго-востоком Монголии, северные гунны тоже начали страдать от нападений «восточных варваров», ухуаней и сяньби, которые в конечном счете привели к тому, что северные гунны утратили контроль над северо-восточной частью Монголии.

Нужно помнить, что в течение беспокойных лет, последовавших за началом христианской эры, когда гунны снова стали независимыми, они опять установили свое господство над ухуанями и сяньби. Однако это не значило, что «восточным варварам» каким-то образом полюбились их гуннские хозяева, и неудивительно, что, как только появились признаки ослабления гуннов, они снова отказались от своих верноподданнических клятв. А вскоре «восточные варвары» пошли дальше и начали нападать на своих бывших хозяев.

Нападения начались в 46 г., сразу же после смерти шаньюя Ю, когда в гуннском царстве появились первые признаки раскола, и с течением времени становились все более и более частыми. Сначала в этих нападениях отличались ухуани, но затем именно сяньби, северные соседи ухуаней, стали наносить северным гуннам большую часть ударов. Такому поведению ухуаней и сяньби очень сильно способствовало одобрение и поддержка со стороны Китайской империи. В 49 г. н. э. китайцам снова удалось включить ухуаней в сферу своего влияния. Это ни в коем случае не было результатом военной доблести китайцев и стало возможным исключительно благодаря лести и массовому подкупу.

Восемьдесят один племенной вождь ухуаней получил громкий титул и приглашение поселиться вблизи северовосточной границы Китайской империи. А обещание предоставить неограниченное количество шелков и еды убедило многих ухуаней-кочевников приехать и, обосновавшись в тех же местах, признать себя подданными этих марионеточных вождей. Благодаря таким мерам огромное большинство ухуаней снова признали верховенство китайцев. В ответ на эти подарки от ухуаней ждали всего лишь того, что они будут служить дополнительным бастионом от грабительских набегов северных гуннов. Примерно в то же время китайцы учредили специальный пост, который известен нам под названием «военачальник ухуаней». Человек, занимавший этот пост (естественно, китаец), был своего рода главным надзирателем за различными ухуаньскими поселениями.

В том же самом 49 г., когда китайцы снова включили ухуаней в сферу своего непосредственного влияния, им удалось установить дружественные и достаточно тесные контакты с некоторыми из главных вождей сяньби. Сяньби жили дальше на север от китайской границы, и для Китая еще не пришло время пытаться установить реальную власть над этими далекими варварами. Но китайцы смогли как минимум начать переговоры с вождями сяньби и, раздав им свои обычные подарки, вынудить некоторых из этих вождей официально отправить «дань» китайскому двору.

Кроме того, воспользовавшись тщеславием и алчностью одного из этих вождей, они уговорили его возглавить нападение на восточные области Северной гуннской империи. Ему удалось одержать значительную победу, в результате которой больше двух тысяч гуннов лишились своих голов. Эти головы он привез в китайский аванпост как подтверждение того, что его рассказы о победе не выдумка. Китайцы были так довольны эффективными действиями своего союзника, что осыпали его подарками. Следствием этой авантюры стало то, что сяньби включились в охоту за головами и в дальнейшем год за годом совершали налеты на территорию северных гуннов и, раздобыв некоторое количество гуннских голов, привозили их в качестве трофеев китайцам, которые платили за каждую голову хорошую цену.

В результате этой дружественной торговли головами взаимоотношения между сяньби и китайцами со временем стали гораздо более близкими, и позднее Поднебесная пожаловала нескольким наиболее выдающимся вождям сяньби титулы «царь» и «маркиз». В свою очередь, сяньби были так польщены этим вниманием, что даже помогли китайцам разгромить некоторых ухуаней, не желавших подчиняться китайской власти.

Для царства северных гуннов союз сяньби с китайцами стал настоящим бедствием. Из-за мятежа южных гуннов они полностью потеряли контроль над большей частью Южной и Юго-Восточной Монголии. А в результате нападений ухуаней и сяньби северным гуннам пришлось медленно, но неуклонно уходить из Восточной и Северо-Восточной Монголии. Вскоре они обнаружили, что удерживают власть только в Западной Монголии.

Однако, к счастью для них, как раз в то время, когда северные гунны поняли, что вынуждены уйти с востока, они смогли восполнить свои территориальные потери за счет расширения на запад и юго-запад, в особенности в Кашгарии. Когда мы в последний раз уделяли внимание Кашгарии (46 г.), весь этот регион находился под властью амбициозного и властного царя Яркенда Хиена. В течение того периода, который мы рассматриваем сейчас (46–72 гг.), амбиции и тирания Хиена привели его к гибели, и по мере того, как одна страна за другой поднимали восстания против гнета царя Яркенда, гунны, пользуясь ситуацией, восстанавливали свое верховенство над восставшими государствами.

Череда восстаний началась в конце 46 г. уже вскоре после того, как Хиен с помощью ряда военных кампаний установил свою власть над всем бассейном реки Тарим. Первым государством, предпринявшим шаги к тому, чтобы вырваться из-под диктаторской власти Хиена, стал Шань-шань (Лоулань), расположенный в самой восточной части Кашгарии. Не будем забывать, что Хиен напал на царя Шаньшаня и одержал победу, заставив последнего бежать в горы. Но, несмотря на то что этот монарх потерпел поражение, он так и не был низложен. Не успел Хиен вернуться в Яркенд, как царь Шаньшаня начал новую серию интриг, которые, как он надеялся, приведут к освобождению от ненавистного гнета Яркенда.

Предыдущая кампания показала, что Шаньшань был слишком слаб, чтобы выстоять в одиночку. Поэтому, прежде всего, ему необходимо было найти друга или союзника, на которого он смог бы опереться и получить поддержку. И снова царь Шаньшаня обратился к Китаю с просьбой помочь ему исправить свои ошибки. В срочном послании, которое он отправил императору Поднебесной, царь Шань-шаня умолял последнего прислать наместника (естественно, в сопровождении армии), чтобы восстановить китайское господство в Кашгарии, и добавил, что, если Китай не придет к нему на помощь, он будет вынужден обратиться к северным гуннам.

Но даже эта отчаянная мольба не смогла разжалобить императора Гуан У-ди. Верный своей политике не брать на себя ответственность, которая может оказаться слишком тяжелой, его императорское величество ответил, что положение дел в Китае не позволяет ему отправить какие-либо военные силы в Центральную Азию, и, как бы он ни сожалел об этом, Китай не сможет предоставить Шаньшаню никакой помощи.

Поскольку Китай подвел его в трудную минуту, царь Шаньшаня должным образом исполнил свою угрозу и обратился за помощью к северным гуннам. Те были только рады предоставить требуемую помощь, и в результате царь Шаньшаня, воспользовавшись их поддержкой, сумел вырваться из-под власти царя Яркенда, но только ценой вхождения в состав Северной гуннской империи. Огромную важность имел тот факт, что вскоре после этих событий большое и занимавшее стратегически важное положение царство Гуши последовало примеру Шаньшаня и перешло в подчинение северным гуннам.

Восстановление господства гуннов над Гуши и Шаньшанем означало, что теперь северные гунны владели сплошным участком территории между Китаем и другими кашгарскими царствами, и китайцы больше не смогли бы пытаться – даже дипломатическим путем – наращивать свое влияние в этой части бассейна реки Тарим. Таким образом, Китай выбыл из борьбы за верховенство в этом регионе, который контролировал с одной стороны царь Яркенда Хиен, с другой – северные гунны. На тот момент ни одна из сторон не могла или не хотела ввязываться в широкомасштабные военные действия, но каждая из них ждала подходящей возможности, чтобы взять верх над другой. Северным гуннам такая возможность представилась довольно быстро, когда начались волнения в Куче и Северной Кашгарии.

Куча, как мы уже отмечали, была одним из тех государств, которые сильнее всего пострадали от гнета Хиена. Он разорил весь регион, сместил династию местных монархов и после того, как некоторое время сам непосредственно правил Кучей, вынужден был восстановить ее как полуавтономное государство, но в качестве монарха посадил там одного из своих сыновей. Такое положение дел длилось какое-то время, однако сын Хиена никогда не пользовался популярностью у своих подданных, и в конце концов подданные подняли восстание, в ходе которого им удалось убить навязанного им силой монарха. Опасаясь мести со стороны Яркенда, горожане Кучи сразу же отправили посольство к северным гуннам с просьбой, чтобы те пришли им на помощь, и с предложением, чтобы гунны выбрали им нового царя.

Северные гунны с готовностью ответили на этот призыв. Более того, они оказались настолько мудрыми, что не стали назначать царем Кучи кого-то из своих, а вместо этого выбрали в качестве царя отпрыска старого аристократического семейства из Кучи. В благодарность за корону этот царь добровольно признал верховенство гуннов, так что в конечном счете восстание Кучи против Яркенда привело к тому, что и она сама, и окружавшие ее районы снова вошли в состав владений северных гуннов.

Установление гуннского протектората над Кучей означало, что теперь северные гунны получили почти полный контроль над Восточной и Северо-Восточной Кашгарией. Рассматривая эти события, очень интересно отметить, что во всех случаях, когда гуннам удавалось восстановить контроль над тем или иным царством этого региона, это происходило благодаря тому, что гуннам удавалось выступать в роли освободителей и борцов против национального угнетения. В то время все государства Кашгарии были населены людьми, относившимися к белой (европеоидной) расе и индоевропейской языковой семье. Но тогда расовый и языковый факторы играли настолько незначительную роль в политике, что огромное число из этих кашгарских индоевропейцев предпочитали, чтобы ими правили туранцы гунны, а не энергичный царь Хиен, который был представителем их собственной расы и языковой семьи.

Достаточно странно, но повторное вторжение гуннов во владения Хиена не привело к широкомасштабным военным действиям между этими двумя царствами. Впрочем, гунны научились извлекать уроки из недавних поражений в Восточной Монголии и не имели желания бросаться опрометью в бой против сильного врага. Сяньби и яркендцы, со своей стороны, понимали, что любая попытка отвоевать взбунтовавшиеся провинции означала бы, что им придется драться и с доведенным до отчаяния местным населением, и с большим контингентом гуннских войск, и что кампания против этих объединенных сил, весьма вероятно, может привести к катастрофе.

Кроме того, Хиен к тому времени был очень занят устройством и переустройством дел в Западной и Юго-Западной Кашгарии – регионе, где ему по-прежнему удавалось сохранять имперские права. Правда, в одном случае Хиена спровоцировали на вторжение в Давань (Фергану), расположенный западнее Памира. Но после того, как он нанес этому царству громкое поражение и низвел его до положения вассала, Хиен снова вернулся в родной Яркенд. В дальнейшем он занимался тем, что снимал и назначал правителей государств, примыкавших или расположенных близко к его собственному.

В течение нескольких лет Хиен довольствовался тем, что давал этим соседним царствам некое подобие автономии. Каждому из этих царств позволялось иметь своего номинального царя и двор, хотя из-за частой смены преемников и перехода короны с одной головы на другую эти марионеточные монархи понимали, что полностью зависят от милости своего могущественного господина. В конце концов Хиену надоело терпеть даже это подобие самоуправления. Убедившись на одном примере, что некоторые из его вассальных царьков становятся нелояльными, он велел казнить их всех и вместо назначения новой когорты царственных бездельников приказал, чтобы отныне все эти вассальные царства управлялись военными губернаторами, назначаемыми непосредственно двором Яркенда.

Такие военные губернаторы отличались скорее храбростью, чем тактом и дипломатичностью в обращении со своими подданными. Активная враждебность по отношению к Хиену и тому, что он делал, быстро распространилась во все стороны, и вопрос о том, когда это приведет к открытому восстанию, стал вопросом времени. В конце концов тревожные веяния достигли Хотана, самого большого и значимого из вассальных государств Южной Кашгарии. В 60 г. в результате тщательно спланированного заговора военный губернатор этого региона был убит, и вскоре один из представителей местной знати по имени Хиумоба (Сюмоба) объявил себя царем Хотана и довольно быстро смог стать правителем не только по названию, но и по сути.

Сюмоба понимал, что в скором времени ему предстоит отразить удар армии Яркенда, но он был так уверен в своих собственных силах, что не счел необходимым обращаться за поддержкой к гуннам. Вместо этого он ограничился взаимодействием с силами некоторых соседних государств, которые, следуя примеру Хотана, восстали против владычества Яркенда. Дальнейшие события показали, что Сюмоба не ошибся, полагаясь на собственную доблесть. За короткий срок он и его союзники разбили не меньше трех армий, посланных против них надменным царем Яркенда. Одной из этих армий командовал назначенный Хиеном вое начальник, второй – один из его сыновей, а третьей – сам Хиен. Но в каждом случае силы Яркенда ждало сокрушительное поражение.

Окрыленный этими успехами Сюмоба перешел от защиты к нападению. Пройдя со своей армией на запад, он заставил Хиена искать убежища за городскими стенами Яркенда. Но даже этого ему показалось недостаточно. Сюмоба хотел схватить и убить ненавистного Хиена, поэтому он организовал осаду Яркенда. Ему удалось обложить город со всех сторон, но вскоре после этого в ходе очередного штурма Сюмоба был убит случайной стрелой.

Смерть своего вождя, естественно, привела осаждавшую город армию в оцепенение, а затем было решено, не пытаясь нанести очередной удар, идти назад в Хотан. Таким образом, Хиен получил спасительную передышку, во время которой он восполнил свои потери. Однако она оказалась короткой, поскольку в скором времени на трон Хотана взошел племянник Сюмобы Гуандэ, и этот новый правитель оказался не менее способным и энергичным, чем его предшественник. В течение нескольких месяцев он смог собрать новую армию, с которой снова пошел на Яркенд.

После нескольких предварительных перестрелок Хиен решил, что разумнее проявить осмотрительность, чем демонстрировать храбрость. Оставив все надежды на воссоздание своей империи, он начал мирные переговоры с новым монархом Хотана. Хиен не только согласился признать абсолютную независимость Хотана, а его нового царя законным сувереном, но и предложил также отдать последнему в жены свою дочь, полагая, что таким способом мир и дружба между Яркендом и Хотаном будут восстановлены. Новый царь Хотана принял предложенные условия. Договор о мире был подписан, и больше года никакие военные действия не велись.

В 61 г. ситуация получила новое развитие. Тирания Хиена не ограничивалась его отношением к другим народам, но давала о себе знать в жестокостях по отношению к его собственным подданным, включая тех, кто занимал высокий пост при дворе. Потеря Хиеном его прежнего высокого положения вдохновила некоторых министров спланировать заговор с целью его окончательного свержения. На следующий год после заключения мирного договора один из наиболее влиятельных министров отправил царю Хотана Гуандэ секретное послание, где сообщал, что в Яркенде готовится заговор против угнетателя, и советовал Гуандэ прибыть в Яркенд во главе армии, чтобы воспользоваться этой нестабильной ситуацией.

Царь Хотана последовал его совету, и вскоре он и его войско появились у стен Яркенда. Хиен сделал вид, что поражен таким очевидным нарушением договора о мире, и отправил в лагерь противника гонца с посланием следующего содержания: «Я заключил с тобой мир и дал тебе в жены свою дочь. Так почему ты пришел сюда и хочешь на меня напасть?»

В ответ на этот вопрос Гуандэ немедленно отправил Хиену такое послание: «Ты, о царь, отец моей жены, и все же прошло много времени с тех пор, как мы говорили друг с другом. Я полагаю, что нам надо организовать приватную беседу за стенами города, чтобы мы могли еще сильнее укрепить наши политические и личные связи. А чтобы не было никаких страхов, пусть каждый из нас придет в сопровождении только двух приближенных».

Предложение вызывало у Хиена некоторые подозрения, и он спросил своих советников, что они об этом думают. Хиен ничего не знал о том, что вокруг него зреет предательство, и человек, с которым он советовался, тот самый, кто стоит во главе заговора, и тот самый, кто привел врага к воротам города. Этот достойный министр настоятельно советовал своему суверену пойти на предложенную встречу. «Царь Хотана, – сказал он, – как ваш почтительный зять, безусловно, не может иметь никаких злых намерений в отношении вас».

Воодушевленный этим советом, Хиен согласился пойти на встречу, но, как только он благополучно вышел за пределы городских стен, его тут же окружили хотанские солдаты, сидевшие в засаде. Не успели они это сделать, как предатель-министр открыл городские ворота, чтобы позволить армии Хотана без единого выстрела захватить дом и семью Хиена. Самого Хиена в цепях привезли в Хотан и, продержав пленником несколько месяцев, в конце концов предали смерти.

Так погиб один из самых интересных персонажей во всей истории Кашгарии. Он, несомненно, был тираном, но такими же были многие куда менее значимые личности, оставшиеся в истории как прославленные монархи, тогда как Хиен, благодаря своему падению (произошедшему во многом из-за предательства), долгое время оставался забытым и бесславным. Однако у него есть по меньшей мере одно важное отличие, поскольку за многие сотни лет, когда Кашгарию населяли индоевропейские народы, Хиен был единственным местным «арийцем», который сумел собрать все мелкие царства Таримского бассейна в одну империю. Археологические работы показали, что эти ранние обитатели могли достигать высокого уровня культуры, но в истории они, как и греки, оказались не способны отказаться от мелочной зависти ради общей политической цели, и потому становились легкой добычей своих туранских и китайских соседей с севера и востока.

Легкая победа Гуандэ над Яркендом привела к тому, что вскоре он стал вызывать благоговейный страх во всей Юго-Западной Кашгарии, а Хотан стали считать главным политическим центром в этом уголке света. Но хотя Гуандэ удалось сохранить за собой положение лидера среди своих ближайших соседей, прошло немного времени, и ему пришлось склонить гордую голову перед превосходящей силой и славой северных гуннов.

Пока был жив Хиен, северные гунны не предпринимали особых усилий к тому, чтобы завоевать Юго-Западную Кашгарию. Но как только этот могучий монарх был свергнут, гуннские вожди решили, что настало время получить свой кусок пирога. Действуя совместно с некоторыми вассальными государствами Северной Кашгарии, гунны собрали армию и осадили Хотан. Царь Хотана Гуандэ не желал рисковать, ввязываясь в долгую войну с гуннами на этом этапе своего царствования, поэтому он сразу же объявил, что готов добровольно стать вассалом гуннской империи и послать заложника к гуннскому двору. Это вполне устраивало гуннов, и гуннская армия отступила, хотя позднее в том же самом году эта армия помогла посадить на трон Яркенда сына вышеупомянутого Хиена. В последовавшие за этим годы Гуандэ показал себя довольно беспокойным и проблемным вассалом, но он никогда полностью не порывал со своими гуннскими господами, и в целом Юго-Западная Кашгария оставалась в орбите гуннской власти.

Признание Хотаном и Яркендом верховенства гуннов означало, что северные гунны снова стали хозяевами всего Таримского бассейна, так что власть и престиж, которых они лишились на востоке, были с лихвой компенсированы их дипломатическими и военными победами на западе. Это, в свою очередь, означало, что географический центр Северной гуннской империи находился теперь не в самой Монголии, а скорее в Восточной Джунгарии, и неудивительно, что гуннский двор постепенно перебрался в этот регион (куда-то в район озера Баркель).

Остаются некоторые сомнения в том, насколько далеко в этот период простиралась территория, где северным гуннам удавалось поддерживать или восстанавливать свое господство над народами Туркестана, поскольку китайские хроники ничего об этом не сообщают. Однако известно, что динлины и гиенкуны (киргизы) продолжали жить в Юго-Западной Сибири и в Северо-Восточном Туркестане, и, возможно, эти два народа, хотя бы на словах, добровольно признали верховенство гуннского шаньюя после того, как он восстановил свою власть и престиж на западе.

Однако такое впечатление, что в Туркестане гуннам непосредственно подчинялись только эти два народа. Усуни по-прежнему жили на юго-западе Джунгарии и, следовательно, географически находились в очень близком соседстве с гуннами, в особенности теперь, когда центр гуннского царства переместился из Монголии в Восточную Джунгарию. Но, несмотря на то что усуни по-прежнему были разделены на два отдельных царства (управлявшихся большим кунми и малым кунми), они накопили достаточную политическую и военную силу и были вполне способны защитить свою независимость.

Царство Давань (Фергана) продолжало занимать район верхнего течения реки Яксарт (Сырдарья), примыкавший к западу Кашгарии. Из китайских источников известно, что этому государству приходилось постоянно обороняться от нападений со стороны кангюев, которые жили еще дальше на запад. Кроме того, мы видели, что какое-то время царство Давань входило в империю, созданную царем Яркенда Хиеном. Однако о судьбе Даваня после падения Хиена нам ничего не известно. Тем не менее возможно и даже весьма вероятно, что гунны, поставив под контроль Яркенд, смогли распространить свою власть и на Давань.

Есть все основания считать, что в этот период кангюи были полностью свободны от власти гуннов. Нужно помнить, что кангюи были кочевниками-иранцами, занимавшими большую часть Согдианы и большую часть бассейна нижнего течения реки Яксарт (район современного Ташкента и т. д.). Из доступной нам отрывочной информации создается впечатление, что именно в этот период царство кангюев достигло пика своей силы и могущества. Оно не только создавало постоянную угрозу Даваню на востоке, но смогло навязать вассальную зависимость большей части племен, обитавших в Северном Туркестане, поэтому маловероятно, что правители кангюев чувствовали необходимость, пусть даже на словах, выражать свою покорность гуннскому шаньюю.

В китайских летописях есть одна интересная ремарка в отношении основной группы обитателей Северного и Северо-Восточного Туркестана этого периода. Они говорят, что этот народ, который раньше был известен как яньцай, теперь стал называться оланы (древнее произношение слова «аланы»). Немаловажны свидетельства греческих авторов, которые рассказывают, что как раз в это время (середина I в. н. э.) на территорию нынешней Южной Европейской России хлынули люди из Центральной Азии и что эти люди назывались «аланы». Собранные вместе китайские и греческие источники совершенно ясно говорят нам, что вскоре после начала христианской эры иранские обитатели Северного Туркестана, которые раньше были известны как яньцай (по-гречески аорсы) изменили свое название на аланы (вероятно, благодаря тому, что племя с таким названием обеспечило себе доминирование над другими племенами). Спустя несколько лет постепенная экспансия царства кангюев вынудила многих из этих аланов уйти через Волгу на запад. Из китайских записей ясно, что только часть аланов стремилась сохранить свою независимость с помощью бегства. Другая часть – вероятно, большинство – осталась в Северо-Западном Туркестане и подчинилась власти кангюев.

Как мы уже отметили, вторжение аланов на территорию с юга Европейской России в I в. н. э. можно в значительной степени считать следствием экспансии кангюев. Однако не следует забывать, что в эту цепь событий могли вклиниваться и другие неизвестные нам или как минимум не описанные в китайских летописях причинные звенья.

Вполне возможно, что движение гуннов на запад в течение этого периода тоже оказало свое влияние на то, что аланы оставили свои потомственные владения. Более того, Хёрт заставляет нас поверить, что в этот период в Северном Туркестане продолжали жить гуннские потомки повесы Чжичжи, и если так, то они могли сыграть свою роль в решении аланов искать себе новый дом на западе.

В любом случае было бы правильно держать аланов в поле зрения, поскольку в дальнейшем они сыграют в истории немаловажную роль. По прихоти судьбы позднее аланы заняли часть Венгрии, а еще позже завоевали большие территории в Испании и в Африке. Однако основная часть аланов осталась в степях (ущельях) Северного Кавказа, где и поныне живут их потомки, осетины, которые до сих пор говорят на языке иранской группы индоевропейской языковой семьи.

Обратившись теперь от Северо-Западного к Юго-Западному Туркестану, мы обнаруживаем, что в то время в этом регионе продолжала формироваться Парфянская империя. Парфяне, помимо того что держали под контролем Юго-Западный Туркестан, оставались доминирующим фактором на большей части Иранского нагорья. В войнах, которые парфяне непрерывно вели с римлянами на западе и с юэчжами на востоке, эта беспокойная нация иногда побеждала, иногда терпела поражения, но она в любом случае оставалась сильным и опасным противником, над которым гунны никогда не надеялись установить свой сюзеренитет.

Юго-Восточный Туркестан на всем протяжении этой эпохи также оставался свободен от влияния гуннов. Не будем забывать, что в этом регионе доминировали юэчжи. Несмотря на то что два века назад, когда юэчжи обитали на северо-западе Китая, они были разгромлены гуннами и вынуждены уйти на запад, теперь, обосновавшись в Юго-Восточном Туркестане, они стали намного сильнее и больше не боялись попыток гуннов вернуть свое былое величие. Фактически именно в течение I в. н. э. юэчжи создали свою великую империю, которой было суждено стать одним из самых важных культурных факторов в истории Ближнего Востока, Индии, Западного Ирана и Центральной Азии. Принимая во внимание размер, мощь и значимость этой империи, кажется удивительным, как мало нам известно об ее истории.

Юэчжи, как и их соседи, парфяне, не создали своей исторической литературы, или, возможно, будет правильнее сказать, что если они ее и создали, то она не дошла до нас. Но парфяне по меньшей мере контактировали с греками и римлянами и таким образом вошли в письменную историю. Юэчжи, со своей стороны, контактировали в основном с обитателями Индии, которых исторические знания интересовали меньше, чем любой другой народ в мире. Индусы никогда не могли создать трудов о собственной истории, не говоря уже о том, чтобы пролить свет на другие народы, которые вторгались и завоевывали их.

Некоторое количество монет, а также надписи на камнях, большинство из которых не имеет датировки или датировано в соответствии с неизвестной нам хронологией, несколько прямых ссылок в римских или парфянских описаниях событий на Дальнем Востоке, – вот и все, что у нас есть, чтобы воссоздать историю одной из величайших империй в истории человечества. Очень жаль, что китайцы с их обостренным ощущением истории имели лишь редкие случайные контакты с юэчжами в период их наивысшего подъема и могущества. Если бы эти контакты были более частыми, многие наши проблемы, касающиеся юэчжей, могли бы разрешиться. Но хотя китайцы сочли необходимым посвятить этой далекой империи только несколько строк в своих хрониках, эти несколько строк дают нам самые надежные сведения в отношении периода, когда племена юэчжей выросли в обширное имперское государство. Теперь благодаря этим случайным упоминаниям в китайских летописях дополненным данными европейских археологов, нам стали ясны основные вехи дальнейшей истории юэчжей, хотя по поводу деталей по-прежнему ведется множество споров.

Не будем забывать, что вскоре после того, как юэчжи вторглись и обосновались в Бактрии (примерно 130 г. до н. э.), они раскололись на пять частей, каждая из которых управлялась вождем, носившим титул ябгу. Одна часть этих племен назвалась кушаны. Какое-то время в начале I в. н. э. (25–40 гг.) правителю кушанов удавалось держать остальные четыре части в подчинении, объединив таким образом все владения юэчжей. Благодаря усилению кушанской ветви юэчжи стали известны народам Индии и других частей Ближнего Востока только как кушаны, а название «юэчжи» оставалось неизвестным или было забыто. Но китайцы, хотя они прекрасно знали об этом, продолжали называть их старым общим именем.

Основателем Кушанской империи был человек по имени Кудзула Кадфис, которого обычно называют Кадфисом I[45]. Те несколько монет, выпущенных этим монархом, которые удалось найти, демонстрируют удивительное сходство с римскими монетами того же времени. Когда Кудзула взошел на трон, юэчжи уже долгое время владели Бактрией – регионом, расположенным между верховьями реки Окс на севере и горами Гиндукуш на юге. Кудзуле посчастливилось не только подчинить власти кушанов все остальные ветви юэчжей, обосновавшиеся в Бактрии, но и расширить владения кушанов или юэчжей на многие соседние территории.

У нас есть некоторые сомнения по поводу того, насколько упорными были попытки Кудзулы и его преемников подчинить себе Согдиану, примыкавшую к ним с севера. Следует помнить, что в 128 г. до н. э., когда великий китайский посланник Чжан Цянь посетил юэчжей, он обнаружил, что большая часть этого народа по-прежнему жила к северу от реки Окс (то есть в Согдиане), хотя они уже обеспечили себе надежный плацдарм в Дахии (Бактрии), расположенной к югу от реки Окс. В дальнейшем, когда юэчжи раскололись на пять отдельных княжеств, мы видим, что все эти княжества, насколько можно определить их географическое положение, находились не в Согдиане, а в Бактрии. Из этого следует, что юэчжи оставили все притязания на территорию к северу от реки Окс. Вместе с тем по другим признакам создается впечатление, что вся Согдиана оказалась в руках кангюев.

Маловероятно, что кангюи смогли вытеснить юэчжей из Согдианы. Гораздо разумнее предположить, что юэчжи, которых манили более богатые земли к югу от Окса, постепенно переместили свои племенные группы в этот регион, добровольно оставив всю территорию севернее Окса кангюям, которые, помимо того что были их соседями, принадлежали к той же этнической группе и приходились юэчжам дальними сородичами.

Но хотя кангюи, таким образом, закрепили за собой территорию, которая раньше принадлежала юэчжам, известно, что юэчжи продолжали иметь на кингюев определенное влияние. В особенности это справедливо для периода, начавшегося с царствования первого кушанского монарха Кудзулы (Кадфиса I). Мы не знаем, каким способом Кудзула и его преемники обеспечили и поддерживали это влияние, дипломатическим или военным, но оно определенно существовало в течение длительного периода времени. Много лет спустя, например в 81 г. н. э., когда китайцы страдали от действия кангюйской армии, они начали переговоры с юэчжами, и, после того как юэчжи использовали свое влияние, кангюи быстро отвели войска. Через несколько веков, когда китайские летописи снова обнаруживают интерес к кангюям, они сообщают, что цари этого народа были юэчжами по происхождению и очень гордились этим фактом.

Имея в виду дальнейшие события, мы можем предположить, что во времена расцвета Кушанской империи царство кангюев определенно находилось в сфере ее влияния. А если вспомнить, что в это время сами кангюи контролировали аланов в Северном Туркестане, можно прийти к выводу, что кушанское влияние опосредованно распространялось по всей Центральной Азии, простираясь от Бактрии на юго-востоке до берегов Каспия на северо-западе.

Возвращаясь от распространения влияния юэчжей на севере к их влиянию на подвластные им земли на юге, мы обретаем большую уверенность, поскольку китайские записи совершенно определенно упоминают действия кушанов на этой территории. До этого времени юэчжи были ограничены с юга горами Гиндукуш, но Кудзула Кадфис перешел эти горы и, выйдя в долину Кабула, завоевал ее, обеспечив себе контроль над большей частью региона, известного ныне как Афганистан. В скором времени он двинул свои войска на восток и захватил царство Гибинь на северо-западе Индии. После долгого и успешного царствования (китайские летописи утверждают, что он дожил до 86 лет) Кудзула Кадфис умер, и следующим на троне стал его сын Вима Кадфис, или, как его часто называют, Кадфис II. Задача сына состояла в том, чтобы завершить завоевания его отца.

Обладание долиной Кабула и Гибинем означала, что кушаны уже имели доступ на юг. Кадфис II воспользовался этим стратегическим положением и продолжил продвигаться вперед и завоевывать регион, орошаемый рекой Инд, большая часть которого номинально признавала верховенство парфян. Но, несмотря на то что Кадфису II удалось присоединить к своим владениям значительную часть Северной Индии, этот доблестный монарх, похоже, мало интересовался своими вновь завоеванными землями, поскольку назначил правителем индийской части своего царства наместника, а сам вернулся жить в Бактрию.

Самым известным кушанским монархом, безусловно, был третий царь по имени Канишка. Судя по всему, Канишка не был прямым родственником своих предшественников (хотя и принадлежал к тому же кушанскому роду), но именно он действительно превратил Кушанское царство в великую мировую империю. Именно Канишка консолидировал кушанские владения в Индии. Он распространил кушанские завоевания дальше на юг и восток, захватил долину Ганга вплоть до самого Бенареса (Варанаси), так что практически вся Северная Индия вошла в состав кушанских владений. Кроме того, Канишку не устроило, что Индия управляется наместником, и он установил прямое правление над индийской частью своей империи. Каждый год он вместе со своим двором часть времени проводил на территории Индии. Поскольку Северо-Западная Индия, где кушаны сосредоточили центр своей власти, в то время была известна как Гандхара, империя, которой правил Канишка и его преемники, стала называться Гандхарской империей. Гандхара стала центром широко известной культуры, в особенности что касается искусства, а само слово «гандхара» стало общепризнанным названием всего периода истории Индии и чрезвычайно важных художественных форм, которые в этот и следующие за ним периоды распространились из Северной Индии на другие части Азии.

Канишка, безусловно, является одной из двух-трех самых выдающихся фигур в истории Индии. Он был не только великим воином, но, в значительной степени благодаря его влиянию, Гандхара, где размещалось его правительство, стала важнейшим центром литературной и художественной жизни. Кроме того, Канишка был великим покровителем религиозных знаний, и северные буддисты почитают его практически так же, как христиане Константина Великого. От времени царствования Канишки сохранилось множество памятников и бесчисленное количество монет, но индийская историческая традиция так скудна, что мы до сих пор пребываем в некотором сомнении по поводу того, когда оно в действительности имело место.

К сожалению, ни в одной из китайских записей того времени Канишка не упоминается по имени – факт странный сам по себе, поскольку более поздние китайские буддийские тексты часто упоминают Канишку, и в этих записях содержится множество легенд о нем. Однако практически все эти буддийские книги либо переведены с индийского, либо основаны на индийских оригиналах, и потому совершенно бесполезны для установления исторических фактов. Однако теперь европейские археологи так сильно продвинулись в своей работе, что вселили в нас уверенность, что великий Канишка правил приблизительно в конце I в. н. э.[46]

Археологические находки показали, что до тех пор, пока юэчжи или кушаны оставались в Бактрии, они обладали многими чертами, позволяющими связывать их в смысле расы, языка и одежды с ранними иранскими кочевниками севера. По монетам первых кушанских правителей мы видим, что эти правители имели сильно вытянутые головы, большие выступающие носы и носили густые бороды, что делает их очень похожими на изображения древних «скифов», найденные на юге Европейской России. В этих головах не видно никаких признаков так называемого монголоидного типа.

Более того, имена и титулы, использованные на этих кушанских монетах, показывают, что кушанские монархи говорили на индоевропейском, вероятно, иранском языке, хотя этот язык сильно отличался от классического персидского. Если языки саков и парфян демонстрируют заметные признаки сходства, кушанский, хотя и относится к той же языковой группе, очевидно, представляет собой совершенно другой диалект.

Костюмы, изображенные на ранних монетах, заметно отличаются от тех, что были в моде у греков, парфян, индусов и китайцев. Высокие остроконечные шапки, грубая войлочная обувь и длинный плащ или сутана, сильно напоминающая старинную одежду, распространенную среди иранских кочевников из Центральной Азии. Под плащом можно уловить штаны, которые, как мы знаем, тоже характерны для костюма древних кочевников. Однако кушаны, очевидно, не делали попыток навязать свою культуру странам, которые они завоевывали, а, напротив, стремились перенимать более высокую культуру народов, с которыми вступали в контакт.

В долине Кабула и на северо-западе Индии еще прослеживались заметные признаки греческого влияния. Поэтому неудивительно обнаружить на некоторых ранних кушанских монетах для обозначения царя такие греческие титулы, как Basileos. На более поздних монетах этих греческих слов нет, но греческий алфавит продолжал использоваться для создания надписей на других языках. Множество монет, как ранних, так и более поздних, показывают, что кушанские монархи поклонялись таким греческим божествам, как Геракл, Гелиос и Селена. Более того, именно в кушанский период гандхарская школа в искусстве, основанная непосредственно на греческих образцах и традициях, достигла своего апогея.

Но по вполне естественным географическим причинам греческое влияние с течением времени ослабевало. Парфяне оборвали все прямые контакты между старыми греческими колониями на северо-западе Индии и самой Грецией, поэтому греческие колонисты, а с ними и греческие традиции, постепенно исчезали. По мере того как греческое влияние ослабевало, его место занимало, прежде всего, иранское влияние, и на более поздних кушанских монетах мы видим все большее использование таких иранских титулов, как «шахиншах» (царь царей) вместо греческого «басилевс», а греческий Геракл уступает место иранским Митре и Анахите и иранскому поклонению священному огню.

Однако в конце концов самым важным влиянием суждено было стать индийскому. Чем глубже кушанские монархи проникали в Индию, тем больше они становились подвержены ее влиянию. На некоторых кушанских монетах с греческими надписями на другой стороне мы видим индийские буквы. Кушанские монархи приняли титул махараджей, и в скором времени на одной стороне их монет появились изображения таких индийских богов, как Шива.

Но еще более важна роль, которую призван был сыграть в Кушанской империи буддизм. Буддийская традиция утверждает, что Канишка не просто исповедовал буддизм, но и активно проповедовал его. Считается, что во время его царствования и под его покровительством был учрежден великий буддистский совет, задачей которого стало урегулирование нерешенных вопросов доктрины и дисциплины.

Многие ученые сомневаются в существовании этого совета. Кроме того, Канишка едва ли мог быть фанатичным буддистом, поскольку на его монетах присутствуют не только буддийские, но и иранские и индуистские божества. Однако точно известно, что во время царствования Канишки и его преемников буддизм проник в кушанские владения и в конце концов стал доминирующей религией. Буддийские монахи и буддийские монастыри наводнили не только Индию, но и Афганистан и Бактрию.

Кроме того, в кушанский период буддизм проник в Согдиану (где правили кангюи) и в Кашгарию. Точное время обращения Кашгарии в буддизм до сих пор неизвестно, но представляется весьма вероятным, что буддизм мог проникнуть в кашгарские государства в то время, когда царь Яркенда Хиен (Хьень) создавал свою недолго жившую империю, и что последующее поглощение Кашгарии гуннами не остановило неуклонное проникновение буддийского влияния в различные области Таримского бассейна. Особенно важным представляется тот факт, что хотя буддизм, безусловно, имел чисто индийское происхождение, тот буддизм, который получил развитие в кушанских владениях и, таким образом, проник во все части Центральной Азии, радикально отличался от раннего буддизма. Именно в кушанский период и в значительной степени на кушанской территории впервые была создана целая религиозная система, представляющая собой тот тип буддизма, который стал известен как махаяна и который позднее стал доминирующей религией на всем Дальнем Востоке.

Поскольку, как нам известно, центр кушанских владений был очагом всевозможных противоборствующих культурных влияний, многие из которых имели неиндийское происхождение, представляется весьма вероятным, что буддийская махаяна, даже в части доктрины, подверглась сильному воздействию этих неиндийских влияний. Действительно, с художественной и архитектурной стороны буддизм, который развивался на северо-западе Индии и затем распространился на Центральную Азию, во многом обязан иранскому и особенно греческому влиянию. Изображения Будды и бодхисатв, созданные гандхарской школой искусств, которые стали основой всего более позднего буддийского искусства Центральной Азии и Дальнего Востока, настолько сильно похожи на греческие, что так и тянет поверить, что они были созданы греческими мастерами.

Обсуждение подъема Кушанской империи увело нас довольно далеко в сторону. Теперь нам нужно снова вернуться к гуннам.

Глава 11

Гунны и китайцы возобновляют борьбу (73–88 гг.)

Из предыдущей главы мы знаем, что в первые десятилетия христианской эры гуннская империя претерпела существенную трансформацию и что эта трансформация произошла в значительной степени благодаря усилиям китайцев взять верх над гуннами и стараниям гуннов взять верх над китайцами. Успех восстания южных, точнее, юго-восточных гуннов и их отделение от материнской империи стали возможны только благодаря поддержке, которую им оказали китайцы. Вместе с тем тому, что ухуани и сяньби смогли ускорить уход гуннов из Восточной Монголии, они в значительной степени обязаны финансовой и моральной помощи со стороны Поднебесной. Гунны, со своей стороны, получили своеобразное удовлетворение от того, что снова захватили контроль над Кашгарией, поскольку это означало, что престиж Китая и его претензии на сюзеренитет в этой части мира были безоговорочно уничтожены.

Учитывая, что в течение всего этого периода гунны и китайцы находились в смертельном соперничестве, довольно странно, что в это время между этими двумя державами не велось почти никаких открытых военных действий. Китайцы с удовольствием помогали гуннским мятежникам и субсидировали нападения сяньби на северных гуннов, но осторожный китайский император чувствовал себя недостаточно уверенно в собственных владениях, чтобы начинать какую-нибудь серьезную военную кампанию на севере. С другой стороны, гунны хотели и могли воспользоваться временной неспособностью Китая справиться с ситуацией в Кашгарии, и сами захватили этот регион. Однако они больше не смели предпринять широкомасштабного вторжения в сам Китай.

Фактически китайцы и гунны воздерживались от активных военных действий друг против друга, но в течение долгого времени в этот период часто вступали в дипломатическое взаимодействие, которое, по крайней мере номинально, носило весьма дружественный характер. В период 46–60 гг. гунны прекрасно сознавали собственную слабость и в своих отношениях с китайцами придерживались исключительно подобострастного тона. Например, в 50 г., когда северные гунны безуспешно пытались с помощью военной силы уничтожить вновь созданное Южное гуннское царство, они побеспокоились о том, чтобы отправить назад в Китай всех попавших к ним в руки пленных китайцев. Кроме того, гунны заверили китайцев, что кампании в отношении южных гуннов не ставят целью нападение на Поднебесную империю и предназначаются только для наказания их мятежных сородичей.

В 51 г., когда Южное гуннское царство окончательно утвердило свою независимость под защитой Китая, северные гунны, вместо того чтобы затаить злобу, отправили посольство к северо-западной границе Китая (единственное место, где китайцы и гунны непосредственно граничили друг с другом) и попросили о проведении переговоров между двумя державами с целью заключения мирного договора. На заседании китайского государственного совета, собравшегося для обсуждения этого предложения, наследник престола возразил, что установление дружеских отношений с северными гуннами будет воспринято как предательство по отношению к друзьям и союзникам Китая, южным гуннам, и, следовательно, предложение должно быть отвергнуто.

Этот аргумент прозвучал очень красноречиво и решил исход дела, но уже в следующем 52 г. н. э. северные гунны, которых не смутил этот отказ, отправили новое посольство с предложением о мире. Более того, на этот раз гуннское посольство в доказательство своих мирных намерений привезло с собой большое количество лошадей и изделий из меха. Интересно отметить, что помимо просьбы о мире гунны попросили несколько китайских музыкальных инструментов, поскольку те, которые были у них, износились. Вопрос снова был вынесен на рассмотрение Большого совета, но в этом случае наиболее высокопоставленные советники оказались настроены менее воинственно.

Один из авторитетных камергеров заметил: «Тот факт, что северные гунны так стремятся к миру, показывает, что они наверняка находятся в отчаянном положении. В то же время союз с южными гуннами приносит нам очень мало реальной пользы, и было бы правильно не разрывать все связи с северными гуннами, поскольку в будущем они могут нам понадобиться».

Последовав этому совету, император принял преподнесенную ему «дань» и отправил назад подарки, по ценности не уступавшие гуннской дани. Среди подарков были и музыкальные инструменты, которые так хотели получить гунны. Помимо этих подарков император послал также гуннам длинный документ, приказывающий им отныне относиться к Поднебесной империи с уважением и почтением.

На тот момент гуннам пришлось молча проглотить это нравоучение, но по прошествии нескольких лет, в течение которых державы изредка обменивались посольствами, гунны стали гораздо менее подобострастны в отношении Китая и китайского императора. Это стало особенно заметно после 61 г., когда гунны завершили завоевание Кашгарии и, следовательно, снова стали большой и значимой империей. В 64 г. гунны потребовали права приезжать и торговать в некоторых китайских городах, расположенных вблизи северо-западной границы Китая. Китайские власти с готовностью дали им эти привилегии в надежде, что установление торговых отношений с гуннами поможет покончить с их старой привычкой получать то, что они хотят, с помощью набегов.

Однако вскоре эти надежды были грубо обмануты. Большие банды гуннов снова начали появляться на северной границе с намерением разворовать все, до чего дотягивались их руки. Южные гунны по-прежнему служили буфером для Северного и Северо-Восточного Китая, и в некоторых случаях они отгоняли банды северян, намеревавшиеся пробиться в Китай, но на северо-западе – в Дуньхуане и окрестных районах – у китайцев не было такого буфера, и потому они страдали. В летописях указано, что в 65 г. гунны предприняли необычно большое число набегов, в ходе которых сожгли много городов, захватили или убили их жителей. В этом и следующих годах китайским городам, окруженным стенами, часто приходилось держать ворота на замке даже в течение дня, чтобы внезапное нападение не застало их врасплох, и эти запертые ворота на время парализовали коммерческую жизнь всего региона.

Если бы на троне по-прежнему сидел осторожный Гуан У-ди, сомнительно, чтобы эти гуннские набеги могли спровоцировать китайцев на попытку какой-то широкомасштабной контратаки. Но Гуан У-ди почил в 58 г., и трон занял его сын, блистательный император Мин-ди. Мин-ди был очень способным энергичным человеком. Он чувствовал горькую обиду от мысли, что набеги гуннов останутся безнаказанными. К тому моменту, когда он взошел на трон, императорская власть надежно укрепилась на всей территории Китая, и империя снова была в состоянии броситься в бурное море войны. Более того, если его отец и предшественник мало интересовался Центральной Азией, то Мин-ди придавал большое значение тому, что происходило в этом регионе. Это подтверждается тем фактом, что именно во время его царствования и под его патронажем в Поднебесной империи был официально признан буддизм.

Традиционно считается, что официальное появление буддизма в Китае произошло между 65 и 71 гг. и стало результатом видения Мин-ди. Императору явился образ золотого человека, излучающего сияние. Государственные советники подумали, что «золотой человек» в этом видении соответствует «богу» Западного края, известному как Будда. Вскоре после этого император отправил на запад эмиссаров, чтобы те привезли ему буддийские изображения и книги. Несмотря на то что эта история описана в официальных анналах Поздней династии Хань, ее достоверность подвергалась сомнению со стороны некоторых современных ученых. Однако сколько бы мы ни сомневались в истории о видении Мин-ди, нет никаких сомнений, что именно во время его царствования буддизм впервые получил серьезное распространение в Поднебесной империи.

Особенно важно отметить, что буддийские миссионеры, впервые появившиеся в Китае, пришли через Кашгарию, и весьма вероятно, что истории, которые они рассказывали о ситуации в западных землях, заново пробудили интерес китайцев к тому, что происходит в этом регионе. Как бы то ни было, известно, что вскоре после прихода буддийских миссионеров с запада Китай снова сделал решительную попытку сокрушить державу гуннов и в то же время восстановить свою власть над многочисленными кашгарскими царствами.

Учитывая сложность этой темы, будет лучше для начала очертить различные этапы борьбы между китайцами и северными гуннами за верховенство в Центральной Азии. Не менее трех раз императоры Поздней династии Хань предпринимали крупные кампании с целью ослабить или уничтожить гуннов и включить Кашгарию в состав Поднебесной империи. Первая из таких кампаний состоялась в 73–74 гг., вторая – в 89–91 гг., а третья продлилась с 119 по 127 г.

Каждая из этих кампаний была в высшей степени успешной. Гунны неизменно терпели унизительное поражение, и мелкие кашгарские царьки были вынуждены признать верховенство Китая. Но каждый раз после более или менее длительного периода господства китайцы теряли большую часть плодов своей победы в основном из-за бездарного и неумелого управления делами своих колоний. Каждый раз гунны были сильно ослаблены, но не уничтожены, и каждый раз после более или менее длительной передышки им удавалось восстановить какую-то часть своей военной мощи, достаточную как минимум для того, чтобы снова стать угрозой для китайцев. В конце концов не китайцы, а сяньби раз и навсегда оттеснили гуннов далеко на запад и навсегда покончили с их мечтой о возрождении империи на Дальнем Востоке.

Теперь после этого предварительного обзора мы можем перейти к подробному обсуждению первой фазы, а именно кампании 73–74 гг. Несмотря на то что сами военные действия начались только в 73 г., подготовкой к этой кампании Китай занялся задолго до этого, и в 72 г. некоторые военачальники уже были на границе, чтобы они и их войска могли освоиться с ландшафтом и природой земли, по которой им предстояло идти.

В начале 73 г. все было готово, и масштабное наступление на гуннов началось. Было решено, что четыре отдельные китайские армии, каждая численностью более 10 тысяч человек, должны одновременно броситься на врага. Предполагалось, что две из этих армий должны идти с севера Китая через территорию южных гуннов, чтобы ударить по Северной гуннской империи с юго-запада. В третьей армии, помимо обычных китайских солдат, имелось некоторое количество воинов из племен ухуань и сяньби, поскольку считалось, что эти «варвары» могут быть особенно полезны в боях с северными гуннами. Командующим еще одной армией был назначен Дсы Юн, человек, долгое время служивший на северо-восточной границе Китая и имевший прямое отношение к стимулированию и организации более ранних нападений ухуаней и сяньби на гуннов. К сожалению, его поставили командовать вспомогательной армией, состоявшей из южных гуннов, а не той, куда входили ухуани и сяньби, знакомые ему гораздо лучше. Но что еще хуже, Дсы Юн должен был взаимодействовать с главным командующим южных гуннов – человеком, с которым он лично состоял в плохих отношениях.

Поэтому неудивительно, что армия, которой командовал Дсы Юн, не смогла добиться никаких впечатляющих успехов. Хотя нельзя сказать, что он потерпел поражение, благодаря злой шутке, которую сыграл с ним его соратник, командующий южных гуннов, его армия оказалась не способна выполнить свою главную задачу. Было известно, что большой отряд северных гуннов расположился вблизи горы Джози. Дсы Юн получил приказ идти к этой горе и напасть на лагерь врага.

Поскольку Дсы Юн не знал местности, ему пришлось положиться на южногуннского командующего как на проводника. Последний, которому хотелось опозорить Дсы Юна, отвел его на холм, находившийся недалеко от границы, и сказал, что это и есть гора Джози. Дсы Юн оказался настолько глуп, что поверил этому заявлению. Осмотрев окрестности и не обнаружив никаких признаков вражеских войск, он решил, что они, должно быть, бежали, после чего без промедления вернулся назад в Китай.

Вскоре после его возвращения обнаружилось, что он не добился поставленной цели и потому должен пойти под трибунал. Но когда стали известны все обстоятельства, суд решил проявить снисхождение, и вместо того, чтобы приговорить его к смерти, как поступали с большинством неудачливых военачальников, Дсы Юна просто лишили должности и титулов и понизили до простолюдина. Однако Дсы Юн так переживал свой провал и унижение, что вскоре после выхода из тюрьмы начал кашлять кровью и довольно быстро умер.

Неудача Дсы Юна не способствовала поднятию престижа Китая в его борьбе с гуннами, как, впрочем, и достижения другой китайской армии, которая шла на гуннов с северо-востока, поскольку эта армия, несмотря на то что она сильно углубилась в гуннскую территорию, оказалась не способна нанести им решающий удар. К счастью для китайского престижа, две армии, которые вышли с северозападной части Китая, смогли добиться одной-двух существенных побед. В состав этих двух армий, сформированных в основном на территории нынешней провинции Ганьсу, помимо обычных китайских воинов входили вспомогательные отряды тибетцев и кашгарцев, которые оказались очень боеспособными. Тот факт, что северо-западная часть Китая непосредственно граничила с территорией гуннов, тоже мог каким-то образом способствовать успеху этих двух армий. Но более важно то, что благодаря постепенному движению Северной гуннской империи на запад, удар, нанесенный из северо-западной части Китая оказался ударом в самое сердце гуннских владений.

Как уже было сказано, обе армии, вышедшие с северо-запада Китая, добились успеха. На самом деле одна из этих армий всего-навсего преследовала небольшие группы гуннов по равнинам Южной Монголии, а затем отошла назад, так и не сумев навязать противнику ни одного генерального сражения. В то же время другая армия нанесла гуннам удар, принесший славу и состояние ее командующему Доу Гу, представителю семейства Доу, которое уже славилось своими военными заслугами. Доу Гу продвигался от своей базы на север вдоль границы с Монголией и Кашгарией, пока не дошел до восточной части гор Тянь-Шань. Там он вступил в бой с армией под командованием одного из видных представителей гуннской знати, известного как царь Хуянь.

Титул царя Хуянь был неизвестен в ранней гуннской иерархии и, вероятно, означал должность, которая появилась в I в. н. э. в то время, когда гуннское царство переместилось на запад. С течением времени эта должность стала играть все большую роль в политической структуре гуннов. В рассматриваемый нами и последующие периоды китайские летописи гораздо чаще упоминают царя Хуянь, чем шаньюя, который являлся номинальным командующим всех войск северных гуннов. Известно, что с ранних времен одно из четырех самых знатных гуннских семейств носило имя Хуянь, и возможно, что царем Хуянь назывался ведущий представитель этого клана, а этот клан стал играть самую важную роль в политических делах гуннов, так как старая правящая династия начала проявлять признаки упадка.

Как бы там ни было, победу Доу Гу приветствовали повсюду, как блестящий военный подвиг, поскольку китайские солдаты не только отрубили тысячи гуннских голов, но Доу Гу преследовал отступавшую армию гуннов на большое расстояние. Перейдя через Небесные горы (Тянь-Шань), он не остановился, пока не дошел до берегов озера Баркёль на юго-востоке Джунгарии, которое в то время было совсем недалеко от центра гуннского царства. В тот момент Доу Гу не думал, что было бы желательно захватить какой-нибудь регион к северу от Небесных гор (Тянь-Шаня), и потому он вскоре отвел свои войска из Джунгарии. Но он сделал очень важный шаг, оставив постоянный гарнизон в местечке под названием Ивулу, которое соответствует современному городу Хами (Кумул).

Захвату Хами суждено было иметь очень важные результаты. Хами расположен в северо-восточной части Кашгарии у самой границы, поэтому присутствие китайского гарнизона в Хами означало, что у китайцев снова появился плацдарм в Западном крае, и в дальнейшем именно из Хами отправлялась большая часть китайских военных и дипломатических экспедиций в Кашгарию. Учитывая огромную стратегическую значимость Хами, неудивительно, что китайцы учредили новую должность «командующий по развитию сельского хозяйства», чтобы управлять этим районом и держать открытыми пути на запад.

Победа Доу Гу над северными гуннами и оккупация Хами означали, что Китай занял позицию, откуда мог предпринять попытку снова захватить всю Кашгарию. Но прежде чем этот регион можно было реально включить в состав Поднебесной империи, требовалось еще многое сделать. Прежде всего необходимо было снова обеспечить себе контроль над царством Гуши, располагавшимся между Хами и другими кашгарскими царствами. В предыдущих главах мы уже подчеркивали важность Гуши, поэтому нас не удивляет, что китайцы уделяли такое внимание захвату этого района, прежде чем пытаться подчинить себе другие части Западного края.

В 74 г. было принято решение отправить против Гуши экспедицию, и в качестве награды за его службу в предыдущем году командующим экспедиционной армией был назначен Доу Гу. Заместителем командующего назначили командующего по имени Гэн Бин. Случилось так, что Гэн Бин очень хотел отличиться за счет своего командующего. За год до этого, когда Доу Гу добился впечатляющего успеха, Гэн Бин командовал другой западной армией, не снискавшей большой славы, поэтому ему не доверили командовать отдельной армией, а поставили под начало знаменитого Доу Гу. С учетом этой ситуации неудивительно, что дух соперничества между двумя командующими вскоре проявился в яростных разногласиях по поводу того, как лучше вести кампанию против Гуши.

Не будем забывать, что Гуши был расколот на два отдельных государства. Одно из этих государств – Северный Гуши – находилось сразу же к северу от Небесных гор (Тянь-Шаня), тогда как другое – Южный Гуши – располагалось в Турфанской впадине, сразу же к югу от этих гор. Эти два государства, хотя и считались отдельными, имели тесные политические связи, как видно из того факта, что царь Южного Гуши был сыном монарха Северного Гуши.

Вскоре выяснилось, что китайские полководцы, командовавшие относительно небольшим войском, не смогли бы атаковать сразу оба этих царства одновременно, поэтому нужно было решить, какое из двух царств должно подвергнуться нападению в первую очередь. Главнокомандующий Доу Гу придерживался мнения, что сначала следует предпринять кампанию против Южного Гуши, поскольку это государство находилось ближе. Кроме того, чтобы атаковать Северный Гуши, солдатам необходимо было перейти Небесные горы (Тянь-Шань), где им пришлось бы переносить сильный холод и где они оказались бы открыты для внезапного нападения в узких ущельях, где проходили тропы. С другой стороны, Гэн Бин, который чувствовал, что должен продемонстрировать какую-то небывалую доблесть, возражал, что, несмотря на эти природные препятствия, будет гораздо лучше напасть сразу на Северный Гуши по той причине, что это более значимое из двух царств. Кроме того, если с помощью военной силы удастся подчинить Северный Гуши, то Южный Гуши, возможно, подчинится сам.

В то время как этот вопрос еще обсуждался на военном совете и главнокомандующий еще не успел получить никаких определенных приказов, Гэн Бин продемонстрировал блестящий образец нарушения субординации. Во главе тех войск, которые находились в его непосредственном подчинении, Гэн Бин начал поход в направлении северного царства. Доу Гу с основной частью армии ничего не оставалось, как двинуться вслед за ним, поскольку иначе две группы войск оказались бы полностью разделены, и возникал риск их разгрома превосходящими силами противника.

По стечению обстоятельств, этот акт нарушения субординации закончился для армии Поднебесной бесспорным успехом. Китайские войска смогли без труда перейти Небесные горы и, оказавшись на юге Джунгарии, принялись всласть убивать и разорять ее, не встречая никакого серьезного сопротивления. Еще задолго до того, как они подошли к столице Северного Гуши, монарх этого государства так испугался, что решил не рисковать, принимая бой, и сразу же признал господство Китая. Во главе отряда из нескольких сот воинов он вышел вперед, чтобы сдаться Гэн Бину, который по-прежнему шел в авангарде китайской армии.

Как раз в это время соперничество между Гень Бином и Доу Гу снова дало о себе знать. Одного из адъютантов Доу Гу очень расстраивала мысль о том, что вся слава достанется Гэн Бину, который будет принимать капитуляцию царя Гуши. Предприняв отчаянный рывок, он смог перехватить царя Гуши, направлявшегося в лагерь Гэн Бина. «Ваше величество, – сказал он, – было бы крайне желательно, чтобы вы объявили о своей капитуляции не Гэн Бину, который является всего лишь подчиненным командующего Доу Гу, а ему самому, как военачальнику более высокого ранга и главнокомандующему всей экспедиции. Не говоря уже о том, что, будучи шурином императора, он имеет гораздо больше опыта общения с монаршими особами».

На бедного перепуганного царя Гуши эта речь произвела глубокое впечатление. Чтобы избежать дальнейших нападений, он послал основную часть своих командиров в лагерь Гэн Бина, но сам остался ждать, когда появится возможность предстать перед главнокомандующим.

Весть о том, что произошло, быстро дошла до Гэн Бина, который сразу же пришел в бешенство. Надев доспехи, Гэн Бин помчался в лагерь Доу Гу и выразил свое возмущение действиями главнокомандующего. Доу Гу пытался тянуть время и просил своего подчиненного не предпринимать никаких действий, которые могли бы поставить под угрозу всю экспедицию. Однако Гэн Бин не собирался успокаиваться. Прокричав, что собирается убить царя Гуши, он галопом поскакал в сторону Гуши, чтобы исполнить свою угрозу, и вскоре появился под стенами его столицы.

Несмотря на угрозу жизни, царь Гуши больше не посмел возражать. Выйдя из города, поверженный монарх снял свою царскую шапку и, обняв ногу лошади, на которой приехал Гэн Бин, взмолился, чтобы ему сохранили жизнь. Это несколько успокоило Гэн Бина. В результате он отказался от мысли предать царя смерти и удовлетворился тем, что торжественно сопроводил свою жертву в лагерь Доу Гу.

По всем нормам военного закона Гэн Бина следовало предать военному трибуналу за нарушение субординации, но поскольку он одержал важную победу, его не наказали, а, наоборот, щедро наградили, немедленно повысив по службе. А через некоторое время ему пожаловали титул маркиза и поместья.

Как и предсказывал Гэн Бин, вскоре после того, как Северный Гуши сдался китайцам, родственный ему Южный Гуши тоже поспешил признать власть Китая. После того как был обеспечен контроль над обоими царствами Гуши, китайцы предприняли дальнейшие шаги, чтобы сделать этот контроль постоянным и эффективным. Правителям обоих государств было позволено сохранить свое место на троне, но в стратегических пунктах каждого из царств разместили китайские гарнизоны. У каждого из этих гарнизонов был командующий, которому, помимо выполнения своих военных обязанностей, полагалось следить за соблюдением китайских интересов с дипломатической точки зрения.

Но более важно то, что китайцы сочли желательным восстановить пост наместника Западного края. Человек, который его занимал, обладал высшей властью во всей Кашгарии. Однако тому, что Китай почувствовал себя достаточно сильным, чтобы возродить этот пост, он был обязан не только кампаниям против гуннов и Гуши, но и тому, что в разгар этих кампаний еще одному китайскому полководцу удалось нагнать страху на большую часть Кашгарских государств.

Имя этого человека Бань Чао, и ему предстояло стать одним из величайших китайских полководцев и наместников, так что этот человек заслуживает особого внимания. Бань Чао происходил из семьи, которая особенно прославилась своими литературными талантами. Его отец был известным автором, а его брат Бань Гу, обладавший еще большим литературным даром, написал монументальное произведение «История Ранней династии Хань», которое мы часто используем, когда изучаем историю Центральной Азии в период, непосредственно предшествовавший христианской эре. Его сестра, Бань Жао, стала первой китайской женщиной-ученым и получила известность благодаря своим обширным знаниям, а также своим литературным сочинениям.

Сам Бань Чао начал свою карьеру в должности писца и, как ожидалось, должен был посвятить себя литературному творчеству. Но вскоре неугомонные амбиции заставили его искать более активного и яркого способа существования. В один прекрасный день, отбросив в сторону кисть для письма, он поклялся, что больше не будет рабом тривиальных занятий и заверил своих удивленных и недоверчивых коллег, что решил пойти служить на границу и подняться до титула маркиза. Прошло немного времени, и ему представилась подходящая возможность начать жизнь, полную приключений.

В 73 г., после того как китайские армии ушли на север, чтобы драться с гуннами, было решено отправить небольшую миссию в государство Шаньшань на востоке Кашгарии. Миссии предстояло просто посмотреть, что там происходит, и провести переговоры, о чем свидетельствует тот факт, что миссия состояла всего из 30 с небольшим человек. Как это часто бывало с китайскими посольствами, миссию возглавляли не один, а два человека, на которых возлагалась общая ответственность. Одним из этих двоих был Бань Чао.

Когда китайское посольство впервые явилось ко двору царя Шаньшаня, с его членами обошлись с большим уважением и вниманием. Однако вскоре после этого стало заметно, что отношение к ним со стороны царя Шаньшаня стало холоднее. Большинство членов китайской миссии едва заметили эту перемену, но Бань Чао она очень встревожила, и он сразу же заподозрил, что дело неладно. Незаметно схватив местного камергера, отвечавшего за прием посольств, он силой и угрозами получил от него информацию, что за несколько дней до этого в Шаньшань тайно прибыл большой отряд гуннов, которые теперь стояли лагерем в нескольких милях от столицы. Царя Шаньшаня так напугало прибытие этого отряда, что он собрался решительно порвать с Китаем и даже отдать китайское посольство на милость гуннских воинов.

Первым делом Бань Чао запер этого камергера, чтобы тот не смог поднять тревогу. Затем он пригласил всех членов китайской миссии, за исключением своего второго коллеги, на банкет. Когда все гости достаточно разогрелись вином и были готовы на отчаянные выходки, Бань Чао принялся увещевать всю компанию. Объяснив им, в какой опасности они находятся, он воскликнул: «Чтобы поймать детенышей тигра, надо войти в логово тигра. Давайте этой же ночью нападем на лагерь гуннов. Под покровом темноты гунны не поймут, как нас мало, и мы сможем застать их врасплох. Как только гунны будут побеждены, царь Шаньшаня снова станет послушным, а мы завоюем себе громкое имя».

Некоторые члены посольства сказали, что это нужно обсудить со вторым главой экспедиции, но Бань Чао сразу же отклонил это предложение. «Наша удача или неудача, – сказал он, – зависит от быстроты действий. Мой товарищ – педантичный чиновник. Если он узнает про наш план, то очень испугается и станет тянуть время. Слухи о нашем плане просочатся наружу, и наши шансы на внезапное нападение будут уничтожены».

Воодушевленные красноречием Бань Чао и вином, 36 членов посольства в конце концов решили рискнуть жизнью и напасть на гуннский лагерь, хотя было известно, что численность гуннов превышает их в несколько раз. Воспользовавшись темнотой, небольшой отряд бесшумно выбрался из города и вскоре оказался вблизи гуннского лагеря.

Вместо того чтобы задействовать всех своих людей, Бань Чао поставил десятерых позади лагеря гуннов. Каждому из них он дал военный барабан и приказал, как только будет дан сигнал, начать производить как можно больше шума в надежде, что гунны подумают, будто прибыла большая китайская армия. Оставшиеся 26 человек, вооруженные самострелами, подобрались к гуннскому лагерю спереди и залегли в ожидании сигнала атаки. Сам Бань Чао подкрался еще дальше вперед, и в конце концов ему удалось поджечь одну из гуннских палаток. К счастью, дул сильный ветер, и вскоре весь лагерь запылал огнем.

Как только вспыхнуло пламя, китайские воины, стоявшие сзади, начали бешено бить в барабаны, а те, что прятались спереди, выпустив стрелы из самострелов, бросились в рукопашный бой. Для гуннов все это стало полной неожиданностью. Придя в ужас от пожара и вообразив, что они со всех сторон окружены большой вражеской армией, гунны думали только о том, как спастись. Гуннский командующий и тридцать его командиров были убиты, и более сотни солдат погибли в огне.

На следующее утро Бань Чао послал царю Шаньшаня голову гуннского командующего как деликатное напоминание, что ему будет лучше повторить клятву верности императору Поднебесной. Испуганный монарх понял намек, поклялся в вечной верности и тут же отправил к китайскому двору одного из своих сыновей в качестве заложника.

Сначала могло показаться, что проблема может возникнуть от того, что товарищ Бань Чао не был поставлен в известность о нападении, пока все не закончилось, поскольку этот человек был завистлив и имел при дворе могущественных друзей. Но после того как Бань Чао наговорил ему массу лестных слов и поклялся, что не станет присваивать себе все плоды успеха, проблема разрешилась сама собой. В действительности император Китая и его двор были так довольны подвигом Бань Чао, что решили в том же 73 г. отправить его еще дальше в Кашгарию, чтобы он смог заключить договоры с другими мелкими государствами Западного региона. На этот раз он один был ответственным за экспедицию, и ему не мешал товарищ того же ранга. Кроме того, Бань Чао предложили гораздо более многочисленный эскорт, но он настоял, что снова возьмет с собой только 36 человек – на том основании, что более крупным отрядом труднее управлять.

В то время государства Северной Кашгарии находились в слишком сильной зависимости от гуннов, чтобы у Бань Чао был какой-нибудь шанс на успех в этом регионе, поэтому он мудро решил идти в Южную Кашгарию и там начать переговоры в первую очередь с царем Хотана. Не будем забывать, что, хотя в этот период Хотан являлся вассалом гуннского царства, монарх этого маленького государства был исключительно активным и энергичным человеком и превратил Хотан в самый важный центр в южной части Таримского бассейна. С учетом сложившейся ситуации Бань Чао надеялся, что он сможет пошатнуть зависимость хотанцев от гуннов, не втягиваясь в активные военные действия, к которым он из-за малочисленности своих сил был абсолютно не готов. Однако вскоре он обнаружил, что перед ним стояло множество трудностей. Гунны держали в Хотане постоянного представителя, и этот человек по-прежнему пользовался большим влиянием. Но еще хуже, что главный местный колдун или «верховный жрец» был решительно настроен в пользу гуннов и против китайцев. По этой причине неудивительно, что царь Хотана оказал Бань Чао и его маленькому отряду довольно холодный прием.

Через несколько дней верховный жрец, желая еще больше смутить китайских послов, сказал царю, что боги разгневались, поскольку он принял китайцев, и теперь, чтобы успокоить их гнев, нужно принести им в жертву именно ту лошадь, на которой имел обыкновение ездить Бань Чао. Царь, желая умилостивить богов, но не порывать с китайцами окончательно, отправил к Бань Чао гонца с просьбой подарить ему эту лошадь, чтобы на празднике ее можно было принести в жертву богам.

Бань Чао прекрасно знал, какую интригу затеял колдун, и сразу же решил действовать. Он очень вежливо ответил гонцу, что будет рад отдать свою лошадь для жертвоприношения, но только если верховный жрец лично явится и укажет ему нужную лошадь. Верховный жрец с готовностью согласился, желая продемонстрировать свою власть, и вскоре приехал в китайский лагерь, после чего Бань Чао немедленно схватил злосчастного колдуна и отрубил ему голову. Отрубленную голову он отправил царю в качестве «подарка».

Царь был так потрясен отвагой китайского посла, что вместо того чтобы наказать Бань Чао за дерзость, решил окончательно порвать с гуннами. В скором времени хотанцы убили гуннского представителя и присягнули на верность Поднебесной империи. Нет сомнения, что такой смене покровителей во многом способствовало то, что царь и его придворные, заявив о своей лояльности китайцам, получили от Бань Чао щедрые подарки.

Бань Чао оставался в Хотане еще несколько месяцев, но в начале следующего 74 г. он решительно двинулся на северо-запад и завладел Кашгаром. Незадолго до этого царь Кучи, который сам был вассалом гуннов, пришел в Кашгар и, свергнув местного правителя, посадил на трон Кашгара знатного человека из Кучи по имени Даути. Поскольку Даути был предан Куче и гуннам, Бань Чао понимал, что, пока Даути остается на троне, ему будет очень трудно склонить Кашгар на сторону Китая.

Не смутившись этими трудностями, Бань Чао со своим маленьким отрядом двинулся на северо-запад и в скором времени оказался неподалеку от цели. Однако вместо того, чтобы самому идти прямо ко двору недружественного правителя, Бань Чао приказал одному из своих военачальников ехать в Кашгар и требовать от царя официально присягнуть на верность Китаю. Наряду с этим формальным приказом Бань Чао шепнул своему подчиненному, что его требование почти наверняка будет отвергнуто, но во время аудиенции появится возможность схватить самого царя. «Не забудь, – добавил он, – что царь Даути не местный, и большинство обитателей Кашгара далеки от преданности ему. Поэтому тебе будет не очень сложно схватить царя».

Посланец Бань Чао поскакал к царю. Когда он явился перед Даути, тот надменно отказался даже рассматривать вопрос о подчинении Китаю, но, увидев, что его сопровождают всего два человека, не стал особенно беспокоиться о своей личной безопасности и позволил китайскому военачальнику и его людям приблизиться к себе. Аудиенция уже подходила к концу, когда китайский военачальник и его люди внезапно набросились на царя и связали его веревками. Придворные, присутствовавшие на аудиенции, были так ошарашены их бесстрашными действиями, что выбежали из комнаты, даже не попытавшись прийти на помощь своему монарху.

Как только Бань Чао услышал об этом, он и оставшиеся члены его маленького отряда немедленно поскакали в Кашгар и сразу же выпустили обращение, где говорилось, что они прибыли только для того, чтобы освободить жителей от гнета Кучи и гуннов. По их наущению на трон был посажен племянник прежнего местного царя Кашгара (которого сместили кучайцы). Местные жители обрадовались новому положению дел, а новый царь, конечно, с полной готовностью присягнул хозяину Бань Чао – китайскому императору.

Затем встал вопрос, что делать со свергнутым и взятым в плен Даути. Новый правитель и большинство обитателей Кашгара выступали за то, чтобы предать его смерти. Однако Бань Чао, который, вероятно, уже задумывался о будущих отношениях с Кучей, заявил, что смерть Даути нисколько не поможет делу, и приказал освободить свергнутого монарха и отправить его на родину.

Захват Кашгара ознаменовал собой высшую точку в карьере Бань Чао этого периода. На тот момент сам Бань Чао не предпринимал никаких попыток расширить китайское господство на Кучу, Карашар или какое-то еще государство Северной Кашгарии, но несомненно, что благодаря его впечатляющему успеху на юге и западе Китай смог позже, в 74 г., назначить другого человека наместником всей Кашгарии. Именно этот человек впервые пошел на государства северной части Таримского бассейна и восстановил там сюзеренитет Китая.

В начале 75 г. казалось, что Китай занимает очень выгодное положение в отношении народов Центральной Азии.

Западная Маньчжурия и Восточная и Западная Монголия находились либо в руках дружественных китаю ухуаней и сяньби, либо в подчинении южных гуннов. Северные гунны потерпели существенное поражение; стратегически важные царства Гуши были вырваны из их рук, а господство гуннов в Кашгарии сменилось почти повсеместным признанием верховенства Китая.

Однако тот же год показал, что, хотя гунны потерпели поражение, они были далеко не разгромлены, и уже очень скоро смогли продемонстрировать впечатляющее возвращение. В результате их возобновившихся нападений китайцы за несколько месяцев лишились почти всех плодов своих недавних побед.

Нас не должно удивлять, что, возобновив военные действия, гунны нанесли первые серьезные удары по родственным царствам Гуши на северо-востоке Кашгарии, и эти удары были прежде всего направлены против китайских гарнизонов, расквартированных в этих двух государствах. Оба этих гарнизона защищались блестяще, и хотя они сражались в проигранной битве, отголоски истории их героизма эхом прокатились сквозь века. Особенно героически сражался гарнизон, находившийся к северу от Небесных гор, в Северном Гуши, которым командовал Гэн Гун.

Гэн Гун (двоюродный брат упоминавшегося выше Гэн Бина) принимал активное участие в кампании против Гуши в 74 г., и после того, как основная армия вернулась домой, его в награду за службу поставили руководить китайскими военными и политическими делами в этом районе. Помимо поддержания Северного Гуши в подчинении Поднебесной империи, Гэн Гун вступил в переговоры с сильным народом усуней, которые по-прежнему жили на несколько сотен миль дальше к западу, в Юго-Западной Джунгарии. Не будем забывать, что веком раньше усуни были вассалами китайцев, но после падения династии Ранняя (Старшая) Хань они оказались совершенно вне орбиты китайской политики, так что переговоры, которые вел с ними Гэн Гун, представляли особый интерес.

Гэн Гун не делал попыток завоевать и даже угрожать усуньскому правителю (кунми), но полностью полагался на правильные слова и заманчивые обещания. Переговоры шли с неизменным успехом. Усуни были рады возобновить свои связи с Китаем и по собственной воле отправили в китайскую столицу «дань» в виде лошадей и заложников. Успех этих переговоров, без сомнения, убедил Гэн Гуна в том, что ему суждено стать великим строителем империи. Но в начале следующего 75 г. он получил ощутимый удар, когда северные гунны внезапно вторглись в Северный Гуши – страну, за которую он нес непосредственную ответственность и которую обязан был защитить.

Первой целью гуннов стал не китайский гарнизон, а столица царства Гуши. Однако Гэн Гун должен был отправить своим союзникам подкрепление. Учитывая, как мало у него было людей, он смог послать только три сотни, но даже это количество уменьшило его гарнизон настолько, что у него осталась лишь горстка солдат. К несчастью, гунны перехватили те три сотни китайцев раньше, чем они успели добраться до столицы Гуши, и перебили всех. В результате подкрепление не пришло, и вскоре столица Гуши сдалась под напором гуннов, а царь Гуши был схвачен и убит.

Покончив с этим, гунны могли свободно переключить свое внимание на китайский форт и его самым печальным образом поредевший гарнизон. Многочисленное гуннское войско подошло к стенам форта и попыталось взять его штурмом. Сознавая свою отчаянную ситуацию, Гэн Гун решил, что нужно смазать стрелы воинов ядовитым веществом, благодаря которому рана, нанесенная стрелой, воспалялась и начинала гноиться. Гунны не были знакомы с отравленными стрелами, поэтому использование этого оружия вызвало панику среди осаждающих, большинство из которых готовы были поверить в россказни китайцев о том, что эти стрелы обладают магической силой. Воспользовавшись замешательством в рядах врага, Гэн Гун со своим отрядом вышел за стены и так неожиданно и яростно напал на гуннов, что те сняли осаду и ушли из этого района.

Однако Гэн Гун понимал, что скоро гунны быстро оправятся от шока. Пройдет совсем немного времени, и они вернутся, чтобы завершить начатое наступление. Поэтому он снялся с места и перевел свой отряд на другую позицию, находившуюся на некотором расстоянии от их прежнего лагеря, в надежде, что там они смогут выдержать более длительную осаду. Главное преимущество новой позиции заключалось в том, что она располагалась возле ручья, и таким образом китайцы были обеспечены необходимым количеством воды.

Как и ожидалось, прошло немного времени, и в том же году (75 г. н. э.) гунны появились, чтобы снова осадить маленький китайский форт. На этот раз они сделали лишь несколько попыток взять его штурмом, но потом ограничились тем, что отрезали его от поставок пищи и воды. Воде они уделили особое внимание. Приложив немного инженерной смекалки, они смогли изменить русло ручья, протекавшего через китайский форт, так что вскоре китайский отряд оказался в отчаянной ситуации. Китайцы пытались рыть колодцы в разных местах форта, но копатели так и не смогли найти воду, и страдавшим от жажды воинам приходилось выжимать жидкость из лошадиного навоза.

В этот критический момент Гэн Гун снова решил прибегнуть к силе суеверий. «Воистину, провидение не покинет нас в трудный час», – воскликнул он и, облачившись в одежды священнослужителя, принес торжественную жертву богам, в то время как воинам было приказано копать. Случилось так, что молитвы Гэн Гуна, видимо, были услышаны, потому что не успело закончиться жертвоприношение, как воины наткнулись на воду. Весь гарнизон разразился криками безумной радости. Наполнив свои бадьи водой, солдаты выставляли их напоказ противнику, чтобы он понял, что его попытка уморить китайских воинов жаждой провалилась. Когда гунны увидели, что, несмотря на все их усилия, у китайцев полно воды, они снова прекратили осаду и ушли. На тот момент казалось, что Гэн Гуна и его храбрый отряд, выстоявший в двух осадах, наконец оставят в покое, но вскоре выяснилось, что это заблуждение.

Хотя Гэн Гун отбил нападение гуннов, во всех других местах их действиям сопутствовал успех. В результате их дипломатических интриг мелкие государства Северной Кашгарии (Куча, Карашар и др.) отвернулись от китайцев и убили недавно назначенного наместника Кашгарии вместе со всеми его военачальниками и солдатами. Более того, перейдя Небесные горы (Тянь-Шань), гуннская армия вторглась в Южный Гуши и захватила его, а затем осадила китайский гарнизон, размещенный в этом районе.

С учетом сложившейся ситуации обитатели обоих царств Гуши решили, что, встав на сторону Китая поставили не на ту лошадь. Поэтому, отбросив все клятвы в верности Поднебесной империи, они снова признали верховенство гуннов и даже участвовали вместе с ними в нападениях на китайские аванпосты. С помощью жителей Гуши гунны усилили свой натиск на китайский гарнизон в Южном Гуши и смогли предпринять третью и последнюю атаку на Гэн Гуна и его жалкий маленький форт в Джунгарии.

На этот раз гунны были настроены очень серьезно, и осада продлилась несколько месяцев. Поскольку им не удалось ни взять форт штурмом, ни отрезать его гарнизон от источников воды, они решили положиться на голод, который должен был заставить мужественных китайских солдат сдаться. Через несколько месяцев небольшой запас продовольствия в форте полностью закончился, и солдатам пришлось варить и есть кожаные части своего оружия и доспехов. Это была не слишком здоровая диета, и вскоре смерть уменьшила число защитников форта до нескольких дюжин. Но Гэн Гун продолжал держаться.

Гуннского шаньюя так восхитило мужество и доблесть китайского командующего, что он послал эмиссара сообщить Гэнь Гуну, что если тот сдастся без лишнего шума, то получит титул царя в гуннской иерархии и шаньюй отдаст ему в жены свою дочь. Но храброго полководца не удалось склонить к предательству. Невзирая на священную неприкосновенность эмиссаров, Гэн Гун вывел гуннского посланника на стену форта и на глазах осаждавшей его армии убил его собственной рукой. Гуннов это представление, естественно, привело в ярость, и они возобновили свою атаку с удвоенной силой, но снова обнаружили, что не могут взять форт штурмом, и осада опять затянулась.

Кого-то может удивить, что Китай прилагал так мало усилий, чтобы спасти свои гарнизоны в Кашгарии. Но случилось так, что в 75 г., как раз когда гунны начали свои нападения, император Мин-ди, который проявлял особый интерес к делам Центральной Азии, внезапно умер, и эта смерть привела китайский двор в такое замешательство, что организация и отправка спасательной экспедиции оказалась слишком сложным делом. От Мин-ди императорский трон перешел к его сыну, известному как император Чжан-ди. Новый правитель, который был еще подростком, не имел имперских амбиций своего отца и проявлял мало интереса к тому, что происходило у гуннов или в Кашгарии, поскольку это не затрагивало Китая как такового. Однако со временем его убедили, что если не сделать попытки спасти китайские гарнизоны в обоих царствах Гуши, ни одна часть Китайской империи не будет застрахована от нападения гуннов. В результате с опозданием на несколько месяцев в начале 76 г. из Китая вышла армия, которая двинулась первом делом в Южный Гуши, находившийся к югу от Небесных гор.

Эта армия действительно добралась до столицы Южного царства Гуши и нанесла серьезное поражение объединенным силам гуннов и местных жителей. Гунны ушли на север, а Гуши мгновенно возобновил свою клятву верности Китаю. Однако эта спасательная армия пришла слишком поздно, чтобы выполнить свою главную задачу, а именно спасти китайский гарнизон, находившийся в этом районе, поскольку этот гарнизон уже был захвачен гуннами и всех воинов перебили.

Несмотря на одержанную им победу, полководец, командовавший спасательной экспедицией, пожелал немедленно вернуться в Китай и не сделал никаких попыток спасти Гэн Гуна и его маленький отряд, находившийся к северу от Небесных гор. Однако один из военачальников был близким другом Гэн Гуна и раньше служил под его началом. Этот военачальник по имени Фань Кян умолял старших по званию не бросать храброго Гэн Гуна на произвол судьбы. Главнокомандующий и большинство его военачальников отказались идти дальше, но в конце концов разрешили Фань Кяну с небольшим отрядом пойти на выручку к его другу.

Маленький отряд двинулся на север, но, проходя через Небесные горы, его воины попали в сильный снегопад и чудом выжили. Тем не менее они старались идти как можно быстрее и наконец поздним вечером приблизились к месту, где стоял маленький китайский гарнизон. Услышав стук копыт, воины гарнизона решили, что это еще один отряд гуннов, явившийся, чтобы возобновить атаку. Какова же была их радость, когда они услышали в отдалении крик, означавший, что это пришла долгожданная спасительная помощь. С радостными криками они открыли ворота форта. Спасатели и спасенные обнялись и заплакали от радости.

Однако опасность еще не миновала. Новый император не был сторонником имперской политики, и это лишало смысла существование китайских гарнизонов в этом регионе. Единственная цель отряда спасателей состояла в том, чтобы благополучно сопроводить доблестных воинов гарнизона до китайской границы. Это оказалось трудной задачей, поскольку, когда небольшой объединенный отряд спасателей и спасенных тронулся в долгий путь на юго-восток, вслед за ними пустились отряды гуннской конницы, и им часто приходилось останавливаться, чтобы отбить очередную атаку. Кроме того, им с трудом удавалось раздобыть продовольствие. Многие из спасенных воинов, ослабев от долгих тягот и лишений, умерли, но 13 человек все же выжили, и среди них был их командующий Гэн Гун. Наконец они добрались до границы Китая. Приятно отметить, что все, кто остался в живых, получили от императора Поднебесной причитающуюся награду за службу.

Хотя успех спасательного отряда показал, что китайцы по-прежнему способны успешно драться с гуннами, император был решительно настроен против того, чтобы тратить деньги и людей на установление или даже поддержание китайского господства в Центральной Азии. В 76 г. (в том же году, когда был спасен Гэн Гун) император издал эдикт, объявлявший, что он окончательно отказывается от идеи сохранения должности наместника Кашгарии. Кроме того, было объявлено, что не будет предприниматься никаких попыток восстановить гарнизоны в царствах Гуши, и это означало, что обоим этим государствам позволяли остаться под властью гуннов. В то же время героическому Бань Чао, который еще находился в далеком Кашгаре, был направлен приказ вернуться в Китай и предоставить Западную и Южную Кашгарию самим себе. В последующие годы китайцы сделали очередной шаг, уйдя из Хами, расположенного еще ближе к китайской границе. Неудивительно, что прошло совсем немного времени, и этот регион снова оккупировали гунны, и на тот момент все выглядело так, словно гунны снова стали хозяевами Центральной Азии.

Позицию, которую занимал китайский император в отношении Центральной Азии, нетрудно понять. Опыт показал, насколько трудна задача по-настоящему разгромить такой кочевой народ, как гунны. Более того, защита оседлых провинций Кашгарии от нападений гуннов требовала постоянных расходов, поскольку Кашгария тогда, как и сейчас, в значительной степени представляла собой пустыню, и, даже когда этот регион уверенно управлялся китайскими властями, им с большим трудом удавалось получать от него какой-то существенный доход.

Хотя позиция императора была вполне понятной, он допустил одну большую ошибку. Недавние победы гуннов убедили его в том, что они по-прежнему представляют собой мощное и политически хорошо организованное государство, с которым было бы трудно и даже опасно вести долгую войну. В этом он ошибался. Несмотря на свои победы в 75 и 76 гг., Северная гуннская империя была неустойчивым государственным образованием, и вскоре она начала демонстрировать явные свидетельства внутреннего раскола.

Мы знаем, что территория Монголии в то время переживала очередной длительный период засухи и голода, и весьма вероятно, что бедствия, вызванные этими природными причинами, во многом предопределили политическую нестабильность и недовольство среди северных гуннов, которые вскоре стали очевидны. Начиная с 81 г., всего через пять лет после того, как китайцы устранились от дел в Центральной Азии, мы видим, что значительное число гуннских семей год за годом уходили из-под власти собственного шаньюя и искали убежища либо непосредственно у китайцев, либо у правителя южных гуннов, который был вассалом Поднебесной империи. В 84 г. шаньюй северных гуннов чувствовал себя настолько неуверенно, что объявил китайцам о прекращении всех враждебных действий его подданных в отношении китайцев и предложил заключить с императором Поднебесной договор о мире и дружбе. Это предложение хорошо согласовывалось с политическими принципами последнего, и вскоре соответствующий мирный договор был подписан и вступил в силу.

Но даже установление мира между китайцами и северными гуннами не смогло остановить процесс неуклонного упадка гуннской империи. В следующем 85 г. ее ослабление стало очевидно всем, и непосредственные соседи гуннов согласно старой доброй традиции кочевников воспользовались этой возможностью, чтобы нанести удары своему давнему врагу. Динлины из Сибири и Северо-Восточного Туркестана возобновили набеги на гуннскую территорию с севера, сяньби из Восточной Маньчжурии усилили свои атаки на восточные районы гуннского царства. Несколько кашгарских государств, отказавшись от верности своим восточным хозяевам, напали на гуннов с запада. Последним, но немаловажным стало то, что южные гунны, воспользовавшись ситуацией, атаковали своих сородичей и соперников с юга и смогли захватить большое количество пленных.

Успех южных гуннов привел Китайскую империю в изрядное смущение. Южные гунны были вассалами китайцев и находились в их юрисдикции, и, значит, китайцы, так или иначе, считались ответственными за их действия. Всего год назад китайцы заключили официальный мирный договор с северными гуннами, а теперь эти вассалы затеяли войну с северянами, с которыми Поднебесная империя поддерживала дружеские отношения. Повелитель северных гуннов счел нападения южан подлым предательством и выразил китайским властям официальный протест.

Император Чжан-ди в соответствие со своими антивоенными принципами отнесся к этому протесту с большим сочувствием. Вместо того чтобы воспользоваться слабостью северных гуннов и присоединиться к нападениям на них южных гуннов, он немедленно освободил пленных, которых к нему привел шаньюй южных гуннов, и вернул их хозяину, правителю северных гуннов. Однако этот сочувственный акт не спас северных гуннов от дальнейшей катастрофы. В 87 г. сяньби развернули против них еще одну крупную кампанию, и эта кампания оказалась в высшей степени успешной. Шаньюй был убит, с него сняли кожу, которую сяньби забрали с собой как символ победы. Эта победа показала, что империя северных гуннов находилась на последнем издыхании.

Пока северные гунны шаг за шагом отступали в Монголии, наш старый знакомый Бань Чао с неизменным успехом подрывал их влияние в разных частях Кашгарии. Не будем забывать, что в 77 г., когда император Чжан-ди окончательно утвердился в своей антиимперской позиции, Бань Чао получил приказ немедленно вернуться в Китай. Это стало сильным ударом по амбициям Бань Чао, но на тот момент он чувствовал, что должен повиноваться приказу императора, и подготовился к отъезду из Кашгара, где находилась его резиденция.

Узнав о его планах, жители города пришли в ужас. Командующий местной армии сказал: «Китайский посланник помог нам освободиться от гнета Кучи. Как только он уедет, Куча снова завоюет нас». Не желая оказаться перед лицом такого мрачного будущего, он тут же покончил с собой. Хотя это событие потрясло Бань Чао, он все же отправился в путь. Но по прибытии в Хотан его встретили еще более громкие причитания и слезы. Царь этой страны и его придворные обступили Бань Чао и, удерживая его лошадь, взвыли: «Китайский посланник для нас как отец и мать. Не может быть, чтобы он хотел покинуть нас».

Вдохновленный этими выражениями преданности и преклонения, Бань Чао принял дерзкое решение. Категорически отказавшись выполнять императорский приказ, он решил остаться в Кашгарии и сражаться за нее до конца. Заверив хотанцев, что не покинет их в беде, он повернул назад в Кашгар и после того, как восстановил там порядок (после его отъезда в городе воцарился хаос), решил держать свою резиденцию в этом городе столько, сколько его ограниченные силы позволят держать оборону. Тем не менее он понимал, что не сможет удержать город, если не получит подкреплений из Китая.

Поэтому в 78 г. он отправил в Китай меморандум, в котором умолял императора пересмотреть свое решение оставить Кашгарию на произвол судьбы и просил его прислать подкрепление. Меморандум Бань Чао (который сохранился до наших дней) был настолько красноречив, что смог убедить даже осторожного императора. Бань Чао разрешили остаться на своем посту, и в помощь ему из Китая был выслан небольшой отряд из тысячи человек, большинство которых составляли заключенные, получившие досрочное освобождение.

Эта армия появится на сцене только через два года – в 80 г., но ее появление было очень своевременным. Одно из самых сильных городов-государств, Яркенд, расположенный между Кашгаром и Хотаном, уже начал восстание и пошел на врага в уверенности, что китайская власть в бассейне реки Тарим обречена. Даже в самом Кашгаре начались активные волнения и назревал мятеж. С приходом свежих сил Бань Чао смог удержать под контролем Хотан и подавить волнения в Кашгаре. Более того, укрепив таким образом свое положение и повысив престиж, он смог восстановить дружеские отношения со своим непосредственным соседом с севера, могущественным царством усуней. Однако Бань Чао не удалось перейти в наступление и захватить Кучу или даже вернуть к подчинению Яркенд.

Четыре года спустя (84 г.) из Китая к нему был отправлен еще один отряд из восьмисот солдат, и с этим подкреплением плюс войском, которое ему удалось собрать в самих кашгарских государствах, сохранявших лояльность Китаю, Бань Чао начал активную подготовку к большой наступательной кампании. Эти приготовления вскоре были прерваны одним непредвиденным происшествием. Марионеточный царь Кашгара, который до этого с большой готовностью сотрудничал с китайским посланником, внезапно начал проявлять недовольство. Сам Кашгар оставался в руках Бань Чао, но царь Кашгара сбежал в крепость, находившуюся недалеко от города к западу, и там объявил об открытом неповиновении Китайской империи. Ясно, что мятежного монарха необходимо было сместить, прежде чем он успеет что-нибудь сделать, но это оказалось довольно трудно, учитывая поддержку, которую царь Кашгара получил из неожиданного источника.

В течение какого-то времени кангюи – иранские кочевники, занимавшие доминирующее положение в значительной части Туркестана, – были настроены дружественно в отношении Китайской империи. Но теперь они по какой-то причине решили, что должны встать на сторону мятежного царя Кашгара, и, когда Бань Чао и его китайские воины осадили крепость, кангюи явились, чтобы спасти его. Эта поддержка не позволяла китайцам добиться какого-либо продвижения в осаде, и похоже, что процесс восстановления контроля над всей Кашгарией зашел в тупик.

Однако в скором времени хитроумный Бань Чао нашел способ выйти из этого тупика. Он хорошо знал, что кангюи, несмотря на всю свою силу, были союзниками и находились в зависимости от еще более могущественных юэчжей или кушанов, которые как раз в то время создавали свою великую империю на Ближнем Востоке. Бань Чао отправил ко двору юэчжей посольство, щедро снабдив его ценными подарками, и с помощью хорошо продуманного подкупа убедил царя юэчжей отправить кангюям послание, в котором он настоятельно советовал им прекратить военные действия против китайцев.

Послание сработало, как заклинание. Кангюи быстро вернулись в родной Туркестан, забрав мятежного кашгарского царя с собой. Когда тот спустя год или два сделал еще одну попытку вернуть себе трон Кашгара, но на этот раз без посторонней помощи, он был быстро схвачен недремлющим Бань Чао и предан смерти. От способа, каким был убит злополучный монарх, попахивало предательством, но Бань Чао никогда не отличался излишней щепетильностью в мелочах.

Как только хлопотный вопрос с мятежником был окончательно урегулирован, стало возможным снова начать подготовку к нападению на Яркенд. В 88 г. Бань Чао собрал армию из 25 тысяч человек, большинство из которых, естественно, были его местные сторонники из Хотана и других вассальных государств, и двинулся к своей цели. Не успел он встать лагерем под Яркендом, как его давний враг, царь Кучи, правитель прогуннского государства из Северной Кашгарии, собрав армию из 50 тысяч человек, выступил на защиту Яркенда. При приближении этой армии, вдвое превышавшей его собственную, Бань Чао собрал своих командующих на совет. «Невозможно, – сказал он, – биться с врагом, который так сильно превосходит нас в численности. Давайте попытаемся уйти, прежде чем на нас нападут. Пусть одна половина войска идет на восток в Хотан, а другая – на запад в Кашгар».

Вскоре после того, как его план был официально принят военным советом, Бань Чао позаботился о том, чтобы несколько захваченных им ранее военнопленных сумели бежать. Эти пленные принесли царю Кучи весть о новом плане китайцев. Царь Кучи немедленно отправил половину своего войска на восток, чтобы напасть на ту часть китайской армии, которая шла в Хотан. Вторую половину он послал на запад, чтобы разгромить китайцев, возвращав шихся в Кашгар. Шпионы Бань Чао сообщили ему об этих передвижениях врага, и он порадовался, что его хитрость так хорошо удалась. Он тут же дал команду отменить объявленный прежде план и приказал всем своим войскам оставаться на месте и готовиться к атаке на Яркенд.

С рассветом был дан приказ атаковать. Яркендцы, считавшие, что китайцы уже ушли, были застигнуты врасплох, и после того, как тысячи их воинов погибли, согласились без каких-либо условий сдаться китайскому командующему. Когда весть об этом событии дошла до царя Кучи, он понял, что дальнейшая борьба бессмысленна, и сразу же вернулся со своей армией в Северную Кашгарию, оставив под полным контролем Бань Чао всю южную и западную части Таримского бассейна. Победы Бань Чао вкупе с явными признаками слабости гуннов, проявившимися в отношении с их соседями и соперниками в Монголии, ясно показали, что гуннская империя быстро слабела, и для китайцев открывались блестящие перспективы обеспечить себе победу, если они пожелают снова начать военные действия на севере.

Глава 12

Неустойчивый баланс сил

Император Чжан-ди был таким большим противником военных действий, что до его смерти никаких попыток воспользоваться слабостью гуннов не предпринималось, но в 88 г. (вскоре после того, как Бань Чао взял Яркенд) он скончался, и место на троне занял его сын, император Хэди. Поскольку последний был десятилетним мальчиком, реальный контроль над всеми делами на какое-то время оказался в руках вдовствующей императрицы, представительницы влиятельного клана Доу, которая была очень способной энергичной личностью. Воспользовавшись изменениями во власти, шаньюй южных гуннов отправил во дворец меморандум, где, указывая на слабость северных гуннов, призывал покончить с ними раз и навсегда. «Пусть Северное гуннское царство будет полностью уничтожено, а его территорию и жителей отдадут южным гуннам, которые последовательно доказали, что являются преданными подданными Поднебесной империи. Если это будет сделано, Китаю больше никогда не придется тревожиться о защите своей северной границы».

Когда этот меморандум стали обсуждать в государственном совете, военные члены совета заявили, что предлагаемая кампания вполне осуществима и было бы хорошо приступить к ее подготовке. Однако гражданские члены совета умоляли, что пока «северные варвары» сами уничтожают друг друга, было бы глупо тратить людей и деньги на северную кампанию. Аргументы пацифистов оказались настолько убедительны, что они почти победили, и, возможно, Северную гуннскую империю предоставили бы ее судьбе, если бы не вспыхнувший в императорском дворе скандал.

Этот скандал возник в связи с блестящим, но сумасбродным придворным по имени Доу Сянь. Доу Сянь был дальним родственником Доу Гу, возглавлявшего кампанию против северных гуннов в 73–74 гг. Кроме того, он приходился братом вдовствующей императрице и, сделав быструю карьеру благодаря ее влиянию, имел высокий пост и большую власть. Однако к концу 88 г. он заметил, что некий принц из императорского дома Хань добился благосклонности его сестры и стал часто бывать у нее на приватных аудиенциях. Испугавшись, что этот принц может стать более влиятельным, чем он, Доу Сянь организовал убийство нового фаворита. Чтобы отвести от себя подозрения, он обвинил в убийстве младшего брата принца.

В конце концов заговор был раскрыт, что, естественно, вызвало большое смятение в столице. Общественное мнение вынудило вдовствующую императрицу посадить брата в тюрьму и угрожало ему еще более серьезным наказанием.

Тогда Доу Сянь подал прошение, умоляя позволить ему в качестве искупления вины за преступление возглавить экспедицию против северных гуннов. Поскольку сестре очень хотелось помочь ему выпутаться из этой передряги, прошение было удовлетворено, и, несмотря на многочисленные меморандумы от гражданских членов Большого совета, было официально решено в начале следующего года предпринять кампанию, которую в качестве главнокомандующего китайской армией предстояло возглавить Доу Сяню. Война, начавшаяся в 89 г., продлилась три года. В течение каждого из этих трех лет происходили важные события, практически менявшие ситуацию в пользу китайцев.

Кампания 89 г. уже сама по себе показала, что гунны больше не могли бороться с Поднебесной империей на равных. Соратниками Доу Сяня в этой войне были самые способные китайские военачальники, но под его началом сражались всего 8 тысяч китайских воинов и еще столько же тибетских, набранных на западной границе Китая. Чтобы компенсировать нехватку живой силы, Доу Сяню пришлось в значительной степени полагаться на помощь южных гуннов, которые предоставили в его распоряжение более 30 тысяч своих воинов и содействовали всеми возможными способами, поскольку хотели обеспечить себе львиную долю выгоды в случае разгрома северных гуннов.

Китайская армия зашла далеко в Монголию и создала там военную базу. С этой базы Доу Сянь отправил передовой отряд, порядка 10 тысяч человек, чтобы вступить в контакт с врагом. Этот передовой отряд сделал гораздо больше, чем от него ожидали, поскольку, наткнувшись на большое скопление гуннов во главе с самим шаньюем, он немедленно вступил с ними в бой и сумел одержать полную победу. Многие гуннские вожди были убиты, а самому шаньюю пришлось бежать, спасая свою жизнь.

В результате этой победы сопротивление гуннов было сломлено, и, когда на сцене появилась основная часть китайской армии, она смогла пройти до Северной Монголии, не встретив никакого сопротивления. Достигнув точки, находившейся на расстоянии более пятисот миль от китайской границы, китайцы высекли огромную надпись в память о своей великой победе. Сделав эту надпись, китайская армия неспешно вернулась на юг, но даже после ее ухода из Монголии слава, которую завоевали китайцы, была так велика, что огромное число северных гуннов (всего 500 тысяч) сдались[47] и стали подданными повелителя южных гуннов, таким образом косвенно оказавшись под властью Поднебесной империи. Даже шаньюй северных гуннов был так потрясен недавними событиями, что начал переговоры с китайцами о том, чтобы вместе со своими оставшимися ордами перейти в подчинение китайскому императору. Впрочем, на тот момент эти переговоры не привели к какому-то определенному результату.

По возвращении в Китай Доу Сяня встретили с великими почестями – как великого героя. Имея в виду, как много людей подозревало о его амбициозных планах, он демонстративно отказался от многих почестей. В следующем 90 г. в надежде на новые победы он устроил так, чтобы его послали военным губернатором в северо-западную приграничную провинцию Китая (Ланьчжоу) для восстановления порядка в этом районе, но главное, чтобы он посмотрел, что можно сделать для установления связей с соседними кашгарскими государствами, которые до сих пор признавали верховенство гуннов.

Позже в том же 90 г. один из небольших китайских военачальников, действуя по приказу Доу Сяня, дошел до Хами и захватил этот стратегически важный город и район. Поскольку этот район был ключом ко всей Северной Кашгарии, неудивительно, что вскоре после его оккупации китайцами два соседних государства, Северный и Южный Гуши, снова нарушили клятву верности гуннам и отправили дань и заложников к китайскому двору.

В этот период Доу Сянь не собирался начинать прямые военные действия против северных гуннов. Фактически на протяжении всего года он проводил политику примирения. Доу Сянь надеялся, что в результате переговоров, начавшихся в прошлом году, все обитатели Северной гуннской империи подчинятся власти Китая. Имея это в виду, он послал двух своих военачальников с подарками ко двору северных гуннов, и они убедили шаньюя совершить поездку в Китай, чтобы лично признать верховенство китайской власти.

Однако все надежды на дипломатическое урегулирование проблем пришлось оставить из-за опрометчивых самовольных действий южных гуннов. Правителя южан, который хотел править всеми гуннами, вовсе не радовала перспектива, что его сопернику будет оказан дружеский прием в столице Китая. Поэтому, когда северный шаньюй с маленьким отрядом воинов спокойно и мирно ехал на юг к китайской границе, его неожиданно окружила и атаковала армия южных гуннов. Застигнутый врасплох правитель северян был ранен и упал с лошади. Ему с трудом удалось сесть на другую лошадь, и при помощи горстки верных слуг он в конце концов прорвался через ряды южан и бежал. Но он, естественно, решил, что был предан китайцами, и всем мыслям о мирном подчинении Поднебесной империи пришел конец.

Доу Сянь воспринял весть о внезапном нападении со смешанными чувствами. Он нисколько не сомневался, что южные гунны серьезно нарушили его планы, но действия южан встретили одобрение в империи, и, поскольку они получили реальную поддержку со стороны влиятельных китайских сановников, он не мог обрушить свою месть на правителя южных гуннов. Фактически Доу Сянь был вынужден выказать его действиям молчаливое одобрение. В то же время Доу Сянь был полон решимости не позволить южному шаньюю и его пособникам, как местным, так и китайским, забрать себе всю славу за победу над северными варварами. Безусловно, было бы гораздо лучше победить северных гуннов дипломатическим путем, а не силой оружия, но раз уж в ход пошло оружие, то он должен был сделать так, чтобы победные лавры достались ему и никому другому.

Поэтому в следующем 91 г. Доу Сянь полностью изменил свои методы. Оставив все попытки вести дальнейшие дипломатические переговоры, он собрал еще одну китайскую армию и снова пошел в Монголию, исполненный решимости раз и навсегда сокрушить силу, которая так долго была занозой в боку Поднебесной империи.

На этот раз Доу Сянь ограничился общей организацией военных операций и доверил большую часть реальных боев ряду небольших военных подразделений, каждым из которых командовал тот или иной из его самых надежных подчиненных. Одно из таких подразделений оказалось особенно успешным. Ему удалось проникнуть более чем на тысячу миль вглубь гуннской территории – то есть гораздо дальше, чем удавалось дойти какой-либо другой китайской армии, – и нанести силам гуннов впечатляющий урон. Мать шаньюя и многие другие члены его семьи были убиты или взяты в плен, сокровищница гуннов досталась китайским солдатам в качестве добычи, а сам шаньюй, почувствовав, что его войска окончательно разгромлены, бежал неизвестно куда, и о нем больше никто никогда не слышал.

Бегство шаньюя означало, что Северная гуннская империя, по крайней мере на тот момент, практически целиком оказалась в руках китайцев. Правитель южных гуннов, конечно, надеялся, что китайцы воспользуются этой возможностью, чтобы объявить его сюзереном всех гуннов. Безусловно, он и его соплеменники сыграли важную роль в ослаблении и падении Северного царства. Однако у Доу Сяня были совсем другие планы. Он категорически возражал против того, чтобы допустить возникновение на территории Монголии другого большого гуннского государства. Какими бы лояльными подданными Китайской империи ни были на тот момент южные гунны, их чувства и намерения могли радикально измениться, окажись они владетелями обширного царства. А посему в 92 г. Доу Сянь организовал передачу трона Северного царства младшему брату бежавшего в неизвестном направлении шаньюя северян.

Это означало, что Северная гуннская империя продолжала существовать как отдельное государственное образование, но при одном условии – что она подчиняется власти Поднебесной. История гласит, что новый шаньюй со своим двором обосновался не в Монголии, а в Джунгарии, неподалеку от озера Баркёль, поэтому военному губернатору Хами были даны указания, согласно которым в дальнейшем ему полагалось надзирать за действиями северных гуннов.

Теперь создавалась видимость, что и Северному и Южному гуннским царствам позволено существовать как отдельным автономным государствам. Но оба они подчинялись верховной власти императора Поднебесной. С китайской точки зрения такое устройство выглядело идеально, но, к сожалению, ему суждено было просуществовать всего несколько месяцев, и именно оно привело к трагической гибели главного инициатора всей конструкции – Доу Сяня.

Благодаря своим успехам в войне против гуннов за прошедшие три года Доу Сянь обрел неимоверную славу среди китайцев. Как следствие этой славы и, безусловно, при поддержке сестры – вдовствующей императрицы – Доу Сянь смог раздать множество высоких должностей своим братьям и другим родственникам и сам стал вести себя крайне высокомерно.

Все это настолько встревожило юного императора (ему было всего 14 лет), что он решил положить конец клану Доу, пока его члены не устроили переворот и смену правящей династии. Вдовствующую императрицу лишили всей власти. Более мелких членов клана казнили. Доу Сянь потерял поместье и вскоре после этого был доведен до самоубийства. Так закончил свои дни один из величайших китайских полководцев, сыгравший важнейшую роль в разгроме врага, веками разорявшего Китай, человек, чье главное преступление состояло в том, что он был слишком успешен.

Смерть Доу Сяня, естественно, повлекла за собой важные последствия. Первым стал мятеж, поднятый новым шаньюем северных гуннов. Этот достойный человек был личным протеже Доу Сяня, и, как только его патрон умер, гуннский вождь решил, что не обязан сохранять лояльность правителю, который довел его до самоубийства. Мятеж, безусловно, означал попытку северных гуннов восстановить свою независимость.

В начале 93 г. Китай отправил на север еще одну экспедицию, и небольшой китайской армии удалось поймать и убить мятежного шаньюя. Дальнейшая судьба северных гуннов покрыта мраком неизвестности. Китайские летописи странным образом молчат об этом, но из случайных ссылок ясно, что, несмотря на очередное поражение, северным гуннам вскоре удалось снова организоваться и выбрать себе нового правителя. Теперь, когда великого Доу Сяня не стало, китайцы не могли диктовать северянам выбор шаньюя, и это значило, что с прямой зависимостью от Поднебесной империи было покончено.

Однако новый шаньюй и его преемники старательно избегали провоцировать китайцев на организацию новой карательной экспедиции. Время от времени они отправляли к китайскому двору посольства с «данью» в виде подарков, и однажды даже извинились за то, что их подношения так редки. Гунны объясняли это тем, что их страна теперь очень бедна и они не в состоянии предложить ничего особенно ценного.

Но хотя северные гунны снова стали более автономны, теперь они представляли собой не более чем тень прежних гуннов. Их территория ограничивалась Джунгарией и районами, непосредственно примыкавшими к ней с запада. Они потеряли контроль практически над всеми частями Монголии. В Южной Монголии по-прежнему жили южные гунны, а Северная Монголия была полностью захвачена народом сяньби.

Изменения в Северной Монголии были в большей степени политическими, чем этническими. В этом регионе продолжали обитать те племена, которые прежде были подданными гуннов и потому назывались гуннами. Когда империя гуннов потерпела серию сокрушительных поражений, эти племена добровольно согласились сменить хозяев и не только приняли господство сяньби, но в скором времени начали считать себя и называться сяньби. Обеспечив себе таким образом контроль над всей Северной Монголией, сяньби, которые раньше ограничивались северо-восточной частью Монголии и Западной Маньчжурией, впервые стали по-настоящему великой державой. Но, несмотря на огромный рост численности и территорий, сяньби на тот момент устраивало, что они остаются как минимум номинально в подчинении Китаю. Это, в свою очередь, означало, что в течение нескольких лет китайцы могли не беспокоиться о безопасности своей северной границы.

Довольно странно, что контроль над Северной Монголией обеспечили себе сяньби, а не южные гунны, которые долгое время состояли в тесном союзе с китайцами, и именно по их предложению была предпринята первая кампания против северных гуннов. Но, как мы уже видели, китайцы не особенно стремились, чтобы их союзники стали слишком сильными, поэтому их больше устраивало, чтобы львиную долю военной добычи получили не южные гунны, а сяньби.

Помимо этого следует заметить, что в 93 г. деятельный правитель южных гуннов, человек, который играл главную роль в продвижении интересов своих соплеменников, умер, и после его смерти южные гунны погрузились в свои внутренние проблемы, в конечном итоге вылившиеся в длительную гражданскую войну. Одной этой гражданской войны (продолжавшейся в той или иной форме до 117 г.) было достаточно, чтобы помешать южным гуннам в полной мере воспользоваться упадком своих северных соплеменников и удержать их от попытки перехватить у сяньби контроль над Северной Монголией.

В любом случае в период царствования императора Хэ-ди (Хэ Хань, 89—105 или 106 гг.) китайцы могли быть вполне довольны развитием событий. Бесспорно, после падения Доу Сяня Поднебесная империя больше не могла проводить агрессивную политику, но пока регионы к северу от Китая были разделены между сяньби, северными гуннами и южными гуннами, которые хотели сохранить дружеские отношения с Китайской империей, Сын Неба мог не волноваться о безопасности своих владений. По крайней мере в том, что касалось северной границы.

Теперь давайте перенесемся с севера на запад и проследим за дальнейшими действиями Бань Чао в этот период. Когда мы в последний раз говорили о нем (88 г.), он только что обеспечил себе контроль над Южной и Западной Кашгарией, и только государства Северной Кашгарии по-прежнему отказывались признать верховенство китайцев. Бань Чао как раз начал подготовку к тому, чтобы подчинить себе этот регион, когда внезапно столкнулся с новой опасностью с неожиданной стороны. В течение прошедшего десятилетия китайцам удавалось поддерживать дружественные отношения с могущественными юэчжами (кушанами), которые в то время находились в процессе строительства своей великой центральноазиатской и индийской империи. Как минимум однажды Бань Чао был обязан своим успехом вмешательству юэчжей в его пользу.

Поэтому неудивительно, что в конце 88 г. юэчжи отправили в Китай посольство, чтобы поздравить Сына Неба и попросить у него руки китайской принцессы для своего правителя. Удивительно, что по какой-то таинственной причине Бань Чао отнесся к этому неодобрительно. Он не только не позволил посольству пройти в Китай, но, когда оно проходило через Кашгарию, остановил его и отправил назад домой.

Совершенно естественно, что эти действия очень обидели юэчжей, и в начале 90 г. они послали армию из 70 тысяч человек с явной целью напасть на Кашгарию и захватить значительную часть ее территории. Поскольку общая численность китайских воинов в этом регионе была значительно меньше, большинство подчиненных Бань Чао, услышав о надвигающемся вторжении, пришли в ужас. Бань Чао не испугался. «Несмотря на то что враги превосходят нас в силе, – сказал он, – им, прежде чем дойти до нас, придется многие сотни миль идти по высокогорным тропам. Они не смогут взять с собой достаточно провизии. Все, что нам надо, – это захватить и спрятать все доступное продовольствие. Если мы сможем не допустить попадания провизии в руки врагов, им очень скоро придется отступить».

Дальнейшие события практически полностью совпали с прогнозами Бань Чао. Когда войска юэчжей прибыли в Кашгарию, китайский полководец не пытался вступить с ними в бой, а укрылся со своими воинами за стенами укрепленного Кашгара, и, как ни пытались юэчжи, они не смогли взять его штурмом. Тогда они обшарили все окрестные земли в поисках провизии, но благодаря предусмотрительности Бань Чао так и не смогли ничего найти.

В качестве последнего средства командующий армией юэчжей отправил маленький отряд с грузом подарков в направлении Кучи в надежде, что ненавидевший китайцев царь Кучи даст или продаст им необходимое количество провизии. Но Бань Чао догадался, что такая попытка будет сделана, и устроил засаду на дороге между Кашгаром и Кучей. Сидевшие в засаде воины напали на отряд юэчжей и перебили всех до одного.

Когда командующий юэчжей услышал об этом происшествии, он понял, что дальнейшая борьба бесполезна, и заключил с Бань Чао мир, попросив только, чтобы ему и его людям позволили спокойно вернуться на родину и не нападали на них на обратном пути. Бань Чао с готовностью согласился на эти условия, и в скором времени армия юэчжей полностью покинула Кашгарию.

Поражение и уход армии юэчжей произвели большое впечатление на кашгарские государства, особенно на все те, которые еще не подчинились власти китайцев, поскольку им снова стало казаться, что китайские войска непобедимы. Эти ощущения заметно усилились после поражений, которые в то время потерпели тогдашние союзники многих государств Кашгарии – северные гунны.

Воспользовавшись этой ситуацией, Бань Чао в 91 г. смог установить китайскую власть в Куче, в то время самом значимом государстве северной части Таримского бассейна, которое к тому же в последние годы причиняло ему больше всего проблем. К тому времени слава Бань Чао была так велика, что он смог сместить царя Кучи и заменить его новым прокитайским монархом, почти не применяя силы. Как только Куча оказалась в подчинении, большая часть других государств Северной и Северо-Западной Кашгарии поспешили изъявить свою преданность Поднебесной империи, и Китай снова стал сюзереном на всей территории Таримского бассейна.

В кои-то веки своей длинной истории Китай по достоинству оценил человека, который принес ему столько чести и славы. В том же 91 г. император восстановил должность наместника Западного края, и Бань Чао был назначен на этот пост. В то же время, когда Бань Чао занял пост наместника, Китай снова назначил двух военачальников своими специальными представителями в Северном и Южном Гуши. В течение следующих трех лет Бань Чао занимался организацией и реорганизацией запутанных дел провинциальной администрации. Понимая, что обладание Кучей является ключевым вопросом для поддержания китайского верховенства на западе, и опасаясь, что в этом районе может снова вспыхнуть восстание, Бань Чао сделал Кучу столицей провинции Кашгария и сам поселился там, хотя оставил в Кашгаре одного из своих подчиненных в ранге вице-наместника, чтобы тот следил за соблюдением китайских интересов в прежней столице.

В 94 г. Бань Чао сделал последний решительный шаг в направлении утверждения китайского доминирования над всеми государствами Таримского бассейна. К тому времени все эти царства признали, по меньшей мере номинально, китайский сюзеренитет, но лояльность Карашара и еще одного-двух соседних государств была в определенной степени под вопросом. Именно в Карашаре был убит предшественник Бань Чао на посту наместника. Его убийство так никогда и не было отмщено, и жители, сознавая это, с большим подозрением относились ко всем действиям Китая в Кашгарии.

Бань Чао понимал, что нельзя допустить, чтобы такое положение дел продолжалось, и, когда созданная им административная система заработала четко, он во главе войска из 8 тысяч человек вышел из Кучи в направлении Карашара. Подойдя к границам этого царства, он отправил посланника ко двору царя Карашара, чтобы объявить, что он, наместник, прибыл, дабы восстановить порядок, и сейчас монарху и его подданным самое время покаяться в своих злодеяниях и встать на праведный путь. А он, Бань Чао, со своей стороны дает обещание, что, если они с почтением подчинятся китайским порядкам, с ними будут обходиться достойно.

Царь Карашара тут же приказал командующему своего войска, который по рождению был знатным гунном, отправиться в лагерь Бань Чао и почтительно преподнести ему в качестве дани скот и вино. Но когда этот человек прибыл на место, с ним обошлись не слишком вежливо. Бань Чао крикнул послу: «Ты, человек, который раньше был гуннским заложником при китайском дворе, теперь поднялся до высоких чинов и пользуешься властью здесь в Карашаре. Так не по твоему ли наущению царь отправил тебя вместо того, чтобы прийти самому и признать свою покорность?»

Некоторые из командиров в войске Бань Чао хотели схватить и убить гуннского командующего на том основании, что именно он был истинной причиной мятежных настроений Карашара в последние годы, но Бань Чао не позволил этого сделать, полагая, что это может настроить карашарский двор на активное сопротивление императорской власти. В конце концов командующего-гунна отпустили и даже дали кое-какие подарки. Но ему было приказано сделать так, чтобы его хозяин, царь Карашара, лично явился в лагерь китайцев.

После некоторых колебаний монарх действительно приехал в ставку китайцев и объявил о безоговорочном подчинении, во многом надеясь, что это предотвратит оккупацию его столицы китайской армией. Однако Бань Чао не удовлетворился этим номинальным подчинением и приказал своим войскам подойти к городу Карашару. Когда его армия расположилась в окрестностях города, Бань Чао издал приглашение-приказ царю и всем его знатным придворным явиться в китайский лагерь на большое официальное пиршество. Монарх, его гуннский командующий и множество других знатных людей из Карашара и его окрестностей послушно приняли приглашение и прибыли в лагерь. Однако многие другие представители знати слишком испугались того, что может произойти, и не только отказались идти, но и сбежали подальше в горы.

Вскоре выяснилось, что беглецы оказались правы в своих опасениях, потому что, как только гости заняли свои места, Бань Чао, который ждал только повода, чтобы затеять ссору, тут же начал упрекать царя за то, что он позволил беглецам ускользнуть. Закончив свою отповедь, наместник приказал схватить злосчастного царя и связать его. А вскоре после этого царя и многих его подданных казнили на том же месте, где два десятилетия назад был убит бывший наместник Кашгарии.

Получив известие о казни царя и его главных сановников, Карашар и окрестные районы пришли в полное смятение, и тогда Бань Чао и его солдаты устроили себе «римские каникулы». Более 5 тысяч местных жителей были вырезаны, и более 3 тысяч голов скота захвачено в качестве военной добычи. Как это ни жестоко, но судьба Карашара произвела желаемый эффект на все другие государства Кашгарии. С тех пор все правители государств, входивших в ее состав, полностью смирившись и склонив голову перед представителями Поднебесной империи, поспешили отправить к императорскому двору дань и заложников.

Действия Бань Чао в Карашаре сильно отдавали предательством и нарушением данного обещания, но императорский двор Китая никогда не отличался щепетильностью в таких делах (в случае, если они заканчивались успехом), и в 95 г. Бань Чао получил награду. За свою доблесть и заслуги перед государством ему пожаловали титул маркиза и даровали поместье. Он оставался на посту наместника Кашгарии еще семь лет, но у нас очень мало информации о его деятельности в последний период его государственной карьеры. Единственный военный инцидент имел место на крайнем северо-востоке Кашгарии, в Гуши. Но хотя номинально этот регион подчинялся власти наместника, фактически он был в ведении специальных военных комендантов, которые постоянно находились там и могли улаживать дела без помощи Бань Чао.

Инцидент, о котором идет речь, был сравнительно мелким происшествием. В 96 г. царь Северного Гуши ввязался в конфликт с местным китайским военным комендантом и, вместо того чтобы напасть на самих китайцев, вторгся на территорию своего коллеги и родственника царя Южного Гуши на том основании, что последний окончательно продался китайцам и его следовало наказать. Нападение оказалось успешным, и жена и дети южного царя оказались в плену.

В наказание за этот набег китайцы в 97 г. отправили в Гуши военную экспедицию. Китайские войска быстро взяли под контроль территорию Северного Гуши, а сам царь бежал на северо-запад, чтобы найти убежище у северных гуннов. Однако китайцы организовали погоню, и он был схвачен. Вскоре после этого злополучного монарха предали смерти, а на трон посадили его младшего брата, обещавшего быть более послушным императорским порядкам.

Возможно, в течение последних семи лет Бань Чао восстановил дипломатические и политические отношения с обитавшими к северу от Кашгарии усунями, но китайские летописи, как ни странно, ничего об этом не сообщают. Утверждается, что этот великий маркиз перешел через высокие горы по тропам, ведущим на северо-запад Индии, в Гибинь, но, вероятно, это было сделано, чтобы обследовать южную границу Кашгарии, поскольку нам неизвестно о том, чтобы против индийских государств предпринимались какие-нибудь кампании.

Больший интерес представляют для нас отношения, которые Бань Чао установил с государствами Туркестана, расположенного к западу от Кашгарии, хотя они и не привели ни к каким устойчивым результатам. Иногда можно услышать утверждения, что Бань Чао распространил свои завоевания и на этот регион и что он даже «донес флаг Китая до берегов Каспийского моря», но это ошибка. Какой бы громкой ни была его слава, Бань Чао никогда не пытался вторгнуться в какой-либо регион западнее Памира, и тому имелась веская причина. Большую часть Туркестана полностью контролировали могучие юэчжи и кангюи, и, хотя Бань Чао смог противостоять вторжению юэчжей в Кашгарию, он прекрасно понимал, что его ждет неизбежное поражение, если он попытается напасть на юэчжей на их территории.

Но хотя в то время китайцы не пытались осуществить военного захвата Туркестана, они могли изредка осуществлять обмен посольствами со многими западными государствами. Нам известно не только о том, что от юэчжей посланники приходили достаточно часто, но и об обмене посольствами с Парфией и некоторыми другими царствами. Одно из посольств, отправленное Бань Чао в Парфию, особенно знаменательно, поскольку его глава подошел очень близко к тому, чтобы установить прямые связи с Римской империей. Этот чиновник по имени Гань Инь был отправлен из Кашгарии в 97 г. Пройдя через Мерв – главный город Юго-Западного Туркестана (Малой Парфии), – он дошел до Гекатомпила, расположенного на севере Иранского нагорья, который в то время был столицей всей Парфянской империи. Закончив там все свои дипломатические дела, Гань Инь решил пойти еще дальше на запад и через некоторое время смог добраться до Месопотамии, которая уже считалась провинцией Парфянской империи, но еще сохранялась как отдельное административное образование.

Из Месопотамии Гань Инь хотел продолжить путешествие до Римской империи, уже тогда известной китайцам как «страна Дацинь». Однако по какой-то удивительной причине Гань Ин не воспользовался путем, проходившим из Месопотамии через пустыню в Сирию, которая в ту пору была частью Римской империи. Вместо этого он решил плыть на корабле вокруг Аравии через Персидский залив и Красное море, что привело бы его либо в Египет, либо в Палестину. Однако в тот самый момент, когда китайский посол готовился к отплытию, он услышал пугающий рассказ об опасностях морского путешествия. «Море, по которому вы собираетесь плыть, огромно, – говорили ему, – а управление судном ненадежно. Даже при попутном ветре путешествие займет три месяца, а при неблагоприятном – два года. На самом деле вам было бы хорошо запастись провизией на три года. Кроме того, в море на людей часто нападает такое сильное желание увидеть свой дом, что они заболевают и умирают».

Гань Инь был храбрым и предприимчивым человеком, но его так взволновали эти страшные рассказы, что он решил отказаться от продолжения путешествия и незамедлительно вернуться на родину. Нам, современным людям, кажется очень досадным, что страх Гань Иня перед штормами и болезнями помешал установлению прямых контактов между двумя великими империями древности.

В 100 г., вскоре после возвращения Гань Иня с запада, Бань Чао начал страдать от тоски по родине и отправил императору меморандум с просьбой позволить ему оставить службу и провести последние годы жизни в родном Китае. Этот меморандум, сохранившийся до наших дней, наполнен духом сентиментальной ностальгии, которую несколько странно обнаружить, учитывая энергию и прагматизм старого наместника. Но Бань Чао прослужил на западе 30 лет без отпуска и стал уставать от своих тяжелых обязанностей. Императору, естественно, не хотелось терять такого блестящего успешного служаку, но сестра Бань Чао, знаменитая Бань Жао, имевшая большое влияние при дворе, добавила свои мольбы к просьбе старого наместника об отставке. В конце концов император согласился, но прошло еще два года, прежде чем Бань Чао смог наконец покинуть Кашгарию и отправиться в столицу Китая. Приехал он уже сломленный болезнью и, несмотря на все оказанное ему внимание и почести, а также врачебную помощь лучших лекарей его величества, скончался через месяц после возвращения на свою любимую родину. Так окончил свою жизнь один из величайших героев Поднебесной.

Смерть Бань Чао знаменует собой конец важной эпохи. Восстановление верховенства Китая было достигнуто во многом благодаря усилиям этого человека, и после его ухода со сцены великая колониальная империя, которую он создал, быстро распалась на части. Правда, его прославленного имени оказалось достаточно для поддержания китайского доминирования в течение трех-четырех лет. Но в 105 г., после смерти императора Хэ-ди, поиски подходящего преемника привели Поднебесную в некоторое смятение, и на следующий год, воспользовавшись ситуацией, несколько кашгарских государств внезапно подняли восстания. За несколько месяцев китайскому господству в этом регионе (добиться которого стоило Бань Чао 30 лет упорных трудов) пришел конец.

Глава 13

Окончательное падение империи гуннов (106–166 гг.)

Восстание в Кашгарии произошло в немалой степени по вине человека, которого отправили туда в качестве преемника Бань Чао на посту наместника Западного края. Этот человек, носивший имя Жэнь Шань, уже участвовал в нескольких кампаниях против гуннов и как военный показал большой потенциал. Но воинская доблесть не всегда сочетается со способностями гражданского администратора, и, как оказалось, последних Жэнь Шаню недоставало в той же мере, в какой он обладал первой.

История гласит, что до того, как Жэнь Шань уехал из Китая, чтобы занять свой пост (в 102 г.), он беседовал со своим блестящим предшественником Бань Чао и спрашивал у него совета о том, какой политики лучше всего придерживаться в Кашгарии. Старик Бань Чао ответил с удивительной прямотой: «Китайские чиновники в наших колониях по большей части отъявленные негодяи, которые ищут службы на дальних рубежах, потому что дома совершили какое-нибудь преступление или правонарушение. Местные кашгарцы, со своей стороны, похожи на диких зверей и птиц, которые трудно поддаются воспитанию и легко обижаются. У вас, господин, суровый и импульсивный характер, и потому я прошу вас не забывать старую поговорку: „У человека, который слишком широко открывает глаза, не бывает друзей“. Будет хорошо, если вы станете более мягким и снисходительным».

После этого разговора Жэнь Шань заметил своим друзьям: «От такого знаменитого человека, как Бань Чао, я ожидал получить какой-нибудь дельный совет, а он сказал какую-то глупость». Дальнейшие события показали, что суровому и импульсивному Жэнь Шаню стоило бы внимательней отнестись к словам мудрого Бань Чао. В Кашгарии Жэнь Шань очень быстро сделался крайне непопулярным, и его суровые меры за несколько лет довели Кашгарию до восстания. Дошедшие до нас упоминания об этом восстании отрывочны, но их достаточно, чтобы стало ясно, что первое нападение произошло в самом Кашгаре, где в то время размещалась администрация Жэнь Шаня. Китайцам удалось отбить нападение, но вскоре после этого они добровольно ушли из города и перенесли свою ставку в цитадель Кучи, которая была больше по размеру и считалась более защищенной.

Царь Кучи оставался лояльным Поднебесной, но многие из его подданных перешли на сторону врага и присоединились к войску из других государств Северной Кашгарии, которое продолжало нападать на китайцев. Китайцы организовали крепкую оборону, и иногда им даже удавалось делать вылазки, причинявшие противнику серьезный ущерб. Но, несмотря на это, было очевидно, что китайский гарнизон в Куче не сможет удержать свою позицию, если из Китая не придет подкрепление, отправка которого была затруднена, поскольку мятежники своими успешными действиями перерезали пути между Китаем и Кучей.

В конце концов вопрос об отправке подкрепления был вынесен на Большой совет в китайской столице, и в этот раз пацифистская позиция некоторых чиновников-конфуцианцев возобладала. Уступив старым аргументам, что Кашгария далеко, и ее трудно защищать против часто возникающих волнений, и даже в спокойные времена затраты на эту провинцию превышают пользу, которую она приносит, совет решил оставить все попытки удержать сюзеренитет над этим регионом и упразднить пост наместника.

Но хотя попыток снова отвоевать Кашгарию больше не делалось, было решено, что доблестный гарнизон Кучи нельзя бросать на произвол судьбы. Чтобы дать чиновникам и гарнизону возможность благополучно вернуться домой, была отправлена спасательная экспедиция, и в 107 г. китайцы не только из Кучи, но и из Южного Гуши и из Хами без больших потерь вернулись к себе домой.

В то время как из Кашгарии китайцы смогли вернуться в должном порядке и без больших репутационных потерь, самого факта, что им пришлось отказаться от сюзеренитета над Западным краем, оказалось достаточно, чтобы другие «варвары» решили, что могут безнаказанно нападать на Поднебесную империю. Первыми, кто начал действовать в соответствии с этой уверенностью, стали цяны (тибетцы). Они начали свое наступление в 107 г., и, поскольку китайцы не смогли добиться никакой значимой победы над ними, уже на следующий год один из тибетских вождей объявил себя Сыном Неба, иначе говоря, императором. Это само по себе было важным событием, поскольку никогда прежде тибетцы не позволяли себе такой дерзости и даже не мечтали о том, чтобы стать политически независимым государством.

В течение следующих нескольких лет тибетцы не только сохранили свою независимость, но смогли даже серьезно нападать на западные провинции самого Китая. Однако в 112 г. их «император» был убит, и новоявленная тибетская империя быстро распалась. В это время китайцы учредили порядок, согласно которому, если кому-нибудь удавалось убить одного из оставшихся тибетских вождей, он получал не только денежное вознаграждение, но и титул маркиза. Это постыдное постановление оказалось настолько действенным, что за короткое время большинство мужчин, способных возглавить тибетские орды, были убиты, и к 116 г. тибетцы не представляли для Поднебесной империи никакой опасности. Они обращались в бегство при виде любой китайской армии.

Теперь давайте вернемся к тому, что происходило на западной и северной границах Китая. Первые, кто должен привлечь наше внимание, – это, конечно, южные гунны, которые до этого времени служили Китаю основным оплотом для защиты от нападений других «варваров». Но даже эти давние вассалы китайцев не могли удержаться от соблазна продвинуть собственные интересы. К 109 г. они прекрасно знали об окончании китайского господства в Кашгарии и последовавшем за этим восстании тибетцев. Более того, они узнали, что центральные провинции самого Китая пострадали от наводнения, в результате чего население этого региона стремительно вымирало от голода. Это была возможность вырваться из состояния вассалов и защитников Поднебесной империи, и гунны начали совершать набеги. Среди лидеров мятежа был один китайский перебежчик, который поступил на службу к шаньюю южных гуннов и убедил своего нового хозяина, что соплеменники перебежчика, китайцы, не смогут противостоять нападению гуннов.

Решившись на это восстание, южные гунны с легкостью обрели союзников, готовых вместе с ними разорять китайские границы. Многие люди из племени ухуань, обитавшие в Южной Маньчжурии, не меньше гуннов хотели разорвать путы, связывавшие их с Сыном Неба. Вместе с южными гуннами и под их руководством они атаковали границу Китая с северо-востока. Но еще важнее то, что к антикитайскому альянсу поспешила присоединиться одна из ветвей сяньби, которые теперь стали самыми сильными из северных кочевников. В 109 г. практически все имевшие место битвы заканчивались победой варваров, и на следующий год Китай почувствовал, что должен приложить максимум усилий, чтобы устранить опасность, угрожавшую империи с севера.

Как следствие, несколько лучших китайских военачальников с большим войском из отборных воинов отправились в Южную Монголию, где после нескольких отчаянных боев одержали победу над гуннской армией. Южные гунны сдались китайскому главнокомандующему, но после того как шаньюй принес публичные извинения за свои преступления, его не только освободили, но даже позволили и дальше править своими соплеменниками. Как только южные гунны перестали сражаться, ухуани и сяньби пали духом. Вождь ухуаней последовал примеру южного шаньюя и сдался китайцам. Вождь сяньби отказался это сделать, но он отвел своих соплеменников назад в Северную Монголию и отказался от дальнейших нападений на китайскую границу.

На какой-то момент Китай снова стал победителем. Дополнительно радовало то, что в течение некоторого времени южные гунны искренне раскаивались. Они не только отказались от продолжения восстания, но действительно помогли китайской экспедиции, которую империя отправила против цянов (тибетцев) и других мятежников.

Когда восстания цянов и южных гуннов были подавлены, у китайцев снова появилась возможность заняться делами Кашгарии. Однако прошло еще несколько лет, прежде чем Поднебесная снова решилась на проведение агрессивной политики в этом регионе. С 107 по 119 г. «трон дракона» был не в состоянии оказывать какое-либо влияние на местные кашгарские царства. Но главное, на что указывают хроники, что в этот период северные гунны, хлынувшие со своих плацдармов в Джунгарии, восстановили свое господство на большей части этого региона, в особенности в северной части Таримского бассейна.

Возобновление интереса Китая к делам Кашгарии произошло в 119 г. К тому времени восстание цянов (тибетцев) было подавлено, и китайцы снова стали абсолютными хозяевами западных земель. Это, в свою очередь, означало, что снова оказались в непосредственном контакте с северными гуннами, а поскольку гуннские племена продолжали заниматься своим излюбленным видом спорта – набегами на китайские аванпосты, – китайские власти чувствовали, что должны предпринять какие-нибудь ответные репрессалии.

Имея это в виду, в начале 119 г. китайская армия выступила с северо-запада страны и снова захватила стратегически важный район Хами. То, что китайцы смогли совершить этот подвиг без особого труда, вызвало переполох среди кашгарских государств, многие из которых настолько устали от бесконечных поборов со стороны гуннов, что пришли в восторг от перспективы снова войти в состав Китайской империи. Этим ощущением объясняется тот факт, что вскоре после захвата Хами царь Южного Гуши и царь Шаньшаня отправили в Китай посольства с просьбой присоединиться к империи на правах вассалов. Пока все шло хорошо, китайцы забыли, что день расплаты настанет, если северные гунны оправятся от неожиданного китайского наступления и смогут начать ответные действия. Это произошло в 120 г., когда гунны со своими союзниками, обитателями Северного Гуши, двинулись на юг, разгромили китайские войска в Хами и убили командующего, а вскоре после этого восстановили контроль над кашгарскими царствами, решившими разделить свою судьбу с Китаем.

Императору немедленно был послан меморандум с просьбой прислать на запад еще одну армию, чтобы она вступила в борьбу с гуннами, смыла позор предыдущих поражений и восстановила китайский контроль хотя бы в восточной части Кашгарии. Вопрос подробно обсуждался на госсовете, и в конце концов было решено, что цена очередного завоевания Кашгарии и даже повторного захвата Хами слишком высока. Поэтому лучшее, что можно было сделать, – это просто усилить гарнизон аванпоста в Дуньхуане и отправить туда военного коменданта высокого ранга, чьей обязанностью будет отбивать нападения гуннов на китайскую границу, но не мешать им контролировать Кашгарию.

Этот план был исполнен должным образом, но оказался не слишком удачным. Несмотря на присутствие специального военного коменданта и увеличение численности гарнизона, гунны продолжали свои набеги и наносили огромный урон китайским колониям, созданным неподалеку от границы. К 123 г. все стало настолько плохо, что потребовались радикальные меры. Либо эти приграничные колонии следовало оставить, либо Китай должен был снова пойти против гуннов и нанести им такое поражение, которое гарантировало бы мир на границе.

В тот момент трону был представлен меморандум, предлагавший принять один из трех содержавшихся в нем планов. Первый сводился к полному отказу от западных земель; второй состоял в том, чтобы сохранить эти колонии и для их охраны создать под командованием специального офицера новый гарнизон в городе Люжун. Третий – и самый радикальный план предполагал начать очередную крупную кампанию против северных гуннов с целью полного разгрома их военных сил. В пояснениях к предлагаемой кампании против северных гуннов не было ни слова о шаньюе – номинальном господине всех гуннов, речь шла только о царе Хуянь, который обитал в Джунгарии. Такое упущение знаменательно, поскольку нам известно, что хотя пост северного шаньюя еще существовал, центральная власть у северных гуннов заметно ослабела, и подчиненные «цари» уже присвоили себе прерогативы независимых суверенов.

Меморандум вызвал долгие споры в Большом совете, где должным образом изучались достоинства всех трех вариантов. Когда сторонники и противники оборонительной и наступательной стратегии сказали свое слово, было решено принять второй, или компромиссный, план, который был полуоборонительным-полунаступательным. Люжун, расположенный в Южном Гуши, требовалось заново оккупировать и передать под начало специального представителя (чаньши), имевшего в своем распоряжении гарнизон из 5 тысяч воинов. Основная обязанность этого представителя состояла в том, чтобы отбивать атаки гуннов на китайскую границу, но, кроме того, он отвечал за ведение дипломатических переговоров с местными кашгарскими царствами, если таковые потребуются.

Учреждение поста чаньши могло бы не иметь особенно большого значения, если бы не человек, которого для этого выбрали. Бань Юн был сыном великого Бань Чао. Этот военачальник унаследовал от отца множество талантов. Как и его отец, он выжимал максимум из каждой возможности и так же, как отец, никогда не стеснялся отойти от буквы предписаний, полученных от центральной власти.

Ему без особого труда удалось взять Люжун и обосноваться там. После того как эта задача была решена, ожидалось, что Бань Юн будет играть пассивную роль и просто стараться пресекать возможные атаки гуннов. Но такое поведение явно противоречило энергичной и деятельной натуре Баней. Несмотря на то что Бань Юн завладел этой обособленной крепостью в Южном Гуши, большая часть царства по-прежнему была оккупирована войсками гуннов, и сам царь оставался лоялен гуннской власти.

Не дожидаясь, когда гунны решатся напасть, Бань Юн сразу же после своего назначения (123 г.) собрал 10-тысячную армию, состоявшую в основном из местных сторонников Китая из окрестных районов, и пошел против объединенной армии гуннов и Южного Гуши. В последовавшей затем битве китайцы одержали безоговорочную победу. Гунны были отброшены к северу от Небесных гор (Тянь-Шаня), а 5 тысяч солдат из Гуши попали в плен. Вслед за этой победой Южный Гуши разорвал клятву верности гуннам и снова перешел под китайскую юрисдикцию. В том же году цари Шаньшаня и Кучи вместе с несколькими другими князьками помельче добровольно восстановили статус вассалов Поднебесной империи, так что Китай в очередной раз стал господином всей Восточной и значительной части Северной Кашгарии.

Добившись такого заметного успеха, Бань Юн мог бы спокойно почивать на лаврах, в особенности учитывая, что он сделал гораздо больше, чем от него ждали. Но, помня о подвигах своего отца, он решил пойти дальше. Полностью проигнорировав тот факт, что императорский совет отклонил план нападения на главный плацдарм северных гуннов к северу от Тянь-Шаня, Бань Юн в следующем же 125 г. решил повести армию в этот регион.

Однако первым препятствием на его пути были не сами гунны, а их союзники, обитатели царства Северный Гуши, расположенного сразу же к северу от Небесных гор, поскольку победа над этим царством могла значительно ослабить власть гуннов. В этой кампании китайцы снова добились успеха. 8 тысяч воинов противника были убиты или взяты в плен. Среди пленных был и сам царь, и один высокопоставленный гуннский сановник. Большую часть пленных предали смерти, а царя и знатного гунна отвезли на то место, где шесть лет назад был убит китайский военачальник, и казнили, после чего их головы отправили в столицу Поднебесной на всеобщее обозрение.

Как всегда в подобных случаях, царству Северный Гуши позволили сохраниться как отдельному образованию, а его трон занял один из местных князей, присягнувший на верность Китаю. Однако Бань Юн хотел иметь абсолютную уверенность, что это царство больше не нарушит клятву, данную Поднебесной, и не присоединится к гуннам. С таким прицелом он настоял, чтобы в 126 г. войска Гуши присоединились к нему в нападении на царя Хуяня – верховного властителя гуннов в Восточной Джунгарии.

В результате этого нападения царь Хуянь был разбит, и ему пришлось спасаться бегством, а китайцы захватили много добычи и тысячи пленных. Среди пленных был племянник шаньюя – верховного владыки всех северных гуннов. Бань Юн не был особенно кровожадным, но он настоял, чтобы этого принца казнили, и сделал это собственноручно новый царь Северного Гуши. Идея Бань Юна состояла в том, что после этой казни между повелителем гуннов и монархом Гуши возникнет личная вражда, которая не позволит двум правителям снова объединиться для нападения на Китай.

Казнь гуннского принца сработала именно так, как надеялся Бань Юн. Убийство племянника привело шаньюя северных гуннов в такую ярость, что вскоре после этого он лично возглавил наступление на Северный Гуши с намерением отомстить его монарху. С помощью китайских войск это нападение удалось отбить, но стало ясно, что гунны будут ждать своего часа, чтобы снова попытаться отомстить. В результате обитатели Северного Гуши еще больше сблизились с китайцами как единственной силой, которая могла помочь им в случае нового нападения.

После поражения северных гуннов и возвращения Северного Гуши под власть Поднебесной империи слава Бань Юна разнеслась по всей Центральной Азии, но, чтобы его триумф стал окончательным, необходимо было завоевать царство Карашар, которое оставалось единственной враждебной Китаю частью Кашгарии, решительно отказывавшейся подчиниться китайской власти. Кампания против этого царства состоялась в 127 г. К несчастью, прежде чем начать кампанию, Бань Юн посчитал, что нужно получить разрешение от императорского двора. С учетом предшествующих успехов разрешение было охотно выдано. Более того, правительство даже отправило подкрепление под командованием одного видного военачальника в помощь экспедиции Бань Юна.

К сожалению, присутствие этого военачальника вызвало лишь неразбериху и множество сложностей. По плану Бань Юну со своими войсками следовало идти в Карашар по южной дороге, тогда как новый военачальник и его отряды должны были идти по северной. При этом определенно предполагалось, что атака может быть только после того, как войска обоих военачальников соединятся.

Случилось так, что новый военачальник прибыл на место за несколько дней до того, как туда смог добраться Бань Юн со своим войском. Но вместо того, чтобы дождаться прибытия основной армии, как было приказано, присланный из Китая военачальник решил начать атаку немедленно. Рассказывают, что причина заключалась в том, что в то время на родине этот военачальник был не в фаворе у неких высоких сановников, и ему хотелось вернуть себе их расположение, прославившись тем, что он в одиночку взял Карашар. Военная удача ему благоприятствовала, и, хотя в состоявшемся бою он не добился решающей победы, урон, причиненный этим авангардом, произвел такое впечатление на царя Карашара, что он решил сдаться до прихода основной армии, надеясь заключить договор на более благоприятных условиях.

Сдача Карашара означала, что на данный момент с сопротивлением китайской власти в Кашгарии покончено. Прошло немного времени, и Хотан с Яркендом добровольно перешли под юрисдикцию Китая, а вскоре их примеру последовал и Кашгар. Таким образом, 127 г. ознаменовал собой восстановление китайского верховенства на всей территории Таримского бассейна. Но вместе с тем события этого года не позволили китайцам в полной мере получить выгоду от восстановления своей колониальной империи. Причиной такой ситуации стало то, что по велению императорского двора все почести и слава достались нарушившему субординацию командующему, который взял Карашар в одиночку, тогда как несчастный Бань Юн лишился своего поста из-за того, что якобы явился на поле битвы с опозданием.

Восстановление китайского контроля над Кашгарией произошло почти исключительно благодаря военным и дипломатическим талантам Бань Юна, и, когда он сошел со сцены, не нашлось никого, кто смог бы эффективно выполнять эту работу. Многие, несомненно, надеялись, что на место Бань Юна найдется какой-нибудь другой представитель блестящего семейства Бань, но через три года (в 130 г.) оказалось, что большинство его членов либо убиты, либо опозорены из-за довольно странного скандала, случившегося при дворе императора.

Племянник Бань Юна был женат на принцессе из императорского рода, состоявшей в близком родстве с царствующим императором. Эта дама оказалась веселой особой, у которой одна любовная интрижка сменялась другой. Поначалу бедный муж терпел, считая, что с этим ничего не поделаешь. Но однажды, пользуясь его мягкостью, дама потребовала, чтобы муж оставался в комнате, где она обнималась с одним из своих любовников. Для возмущенного супруга это стало последней каплей, и он, выхватив меч, убил любвеобильную принцессу. В обычных обстоятельствах на убийство неверной жены никто не обратил бы особого внимания, но в данном случае, поскольку муж был человеком простым, а жена членом императорской фамилии, дело вызвало громкий скандал. Бедному мужу вспороли живот, а всех его близких родственников публично казнили. Так семейство Бань исчезло со страниц истории.

Как мы уже отметили, с исчезновением клана Бань во вновь созданной колониальной империи начался долгий период стагнации. Правда, слава Бань Юна была так велика, что в течение нескольких десятилетий открытых восстаний против китайского господства не было, и, как следствие, в этот период Китаю удавалось сохранять в Западном крае статус-кво. В 131 г., чтобы облегчить себе связь с западом, Китай усилил свою военную колонию в Хами, а через два года (в 133 г.) с помощью царя Кашгара смог наказать монарха Хотана, проявлявшего признаки беспокойства. Но это были единственные признаки колониальной активности, которые смогла продемонстрировать Поднебесная империя.

Весьма примечательно, что высший китайский военачальник в Западном крае по-прежнему назывался просто «представитель», и никаких попыток восстановить более солидный пост наместника не предпринималось. Важно также, что этот представитель продолжал жить в городе Люжун в Южном Гуши, то есть довольно близко к китайской границе, вместо того чтобы переехать в столицу Кучи, или Кашгар, где он мог бы лучше отслеживать происходящее в различных местных царствах, находящихся в его юрисдикции. Интересно отметить, что китайские летописи специально указывают, что в этот период китайские официальные лица не предпринимали попыток установить в какой-либо форме господство над усунями (в Западной Джунгарии) или над различными царствами Памира. В этом тоже проявляется заметный контраст по сравнению с более ранними эпохами колониальной империи, когда и усуни, и некоторые государства Туркестана испытывали на себе воздействие имперской политики Китая.

Фактически все, что мог делать китайский представитель, – это сдерживать северных гуннов, не давая им снова захватить Таримский бассейн. В нескольких битвах, произошедших между китайцами и гуннами, ни одной из сторон не удалось снискать большой славы. Так, в 134 г. Северному Гуши удалось нанести знаковое поражение гуннским силам, но уже на следующий год (135 г.) гунны вернулись, чтобы поквитаться, и, хотя войску Гуши помогал довольно большой китайский отряд, она потерпела серьезное поражение. То, что гунны не пошли дальше и позволили границе оставаться нетронутой в течение нескольких лет, произошло скорее из-за слабости и внутренних проблем гуннов, чем благодаря силе Китая.

Еще два десятилетия дела шли примерно так же, но после 150 г. Китай стал демонстрировать симптомы еще большего ослабления и неспособности контролировать местные государства, номинально находившиеся в его юрисдикции. В 151 г. северные гунны снова совершили набег на китайскую границу, и все, что смогли сделать китайцы, – это не позволить им захватить стратегически важный пункт Хами. На следующий год жители Хотана в Южной Кашгарии напали на китайского представителя, приехавшего в это царст во с визитом, и убили его за то, что он попытался слишком активно вмешаться в их внутренние дела. Через некоторое время жители Хотана извинились за этот инцидент перед императорским двором, но примечательно, что Китаю пришлось принять это достаточно невразумительное извинение, и он не смог добиться реального наказания виновных в смерти своего официального представителя.

В 153 г. возникли проблемы между китайскими чиновниками и царствующим монархом Северного Гуши. Благодаря близости этого царства к северным гуннам, вопрос был расценен как исключительно важный. Когда конфликт, в конце концов, перешел в открытые военные действия между китайцами и царем-вассалом, китайцы незамедлительно двинули войска на непокорную территорию. Вскоре после этого они объявили мятежного царя низложенным и назначили на его место другого правителя.

Однако не успели они это сделать, как свергнутый монарх сбежал к северным гуннам и попросил помочь ему вернуть свое царство. Гунны были только рады вмешаться в дело, и через некоторое время на границе Гуши появилась гуннская армия. Эта ситуация вселила ужас в сердца разумных китайских чиновников, которые испугались, что их ждет очередное восстановление гуннской империи.

Вместо того чтобы сражаться, они переключились на дипломатию. Им удалось установить тайные контакты с низложенным царем и пообещать ему возвращение на трон и прощение всех его прошлых преступлений, если он отречется от альянса с гуннами и снова поклянется в верности Поднебесной империи. По той или иной причине свергнутый монарх принял эти условия, и в скором времени ему без лишнего шума вернули его царство.

Из того, как повели себя китайские власти в данном случае, видно, что в 153 г. Северная гуннская империя еще представляла собой грозную политическую силу. В глазах современника тех событий она, безусловно, казалась империей, которая в той или иной форме просуществовала 350 лет и которой суждено было просуществовать еще неизвестно сколько. Кроме того, продолжающееся ослабление и упадок, очевидные во всех частях самого Китая, наверняка усиливали ощущение, что еще немного – и гунны снова смогут отнять у Китая большую часть его колониальных владений.

Однако все обернулось иначе, и вскоре стало ясно, что Северная гуннская империя исчерпала все свои возможности. Фактически помощь, оказанная северными гуннами свергнутому царю Гуши, является последним упоминанием о ее существовании в китайских анналах. Спустя десять лет после этого Северная гуннская империя исчезла, а ее обитатели оказались разбросаны по обширным равнинам Туркестана. Чтобы понять, как произошло это важное событие, нам нужно снова перенести свое внимание в Монголию и последить за тем, как развивались события в этом регионе с точки зрения политики.

Первая сила, достойная внимания, – это, конечно, южные гунны. В течение всего периода, когда китайцы постепенно восстанавливали контроль над Кашгарией, южные гунны оставались, как минимум номинально, вассалами Поднебесной империи. Однако, несмотря на это, китайские власти уже не могли добиться прежнего безоговорочного господства над племенными объединениями южных гуннов. Точнее говоря, шаньюи и другие члены монаршей семьи были по-прежнему лояльны Китаю, но многие вожди и другие представители гуннской аристократии проявляли недовольство китайским верховенством и открыто поднимали мятежи, хотя эти мятежи означали ведение войны против своих собственных законных правителей, которых они считали марионетками в руках китайской бюрократии.

В рамках этой книги нет возможности рассказывать обо всех этих внутренних конфликтах. Достаточно сказать, что в 124 г. вспыхнул один из таких мятежей, который удалось подавить только с помощью внушительной китайской армии. В 140 г. началось похожее восстание, но на этот раз оно оказалось гораздо масштабнее. Несмотря на то что сам шаньюй не был замешан в организации восстания, китайские чиновники сурово упрекали его в неспособности поддерживать порядок во владениях южных гуннов. Несчастно го шаньюя, а также его брата, который мог бы стать наследником трона, так унизили, что оба покончили с собой.

Внезапная смерть шаньюя и его наследника только добавила неразберихи. В течение следующих трех лет у южных гуннов не было даже видимости устойчивого центрального правительства. Мятежники выдвинули своего претендента на трон, а тем временем продолжали разорять китайскую границу. Воодушевленные успехами этих набегов, к ним снова присоединились многие ухуани, жившие дальше к востоку, и вскоре вся северная граница запылала. Китайцам снова пришлось проводить крупные военные кампании. Прошло не менее трех лет (143 г.), прежде чем вожди мятежников были убиты или побеждены, и китайцы смогли посадить на место шаньюя южных гуннов князька, который, долгое время прожив заложником в китайской столице, стал практически китайцем по своим идеям и пристрастиям.

Чтобы повысить престиж нового шаньюя среди его народа (и таким образом предотвратить новые возможные мятежи), китайцы обращались со своей марионеткой с подчеркнутым почтением и осыпали подарками огромной ценности его супругу и других придворных. В значительной степени в результате такой политики мир и порядок среди южных гуннов были восстановлены, и несколько лет после этого ни о каких случаях неповиновения не было слышно. Но в 153 и в 158 гг. восстания вспыхнули снова. И снова восставших поддержали многочисленные члены ухуаньских племен, а китайцам снова пришлось посылать большую армию под началом одного из своих лучших полководцев. После подавления восстания китайский военачальник низложил царствующего шаньюя в наказание за его неспособность обеспечить порядок среди своих подданных, но император Китая отменил этот акт, и в скором времени низложенный монарх был восстановлен на троне своих предков.

На протяжении всего периода постоянной смены мятежей и покорности (109–160 гг.) ухуани играли роль просто друзей и союзников мятежных южных гуннов, поэтому нет необходимости уделять им особое внимание. Совсем другое дело – северные соседи южных гуннов и ухуаней сяньби, которые в течение этого периода стали важным фактором дальневосточной политики. До начала общего восстания 109 г. различные племена сяньби добровольно (в основном) признавали верховенство императоров Поднебесной. После их восстания такое благоприятное положение дел перестало существовать. Точнее, в 110 г. сяньби, принимавших активное участие в нападениях на Китай, вынудили отступить в Северную Монголию. Китайские командующие не хотели, да и не могли преследовать отступающего врага в этом регионе, и на протяжении нескольких лет между китайцами и этой мощной группой «северных варваров» не было почти никаких контактов. Китай не подвергался их набегам, но был не в состоянии оказывать какое-либо влияние на своих бывших вассалов.

Начиная с 115 г. сяньби возобновили свои агрессивные действия, и в китайских хрониках за этот и следующие пять лет (115–119 гг.) часто упоминаются набеги сяньби на разные участки северной границы. Набеги эти никогда не носили характера настоящей войны между двумя государствами, поскольку сяньби по-прежнему были раздроблены на большое число соперничающих, а часто и конфликтующих племен. Однако в 121 г. этот беспокойный народ претерпел существенную трансформацию. Один из племенных вождей по имени Куджин после легких заигрываний с Поднебесной империей стал главным зачинщиком нападений на Китай. Более того, вскоре он показал себя талантливым организатором, и ему, похоже, удалось привести большое количество сяньбийских племен к признанию его верховенства и убедить их подчиняться его приказам. В каком-то смысле можно сказать, что история сяньби как организованного или полуорганизованного государства начинается с этого вождя.

Опираясь на большое число – если не большинство – племен сяньби, Куджин начал серию набегов на китайские аванпосты, и эти набеги продолжались более десяти лет. К счастью для Китая, можно считать, что большую часть времени в этот период роль буфера, смягчающего силу этих атак, выполняли южные гунны и ухуани. Чтобы войти в непосредственное соприкосновение с Китаем, сяньби должны были пройти через территорию одного из этих двух буферных государств. Кроме того, гунны и ухуани часто помогали китайским войскам в их контратаках на сяньби. Если бы не помощь, которую более или менее принудительно предоставляли эти вассалы, сяньби могли стать серьезной угрозой самому существованию Китая. Но в той ситуации они являлись лишь источником беспокойства для китайских общин, проживавших на границе или вблизи нее. В 133 г. «царь» Куджин умер, и созданное им сильное политическое объединение быстро распалось. Каждое племя снова начало действовать как отдельная единица, и в результате в следующие два десятилетия набеги сяньби на Китай практически прекратились, а те, которые случались, быстро отражались.

Спустя примерно два десятилетия (вскоре после 150 г.) сяньби снова начали объединяться вокруг великого вождя по имени Таньшихай (Таньшихуай). В действительности Таньшихай был даже более крупным персонажем, чем его предшественник. Как и в случае со многими другими знаменитыми вождями кочевников, о происхождении Таньшихая было известно очень мало, а отсутствие информации породило множество легенд. Согласно преданиям сяньби, один из их мелких племенных вождей больше трех лет пробыл на западе, сражаясь против северных гуннов, а когда вернулся домой, то обнаружил, что его жена родила мальчика. Этот ребенок был не кто иной, как Таньшихай. Мать уверяла своего мужа, что зачатие явилось чудом[48], но у вождя были свои подозрения на этот счет, и он приказал убить ребенка. Матери удалось увезти мальчика, и его тайком воспитали в семье старого слуги.

Мальчик развивался очень быстро и уже в раннем возрасте отличался смелостью и прозорливостью. Когда ему исполнилось всего 14 или 15 лет, он возглавил поход против соседнего клана и вернул скот, похищенный противниками во время недавнего набега. С того времени его восхождение к славе пошло стремительно, и вскоре он стал признанным вождем большого числа кланов сяньби. Таньшихай славился своей справедливостью и беспристрастностью в отношении подчиненных, что вкупе с блестящими военными успехами помогло собрать под его знаменами огромное большинство сяньби. Прошло немного лет, и он стал чем-то большим, чем племенной вождь. Таньшихай основал обширное царство и стал его бесспорным монархом.

Восхождение Таньшихая к власти, естественно, привело его к конфликту с Китайской империей. Уже в 156 г. появляются записи о его нападении на северную границу Китая. С того времени набеги Таньшихая становятся частыми, и редкий год обходится без того, чтобы он нанес урон какому-нибудь из аванпостов Поднебесной. Император послал своих лучших военачальников и отборные войска, чтобы наказать выскочку сяньби, но, когда им не удалось добиться никаких заметных военных успехов, китайцы попытались избавиться от набегов с помощью дипломатии.

В 166 г. (через 10 лет после появления первых упоминаний о Таньшихае) императорский двор отправил посольство в столицу сяньби в Монголии, предлагая признать за этим варваром титул царя и заключить договор о мире. Таньшихай гордо отверг императорскую грамоту и печать, предложенные ему китайцами, на том основании, что он завоевал трон собственными руками и не нуждается в китайской помощи и признании. Отказался он и от подписания договора о мире и дружбе. Так случилось, что задача создания и управления империей заняла значительную часть времени новоявленного правителя, и его набеги на Китай стали не такими частыми. Однако они не прекратились, и в результате вся северная граница Китая стала зоной постоянного беспокойства, и вассалы Поднебесной южные гунны и ухуани тоже пребывали в постоянном страхе нападения.

В 177 г. китайцы предприняли еще одну отчаянную попытку уничтожить нового северного колосса. В этом году армия из 30 тысяч воинов, часть которых были китайцами, часть южными гуннами, отправилась сражаться с сяньби, и ей удалось продвинуться на 500–600 миль за пределы китайской границы. Однако вскоре после этого она потерпела сокрушительное поражение от войска Таньшихая. Остатки этой армии позорно бежали назад в Китай, но лишь четверти от первоначального состава удалось благополучно добраться до границы. С тех пор и до смерти Таньшихая Китай довольствовался обороной и не осмеливался на очередные попытки вторжения на территорию сяньби.

Военные действия, которые вел Таньшихай, представляют для нас определенный интерес, но гораздо важнее те огромные изменения, которые он внес в политическую географию Центральной Азии. В период его восхождения к власти разрозненные племена сяньби уже контролировали большую часть Северной Монголии, так что создание нового царства просто означало, что все эти разрозненные племена объединились под единой властью. Но это было только начало. Затем Таньшихай напал на динлинов в Южной Сибири, одержал победу и включил их в состав своих владений. Двигаясь на восток, он напал на государство Фую в Восточной Маньчжурии и таким образом добавил к царству сяньби тунгусов, обитавших в этом регионе.

Последним, но не маловажным, стали несколько атак на земли, расположенные к западу. Летописи подчеркивают, что Таньшихай завоевал и оккупировал все территории, которые прежде принадлежали гуннам. Это может относиться не только к Монголии, которая уже давно была в руках сяньби, но указывает также, что его войска вытеснили гуннов с их нового места жительства в Джунгарии. Любые сомнения на этот счет исчезают после утверждения, что в это же время сяньби напали и победили усуней, которые занимали юго-западную часть Джунгарии и до которых сяньби не смогли бы добраться, если бы не убрали с дороги гуннов. Учитывая тот факт, что Таньшихай с такой легкостью смог занять Джунгарию, кажется удивительным, что он не пошел на юг и не напал на Кашгарию, где власть китайцев быстро приходила в упадок, но в конце концов царствование этого монарха было сравнительно коротким, и у него просто не хватало времени на все.

В истории упоминается еще одно деяние Таньшихая, которое представляет особый интерес с точки зрения этнологии. Его царство стало таким перенаселенным, что у царя возникли трудности с обеспечением достаточного количества продовольствия для его подданных. С учетом сложившейся ситуации он стал думать о том, как бы найти новые продукты, пригодные в пищу. Ни гунны, ни сяньби никогда не ели рыбы, в результате чего реки и озера Монголии долгое время не использовались, и Таньшихай решил, что пора исправить это положение. Он услышал, что японцы, которые в достаточно большом количестве обитали в то время на побережьях Кореи, считались особенно хорошими рыбаками. Вскоре после получения этой информации Таньшихай вторгся в Корею, но не для того, чтобы оккупировать этот регион, а просто чтобы отловить некоторое количество японских рыбаков, об искусстве которых он так много слышал.

В результате этого похода Таньшихаю удалось захватить порядка тысячи японских семей, которых он заставил переселиться на берега одного из озер в Восточной Монголии и там начать рыболовецкий промысел. Рассказывают, что эта насильственная колонизация оказалась очень успешной, и обитатели Монголии обеспечили себе хорошее дополнение к обычному рациону. Как выяснилось позднее, японские колонисты в течение нескольких веков оставались отдельной хорошо известной этнической группой, прежде чем были постепенно поглощены окружающим населением.

История этого деяния Таньшихая представляет для нас особый интерес, поскольку это одно из первых письменных упоминаний, касающихся самого существования японцев. Реальная японская история начинается не раньше VII в. н. э., то есть на много веков позднее этого события. До VII в. о японцах известно только по кратким случайным записям в китайских анналах, но все они относятся к более поздним временам, чем времена царствования Таньшихая. Таким образом, интересно, что уже во II в. н. э. было хорошо известно о большом количестве японцев, обитавших на побережьях Кореи. В свете недавних событий забавно отметить, что японская колонизация Маньчжурии и Восточной Монголии началась почти две тысячи лет назад, даже несмотря на то, что эта колонизация была совсем не добровольной.

Таньшихай во многих отношения заслуживает того, чтобы считаться одной из по-настоящему важных исторических фигур, и довольно обидно, что он так мало известен широкой публике. Если бы он прожил на несколько лет дольше, вполне возможно, что он осуществил завоевание Китая и таким образом изменил весь ход истории Дальнего Востока. Но он умер в 181 г., вскоре после того, как нанес сокрушительное поражение посланной против него китайской армии, и было ему всего 40 лет.

Его сын оказался слабым правителем, не способным даже сохранить единство своих соплеменников[49], и в течение пяти лет гигантская империя, созданная Таньшихаем, рассыпалась на части. Стремительная дезинтеграция этой империи означала, что Китай, несмотря на свою слабость и упадок, более века не подвергался вторжению извне. Тем не менее короткий взлет империи Таньшихая навсегда изменил мировую историю. Империя гуннов, как единое образование, была уничтожена навсегда. Племена сяньби в течение нескольких веков оставались хозяевами Внешней Монголии, бывшей родины гуннов. Но еще важнее то, что рухнуло государство гуннов в Джунгарии, и гунны небольшими разрозненными группами были вынуждены двигаться еще дальше на запад. И хотя в течение нескольких веков после этого потомки гуннов продолжили играть важную роль в истории, империя гуннов, как отдельная политическая единица, исчезла раз и навсегда.

Книга четвертая

Поздние царства гуннов

Глава 14

Гунны в Китае – первая фаза

Мы закончили обзор подъема и падения первой и второй империи гуннов, но прежде чем можно будет сказать, что наша задача выполнена, необходимо дать краткое описание дальнейшей судьбы разрозненных групп гуннского народа, которые продолжали существовать как отдельные образования в течение нескольких веков после окончательного разрушения породившей их империи. Эта задача тем более необходима, что благодаря удивительному парадоксу истории поздним гуннам удалось добиться многих вещей, за которые так долго и безуспешно боролись правители гуннской империи в периоды ее могущества. Фактически эти разрозненные группы поздних гуннов изменили ход мировой истории сильнее, чем их предшественники, основатели великой единой империи гуннов.

До тех пор, пока гуннская империя существовала, ее правители прилагали настойчивые усилия, чтобы завоевать Китай и самим стать правителями Поднебесной империи. Эти усилия всегда оказывались безуспешными, но задача, которую они не смогли решить, оказалась выполнена их бедными слабыми потомками, уцелевшими после падения Южного гуннского царства. Вождям южных гуннов удалось взять штурмом столицу Китайской империи; как минимум два китайских императора были схвачены (и позже убиты) ими. Но более важно то, что эти племенные гуннские вожди смогли стать императорами Поднебесной, и в течение почти полувека их власть признавалась значительным большинством коренных китайцев.

Аналогичная слава ожидала раздробленные гуннские группы, которые после окончательного разгрома Северной гуннской империи мигрировали на запад. Сила и слава этой империи распространилась во всем Туркестане, и возможно, что одно время гуннское влияние простиралось до самой Волги – границы между Европой и Азией[50]. Однако за ее пределами могущественные гуннские императоры были совершенно бессильны. Поздним гуннским вождям удалось преуспеть в том, чего не смогли добиться их предшественники, поскольку эти вожди прорвались за Волгу, пронеслись по значительной части Восточной и Центральной Европы и сделали своими вассалами множество славянских и германских народов. Но еще важнее, что давление, оказанное этими гуннами на вестготов и вандалов, закончилось их вторжением в Западную Римскую империю, которая вскоре пала.

Последнее, но немаловажное, о чем необходимо упомянуть, это эфталиты, или белые гунны, которые вторглись в Иран и другие страны Среднего Востока. В предыдущие времена подъем гуннской империи оказал глубокое влияние на развитие Ирана и Индии, но влияние гуннов в этом регионе было практически полностью косвенным. Однако белые гунны изменили характер этого влияния с косвенного на прямое. После того как белые гунны обеспечили себе доминирующее положение во всем Южном Туркестане, они нанесли решительный удар по крупным местным монархиям, существовавшим в Иране и Индии. В конце концов обе страны смогли остановить дальнейшее наступление «северных варваров», но более века этим удивительным потомкам гуннов удавалось оставаться хозяевами значительных частей Северного Ирана и Северо-Западной Индии. Учитывая важность этих событий, нельзя не сказать пары слов о каждой из трех групп гуннов, которые в наши дни получили названия «восточная», «западная» и «южная» группа.

Племена, которые мы сегодня объединяем под названием «восточная группа», – это, безусловно, потомки обитателей бывшего Южного гуннского царства. Не будем забывать, что Южное гуннское царство, контролировавшее большую часть Южной (или Внутренней) Монголии, с момента своего возникновения в 48 г. всегда было вассалом Китая, хотя его обитатели частенько показывали свой нрав, если китайские власти пытались слишком активно вмешиваться в их внутренние дела. Более века со дня основания шаньюи южных гуннов упорно надеялись, что рано или поздно они смогут вернуть себе контроль над Северной (или Внешней) Монголией, где по-прежнему хозяйничали их сородичи и соперники – правители Северной гуннской империи. В конце концов, как мы знаем, северных гуннов вынудили уйти из Северной Монголии и искать приют на равнинах Северного Туркестана, в Джунгарии, но эта перемена не принесла южным гуннам особой пользы, поскольку место северных гуннов заняли грозные племена сяньби.

С возникновением в середине II в. н. э. сильной империи сяньби под началом Таньшихая все надежды, которые еще могли питать южные гунны в отношении возможного отвоевания Монголии и других частей Центральной Азии, растаяли навсегда. В 177 г. южные гунны совместно с китайцами предприняли наступление на сяньби, но потерпели сокрушительное поражение, и если бы несколько лет спустя империя сяньби не распалась на части, возможно, что Южное гуннское царство было бы завоевано и поглощено его северными соседями. Но все случилось, как случилось, и южным гуннам удалось восстановить свою независимость, однако это было все, чего они смогли добиться, и после 177 г. гуннское царство вступило в период медленного упадка и распада. Этот процесс ускорился благодаря частым конфликтам между южными гуннами и их господами китайцами.

В 179 г. китайский чиновник, отвечавший за гуннские дела, убил царствовавшего шаньюя и посадил на трон другого гуннского князька. Этот монарх никогда не пользовался популярностью среди подданных из-за своих тесных связей с Китаем, и через девять лет (в 188 г.), когда он, повинуясь приказу своих китайских хозяев, повел армию гуннов на юг, чтобы попытаться подавить восстание, вспыхнувшее в самом Китае, его гуннские подданные так возмутились, что подняли восстание и убили своего правителя.

Фактически этот акт ознаменовал собой конец Южного гуннского царства. Номинально убитому шаньюю наследовал один из его сыновей, а после смерти последнего (в 195 г.) – его младший брат, правивший, в свою очередь, еще девять лет. Но на самом деле оба этих шаньюя были не более чем претендентами на трон. Основная масса их подданных с таким отвращением относилась к покорности, с которой их правящая фамилия следовала любой прихоти китайских императоров, что отказывалась подчиняться их приказам, и даже не позволяла этим номинальным шаньюям жить среди них.

Как следствие, последние два шаньюя жили на северной границе Китая, чтобы быть уверенными, что смогут получить поддержку китайцев, и никогда не могли вернуться в родную Монголию. Конечно, небольшая группа гуннов крутилась в период изгнания вокруг своих правителей, но основная масса их соплеменников продолжала жить в Южной Монголии. Поскольку эти последние никак не могли договориться по вопросу избрания нового правителя, власть оставалась в руках совета старейшин.

Такая странная ситуация просуществовала до 216 г., когда последний шаньюй приехал в китайскую столицу, чтобы уладить разногласия, возникшие между китайцами и той малочисленной группой гуннов, которая продолжала хранить ему верность. Но вместо гостеприимной встречи несчастного шаньюя объявили государственным преступником, бросили в тюрьму, и вскоре сам пост южного шаньюя был официально упразднен. Правда, на север был отправлен очередной гуннский князек, которому полагалось играть роль своего рода наместника по отношению к тем гуннам, которые признавали китайское господство. Но Южное гуннское царство было практически разрушено, а его обитателей, по крайней мере тех, кто подчинялся китайским властям, разделили на пять племенных объединений, каждое из которых управлялось собственным вождем. Таким образом, в 216 г. Южное гуннское царство перестало существовать, но всего через четыре года с его метрополией – великой империей Хань – произошло то же самое, когда был свергнут последний представитель династии Поздняя (Младшая) Хань.

В течение всей их долгой истории прослеживается удивительное совпадение истории империи Хань на юге и империи гуннов на севере. Первая гуннская империя появилась примерно в 209 г. до н. э., и почти одновременно с ней возникла династия Ранняя Хань (206 г. до н. э.). Спустя около двух веков и гуннскую империю, и империю Раннюю Хань ждала катастрофа: гунны потеряли независимость в 51 г. до н. э., а в 9 г. до н. э. династия Ранняя Хань была свергнута узурпатором Ван Маном. И гуннам и династии Хань удалось выжить в этих катастрофах и вернуть свою прежнюю славу: гунны снова стали независимыми и в 13 г. и основали то, что мы называем второй империей гуннов, а через 12 лет, в 25 г., возникла династия Поздняя, или Младшая, Хань. Наконец, как мы только что отметили, Южное гуннское царство, последний сохранившийся осколок гуннского могущества, и династия Поздняя Хань перестали существовать с разницей в пять лет.

В течение 45 лет после падения династии Поздняя Хань (220–265 гг. н. э.) Поднебесная империя была расколота на три отдельных царства, соперничавшие между собой. Очевидно, что страдавший от внутренних проблем Китай не мог иметь никаких имперских планов, и все его и без того призрачные заявления о сюзеренитете над народами Центральной Азии были окончательно забыты. Тем не менее Китай достаточно мало подвергался нападениям варваров. Главные потенциальные враги китайцев по-прежнему располагались вдоль его северной границы, и почти весь Северный Китай был частью царства Вэй – самого большого и сильного из трех государств, на которые была расколота Поднебесная империя. Кроме того, у царства Вэй имелась хорошая армия, и потому в этот период ни гунны, ни какие-то другие соседствовавшие с Вэй варвары не предпринимали серьезных попыток вторгнуться в Китай как таковой.

Вместе с тем в течение этого периода разрозненные племена гуннов не имели никакой возможности восстановить свою былую силу и становились все более и более зависимыми от доброй воли китайских чиновников. Продолжающееся давление со стороны племен сяньби означало, что гуннские племена, остававшиеся в Южной Монголии, постепенно теряли всякий контроль над этим регионом. Медленно, но верно сяньби под предводительством мощного клана Тоба расширяли свою территорию на юг, и наконец им удалось захватить большую часть земель, которые раньше составляли Южное гуннское царство.

Многие гуннские племена, безусловно, вошли в состав конфедерации сяньби и в конечном итоге были полностью поглощены новыми хозяевами своей древней родины. Однако многие другие предпочли уйти на юг, чтобы найти приют на северных приграничных землях Китая, увеличив таким образом и без того огромное число гуннов, уже обитавших в границах самого Китая. При этом значительная часть гуннских мигрантов присоединилась к одному из пяти племенных объединений, на которые были разделены гунны, жившие в Китае. Другие, как мы знаем, продолжали жить отдельными мелкими группами, разбросанными то тут то там на холмистых землях между Северным Китаем и Южной Монголией.

Правители царства Вэй, видимо, оказывали теплый прием гуннским мигрантам с севера, безусловно, на том основании, что эти вновь прибывшие могли пригодиться в борьбе против сяньби и других варваров, в случае если те задумают вторгнуться на плодородные поля Северного Китая. Многие десятилетия гуннские племена оправдывали оказанное им доверие. Несмотря на то что они сохраняли свой образ жизни и свою племенную организацию, это не причиняло почти никакого беспокойства китайской администрации, поскольку гунны оставались лояльными и послушными подданными своей новой родины. В 251 г. из-за роста численности гуннов, обитавших в Китае, власти приняли решение реформировать их племенную организацию и ужесточить контроль со стороны китайцев, но даже решение этой задачи не вызвало больших трудностей и сопротивления. По мнению современников тех событий, вопрос о каком-либо восстании среди гуннских обитателей Китая даже не возникал.

Однако через несколько лет, точнее в 265 г., внутренняя ситуация в Китае претерпела очередное большое изменение. Династию Вэй, правившую Северным Китаем, сменила династия Цзинь[51]. Очень скоро правителям этой новой династии удалось подчинить себе все остальные части самого Китая[52]. Период троецарствия подошел к концу, и вся Поднебесная империя снова стала управляться одним Сыном Неба.

Восстановление политического единства внутри Китая, несомненно привело к росту его престижа за границей и должно было облегчить ее правителям задачу удержания в подчинении внутри ее границ инородного элемента, каким являлись гуннские племенные объединения. Однако в действительности все было не так. Восстановление политического единства вызвало такое напряжение у китайской административной и военной машины, что Поднебесная империя, похоже, скорее ослабела, чем усилилась, когда этот долгожданный результат был достигнут. Хотя династия Цзинь дала нескольких способных правителей, ее империя всегда была не более чем бледной копией той империи, которая существовала во времена великой династии Хань.

Если иметь это в виду, то не покажется странным, что вскоре после своего воцарения на «троне дракона» династия Цзинь начала страдать от варварских племен – как вне, так и внутри империи. С самого начала среди тех, кто досаждал ей больше всего, были вожди различных гуннских племен. В 271 г., вскоре после утверждения династии Цзинь на троне, один из гуннских вождей поднял восстание. Несколько лет спустя (296 г.) другой гуннский вождь создал проблемы на северо-западной границе. Ни одно из этих восстаний не стало чем-то особенно серьезным. В первое время после восстановления своего политического единства китайцы сплотились вокруг трона и новой династии, и восстания гуннов были быстро подавлены. Но эти два неудачных бунта стали лишь предвестниками последующих более серьезных восстаний.

Начиная с 300 г. различные члены китайской императорской фамилии стали ссориться друг с другом. Вскоре эти ссоры привели к гражданской войне, в ходе которой братья и кузены правящего императора (второго в династии), собрав огромные армии, начали отчаянно биться друг с другом. Эти «семейные» войны, естественно, вызвали сильнейшее ослабление центральной власти, и через некоторое время гуннские обитатели Северного Китая решили воспользоваться нарастающими беспорядками и создать себе новое царство.

Лидером этого движения среди гуннов стал очень способный и деятельный племенной вождь по имени Лю Юань. Само имя этого человека представляет собой занятный пример огромных изменений, которые претерпели гунны, переселившиеся на землю Китая. Пока гунны оставались жить в Монголии, они никогда не чувствовали необходимости иметь фамилию. Но после переселения в Китай гуннская аристократия решила, что будет полезно последовать в этом отношении китайскому правилу, и каждый из них взял себе какое-то более-менее подходящее имя и фамилию, причем и то и другое имело, безусловно, китайское происхождение и почти никак не свидетельствовало об их гуннском прошлом.

Большая часть гуннских вождей, которые были потомками древних гуннских шаньюев, взяли себе фамилию Лю, которую носили члены династии Хань, на том основании, что благодаря многочисленным бракам шаньюев с принцессами из императорского дома Хань эти гуннские князьки могли считаться потомками императоров Хань, по крайней мере по женской линии. Более того, присвоив себе императорскую фамилию Лю, гуннские князьки стали считать себя законными наследниками Хань, претендовать на верховную власть в Китае и даже называть членов последующих династий незваными гостями, главная цель которых – не позволить клану Лю вернуть себе то, что принадлежит ему по праву.

Среди гуннских князей, взявших себе фамилию Лю, самым способным и сильным был, безусловно, Лю Юань. Являясь прямым потомком шаньюев древней империи гуннов, он уже по рождению занимал исключительное положение среди гуннов, живших в Китае. Кроме того, он обладал выдающимся умом и всеми преимуществами хорошего образования. Мальчиком он много лет прожил заложником при дворе китайского императора. В прежние времена многочисленные гуннские принцы и князья, занимавшие такое же положение, не воспринимали основы китайской цивилизации. Но Лю Юань радикально отличался от своих предшественников в этом вопросе, и в результате пребывания среди китайских ученых и дипломатов юный принц стал известен своими познаниями в китайской литературе и истории. Это само по себе было еще одним признаком огромных изменений, произошедших с гуннами за последнее столетие. Но, несмотря на это, для многих верных старым обычаям китайцев наверняка было настоящим потрясением, что потомок варваров-шаньюев признан настоящим авторитетом в области конфуцианских принципов законодательства и управления.

Уехав из Лояна, где в то время находилась столица Китая, Лю Юань стал исключительно успешным племенным вождем. В 279 г. он сменил своего отца в должности номинального владыки всех гуннских племен, обитавших в Китае. В 290 г. он поднялся до поста командующего в китайской армии (хотя его воинами по-прежнему были преимущественно гунны). В 296 г., во время вторжения нескольких варварских гуннских отрядов в Северный Китай, именно Лю Юаню принадлежала основная заслуга в отражении этого нападения и восстановлении порядка в регионе.

До сих пор этот гуннский правитель был абсолютно лояльным подданным династии Цзинь. Однако к 304 г. ему опротивели постоянные интриги и гражданские войны, которые вели члены императорского дома, и он решил действовать на свой страх и риск. На тот момент Лю Юань являлся военным советником одной из фракций, существовавших внутри императорского дома, но он отказался, вернее, оставил свой пост и, вернувшись к своим соплеменникам, поднял знамя восстания. Соплеменники встретили Лю Юаня шумным одобрением. Его провозгласили великим шаньюем – титул, не использовавшийся уже почти сто лет, – и через пару недель он стоял во главе армии из 50 тысяч воинов.

К большому удивлению многих племенных старейшин, Лю Юань первым делом использовал эту армию, чтобы наказать кое-каких кочевников ухуаней и сяньби, совершавших набеги на северную границу Китая. Один из самых авторитетных старейшин отважился упрекнуть нового шаньюя, сказав, что ухуани и сяньби имеют общее происхождение с самими гуннами, и очень жаль тратить время и людей, сражаясь с этими кочевниками, если можно запросто завладеть богатствами Китая, который веками был главным врагом гуннов, а теперь мог бы стать легкой добычей. Ответ Лю Юаня на этот упрек был характерен для острого и амбициозного ума этого вождя: «Нам мало стремиться восстановить гуннское царство, объединившись с кочевниками ухуанями и сяньби. Сейчас у нас есть шанс поставить перед собой более высокую цель, а именно стать хозяевами, и не просто хозяевами, а законными и признанными хозяевами всей Поднебесной империи. Но чтобы коренные китайцы признали нас как своих законных правителей, нам нужно защитить Китай от нападений со стороны налетчиков и грабителей. Если мы покажем, что способны защитить их интересы, китайцы сами прибегут к нам».

Эти слова произвели на соплеменников Лю Юаня эффект заклинания, и в дальнейшем ни о каком недовольстве никто не слышал. В действительности атаки гуннов на северных кочевников продлились не очень долго и, очевидно, затевались больше с пропагандистской целью, чем с целью провести по-настоящему масштабную кампанию. Во всяком случае, поставленная цель была достигнута. Все китайцы из окружающих районов поддержали его, и в результате в том же году (304 г.) Лю Юань почувствовал себя достаточно сильным, чтобы сделать еще один решающий шаг на пути, по которому его вели политические амбиции. До этого времени он был просто гуннским шаньюем. Теперь он провозгласил создание нового царства, в котором гунны и китайцы будут считаться равными.

С целью обеспечить себе поддержку со стороны всех слоев китайцев, Лю Юань назвал свое новое государство царство Хань. «В древние времена, – заявлял он, – прославленный дом Хань правил империей очень долгий период, благодаря тому уважению, которое он вселил в умы своих подданных. Сейчас эта великая династия угасла, но теперь их наследники я и моя семья, поскольку мы являемся их потомками по женской линии. Более того, в древние времена император династии Хань и гуннский шаньюй торжественно признали друг друга старшим и младшим братьями. Теперь, когда старшего брата больше нет, его младший брат имеет право вступить в наследство».

Провозгласив себя царем Хань, Лю Юань провел полную реорганизацию своей управленческой структуры. Он полностью отменил иерархию знати, существовавшую у древних гуннов и подходившую только народу с племенной организацией. Лю Юань заменил ее совершенно бюрократической системой управления, которая постепенно сложилась при царских и императорских дворах Китая. Не стало больше «правых» и «левых» князей, занимавших свое положение по праву рождения, вместо них появился премьер-министр и другие государственные министры, получавшие свои посты благодаря своим реальным, а не предполагаемым достоинствам.

Как только эти административные вопросы были решены, Лю Юаню понадобилось послать армию для завоевания некоторых стратегически важных пунктов в Северном Китае, чтобы его вновь созданное царство могло расти по размеру и численности населения. Интересно заметить, что этот гуннский царь полностью отказался от практики своих предшественников в отношении правил ведения войны. Если ранние гуннские воины убивали, насиловали и грабили в свое удовольствие, то Лю Юань дал своим военачальникам строгий приказ держать воинов в узде и не предпринимать никаких действий, противоречащих лучшим традициям гуманизма того времени.

Однажды его военачальнику удалось взять город только после на редкость упорного сопротивления. В пылу азарта гуннский военачальник приказал казнить командующего, который доставил ему столько проблем, а затем попытался соблазнить его вдову. Когда эта честная дама отказалась слушать льстивые уговоры гуннского военачальника, ее тоже предали смерти. Во времена прежних гуннских империй такие действия не вызвали бы никаких нареканий, но когда о них сообщили Лю Юаню, он немедленно приказал, чтобы преступного военачальника понизили в звании, а убитого им командующего похоронили со всеми воинскими почестями.

Через год или два Лю Юаню представился еще один случай проявить свои гуманные принципы. В ходе одной из кампаний против китайских императорских войск другой гуннский военачальник предпринял такой маневр, вследствие которого китайская армия вместе со всеми своими сторонниками, находившимися в лагере, оказалась загнана в реку, и более 30 тысяч человек утонули. Когда Лю Юань услышал об этом, он был очень недоволен: «Неужели он не понимает, что мы воюем против несправедливых правителей Китая, а не против обиженных ими простых людей?» С этими словами он приказал уволить этого военачальника.

Мы не можем сказать, в какой степени гуманизм Лю Юаня был искренним, а в какой это была лишь поза, рассчитанная на то, чтобы завоевать доверие и любовь китайского народа. В любом случае известно, что, несмотря на строгие ограничения способов ведения войны, гуннским войскам удалось одержать целую серию значимых побед. Во многом этих побед удалось добиться за счет того, что помимо военных талантов самого Лю Юаня, ему удалось собрать вокруг себя ряд самых выдающихся военачальников своего времени. Некоторые из его командующих были китайцами по происхождению – Лю Юань не придавал этому практически никакого значения. Однако случилось так, что два полководца, снискавших самую большую славу, были гуннами.

Поскольку этим двум людям позже суждено было сыграть заметную роль в истории Дальнего Востока, нам стоит кратко рассказать о них. Одного из них звали Лю Яо, другого – Ши Лэ. Лю Яо принадлежал к царской фамилии в том смысле, что он был прямым потомком древних гуннских шаньюев и являлся родственником монарху нового гуннского царства. Хотя еще в раннем детстве Лю Яо остался сиротой, он получил хорошее образование, знал китайскую историю, литературу и философию. Несмотря на свои ученые интересы, он был человеком огромной физической силы и, по рассказам современников, стрелял из лука так, что стрела пробивала железную пластину толщиной более дюйма. В целом Лю Яо показал себя способным и честным противником, редко прибегавшим к мелким хитростям, обману и предательству, характерным для многих из его коллег. Однако он был большим любителем выпить и часто выходил на поле боя под градусом. Внешне Лю Яо выглядел довольно странно. Его лицо обрамляла очень густая борода – что само по себе редкость в Восточной Азии, – к тому же он был альбиносом. Рассказывают, что при виде его «красных» глаз под «белыми» бровями простодушные крестьяне приходили в ужас.

Другой крупный гуннский полководец, Ши Лэ, был человеком совсем другого калибра. Во-первых, он не мог похвастаться знатным происхождением. Его отец был всего лишь главой малочисленной и не игравшей большой роли группы гуннов. Учитывая его происхождение, неудивительно, что Ши Лэ не получил хорошего образования и, в отличие от гуннских вождей из царского дома Лю, так никогда и не научился читать и писать. Несмотря на этот недостаток, Ши Лэ на протяжении всей своей жизни проявлял большой интерес к вопросам культуры. Даже отправляясь в самые тяжелые кампании, этот полководец всегда брал с собой одного или нескольких секретарей, в обязанности которых входило читать своему хозяину какие-нибудь исторические или литературные произведения классиков Поднебесной.

Свою богатую авантюрами карьеру Ши Лэ начал в очень раннем возрасте. Еще мальчиком он был пойман и продан в рабство. Прошло много лет, прежде чем ему удалось сбежать, но вместо того чтобы вернуться к себе домой, он примкнул к бандитской шайке и вскоре стал одним из самых известных в Китае разбойников. В Китае переход от бандита к знаменитому военачальнику был очень простым, и такое достаточно часто случалось и до и после Ши Лэ. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вскоре он стал одним из вождей полунезависимой мародерствующей армии. Когда императорским войскам удалось разгромить эту армию, Ши Лэ бежал к новому царю Хань и предложил ему свои услуги в войне против правящей китайской династии. Его с радостью приняли на службу, и за короткий промежуток времени бывший бандит стал одним из самых выдающихся гуннских военачальников. Помимо того, что Ши Лэ был очень храбрым воином, он отличался исключительной изобретательностью. Многих из своих побед он добился в не меньшей степени за счет хитрости, чем за счет непосредственного применения силы.

С помощью Лю Яо, Ши Лэ и других выдающихся военачальников маленькое царство Хань развернуло быструю экспансию, и в скором времени большая часть Северного Китая стала объектом его юрисдикции. В 308 г. это царство стало таким сильным, что его монарх Лю Юань решил присвоить себе титул императора. Согласно китайской политической философии, в мире мог существовать только один законный «император», но царей могло быть много. Как следствие, присвоение Лю Юанем императорского титула означало, что он провозгласил себя законным правителем всей Поднебесной империи. Он больше не был просто независимым правителем части Китая, но давал всем понять, что желает, чтобы его считали верховным владыкой всей его территории.

До этого времени лагерь Лю Юаня и местонахождение его двора практически совпадали, а столица царства находилась там, где ему вздумалось поселиться. Однако после присвоения титула императора такое положение дел желательно было изменить, и на следующий год (309 г.) Лю Юань выбрал местом постоянного пребывания своей администрации маленький городок Пиньян. За короткий промежуток времени этот городок, который прежде был всего лишь пыльной деревушкой, превратился в процветающий город.

Но хотя теперь гунны прочно обосновались в своей собственной столице, они вскоре начали активную кампанию по захвату Лояна – резиденции императоров дома Цзинь. В 309 г. гунны дважды предприняли решительные попытки обеспечить себе контроль над этим городом. В первом случае они наткнулись на жесткое сопротивление, когда еще только подходили к городу. Вторая попытка оказалась более успешной, и в какой-то момент гуннам удалось овладеть предместьями. Однако как раз в это время китайцы предприняли отчаянную вылазку и причинили нападавшим очень серьезный урон. Лю Юань решил, что лучше отвести свою армию и подождать более благоприятной возможности для возобновления наступления. Он знал, что китайский императорский двор раздирают внутренние интриги, и рано или поздно эти интриги приведут к ситуации, когда можно будет сравнительно легко взять китайскую столицу, не подвергая опасности жизни элиты своей армии.

Это решение, безусловно, характеризует Лю Юаня как мудрого человека, но ему не суждено было дожить до того времени, когда его планы реализовались, поскольку на следующий год (310 г.) он внезапно заболел и умер.

Смерть Лю Юаня стала серьезным ударом для вновь созданной гуннской империи, тем более что, следуя доброй гуннской традиции, решение вопроса о его преемнике сопровождалось множеством интриг и даже гражданской войной. К счастью для гуннов, через несколько месяцев занять трон смог самый популярный и одновременно самый способный сын Лю Юаня Лю Цзун (Цун). Но хотя новый монарх, несомненно, был самым талантливым из сыновей Лю Юаня, он никогда не мог подняться до тех высот, которых достиг его отец, поскольку, несмотря на то что он был человеком храбрым, умным и к тому же получил прекрасное образование, он всегда оставался рабом своих страстей. В любой момент он мог позволить себе отвлечься от своей цели из-за вина, гнева или похоти.

В начале царствования похоть едва не стала причиной его гибели. Отец Лю Цзуна оставил после себя нескольких жен и наложниц, одна из которых, носившая титул вдовствующей императрицы, была еще достаточно молода и, более того, исключительно привлекательна. Лю Цзун влюбился в свою мачеху, и вскоре стало очевидно, что эта страсть взаимна. За один или два века до этого, когда гунны еще жили в Монголии, подобная любовная интрижка не вызвала бы никаких нареканий. Фактически к ней отнеслись бы как к чему-то вполне естественному. Но с тех пор как гунны перебрались в Китай, они по примеру китайцев стали считать подобную связь инцестом, и в результате вся история вызвала при дворе большую шумиху. Если бы эта связь продолжалась, последствия могли бы быть самыми серьезными. Но бедную даму так взволновали сыпавшиеся со всех сторон упреки, что вскоре она умерла, а разбитое сердце Лю Цзуна осталось свободным для занятия государственными делами, самым важным из которых, безусловно, было продолжение кампании против китайской династии Цзинь и ее столицы Лояна.

Лю Цзуну посчастливилось получить в наследство от отца хорошо организованную военную машину. Но еще большим везением стало то, что вскоре после того, как он взошел на трон, его соперники, правящее семейство Цзинь, пали жертвами еще более мощных внутренних интриг и раздоров, чем прежние.

К большому недовольству слабого и некомпетентного императора Цзинь Хуай-ди, один из его лучших военачальников принц Юэ, член его собственной семьи, вместо того чтобы остаться дома и защищать столицу, ушел далеко на северо-восток во главе 40 тысяч солдат, составлявших цвет китайской армии, чтобы нанести с фланга контрудар по вновь созданной империи гуннов. Поначалу контрнаступление было довольно успешным, но через несколько месяцев принц Юэ, которому приходилось постоянно сражаться то с гуннами за пределами страны, то с интригами внутри нее, не выдержал напряжения и умер. Его армия попала в руки крайне некомпетентного преемника, которому не хватило ума ни продолжить наступление, ни отойти, и в результате довольно быстро вся армия оказалась в руках гуннов под командованием бывшего бандита, а ныне одного из самых надежных гуннских военачальников, Ши Лэ.

Ши Лэ был поражен той легкостью, с которой он смог взять в плен многие тысячи солдат китайской армии, среди которых в качестве командиров и наблюдателей обнаружилось более сорока членов китайской императорской фамилии. «За всю свою долгую и богатую авантюрами жизнь я никогда не видел такого скопища знати!» – воскликнул он. И, повернувшись к одному из военачальников своего штаба, спросил, что, черт возьми, ему с ними делать. Штабной военачальник сразу же предположил, что, если оставить их в живых, это не принесет гуннам никакой пользы. «Я совершенно согласен с тобой, – ответил достойный Ши Лэ, – но было бы неразумно разделаться с ними публично…» Однако той же ночью он послал маленький отряд солдат туда, где держали пленных принцев, с приказом тихо избавиться от всех до единого.

Известия о сокрушительном поражении китайской армии, естественно, привели в ужас императорский двор в Лояне. Поставки продовольствия в город прекратились, и, как следствие, начался голод. В конце концов, чтобы утолить муки голода, многие жители стали прибегать к каннибализму. В городе царил такой хаос, что грабители делали свое дело открыто, не опасаясь наказания.

Наконец все стало настолько плохо, что император решил бежать, спасая свою жизнь. Однако среди всеобщего хаоса он не смог раздобыть экипаж, на котором мог бы уехать. Не смутившись этим, он попытался бежать пешком, но, обнаружив, что окрестности столицы полностью в руках бандитов, вскоре был вынужден вернуться во дворец и там ждать решения своей судьбы.

Ждать пришлось недолго. В том же году (311 г.) гуннские армии быстро окружили императорскую столицу. Двенадцать небольших боев закончились полным поражением оставшихся солдат, которые пытались отбить атаки на столицу, и вскоре гуннские военачальники, главным из которых был волосатый альбинос Лю Яо, прорвали последние линии обороны и взяли штурмом императорский дворец.

В ходе финальных боев было убито более 30 тысяч горожан[53], в том числе наследник трона. Царствующую императрицу насильно разлучили с ее супругом, и вскоре она вышла замуж за Лю Яо, командующего гуннскими войсками, бравшими столицу. Пожалуй, следует отметить, что, по рассказам, эта достойная дама восприняла насильственную смену супруга спокойно и даже не без удовольствия.

Сам император Хуай-ди сделал последнюю отчаянную попытку бежать, но его быстро схватили и с триумфом привезли в лагерь гуннского командующего. Однако, вопреки его ожиданиям, императора не казнили, а отнеслись к нему с подчеркнутой вежливостью и вниманием. Вскоре после этого его вместе со всеми императорскими регалиями отправили в столицу новой гуннской империи Бинъян (Пинъян). Там он был встречен очень любезно и получил должность камергера и ранг герцога, а через некоторое время ему в жены дали гуннскую принцессу (несомненно, в качестве утешения после потери императрицы). Однако, в конечном итоге, его существование сочли представляющим опасность для государства, и он был предан смерти.

Став полновластными хозяевами Лояна, гунны почувствовали некоторое недоумение, поскольку не знали, что им делать со своим новым владением. Некоторые из гуннских командующих хотели оставить город нетронутым и перенести туда столицу своей империи, поскольку здесь уже были и великолепные дворцы, и все остальное, что подобало многовековому центру китайской политической и культурной жизни. Однако другие генералы, среди которых был влиятельный Лю Яо, категорически возражали против этого плана, утверждая, что Лоян очень неудачно расположен с военной точки зрения, поэтому желательно оставить столицу в более труднодоступном Бинъяне, по крайней мере до тех пор, пока вся Китайская империя не будет полностью подчинена гуннам. Чтобы сделать любое дальнейшее обсуждение этого вопроса невозможным, Лю Яо начал методично разрушать китайскую столицу. Были подожжены все дворцы, храмы и общественные здания, и за несколько часов прекрасный древний город превратился в руины.

Любопытно сравнить захват гуннами столицы Китая в 311 г. с захватом и разграблением Рима готами 99 лет спустя. С одной стороны, Риму повезло больше, чем Лояну, поскольку готы довольствовались разграблением столицы Римской империи, в то время как гунны полностью уничтожили столицу Поднебесной. Однако, с другой стороны, Китаю повезло больше, чем Риму. Готы, а позднее другие германские племена, наводнившие и уничтожившие Западную Римскую империю, были куда большими варварами, когда стали хозяевами западного мира. По этой причине их владычество сопровождалось наступлением в Европе «темных веков», в течение которых значительная часть культуры «классического мира» оказалась полностью утрачена. В то же время в Китае, несмотря на уничтожение Лояна гуннами, давление, которое они оказывали на существование и развитие китайской культуры, оказалось гораздо менее жестким благодаря тому (на что мы уже имели возможность указать), что гунны уже были глубоко пропитаны влиянием китайской цивилизации, и многие из них стали покровителями или даже адептами китайской науки и литературы.

После захвата Лояна гуннами начинаются китайские «темные века». Однако с учетом гуннского знания традиционной культуры Поднебесной империи и отношения к ней, эти века были не такими уж темными, а разрыв между ранним и более поздним периодом цивилизации был куда менее резким, чем в Европе. Кроме того, не будем забывать, что, хотя гуннам удалось схватить китайского императора и разрушить китайскую столицу, им никогда не удавалось стать хозяевами всего Китая. Таким образом, какая-то часть Китая всегда оставалась независимой, и китайские интеллектуалы и образованные люди могли найти там убежище.

Например, в 311 г., в период, который на данный момент нас не особенно занимает, китайцы еще оставались хозяевами обширного региона в бассейне реки Янцзы и к югу от него. Кроме того, в северо-восточной и северо-западной части Китая оставались большие районы, находившиеся в руках военных командиров, сохранивших верность Поднебесной.

Если бы гунны в полной мере использовали возможности, которые давал им захват императора и императорской столицы, они, возможно, смогли бы обеспечить себе контроль на всей территории Поднебесной империи. Но, к счастью для китайцев, гунны упустили эту блестящую возможность – во многом благодаря личным качествам своего правителя Лю Цзуна.

Лю Цзун, по-видимому, потерял голову от грандиозных побед, достигнутых гуннскими войсками. Он стал исключительно упрям и высокомерен. Но что еще хуже, он стал еще больше, чем ранее, зависим от своих страстей и подвергал интересы гуннов опасности из-за неспособности сдерживать свои желания.

Существует множество рассказов об эксцентричном поведении Лю Цзуна в годы, последовавшие после захвата Лояна. Однажды он приказал немедленно казнить двух камергеров из-за того, что на императорский стол поставили слишком мало свежей рыбы и крабов (к которым он имел особое пристрастие). Вскоре после этого он казнил своего главного архитектора, поскольку тот запоздал с окончанием строительства одного из императорских дворцов. В другой раз Лю Цзун велел предать смерти одного из своих высших сановников только за то, что тот высказался против прогулок императора в сопровождении, как ему казалось, слишком малочисленного эскорта. Этот приказ был настолько возмутительным, что вдовствующая императрица (мать Лю Цзуна) на три дня отказалась от еды в знак протеста. К протесту присоединились и другие высокие персоны двора, включая его любимого брата и любимого сына, и на сей раз Лю Цзуну пришлось уступить. «Я был пьян, когда приказал казнить его, – наивно заявил он, – и этот приказ не отражал моих истинных намерений». В результате чиновник не только получил прощение, но был повышен до ранга князя.

В этих приступах гнева не было ничего хорошего, но еще хуже было то, что Лю Цзун стал пренебрегать желаниями и потребностями своей главной опоры – армии. Ресурсы казны, вместо того чтобы тратиться на снаряжение войска, которому еще предстояло завоевывать оставшиеся части Китая, пускались на роскошное содержание праздного императорского двора. Огромные суммы ушли на строительство и меблировку более четырнадцати дворцов в гуннской столице Бинъяне. Такое впечатление, что эту масштабную программу по строительству дворцов породил не столько интерес Лю Цзун к архитектуре, сколько тот факт, что ему требовалось множество мест, где он мог бы держать бесчисленных наложниц, которыми он себя окружил. Со временем гуннский император все больше превращался в заложника своей похоти. В конце концов он создал себе огромный гарем, всем обитательницам которого полагались роскошные условия содержания независимо от того, насколько велики были финансовые потребности государства в других сферах.

Общественное мнение приходило в ужас от того, какие огромные суммы тратились на императорский гарем, но, как ни странно, еще больший шок вызвало то, что Лю Цзун возвел двух своих наложниц в ранг настоящих императриц. Поскольку у него уже была законная супруга, это означало, что Китай угостили зрелищем трех императриц, царствующих в одно и то же время. Китайцы давно привыкли к тому, что их правители наслаждались всеми радостями полигамии, но в прежние времена императоры ограничивались одной законной супругой, а другим дамам, которых они выбирали, приходилось довольствоваться рангом наложниц. Поэтому поведение Лю Цзуна вызвало не меньше критики, чем если бы Людовик XV попытался сделать мадам Помпадур второй королевой Франции. Один из высших сановников двора публично высказался против подобного поведения, а когда его протест оказался безуспешным, ему удалось раздуть такой скандал в отношении одной из новых императриц, что бедная дама покончила с собой. Но даже эта трагедия не привела к устойчивому улучшению положения, поскольку вскоре после нее император выбрал себе другую наложницу, которая заняла освободившееся место умершей.

Возможно, пристрастие Лю Цзуна к дамам из его гарема можно было бы сделать не таким вопиющим в глазах общества, если бы помимо развлечений со своими наложницами он продолжал проявлять активный интерес к общественным делам. Но, к несчастью для страны, он проводил в гареме все больше и больше времени, а однажды не появлялся на глаза министрам своего двора в течение ста дней. Таким образом, все государственные дела оказались полностью в руках придворных и чиновников, которые в отсутствие сильного лидера разделились на мелкие фракции, которые постоянно интриговали и грызлись между собой.

Неудивительно, что при таком положении дел гунны начали сдавать позиции. Коренные китайцы смогли укрепить свое положение на юге, а со стороны гуннов не предпринималось никаких попыток вторгнуться в этот регион. В северо-восточной части Китая одному или двум китайским военачальникам удалось набрать новую армию и захватить ряд стратегических пунктов. Один из принцев прежней императорской фамилии был провозглашен императором (он считается четвертым императором династии Цзинь), и после короткой, но блестяще проведенной кампании он смог обеспечить себе контроль на значительной части Северо-Западного Китая. Вскоре после этого он сделал своей столицей древний исторический город Чанъань (служивший столицей династии Ранняя Хань) и воссоздал там административную систему, которую надеялся рано или поздно распространить на всей территории Поднебесной империи.

Не менее опасным для империи гуннов был тот факт, что в Южной Монголии и вдоль всего крайнего севера Китая грозные кочевники сяньби под предводительством клана Тоба упорно наращивали свою силу и влияние, угрожая в скором времени стать доминирующим фактором дальневосточной политики. В довершение этих неприятностей китайцы (то есть династия Цзинь) и клан Тоба на тот момент поддерживали самые дружественные отношения – в значительной степени благодаря их общей ненависти к гуннам. В 315 г. император Цзинь в надежде побудить Тоба напасть на гуннов пожаловал вождю Тоба титул «царь Дай».

Даже случайному наблюдателю очевидно, что империя гуннов оказалась перед лицом критической ситуации. Если бы все зависело только от бездельника Лю Цзуна, империя быстро развалилась бы на части. Но гуннские войска были еще целы, и ими командовали способные военачальники, поднявшиеся к власти в период царствования прозорливого отца императора. Около 316 г. некоторые из этих военачальников начали брать дело в свои руки.

Бывшему бандиту Ши Лэ, который отвечал за большую часть гуннских войск, находившихся в Северном Китае, удалось победить китайского военачальника, который был главной опорой императора Цзинь в этом регионе. Еще большая слава выпала на долю волосатого альбиноса Лю Яо, отвечавшего за гуннские войска в Северо-Западном Китае, в обязанности которого входило проведение кампании против нового императора Цзинь и захват его новой столицы, города Чанъань. Лю Яо уже сделал несколько безуспешных попыток захватить этот город, но в 316 г., сделав выводы из своих ошибок, он смог окружить Чанъань со всех сторон и лишить оборонявшихся китайцев поступления продовольствия и подкреплений. В скором времени все жители города оказались на грани голода. Злополучный император, оценив масштаб страданий, решил немедленно сдаться, чтобы положить конец подступавшему голоду.

В этот момент один из главных китайских военачальников из осажденного Чанъаня решил сделать смелый шаг в погоне за славой и фортуной. Зная, что его хозяин в любом случае намерен сдаться, этот военачальник тайно отправил своего сына в лагерь гуннов с предложением, что он, военачальник, позаботится о том, чтобы император сдался, если получит от гуннского двора соответствующую награду. Главнокомандующий гуннов Лю Яо, видимо, почуял подвох, потому что он мгновенно снес посланцу голову и воскликнул: «Долг каждого военачальника – поступать честно и праведно. За все пятнадцать лет, что я командую армией, я ни разу не унизился до того, чтобы побеждать за счет предательства, не сделаю этого и в этот раз. Передайте военачальнику, чтобы он дрался до последнего вздоха, потому что, если я схвачу его, он заплатит жизнью за попытку предательства».

Благородные слова. Но если посмотреть на записи о Лю Яо в других обстоятельствах, то окажется, что его уверенность в собственной праведности скорее поза.

Он прекрасно знал, что осажденные китайцы едва стоят на ногах, но предпочел прославиться, взяв китайскую столицу силой своего оружия, чем если бы позже все стали считать, что китайский император пал жертвой предательства. Так или иначе, но Лю Яо немедленно возобновил атаку, и вскоре после этого император, чувствуя, что дальнейшее промедление бесполезно, переоделся в простую одежду, которую надевали преступники, следовавшие на казнь, сел в маленькую повозку, которой правил сам, а его главные министры оделись как кули. В таком виде несчастный правитель выехал из городских ворот и направился в лагерь гуннов.

Вскоре после этого Лю Яо и его войска с триумфом вошли в город. Лю Яо сдержал свое слово, и китайский военачальник, пытавшийся вступить в предательские переговоры, был казнен, а с императором и его верными министрами обошлись уважительно. По крайней мере, на тот момент. Дальнейшая судьба этого императора оказалась очень похожей на судьбу его предшественника. После того, как его перевезли в столицу гуннов, ему были оказаны демонстративные почести, присвоен титул маркиза и должность камергера гуннского двора. Однако через год или два, когда он оказался центром китайских интриг, император был казнен.

В 316 г., на который приходятся успешные гуннские кампании в Северо-Восточном и Северо-Западном Китае, произошли серьезные изменения у грозных Тоба, на тот момент сделавшие их неопасными. В тот год вспыхнула гражданская война между правителем Тоба и его старшим сыном, в результате которой оба погибли. После дальнейших боев был выбран новый правитель, но эти усобицы так ослабили Тоба, что гунны на какое-то время почувствовали себя вне опасности с этой стороны.

В начале 317 г. гуннская империя оказалась в исключительно благоприятном положении. Практически весь Северный Китай вошел в ее состав. Оставшиеся китайские войска, разбросанные по территории Южного Китая, были совсем слабыми и дезорганизованными, и почти наверняка решительная кампания в этом регионе могла бы сломить тех, кто еще оставался верным делу китайской независимости.

Однако из-за безразличия и легкомыслия своего суверена гунны снова упустили блестящую возможность стать хозяевами всего Китая. Вместо того чтобы собраться и предпринять дальнейшую решительную кампанию, Лю Цзун продолжал развлекаться с женщинами и был доволен тем, что государственные дела идут сами собой. В результате интриги различных фракций гуннского двора становились все активнее и злонамереннее, пока в конце концов не привели к смерти одного из принцев гуннской императорской семьи, подававшего большие надежды.

У обитателей древней гуннской империи всегда существовало некоторое сомнение насчет того, правильно ли передавать трон от отца сыну (как в Китае) или от старшего брата младшему брату. Несмотря на то что теперь уже много поколений гуннов жили в Поднебесной империи и впитали многие китайские представления о социальных и законодательных основах, по поводу этого положения они по-прежнему сомневались. В очередной раз эта проблема всплыла как раз вовремя. У гуннского императора был любимый брат, вернее, сводный брат по имени Лю И и любимый сын по имени Лю Цань, и его императорское величество испытывал определенные трудности с тем, чтобы определить, кто из этих двоих должен стать его преемником на «троне дракона». Долгое время законным наследником считался брат императора Лю И, а сын Лю Цань, занимавший пост премьер-министра, уверенно забирал себе в руки все больше и больше власти. Вскоре стало очевидно, что он не намерен допустить, чтобы его лишили того, что он считал своим законным правом, а именно трона.

В принципе, большинство обитателей гуннской империи считали естественным, что трон следует передавать от отца к сыну, но дело сильно усложнялось тем, что брат императора был исключительно умным, способным человеком с большой страстью к справедливости и праведности, тогда как сын был беззастенчивым порочным распутником. Вскоре стало ясно, что общественное мнение настроено категорически в пользу Лю И, как человека более достойного занять императорский трон. Лю Цань, снедаемый завистью, решил уничтожить соперника.

Брат императора Лю И отвечал за императорскую гвардию, лагерь которой располагался на небольшом расстоянии от столицы. Однажды Лю Цань отправил к своему дяде гонца с донесением, что в столице случился бунт, и попросил прислать некоторое количество войск для подавления беспорядков. Лю И поверил, что донесение правдиво, и приказал части своих войск идти в столицу.

Не успели эти воины прибыть на место действия, как коварный Лю Цань отправил императору сообщение, где утверждал, что его соперник явно затевает государственный переворот, и потребовал его немедленного ареста. Император поверил или по меньшей мере наполовину поверил этой дикой истории и отдал приказ схватить и разоружить Лю И. Лю И не сопротивлялся – это само по себе доказывало, что он не вынашивал никаких мятежных планов, – но подозрения никуда не делись. Его лишили статуса законного наследника и понизили в звании. Однако Лю Цань не удовлетворился этими мерами. Опасаясь, что его соперник снова вернет себе благосклонность правителя, мстительный принц отправил эмиссара, чтобы убить несчастного Лю И. Убийство было исполнено должным образом, и хотя император в конце концов пришел к выводу, что его брат невиновен, и глубоко сожалел о содеянном, ему ничего не оставалось, как признать своим законным наследником коварного Лю Цаня.

На следующий год (318 г.) гуннского императора настигла другая, еще более страшная семейная трагедия. В одном из великолепных дворцов, построенных по его приказу, внезапно возник пожар, и он за короткое время превратился в пепелище. В страшном пожарище заживо сгорели более двадцати детей императора. Благодаря большому гарему смерть этих двадцати с лишним принцев и принцесс вовсе не означала, что его императорское величество лишился потомства. Тем не менее эта трагедия погрузила весь императорский двор в глубокую печаль. С нашей точки зрения жаль только, что среди сгоревших заживо принцев не было нового наследника трона, порочного Лю Цаня.

Все это время гуннский двор был настолько занят интригами и трагедиями, что оказался не в состоянии добиться какого-нибудь прогресса в отношении планов по захвату оставшихся частей Китая. В результате жителям Южного Китая, которые никогда не были подвластны гуннам, хватило времени, чтобы консолидировать свои силы и восстановить систему управления. На трон взошел еще один из многочисленных принцев дома Цзинь. Но этот новый император (который считается пятым императором династии Цзинь) проявил осторожность и разместил свою ставку не где-то на севере Китая, где он постоянно подвергался бы нападениям гуннов, а в городе Цзянькан, что соответствует современному городу Нанкин.

Перенос китайской столицы в Цзянькан знаменует начало очень важной эпохи в истории Поднебесной империи. До этого времени китайская политическая и культурная жизнь была неизменно сосредоточена на севере, вдоль берегов Хуанхэ (Желтой реки). Южной границей Китая, как такового, многие века служила река Янцзы.

Во времена великой династии Хань китайцы обеспечили себе политический контроль над регионами к югу от Янцзы, но огромная территория оставалась заселенной племенами, которых китайцы считали варварами и которые были чужды китайцам по языку и культуре. После переноса китайской столицы в Цзянькан ситуация коренным образом изменилась. Мириады китайцев из Северного Китая, гонимые страхом перед гнетом гуннов, переместились в южные земли. Перейдя Янцзы, они начали колонизировать огромные провинции, расположенные к югу от этой великой реки, оттесняя или поглощая прежних обитателей-«варваров». Южный Китай впервые стал действительно частью Китая как такового, а река Янцзы из его границы превратилась в центр китайской культурной жизни. В то же время в Северном Китае, который политически в течение более двух веков оставался под властью гуннов и других северных кочевников, развивалась культура, во многих важных аспектах радикально отличавшаяся от истинно китайской культуры, существовавшей в южной Китайской империи.

Но, хотя южной империи было суждено долгое и во многом славное существование, в первые годы после воцарения нового императора в Цзянькане эта новая империя была очень слабой и хрупкой конструкцией, и гунны считали, что смогут победить ее без большого труда. Однако, пока гунны строили большие планы об окончательном завоевании этого региона, Лю Цзун внезапно заболел и умер. В результате драматических и трагических событий, последовавших за смертью этого правителя, вся гуннская империя оказалась во власти смуты, и прошло много лет, прежде чем гунны снова смогли предпринять серьезные попытки по завоеванию юга Китая.

Лю Цзун (Цун) умер в 318 г., и его преемником стал законный наследник, мстительный и порочный Лю Цань. Новый правитель, не теряя времени, добавил к своей непопулярности ряд новых опрометчивых шагов. Опасаясь, как бы два его брата, которые пользовались серьезной поддержкой в некоторых армейских кругах, не организовали заговор, он сразу же приказал предать обоих смерти, даже не пытаясь имитировать какой-нибудь суд. Он вступил в связь как минимум с четырьмя наложницами своего покойного отца, чем вызвал возмущение значительной части своих подданных. Как и его предшественник, Лю Цань был большим охотником до наслаждений в женском обществе и вскоре стал проводить большую часть своего времени в гареме, предоставив ведение государственных дел своему министру-фавориту, который по стечению обстоятельств был не гунном, а китайцем по имени Цзинь Чжунь.

Прошло немного времени, и Лю Цань был наказан за свои преступления. Его китайский фаворит Цзинь Чжунь решил предать своего хозяина. С небольшим отрядом воинов он ворвался во дворец и убил не только императора Лю Цаня, но и всех остальных членов императорской фамилии, до которых смог добраться, не разбирая пола и возраста.

Цзинь Чжунь прекрасно знал, что в гуннской империи гунны составляли лишь небольшую часть от всего населения и что они были крайне нелюбимы огромным большинством китайцев. Играя на этой ненависти, он надеялся завоевать славу и всеобщее одобрение своим действиям, выпустив прокламацию, где говорилось, что претензии гуннов на трон Китая несправедливы, и потому, убив гуннского правителя, он совершил высокопатриотичный акт. Чтобы подтвердить, что отныне китайцами должны править китайцы, он сам сел на трон, назвав себя, однако, не императором, а всего лишь царем Хань.

Фактически смерть Лю Цаня и захват трона его убийцей знаменуют конец так называемой династии Хань, основанной гуннами. Созданная в 304 г. и резко оборвавшаяся в 318 г., эта династия правила в общей сложности всего пятнадцать лет, но даже за этот короткий период ее правители радикально изменили судьбу Восточной Азии. Эти правители или, скорее, их военачальники схватили и убили двух китайских императоров, взяли историческую столицу Китая и вынудили коренных китайских правителей искать убежища в далеких южных землях.

Глава 15

Гунны в Китае – вторая фаза

Несмотря на то что в 318 г. гуннская династия Хань закончилась, это еще не было концом периода доминирования гуннов в Северном Китае. Предполагаемому реставратору китайской независимости Цзинь Чжуню суждено было совсем недолго купаться в лучах славы на троне, добытом неправедным путем. Получив трон с помощью убийства, он сам был убит спустя всего несколько месяцев. Вслед за этим убийством на трон был посажен сын узурпатора по имени Цзинь Мин, что должно было поддержать идею китайского верховенства. Однако вскоре гунны смогли отомстить за кровавое деяние, совершенное над их правителем.

В тот момент, когда совершался государственный переворот, два самых главных гуннских лидера – альбинос Лю Яо и бывший бандит Ши Лэ – отсутствовали в столице. Лю Яо командовал другой гуннской армией на северо-западе Китая, а Ши Лэ командовал гуннской армией на северо-востоке Китая. Услышав новость об убийстве их суверена, оба полководца двинулись в столицу, полные решимости сбросить узурпаторов Цзинь и восстановить гуннскую гегемонию. Они двигались медленно и осторожно, но в конце концов обеим армиям удалось добраться до столичного города Бинъян, и его китайским правителям не оставалось ничего иного, как сдаться. Зная репутацию Ши Лэ как жестокого и безжалостного воина, злополучный «царь» Цзинь Мин решил, что ему будет безопаснее вместе со всем своим двором сдаться Лю Яо. Но если он ожидал, что к нему проявят какое-то милосердие, то быстро понял, что ошибся, поскольку Лю Яо немедленно приказал, чтобы все – и мужчины, и женщины, даже отдаленно связанные с домом узурпаторов Цзинь, – были преданы смерти.

Но хотя убийство гуннского императора Лю Цаня было, таким образом, с лихвой отомщено, повернуть время вспять и официально восстановить династию Хань, посадив на трон кого-нибудь из потомков Лю Цаня, оказалось невозможно. В начале своего правления Лю Цань во избежание проблем сам перебил всех своих близких родственников. К тому же именно Лю Яо и Ши Лэ восстановили власть гуннов, и, как гласит древняя пословица, известная не только в Китае, «трофеи принадлежат победителям».

Сначала львиную долю этих трофеев забрал Лю Яо. Как было упомянуто ранее, Лю Яо имел знатное происхождение, будучи членом гуннской императорской фамилии и дальним родственником покойного императора гуннской династии Хань. Умный и образованный человек, он помимо этого сделал блестящую военную карьеру. Поэтому неудивительно, что, заняв трон императора, он не встретил серьезных возражений. Но, несмотря на это, новый император чувствовал необходимость порвать с прошлым и провозгласить новую эру. Гуннская столица Бинъян была сожжена дотла во время недавних беспорядков, и вместо того, чтобы восстанавливать эту столицу, Лю Яо решил перенести свою администрацию на запад, в древний город Чанъань, который когда-то был столицей династии Ранняя Хань и ассоциировался с воспоминаниями о славных страницах прошлого. Кроме того, чтобы еще яснее обозначить начало новой эры, Лю Яо изменил имя династии с Хань на Чжао.

И все с новой династией могло бы пойти хорошо, если бы она смогла утихомирить амбициозного Ши Лэ – другого великого гуннского лидера того периода. Но это оказалось неразрешимой проблемой. В знак признания своих заслуг Ши Лэ получил пост великого маршала империи и возвысился до князя. На первое время этого было достаточно, чтобы удовлетворить его тщеславие, но вскоре между великим маршалом и его номинальным господином возникли разногласия. Император Лю Яо сделал большую глупость, убив эмиссара Ши Лэ на том основании, что он шпионил за ним, и после этого между двумя главными лидерами гуннов начались открытые военные действия.

В 319 г. Ши Лэ окончательно отрекся от верности Лю Яо и его двору в Чанъане и провозгласил себя правителем независимого царства, куда входила большая часть Северо-Восточного Китая. Его столицей стал город Сянго, расположенный недалеко от современного Пекина. С точки зрения историков, Ши Лэ внес еще большую путаницу, поскольку тоже назвал свое новое царство царством Чжао. Поэтому, чтобы избежать неразберихи, созданную Лю Яо в Северо-Западном Китае империю Чжао стали называть Западной Чжао, а царство, созданное Ши Лэ в Северо-Восточном Китае, – Восточной Чжао.

В течение нескольких лет после разделения гуннских владений на два государства правители этих государств наслаждались вполне благополучным существованием. И Лю Яо и Ши Лэ создали достаточно эффективные системы управления, которые смогли распространить на все районы своих владений соответственно. Обоим правителям удалось сдержать «варварские» народы, обитавшие сразу же за пределами их границ. Пограничные кампании Лю Яо были направлены против цянов (тибетцев), тогда как Ши Лэ должен был следить за различными племенами сяньби, обитавшими к северу и северо-востоку от его царства.

И Лю Яо и Ши Лэ временами удавалось наносить удары коренной Китайской империи Цзинь, располагавшейся на юге. Эти удары были по большей части довольно эффективны, но битвы между гуннами и китайцами не шли ни в какое сравнение с теми ударами, которыми эти два гуннских суверена обменивались друг с другом. В течение нескольких лет в этой почти непрерывной войне между Западной и Восточной Чжао ни одна из сторон не могла обеспечить себе существенного преимущества. Вместе с тем ни одна из сторон не желала заключать мир, пока другая сторона не будет окончательно разгромлена.

Наконец, в 328 г. произошло величайшее сражение между двумя гуннскими царствами. Во время кампаний, предпринятых в начале этого года, армиям Западной Чжао под предводительством Лю Яо сопутствовал неизменный успех, и двор его соперника Ши Лэ пребывал на грани паники. Сам Ши Лэ сохранял хладнокровие. Он собрал новую армию, встал во главе и выступил на запад. За счет применения блестящей тактики Ши Лэ удалось застать противника врасплох. В тот момент, когда началась главная атака, Лю Яо давал пир и был уже изрядно навеселе. Заслышав сигнал тревоги, подвыпивший монарх вскочил на коня и ринулся в бой. Однако он не мог преодолеть действие спиртного и через некоторое время рухнул с лошади в пьяном угаре.

Это падение решило исход битвы, а вместе с ней и судьбу империи Лю Яо. Услышав, что их вождь упал, но, не зная причины, воины тут же решили, что все пропало, и стали торопливо отступать. Сам Лю Яо не мог двинуться с места и вскоре был взят в плен. Его с триумфом привезли в столицу Ши Лэ, где поверженного монарха попытались заставить приказать своим сыновьям, которые еще оставались на свободе, отказаться от дальнейшей борьбы. Несмотря на эти усилия, Лю Яо до конца остался несломленным и отправил сыновьям письмо, в котором приказывал, не обращая внимания на его положение, продолжать драться до последнего. Из-за своей упрямой храбрости несчастный Лю Яо был немедленно казнен. Но его сыновья выполнили приказ отца должным образом и продолжали опустошительную войну, сколько смогли. Однако некоторые из их военачальников оказались предателями, и в результате, хотя и по прошествии многих месяцев, эти гуннские принцы, последние отпрыски древней гуннской императорской фамилии, были схвачены и убиты.

К концу 329 г. Ши Лэ полностью сломил сопротивление бывшей империи Западная Чжао и, добавив ее территорию к своим собственным владениям, стал практически безраздельным хозяином всего Северного Китая. Слава Ши Лэ разнеслась далеко по всей Северной и Центральной Азии, и в скором времени ему уже слали дань не только полуварварские обитатели Маньчжурии и Северной Кореи, но и цивилизованные города-государства Кашгарии и другие регионы Западного края.

До сих пор Ши Лэ довольствовался просто титулом царя. Однако к 330 г. всем стало очевидно, что он самый значимый единоличный правитель во всей Восточной Азии, поэтому его министры стали уговаривать Ши Лэ взять наконец более высокопарный титул императора. К тому времени он собрался перенести свою столицу. Когда власть царства Чжао ограничивалась только Северо-Восточным Китаем, маленький город Сянго очень хорошо подходил для размещения его администрации, тем более что он находился неподалеку от географического центра государства. Но теперь, когда царство Чжао стало большой империей, владевшей всем Северным Китаем, настала необходимость перенести место пребывания правительства дальше на юго-запад. После некоторых раздумий новоявленный император решил, что будет хорошо иметь две столицы: одну в городе Йе (Е), из-за его хорошего стратегического положения, другую в Лояне, который ассоциировался со славным прошлым Китая.

Учитывая все недостатки Ши Лэ в смысле его происхождения и образования, из него вышел на удивление хороший правитель. Если вспомнить, что он был сыном мелкого вождя практически варварского племени, что в юности он был рабом, а затем стал известным бандитом, что он не получил никакого регулярного образования и до конца своих дней не умел ни читать, ни писать, остается только удивляться, что, согласно китайским летописям, Ши Лэ прославился как покровитель литературы и учености. Как мы уже отмечали, этот правитель имел привычку возить с собой книги китайских классиков, которые ему читали вслух, и, по рассказам, его замечания относительно характеров героев и злодеев былых времен указывали на острый ум. Поскольку Ши Лэ очень беспокоился, чтобы его потомки не выросли такими же неграмотными, он основал несколько школ. Время от времени Ши Лэ приезжал в эти школы с инспекцией и раздавал призы ученикам, показавшим себя самыми прилежными и учеными.

Хотя таким образом Ши Лэ демонстрировал свое покровительство традиционной китайской классике, что, в свою очередь, означало покровительство конфуцианской философии, деятельность этого гуннского правителя говорит о том, что его ум был открыт и для других идей. Среди самых почитаемых персон его двора был буддийский монах индийского происхождения по имени Будда Чинга (Дзиньга), под влиянием которого буддизм впервые начал играть важную роль в жизни Китая. Несмотря на то что буддизм появился в Китае более двух веков назад, до тех пор, пока на троне сидели коренные китайские правители, он всегда оставался всего лишь малоизвестной малочисленной сектой, и основными его приверженцами были выходцы из Индии и Центральной Азии.

Под покровительством, которое Ши Лэ оказывал Будде Чинге (Дзиньге), началась новая эра буддизма в Китае. Он стал первой и официально признанной религией и в результате медленно, но верно начал охватывать все более широкие слои китайского населения. Параллельно с его распространением развивалась великая школа буддийского искусства, использовавшая по большей части индийские и центральноазиатские прототипы (многие из которых изначально имели греческое происхождение). Этой новой религии и этому новому искусству суждено было сыграть очень важную роль в дальнейшем развитии китайской культурной и общественной жизни и повлиять даже на тех мыслителей и художников, которые сознательно придерживались антибуддийских представлений.

Тот факт, что буддизм и буддийское искусство развивались на севере Китая быстрее, чем на юге, плюс то, что это развитие имело место именно в то время, когда север страны политически находился под властью гуннов и других «варваров», тоже имеет значение. Если бы коренные китайцы оставались хозяевами северной части Поднебесной империи, очень вероятно, что буддизм никогда не смог бы получить реальное влияние среди народов Дальнего Востока.

Из сказанного выше очевидно, что покровительство, оказанное Ши Лэ монаху Будде Дзиньге (Чинге), имело огромное историческое значение. Но следует также заметить, что величие Ши Лэ как правителя не ограничивалось его покровительством конфуцианскому и буддийскому знаниям. Он очень активно интересовался материальным благополучием своей империи. Его чиновники получили специальный приказ делать все возможное, чтобы расширять и улучшать все, что связано с земледелием и производством шелка. В результате в период его правления крестьяне-землепашцы достигли невиданного за последние сто лет благополучия и процветания.

Еще в бытность военачальником, стремившимся сделать карьеру, Ши Лэ был виновен в нескольких актах вопиющего предательства. Однако, добившись устойчивого положения на троне, гуннский лидер, похоже, выполнял свои обязанности достаточно добросовестно. Особенно отмечалась его верность и хорошее отношение к своим доверенным министрам и слугам – качество, которое стоит отметить, особенно если вспомнить капризы и жестокости в отношении подчиненных, совершенные многими предшествующими и последующими правителями Поднебесной империи.

Но самое главное, из китайских текстов видно, что Ши Лэ обладал неизменным самообладанием. В то время как многие гуннские лидеры из императорского дома Лю, несмотря на свои таланты, давали волю лени, пристрастию к вину или женщинам, Ши Лэ был слишком спокойным и осторожным правителем, чтобы стать рабом своих страстей. В своей личной жизни он по большей части отличался умеренностью и скромностью, и хотя, как все азиатские властелины, имел большой гарем, никогда не поддавался женским интригам и всегда крепко держал государственные дела в собственных руках.

Учитывая все эти факты, немного жаль, что царствование Ши Лэ оказалось таким коротким, но он был уже старым (родился в 274 г.), когда занял императорский трон, и всего через три года (333 г.) внезапно умер. Его наследником на троне стал один из сыновей, но новый правитель оказался не более чем марионеткой в руках племянника покойного императора по имени Ши Ху. Поначалу Ши Ху довольствовался должностью премьер-министра, но уже тогда было очевидно, что он намерен захватить всю власть в государстве.

Когда некоторые члены императорской семьи стали выказывать недовольство этой узурпацией, Ши Ху быстро казнил вдовствующую императрицу и нескольких сыновей Ши Лэ. На следующий год после этих событий (334 г.) Ши Ху решил окончательно и официально захватить власть. Марионеточный император был смещен (вскоре после этого его и его супругу тоже казнили), и амбициозный Ши Ху официально занял трон.

Ши Ху царствовал пятнадцать лет (с 334 по 349 г.), и этот период стал апогеем гуннского владычества в Китае, по крайней мере с точки зрения внешних атрибутов и великолепия. Несмотря на то что в молодости Ши Ху был известным командующим конницы своего дяди, взойдя на трон, он посвятил большую часть своего времени делам невоенным. Следуя по стопам своего дяди, он с большим удовольствием изображал покровителя искусства и литературы. А в той благосклонности, которую он демонстрировал в отношении буддизма и буддийских монахов, он даже превзошел Ши Лэ. Главного выразителя идей буддизма того периода Будду Дзиньгу (Чингу) осыпали подарками. Более того, он даже имел возможность оказывать существенное влияние на государственные дела.

В начале своего царствования Ши Ху выпустил прокламацию, в которой не только разрешал своим подданным делать пожертвования буддийским монастырям, но и самим становиться буддийскими монахами. Это был очень важный шаг. До этого момента практически все буддийские монахи в Китае были иностранцами, и, как следствие, буддизм оставался малочисленной инородной сектой. Теперь все изменилось. Прокламация вызвала огромное сопротивление со стороны ученых конфуцианцев, допущенных ко двору императора. Но Ши Ху остался тверд в своем решении, и вскоре буддийские храмы и монастыри начали появляться во всех частях страны, и их заполнили тысячи верующих и монахов коренного китайского происхождения.

Особенно много времени и энергии Ши Ху уходило на архитектурные проекты. У него по-прежнему было две столицы: одна в Лояне, другая в Йе (Е), но в основном его занимали императорские дворцы в Йе (Е), и на них же тратилось больше всего денег. Рассказывают, что большинство каменных построек в этих дворцах покрывали вырезанные из камня барельефы. Кровля была сделана из глазурованных специальным образом и покрытых лаком плиток. Дворцовые колонны украшали серебряные пластины, а с крыши свисали золотые колокольчики, издававшие звон на ветру. По всему дворцу располагались ширмы и занавеси, украшенные нефритом и жемчугом.

Не удовлетворившись созданием новых архитектурных шедевров, Ши Ху пожелал украсить свою столицу произведениями искусства минувших веков. С этой целью он привез в город Йе (Е) бронзовые колокола, отлитые строителем Великой стены Цинь Шихуанди, человеком, который пять веков назад нанес гуннам первое крупное поражение. Столь же странным и неуместным было то, что среди других крупных объектов, привезенных в гуннскую столицу, оказались гигантские бронзовые статуи, созданные при императоре У-ди из династии Хань (140—87 гг. до н. э.) – монархе, разрушившем первую империю гуннов.

Тем не менее благодаря усилиям Ши Ху город Йе (Е) приобрел бессмертную славу. И за исключением Рима, еще не разграбленного варварами, гуннская столица в то время могла считаться, пожалуй, самым великолепным городом мира. Однако следует отметить, что некоторые архитектурные проекты Ши Ху закончились полным провалом. Он потратил уйму денег на строительство подвесного каменного моста через реку к югу от столицы, но, несмотря на огромные расходы, этот величественный объект так и не удалось завершить.

Другое начинание привело к еще более впечатляющему фиаско. Один из императорских камергеров построил гигантский плот, предназначенный для использования во время парадов, которые так любил его императорское величество. На плоту имелся огромный деревянный помост высотой почти 100 футов (30 метров). По бокам располагались платформы, где могли сидеть или стоять не менее 500 придворных, а на самом верху располагался огромный костер, освещавший все вокруг на большое расстояние. Сооружение позволило бы устраивать великолепные зрелища, но, когда помост везли по улицам, кострище перевернулось, и наполнявшее его горящее масло убило множество людей. В результате этой трагедии Ши Ху приказал разрубить пополам камергера, отвечавшего за строительство злополучного сооружения.

Одной из странностей гуннской столицы того времени было то, что большую часть дворцовой охраны составляли женщины. Ши Ху удалось набрать не менее 10 тысяч женщин, исполнявших обязанности по охране императорского города. Некоторым из этих женщин разрешалось заниматься и более женскими делами, как, например, астрология и гадание, но все они должны были в совершенстве стрелять из лука, как стоя на ногах, так и сидя на лошади. Из общего числа этих женщин отобрали тысячу, чтобы сделать из них специальную гвардию для охраны императора. Эти амазонки – все они были прекрасными наездницами – одевались в расшитые шелка и носили фиолетовые головные уборы. В дальних поездках им полагалось сопровождать императора в качестве обычных охранников, а когда он пребывал в своем дворце, в их обязанности, помимо охраны, входило развлекать императора и услаждать его музыкой.

Но хотя Ши Ху большую часть времени тратил, украшая свою столицу, нельзя сказать, что он полностью пренебрегал государственными делами. Несмотря на то что он окружил себя женщинами-воительницами, Ши Ху очень тщательно заботился о содержании регулярной армии. В результате ему удалось, особенно в ранний период своего царствования, повысить престиж гуннской империи на всем Дальнем Востоке.

В начале своего царствования (335 г.) Ши Ху в сопровождении лишь небольшого отряда воинов провел инспекционный тур по южным провинциям империи. Услышав о приближении гуннского императора, правитель китайской империи Цзинь в панике объявил мобилизацию всех своих войск и предпринял лихорадочные усилия по укреплению обороны столицы. Но, когда он узнал, что экспедиция Ши Ху – это не более чем ознакомительная поездка по южным окраинам, он испытал такой стыд за проявленный страх, что приказал казнить многих из тех чиновников, которые предупреждали его об опасности со стороны гуннов. Этот небольшой анекдот, хотя и не имеет особого значения, показывает, что все это время коренные правители Южного Китая занимали оборонительную позицию и по возможности избегали любых недружественных действий в отношении своих северных соседей гуннов.

В тот же ранний период царствования Ши Ху удавалось с большим успехом внушать благоговейный страх и некоторым другим соседям. Среди них первой была группа племен сяньби под предводительством клана Тоба, которая обитала в Южной Монголии и соседствовала с гуннской империей по всей ее северной границе. Второй была тоже относившаяся к сяньби группа племен Мужун, доминировавшая в Южной Маньчжурии и примыкающих районах. Третьим было маленькое государство Лян, находившееся в самой северо-западной части Китая и отделявшее собственно Китай от Кашгарии.

С первой группой, а именно с царством Тоба на севере, Ши Ху ни разу не пришлось иметь серьезных проблем. Несмотря на то что Тоба всегда представляли потенциальную угрозу любой империи, возникавшей в Северном Китае, они постоянно страдали от внутренних распрей, и в результате гуннам никогда не приходилось вести против них активные военные действия. Именно от одной из таких гражданских войн Ши Ху и его двору удалось получить большое политическое преимущество. Когда один из правителей Тоба лишился трона в результате восстания (335 г.), он бежал на юг и нашел приют в гуннском дворе. Через два года (337 г.) этот беженец, в значительной степени с помощью гуннов, смог вернуть себе бразды правления, и, как следствие, в течение нескольких лет после этого царство Тоба оставалось объектом влияния Ши Ху.

Столь же успешно Ши Ху действовал на северо-востоке, где ему без особых усилий удалось добиться номинального признания верховенства. Южная Маньчжурия в этот период была населена различными группами племен сяньби, из которых самым значимым был клан Мужун, позже сыгравший важную роль в истории Китая. Клан Мужун уже был достаточно сильным и влиятельным, и его лидер уже называл себя царем Янь в честь древнего китайского царства Янь, которое когда-то занимало северо-восточную часть Поднебесной империи. Тем не менее, прежде чем Мужуны смогли обеспечить себе господство на равнинах Маньчжурии, им предстояло сразиться с другими племенами сяньби, и до того, как начать эту войну, царь Мужунов решил обезопасить себя от ударов в спину. Имея это в виду, он хотел установить дружеские отношения с гуннами, для чего отправил к ним посольство с формальным признанием верховенства Ши Ху.

Маленькое царство Лян на крайнем северо-западе Китая заслуживает лишь беглого упоминания. Это небольшое владение появилось в районе, где когда-то жили юэчжи и который позже был захвачен гуннами. Однако не стоит забывать, что позднее оно было завоевано и колонизировано китайцами. Главная причина важности этого района заключалась в том, что он служил проходом из Китая в Кашгарию, и это означало, что императору Поднебесной приходилось либо удерживать этот район, либо оставить всякие мысли о политических и торговых отношениях с Западным краем.

В течение нескольких предшествующих лет район Лян находился в руках одного китайского «солдата удачи», который де-факто стал губернатором Западного края и использовал его стратегическое положение как рычаг при ведении переговоров с основными претендентами на роль правителей самого Китая. Временами этот авантюрист открыто правил от своего имени, в другие времена он считал предпочтительным называться наместником далеких императоров дома Цзинь. Однако в течение первого периода царствования Ши Ху он посчитал необходимым номинально признать своим господином гуннского императора.

Несмотря на то что в первый период своего царствования Ши Ху обладал огромным влиянием и престижем, со временем в результате целого рядя неудачных опрометчивых кампаний его слава значительно померкла. Одним из его самых нелепых деяний стала несостоявшаяся кампания против китайской империи Цзинь. Примерно в середине своего царствования (в 342 г.) Ши Ху решил сокрушить своего южного соседа раз и навсегда. С таким прицелом он приказал мобилизовать все ресурсы своих владений. Чтобы получить все необходимое для похода, население обложили огромными налогами. Для уплаты этих налогов одним людям приходилось продавать в рабство своих детей, другие кончали жизнь самоубийством в отчаянии от того, что не могли справиться с непомерными обязательствами. Ничуть не смущаясь этими событиями, император продолжал подготовку, и к концу года у него в строю был миллион воинов.

Прямо перед тем, как повести свою армию на юг, Ши Ху устроил грандиозный пир для высших военачальников. В разгар пира на дворцовую землю опустилась большая стая диких гусей. Это вызвало всеобщее смятение, поскольку появление этих диких птиц считалось очень плохим предзнаменованием. Происшествие это так потрясло императора, что он сразу же приказал отменить всю кампанию. Армию демобилизовали, людей распустили по домам.

Внезапная отмена такой широко разрекламированной кампании сделала гуннский двор всеобщим посмешищем, но не привела к серьезным последствиям, поскольку китайская империя Цзинь была слишком слабой, чтобы воспользоваться внезапным роспуском гуннской армии. Гораздо больше вреда гуннскому государству нанесли неудачные походы Ши Ху на северо-восток и на северо-запад. Провал на северо-востоке произошел из-за того, что Ши Ху не смог сохранить господство над царством Янь, основанным кланом Мужун. Для начала не стоит забывать, что отношения между гуннами и мужунами развивались вполне благоприятно, поскольку правитель мужунов признавал Ши Ху своим господином. Проблемы начались, когда гунны и мужуны решили предпринять совместную кампанию против другой группы племен сяньби, которая обитала на юго-западе Маньчжурии. Ши Ху отправил на северо-восток большую армию, и ей удалось нанести серьезное поражение сяньби, сражавшимся за сохранение своей независимости. Но именно в этот момент гуннскому правителю пришло в голову, что его формальные союзники мужуны недостаточно активно исполняют в этой кампании свои союзнические обязательства. Было решено наказать их за это, и гуннская армия продолжила свое наступление на северо-восток.

Когда царь мужунов услышал о приближении гуннских орд, он оцепенел от ужаса. С большим трудом министрам удалось убедить его не бежать, а ждать нападения гуннов в своей хорошо укрепленной столице (вблизи современного города Мукден [Шэньян]). Однако смертельная бледность лица выдавала страх царя любому, кто его видел, и оказала деморализующее действие на все его войско. Но хотя от правителя было мало толку, некоторые из его высших военачальников оказались на высоте и, предприняв блестящую вылазку, смогли нанести большой урон силам Ши Ху.

Теперь настала очередь гуннов впасть в уныние. Не сумев взять укрепленную столицу мужунов, они начали медленно отступать назад в сторону Китая, но спокойно отойти им не дали. Как только мужуны увидели, что гунны вовсе не так сильны, они воспряли духом и начали ответное наступление. Крупные части мужунской конницы преследовали отступавшую гуннскую армию и смогли нанести ей огромный урон. Более 30 тысяч гуннских воинов были убиты.

Ши Ху, естественно, пришел в ярость от такого поворота событий и на следующий год предпринял несколько новых походов на Маньчжурию в надежде нанести выскочкам мужунам сокрушительное поражение. Для одной из этих экспедиций гуннский император мобилизовал более 500 тысяч воинов, и, поскольку ему хотелось наступать не только по суше, но и по морю, он построил или реквизировал более 10 тысяч судов для транспортировки своих войск. Но даже при такой огромной военной мощи гуннам так и не удалось добиться своей цели. Хотя временами им удавалось сильно углубиться в глубь вражеской территории, гунны не могли ее удержать. После каждой такой кампании мужуны предпринимали успешное контрнаступление, заставляя гуннские войска отступать в Китай. Через несколько лет неэффективной борьбы Ши Ху решил, что с него довольно маньчжурских авантюр. Это означало признание полной независимости клана Мужунов и их так называемого царства Янь, поскольку после успешного завершения этих кампаний мужуны, естественно, отказались признавать даже номинальное верховенство гуннского правителя.

Одним из последствий долгой войны между гуннами и мужунами стал практически полный исход населения, обитавшего вдоль бывшей северо-восточной границы Поднебесной империи. В одном случае, когда гунны временно оккупировали юго-западную часть Маньчжурии, они заставили не менее 20 тысяч семей, проживавших в этом регионе, большая часть из которых, несомненно, принадлежала к племенам сяньби, уйти и поселиться в различных районах Центрального Китая. Несколько лет спустя, как бы в отместку за это, мужуны предприняли похожее насильственное переселение людей. На этот раз мужуны, временно завладевшие северо-восточной частью самого Китая, воспользовались этим обстоятельством и заставили 30 тысяч семей в основном китайского происхождения, обитавших в этом районе, уйти и поселиться в безлюдных районах Южной Маньчжурии.

Такие перемещения людей представляют большой интерес с точки зрения антропологии и создают очевидные трудности в подготовке студентов, желающих изучать расовые особенности тех, кто в наши дни говорит на китайском языке или на каком-либо из туранских языков. Из китайских анналов совершенно ясно, что значительная часть так называемых китайцев из Северного Китая являются потомками тех, кто когда-то говорил на туранском языке, и вместе с тем не менее очевидно, что на протяжении всей истории народы, говорившие на туранских языках, постоянно получали приток китайской крови. Однако на данный момент мы не должны вникать в эти антропологические проблемы, а продолжить изучение судьбы Ши Ху и его гуннского государства.

После решительного отпора, полученного гуннами от мужунов в Маньчжурии, их престиж на всем Дальнем Востоке заметно упал, и в результате несколько других народов, которые до этого добровольно соглашались быть вассалами гуннов, начали снова заявлять о своей независимости. Среди первых, кто это сделал, под главенством клана были племена Тоба, на тот момент разбросанные по всей Южной Монголии. Не будем забывать, что правитель Тоба получил свой трон в немалой степени благодаря поддержке, оказанной гуннами. Но главы государств известны своей неблагодарностью за прошлые политические услуги, и потому неудивительно обнаружить, что в это время клан Тоба вырывается из орбиты гуннского влияния. Чтобы подчеркнуть свой разрыв с гуннами, правитель Тоба демонстративно женился на сестре царя мужунов, который нанес сильный удар по престижу гуннов.

Но, хотя Тоба, таким образом, вступили в брачный союз с другой племенной группой сяньби – мужунами, это не значило, что Тоба стали в каком-то виде подвластны своим соплеменникам, обитавшим в Маньчжурии. Тоба были достаточно сильны, чтобы оставаться полностью независимыми. Более того, в течение всего этого периода сила Тоба неуклонно росла. Новый правитель Тоба оказался очень успешным лидером, и ему удалось объединить разрозненные племена Тоба под своим началом. Объединившись, они смогли взять под контроль многие окружавшие их народы, и в результате их территория быстро увеличилась, простираясь от Маньчжурии на востоке до пункта, расположенного недалеко от Ферганы на западе, и это означало, что помимо Южной Монголии Тоба стали доминирующим фактором в Джунгарии и значительной части Туркестана.

Воодушевленный своим успехом правитель Тоба полностью реорганизовал свое царство. Чтобы стандартизировать систему правосудия в своем огромном государстве, он составил новый кодекс наказаний. Одновременно с этим он создал довольно сложную систему административной иерархии, призванную заменить аморфную племенную структуру, до сих пор преобладавшую у членов клана Тоба. Эта новая система была создана по традиционному китайскому образцу, и, чтобы следить за слаженностью ее работы, на некоторые посты в иерархии были назначены чиновники китайского происхождения.

Добившись стабильной работы системы управления, правитель Тоба пожелал пойти дальше. Он собрал вместе главных племенных вождей и предложил им отказаться, по меньшей мере частично, от их кочевых привычек и создать постоянную столицу. По-видимому, многие из племенных вождей отнеслись к этому предложению благосклонно, но все закончилось ничем из-за решительных возражений матери правителя. Эта энергичная пожилая дама воскликнула: «Мы были кочевниками с незапамятных времен, и именно этому мы обязаны своими успехами. Поселившись за стенами города, мы отдадим себя на милость первой же армии, которой вздумается осадить нас». Старая дама пользовалась таким огромным влиянием среди соплеменников, что даже ее сыну пришлось оставить всякую надежду на то, чтобы склонить своих подданных к оседлому образу жизни.

Гуннский император Ши Ху прекрасно знал об огромной потенциальной силе военной машины Тоба. Поэтому, несмотря на то что он глубоко сожалел об отказе Тоба и дальше признавать его господство, Ши Ху оказался достаточно мудрым, чтобы оставить их в покое, и не предпринимать попыток заставить этих бывших вассалов восстановить их подчиненный статус.

Однако когда третье из вассальных государств, царство Лян на крайнем северо-западе, подняло открытое восстание, он повел себя совсем иначе. Поскольку это царство было сравнительно небольшим по размеру и, как предполагалось, имело посредственную армию, Ши Ху решил предпринять очередную кампанию в надежде хотя бы на этот раз одержать убедительную победу.

Война между гуннской империей и царством Лян велась с отчаянной решимостью с обеих сторон. Неудивительно, что гуннские командующие демонстрировали большое личное мужество, но для гуннов стало настоящим потрясением, что многие из воинов противника проявили не меньшую доблесть. Особенно поразило гуннов поведение коменданта одной маленькой крепости, который, поняв, что у него больше нет ресурсов для обороны, собственными руками задушил жену и всех своих детей, чтобы они не попали в руки гуннов. Какими бы грубыми ни были гуннские воины, они были потрясены этим героическим поступком и устроили поверженному врагу торжественные похороны.

Несмотря на все мужество и решимость противника, поначалу гуннской армии под началом одного из самых способных командующих Ши Ху сопутствовал успех, и несколько городов, подвластных царю Лян, пали под ее натиском. Однако вскоре ход боев изменился, и, потерпев целый ряд поражений, войско гуннов было вынуждено вернуться в Китай, оставив царство Лян полностью под контролем его царя.

Окончательное поражение экспедиционных сил привело гуннского императора в состояние глубокого уныния. Возможно, он впервые понял, что должен оставить всякую надежду стать бесспорным сувереном всей Восточной Азии. Подавленность Ши Ху легко понять, но в то же время необходимо помнить, что ни одна из этих неудачных войн никак не угрожала существованию и независимости его собственного царства. И хотя гунны оказались не способны сокрушить царство мужунов Янь, царство Тоба Дай или китайское царство Лян, совершенно очевидно, что ни одно из этих трех царств не посмело бы начать войну против гуннов, которые продолжали оставаться абсолютными хозяевами большей части Северного Китая.

В действительности для гуннов гораздо более опасными, чем эти иностранные враги, были многочисленные внутренние проблемы, досаждавшие Ши Ху в последний период его царствования. Среди этих внутренних проблем было восстание, вспыхнувшее в юго-западной части его владений вскоре после того, как по стране расползлись вести о поражениях гуннских армий в ходе зарубежных кампаний. В течение недолгого времени (349 г.) это восстание угрожало достичь опасных масштабов, но гунны быстро собрали войска и показали, что, хотя воюя за границей, они могут быть посредственными воинами, по крайней мере способны поддерживать закон и порядок у себя дома.

Но еще печальнее, чем это вооруженное восстание, были постоянные раздоры и интриги внутри самого гуннского императорского семейства. С самого начала своего царствования у Ши Ху возникли большие проблемы с собственными сыновьями, и со временем эти семейные скандалы приобретали все большую остроту. Пару таких скандалов стоит упомянуть подробней. В первый период своего царствования Ши Ху щедро дарил любовь одному из своих сыновей по имени Ши Суй, и этот юный принц был назначен законным наследником трона. Ши Суй вырос лихим храбрым воином, но страдал редкой формой сексуального расстройства под названием садизм, доведенной до крайности. Время от времени он приглашал к себе небольшой кружок своих самых близких товарищей и устраивал роскошную оргию. Одну из обитательниц его большого гарема заставляли нарядиться в лучшие одежды, а затем отрубали ей голову. Отрубленную голову дамы передавали друг другу на блюде, чтобы каждый мог полюбоваться ею. Тело дамы разрезали на части и готовили из него жаркое, которым затем лакомились принц и его веселые приятели.

Конечно, отец принца, Ши Ху, ничего об этом не знал, но он догадывался, что принц ведет беспутную жизнь. Надеясь это изменить, он заставил принца взять на себя множество сложных административных обязанностей. Когда все эти обязанности оказались не выполнены, император приказал хорошенько выпороть сына. Такое наказание страшно возмутило принца, и он решил убить своего отца.

Поскольку Ши Суй не смел открыто взбунтоваться, он придумал хитроумный план убийства императора. Объявив, что очень сильно болен, Ши Суй лег в постель. Затем он отправил своему августейшему отцу послание, где просил смилостивиться и навестить его. Известие о болезни сына очень огорчило Ши Ху, и он сразу же стал готовиться нанести больному визит. Однако в последний момент ближайший советник императора, буддийский монах Будда Дзиньга (Чинга) уговорил Ши Ху не ходить, а послать вместо себя камергера, чтобы тот разузнал все о состоянии больного. Так и поступили. Когда камергер по ошибке был убит, император провел официальное расследование, и весь план раскрылся. Император, естественно, пришел в ярость и тут же приказал казнить принца вместе со всеми его женами и детьми, – всего 26 человек.

Во дворце казненного принца поселили другого сына Ши Ху по имени Ши Сюань, и в течение нескольких лет он мог наслаждаться благосклонностью своего отца. Однако в конце концов (в 348 г., если быть точным) новым любимцем императора стал один из его еще более молодых сыновей по имени Ши Дао, и всем стало очевидно, что император вынашивает мысль сделать этого принца своим законным наследником. Ши Сюань, носивший на тот момент этот титул, был очень недоволен поворотом событий и решил взять дело в свои руки. Но вместо того, чтобы нанести удар своему отцу, он решил убить брата, ставшего новым фаворитом. Убийство совершили нанятые для этого мелкие чиновники, а сам Ши Сюань позаботился об алиби. Однако при тщательном расследовании весь заговор раскрыли, и теперь настала очередь Ши Сюаня заплатить высшую меру за попытку остаться наследником трона. Злосчастного принца подвергли всем возможным пыткам, а затем, пока в нем еще теплилась жизнь, бросили в погребальный костер и сожгли заживо.

В соответствии со старым добрым китайским обычаем жены и дети Ши Сюаня были вынуждены разделить судьбу своего господина и отца. В присутствии августейшего императора их схватили и предали смерти. Казнь одного из этих детей – маленького внука Ши Ху – описана особенно ярко. Этот маленький мальчик был любимцем своего деда-императора, и, когда пришло его время платить за преступление отца, малыш вырвался из рук палачей и, крича от ужаса, вцепился в деда в поисках защиты. Палачи тут же попытались оттащить его. В этой отчаянной борьбе пояс императора, за который держался ребенок, лопнул. Эта душераздирающая сцена тронула даже железное сердце Ши Ху, и он захотел сохранить жизнь ребенку. Но было слишком поздно. Пока он отдавал приказания, палачи уже сделали свое кровавое дело. Случившееся так расстроило императора, что сразу после этого он заболел и слег.

После казни двух принцев, официально назначенных законными наследниками трона, у Ши Ху возникли большие трудности с выбором своего очередного преемника на гуннском троне. Горько разочаровавшись в двух своих самых многообещающих отпрысках, он никак не мог найти нового фаворита, и в результате гуннский двор все больше слабел под властью интриг. У каждого из возможных кандидатов на роль принца находились как горячие сторонники, так и яростные противники среди высших сановников.

Как раз в это время Ши Ху, который так и не смог оправиться от потрясения, вызванного казнью внука, внезапно совсем занемог и умер в 349 г. Сразу же после этого вся гуннская империя пришла в крайнее смятение. Из-за неуверенности в том, кто является законным преемником, началась отчаянная схватка за трон. В течение следующих нескольких месяцев как минимум трех принцев торжественно объявляли гуннским императором, но затем каждый из них был казнен другим предполагаемым преемником.

К концу 349 г. верховная власть перешла в руки четвертого претендента, принца по имени Ши Мин, чьи действия заслуживают отдельного упоминания. Этот правитель, хотя он носил фамилию императорского дома Ши, по сути дела, являлся самозванцем, поскольку был не родным, а всего лишь приемным сыном покойного императора Ши Ху. Китайские источники особенно подчеркивают, что Ши Мин, как и все кровные родственники императора, был гунном по происхождению. Но несмотря на это, он с юных дней связал свою судьбу с китайцами, служившими при дворе гуннов, и о нем часто говорили как о человеке, симпатизировавшем скорее китайцам, чем гуннам. Вскоре после своего воцарения на троне (в 350 г.) Ши Мин почувствовал, что правящая гуннская аристократия начинает относиться к нему с подозрением, и в отчаянной попытке удержать бразды правления предпринял удивительно смелый политический маневр.

Собрав вокруг себя большой отряд рекрутов, набранных среди китайской части населения, Ши Мин внезапно отдал приказ убить всех, в ком течет гуннская кровь. Китайцы, которые никогда не любили своих гуннских хозяев, встретили этот приказ с нескрываемым злорадством, и за несколько недель не менее 200 тысяч гуннов – и низкого, и высокого происхождения, и молодых, и старых, и мужчин, и женщин – были убиты. Поскольку гунны уже давно жили в Китае, они привыкли носить китайскую одежду и свободно говорили по-китайски, и отличить гунна от китайца было не всегда легко. Во всех случаях, когда возникали сомнения, человека все же убивали, и, согласно китайским источникам, китайцы, имевшие большой выступающий нос и густую бороду, следовательно, походившие на гуннов, пали жертвами своих соплеменников.

Резня гуннского населения естественным образом заставила тех гуннов, которым удалось избежать казни, объединиться и оказать отчаянное сопротивление новому режиму. Сплотившись вокруг одного из немногих принцев императорского дома Ши, которому удалось вырваться из кровавой бойни, гуннские мятежники бежали на северо-восток, где смогли захватить город Сянго, с тех пор ставший их ставкой. Из этого центра гуннские мятежники начали ожесточенную войну в надежде, что смогут одолеть предателя Ши Мина и восстановить контроль над Северным Китаем. Но они хорошо сознавали свою слабость, поэтому в дополнение к собственным усилиям эти оставшиеся гунны отправили слезный призыв о помощи своим старым врагам мужунам из Южной Маньчжурии.

В ответ на эту угрозу Ши Мин немедленно выступил на север и начал масштабное контрнаступление на мятежных гуннов, намереваясь стереть их с лица земли. После долгой борьбы, в ходе которой военная удача сопутствовала то одной, то другой стороне, эта цель наконец была достигнута. Вскоре после того, как Ши Мин взял последний оплот гуннов, Сянго (352 г.), гуннский претендент на трон был убит. Но триумф Ши Мина оказался не слишком долгим, поскольку не прошло и нескольких месяцев после подавления гуннского сопротивления, как на сцене появились войска мужунов. Несмотря на то что они пришли слишком поздно, чтобы оказать помощь восставшим гуннам, которые их позвали, мужуны решили, что это не должно их смущать, напротив, теперь они могут и должны воевать на свой страх и риск.

В ожесточенной битве, произошедшей недалеко от современного Пекина, Ши Мин был взят в плен войсками мужунов и в скором времени обезглавлен. После этого мужунам не составило большого труда захватить большую часть территории, которая до этого принадлежала гуннской империи. Только в гуннской столице, городе Йе (Е), они столкнулись с попыткой серьезного сопротивления. Здесь на трон был посажен сын Ши Мина, и в течение нескольких месяцев он и его сторонники храбро сражались, защищая город. Но лишенные возможности пополнять запасы продовольствия, они начали страдать от голода. В конце концов защитники дошли до каннибализма. Особым лакомством у осажденных считалось мясо дам из огромного гарема, собранного бывшими правителями дома Чжао. Но когда даже этот вид пищи иссяк, город пришлось сдать.

Так закончилась последняя фаза гуннского владычества в Северном Китае. Прошло более двух веков, прежде чем этот регион снова обрел местных правителей. Преемниками гуннов, как мы видели, стали сяньби мужуны. В более поздних китайских записях рассказывается, что за мужунами последовала династия тибетского происхождения, а за ней, в свою очередь, – династия Тоба.

В течение всего этого беспокойного времени, когда Северный Китай переходил из рук одних варваров в руки других, у гуннов ни разу не было возможности сделать еще одну попытку воссоздать империю на Дальнем Востоке. Причина, несомненно, в том, что Ши Мин вырезал весь цвет гуннской знати, а те немногие гуннские семьи, которые оставались в самом Китае, были быстро ассимилированы окружающим китайским населением.

Только на бесплодных пустошах дальней северо-западной части Поднебесной империи между Южной Монголией и Китаем смогли сохраниться несколько варварских гуннских племенных групп, ведущих обособленное существование. В следующем веке две из этих групп сделали слабую заявку на обретение власти и славы, создав два небольших царства. Но эти царства ограничивались отдаленными северо-западными территориями, и им никогда не удавалось оказывать сколь-нибудь существенное влияние на Поднебесную империю в целом. По этой причине они заслуживают лишь беглого упоминания.

Первое из этих маленьких государств с центром в Ордосе стало известно как царство Ся. Этот любопытный с точки зрения географии район расположен к северу от Великой Китайской стены, то есть за пределами Китая, но к югу от Желтой реки (Хуанхэ), и значит, за пределами Монголии. Когда Южное гуннское царство распалось на части (в 216 г. н. э.), ряд гуннских племен стали постепенно перемещаться на юго-запад и обосновались в районе Ордоса. Поскольку земли в районе Ордоса не подходят для земледелия, поселившиеся в этих местах гунны сохранили свои кочевые обычаи и, следовательно, в меньшей степени подвергались влиянию китайской цивилизации, чем их соплеменники, поселившиеся в самом Китае и в дальнейшем породившие династии Хань и Чжао, которые, вопреки своему безусловно гуннскому происхождению, во всех своих главных чертах были практически китайцами.

В тот период, когда династии Хань и Чжао правили северной частью Китая, гунны, обитавшие в Ордосе, добровольно подчинились власти своих южных собратьев. Однако после падения этих двух династий ордосским гуннам пришлось самим заботиться о себе. Какое-то время им приходилось туго, поскольку окружающие государства, появившиеся в этот период, устраивали грабительские набеги и заставляли их платить дань. Однако период слабости закончился, и в 407 г. у ордосских гуннов появился вождь и защитник в лице некоего Бо Бо (По По).

Бо Бо являлся прямым потомком одного из последних правителей прежнего Южного гуннского царства, и потому приходился дальним родственником основателю гуннской династии Хань, Лю Юаню. Но в отличие от последнего, Бо Бо не был человеком культурным и образованным и всегда предпочитал вольную бродячую жизнь в седле расслабленному существованию в многолюдном городе. И словно для того, чтобы показать свое презрение к гражданской жизни, Бо Бо никогда не расставался с луком и мечом, даже когда устраивал аудиенции своим министрам. Кроме того, Бо Бо был человеком вспыльчивого нрава и без колебаний срывал свой гнев на каждом, кто оказывался поблизости. Если кто-нибудь осмеливался улыбнуться в его присутствии, ему отрезали губы. Если кто-нибудь осмеливался возражать против того, как ведутся государственные дела, ему отрезали язык. Если кто-нибудь, даже если это был министр, осмеливался взглянуть Бо Бо прямо в лицо, его ослепляли.

В поздний период своего царствования (418 г.) Бо Бо даже удалось захватить древний город Чанъань, который в разные времена был столицей многих династий. Захват этого города сделал Бо Бо хозяином значительной части Западного Китая, и в качестве признания своего нового величия он оставил титул царя и стал называться императором Ся. Некоторые из министров хотели сделать захваченный Чанъань столицей империи. Однако в теплых долинах юга Бо Бо никогда не чувствовал себя как дома, поэтому, оставив сына управлять Чанъанем и окружающими районами, он поспешил назад в любимые ордосские земли. Здесь он продолжал свое варварское, но яркое правление до самой смерти в 425 г.

Империя, созданная жестоким Бо Бо, распалась на части вскоре после его смерти. На троне его один за другим сменили два сына, но они оба ввязались в безнадежные войны с кланом Тоба, который в это время стремительно поднимался к верховенству в Северном Китае. Оба сына Бо Бо были схвачены и убиты воинами Тоба, и в 432 г. империя Ся перестала существовать. С тех пор о гуннах, обитавших в этом регионе, никто ничего не слышал. По-видимому, они были полностью поглощены Тоба.

Последнее из гуннских государств, которое нам предстоит описать, это маленькое царство Северная Лян с центром, расположенным еще западнее упомянутой выше империи Ся, с которой оно существовало примерно в одно и то же время. Возможно, вы помните, что регион, известный как Лян, занимал крайнюю северо-западную часть Китая и был захвачен у гуннов и колонизирован китайцами в период 121–108 гг. до н. э. Однако помимо большого числа китайских колонистов, здесь всегда оставалась значительная часть «варваров», среди которых выделялась большая группа гуннов, являвшихся прямыми потомками обитателей Южного гуннского царства.

В 401 г. н. э. у этих гуннов появился лидер по имени Мэн Сюнь (Мэнсюнь), достаточно заметная фигура, чтобы заработать себе небольшое, но постоянное место в мировой истории. Один из предков этого человека во времена Северной гуннской империи занимал административный пост, именовавшийся «царь Джуку» (Цзюй). В память об этом событии и с целью обеспечить себе поддержку своих соплеменников, которые еще хранили память о былой славе гуннов, Мэн Сюнь решил сделать древний титул своим фамильным именем и с тех пор стал называться Цзюйцюй Мэн Сюнь. Собрав разрозненных гуннов в компактную армию, он разорял окружающие районы, и наконец ему удалось стать хозяином довольно большого и важного региона. Раз за разом меняя титулы на более высокие, он в конце концов стал называться царем Северной Лян.

Однако следует заметить, что этот гуннский монарх так никогда и не посмел присвоить себе титул императора и никогда всерьез не претендовал на верховенство в Поднебесной империи. Он довольствовался тем, что оставался господином в одном из самых важных районов на китайской границе. Его царство контролировало все взаимодействия между Китаем и Западным краем, и именно этот контроль давал Мэн Сюню и его двору большую часть богатства и значимости. Самое интересное и важное в этой связи то, что среди западных государств, с которыми царство Лян поддерживало отношения, было одно, управлявшееся далекими западными (европейскими) гуннами. Из краткого упоминания об этих событиях в китайских хрониках следует, что с большой вероятностью либо сам великий Аттила, либо один из вассальных царей, являвшийся непосредственным подданным Аттилы, отправил к своему дальнему родственнику, гуннскому царю Лян, несколько торговых миссий.

До тех пор, пока Мэн Сюнь был жив, сила и слава этого маленького царства оставалась неизменной. Но после его смерти в 433 г. его сын и наследник, как и наследники империи Ся, имел глупость затеять ссору с быстро растущей империей Тоба, и в результате в ходе их контрнаступления был схвачен, после чего вся территория его государства вошла в состав владений Тоба. Это событие произошло в 439 г. Так исчезло последнее гуннское царство в Поднебесной.

Но хотя гунны лишились своего последнего плацдарма в самом Китае, они смогли еще на несколько лет сохранить жалкий остаток своей былой славы в Кашгарии. Когда Тоба пришли и схватили царя Лян, два брата этого монарха собрали маленькую армию и ушли на запад в надежде, что смогут создать там свое новое царство. Их первой целью стало царство Лоулань (Шаньшань), которое им удалось захватить со второго раза. Однако вскоре после этого они решили, что эта территория их не удовлетворяет, и пошли на север в поисках новых приключений. Через некоторое время они стали хозяевами богатых земель в Турфанской впадине, известных прежде как Гуши, но в то время называвшихся Гаочан.

Вскоре после этого один из братьев умер (441 г.), а другой, по имени Ан Чжоу, продолжал править вновь созданным царством еще несколько лет. Но в 460 г. с равнин Монголии хлынули дикие авары[54] и убили бедного Ан Чжоу. Так погиб (всего через семь лет после смерти Аттилы и распада его империи) последний гуннский монарх на Дальнем Востоке.

Глава 16

Гунны в Европе – первая фаза

Теперь настало время поговорить о тех гуннах, которые двинулись на запад и в конце концов стали хозяевами огромной территории в Европе. Однако, прежде чем мы сможем подробно обсудить миграцию гуннов на запад, необходимо дать краткий обзор расселения народов, непосредственно предшествовавшего вторжению гуннов. Прежде всего скажем несколько слов о скифах и сарматах, которые в течение долгого времени удерживали доминирующее положение в Юго-Восточной Европе.

Как мы уже отмечали, в I в. до н. э. государство скифов, которое длительное время держало под контролем территорию юга России, начало распадаться, и их медленно, но верно оттесняли на запад орды сарматов, которые мигрировали из Центральной Азии. В I в. н. э. сарматское давление стало еще более ощутимым и закончилось полным распадом Скифского царства. В течение нескольких десятилетий небольшим объединениям скифов, отступившим в труднодоступные места, удавалось сохранять независимость, но в конце концов даже эти группы были поглощены могущественными сарматскими захватчиками[55].

Нередко отряды сарматов отправлялись на юго-запад и, миновав Кавказский регион, разоряли значительные территории Малой Азии или Северо-Западного Ирана. Но в большинстве своем они продолжали двигаться в западном направлении. Помимо Южной России они в скором времени завладели территорией, которая теперь принадлежит Румынии. Другие отряды зашли еще дальше и, преодолев горы Карпаты, заняли большую часть Восточной Венгрии, иными словами, регион в восточном и северном течении реки Дунай. Часто отдельные сарматские отряды переходили Дунай в разных местах и грабили отдаленные районы Римской империи. Время от времени римские легионы, в свою очередь, переходили Дунай и в наказание нападали на сарматские становища. Но сарматы никогда не предпринимали систематического вторжения в Римскую империю, а римляне, если не считать одного случая, имевшего место незадолго до царствования Марка Аврелия, никогда не стремились включить в состав своей империи какие-нибудь части сарматских владений.

Все это время сарматы оставались истинными кочевниками и приверженцами жизни «в седле». По этой причине они не предпринимали попыток завоевать Северную Россию или Центральную Германию, территория которых в то время была покрыта густыми лесами. По этой же причине сарматы не покушались на верховенство римлян в гористой и лесистой Дакии – современной Трансильвании – единственном регионе к северу от Дуная, который римлянам удалось присоединить к своим владениям.

Но хотя с точки зрения расы, языка и культуры сарматы находились в близком родстве со своими предшественниками-скифами, между периодами доминирования скифов и сарматов имелись важные отличия. Несмотря на то что у скифов сохранялось разделение на отдельные племена, многие из которых были частично или полностью независимыми, они создали великую Скифскую империю, которая, как принято считать, осуществляла контроль как минимум над большей частью Южной России и окружающих регионов. С другой стороны, сарматы, будучи прекрасными воинами, так никогда и не смогли создать империю. Они были хорошими завоевателями, но плохими администраторами. Каждое племя имело своего вождя и управлялось самостоятельно, и ни одно из сарматских племен никогда не господствовало над всеми или большинством других племен.

Именно по этой причине мы видим, что сарматы как народ были разделены на множество отдельных отличавшихся друг от друга племенных групп, каждая из которых имела свое название. Нам нет необходимости приводить полный список этих названий, поскольку в действительности только три из этих племенных групп заслуживают отдельного упоминания. Первая из них – это язиги, занимавшие значительную часть сарматской Венгрии. Вторые – роксоланы, центр власти которых располагался в Юго-Западной России. Третья, и самая важная, из этих групп – аланы. Мы встречаем отдельные племена аланов во многих местах сарматского мира, но основная часть аланов в течение нескольких веков обитали в обширных степях к востоку от реки Дон как в юго-восточной части Европы, так и в северо-западной части Туркестана.

Именно отсутствие единства у сарматов, несомненно, стало причиной той легкости, с которой они в конце концов были побеждены. Но в случае с ними впервые от начала письменной истории завоеватели степных земель Южной России пришли не с востока, а с северо-запада. Преемниками сарматов в этом регионе стали различные германские племена, которые прежде обитали на берегах Балтийского моря и постепенно двигались на юг и юго-восток, пока примерно в 200 г. н. э. не заняли практически всю территорию Юго-Восточной Европы, до них находившуюся в руках сарматов. В разных местах, особенно в Венгрии, сохранялись небольшие группы сарматов, которым на протяжении нескольких десятилетий удавалось оставаться независимыми. Но они нигде не могли конкурировать с германскими племенами, очень быстро ставшими хозяевами на всей территории Юго-Восточной Европы к северу и востоку от Дуная.

Экспансия германских народов представляет для нас огромный интерес по нескольким причинам. Во-первых, сам факт распространения германцев являлся знаком того, что, несмотря на свое ослабление и внутренние проблемы, Римская империя еще сохраняла достаточно силы, и, пока ее врагами были только племена германского происхождения, ее границы оставались более или менее неизменными.

Вдоль всего Рейна римлянам приходилось быть начеку из-за опасности нападений германцев, но граница в течение нескольких веков была незыблема, и в результате германцы, из-за роста численности испытывавшие потребность в новых территориях, вынуждены были расширять свои земли на юго-восток. Тщетные попытки захватить территорию римлян заставила их довольствоваться завоеванием земель, прежде занятых сарматами. Если бы последовавшее в дальнейшем вторжение гуннов из Центральной Азии не вынудило германские племена оставить территорию сарматов, возможно, их тенденция к экспансии на юго-восток, а не на юго-запад продолжилась бы и дальше, что имело бы огромное значение для мировой истории.

Очень жаль, что римские историки оставили нам крайне неполные сведения в отношении того, каким образом германские племена завладели территорией, которую прежде занимали сарматы. Нам известно лишь то, что в конце II в. н. э. римляне еще соседствовали с различными племенами сарматов на северо-востоке, а в первой половине III в. их место уже занимали германские племена, многим из которых в дальнейшем суждено было сыграть важную роль.

В Венгрии и севернее мы видим вандалов, свевов (ветвь более древних квадов) и гепидов. Румыния и Южная Россия находились в руках готов. Готы, в свою очередь, делились на несколько ветвей, наиболее значимые из которых – это визиготы, или вестготы, жившие к западу от Днестра, и остготы, чья основная территория располагалась между Днестром и Доном, а это означает, что они контролировали почти всю Южную Россию. Среди всех перечисленных племен самыми главными были именно готы, и именно они чаще всего упоминаются в записях современников.

Но хотя готам и их союзникам удалось победить сарматов и лишить их большей части территории, весьма вероятно, что достаточно большое число сарматов не были убиты, а вошли в состав других германских племенных структур. Известно, что готы, пребывавшие в полуварварском состоянии, испытали на себе сильное влияние сарматской культуры. Так, готское искусство, оказавшее огромное влияние на искусство всех более поздних германских народов, – это не более чем продолжение искусства сарматов.

Более того, готы переняли многие кочевые и полукочевые черты скифо-сарматской культуры, и, когда они впервые появляются в трудах римских историков, их, как и их предшественников-сарматов, описывают как людей, живущих в крытых повозках. Помимо этого, готы переняли у сарматов значительную часть их культуры использования лошади, поэтому в познаниях о лошадях и верховой езде они стояли далеко впереди других современных им германских народов. Несмотря на это, готы не переняли сарматскую культуру полностью. Племенные вожди и большая часть знатных воинов шли в бой верхом на лошади, но основная масса готов по-прежнему сражались пешими.

Помимо заимствований у сарматов, многое готы переняли у греков и римлян, особенно после того, как некоторое время пожили в близком соседстве с Римской империей. Вскоре после того, как они поселились в Южной России, готы и их союзники предприняли ряд успешных морских походов. Нам известно, что их познания в области кораблестроения и навигации были почерпнуты у греко-римских колонистов и жителей вассальных государств северного побережья Черного моря, например так называемого Боспорского царства, долгое время находившегося в прямой зависимости от Римской империи.

Кроме того, весьма вероятно, что необычный рунический алфавит, одно время широко распространенный среди варварских племен Северной Европы, был результатом попытки готов имитировать греческий алфавит. Этот рунический алфавит имел очень ограниченную сферу применения и использовался в основном для коротких надписей на рукоятках мечей или на гробницах, но в IV в. готы пошли дальше в направлении создания письменности и литературы.

В результате более чем столетнего проживания вблизи границ Римской империи многие готы стали обращаться в христианство, и в конце концов знаменитый готский священник по имени Вульфила был посвящен в ранг епископа с напутствием способствовать продвижению христианской религии среди своих готских собратьев. Следуя этому напутствию, Вульфила перевел на свой родной язык большую часть Библии. Однако, будучи сторонником мира, Вульфила отказался переводить на готский язык некоторые части Ветхого Завета на том основании, что в них слишком прославляется война, и потому они не соответствуют потребностям готского народа, который и без того слишком сильно пропитан воинственным духом. По счастливому стечению обстоятельств значительная часть перевода Библии, сделанного Вульфилой, сохранилась до наших дней, и эти большие фрагменты являются чрезвычайно важным памятником ранней формы языка германской группы.

Во многом благодаря литературным трудам Вульфилы все готы в конце концов приняли христианство, хотя процесс обращения завершился лишь через много лет после смерти самого Вульфилы. Кроме того, важно отметить, что готы и их германские соседи приняли не ортодоксальное христианство, а так называемую арианскую ересь, что существенно осложнило дальнейшие отношения между готами и обитателями Римской империи.

Но, несмотря на то что готы добровольно перенимали многие особенности греко-римской культуры, это не уберегло их от множества длительных и ожесточенных войн с Римской империей. Так, во времена царствования Александра Севера (222–235 гг.) готы разрушили греко-римские города Ольвия и Тирас на северном побережье Черного моря. Несколькими годами позже, начиная с 240 г., они появились на берегах Дуная и начали вторгаться в саму Римскую империю. С 240 по 270 г. война между готами и римлянами шла почти постоянно. В некоторых случаях римляне терпели сокрушительные поражения. Одно из таких поражений случилось в 251 г., когда большая римская армия была практически полностью уничтожена, а император Деций лишился жизни. Если бы готы в полной мере воспользовались преимуществами своей победы, они могли бы с легкостью захватить значительную часть Римской империи, но на тот момент они были склонны скорее грабить, чем завоевывать, поэтому, захватив огромную добычу, готы вернулись к себе домой, то есть на земли к северу от Дуная.

Воодушевленные этим успехом, готы в следующие годы предприняли несколько аналогичных набегов. Некоторые из этих набегов совершались по суше, а некоторые были морскими. Готам и их союзникам, освоившим искусство навигации, удавалось наводить ужас на все главные города, расположенные по побережьям Черного и Эгейского морей. Со стороны римлян ни один из этих набегов не привел к потере территории на постоянной основе, за исключением Дакии (Трансильвании), единственного региона за Дунаем, входившего в состав Римской империи. У нас нет сведений о том, когда римлянам пришлось оставить эту провинцию, но внезапное прекращение хождения римских монет и появление новых надписей датируются приблизительно этим временем.

Другой крупный кризис возник в 269 г., когда готы и все родственные им племена в невиданных доселе количествах перешли Дунай и хлынули на территорию Римской империи. Источники говорят, что в этом случае готское войско имело огромную численность в 320 тысяч человек. Однако на этот раз Риму повезло, поскольку его правителем был очень талантливый военачальник, император Клавдий. После нескольких ожесточенных сражений Клавдий, который сам стоял во главе армии, смог одержать убедительную победу. Огромная армия готов была буквально сметена с лица земли, а разрозненным группам тех, кто выжил, пришлось в спешке отступить на север.

Победа, одержанная Клавдием, более чем на сто лет избавила Рим от всякой серьезной опасности со стороны готов. Однако римляне не решились воспользоваться ею, чтобы пойти дальше. Готов не только оставили в покое на их территории, но даже попытка возвращения Дакии была признана нежелательной. При преемнике Клавдия Аврелии эту провинцию, которая фактически уже давно была потеряна для Рима, официально признали утраченной, и римлянам, еще остававшимся в этом регионе, приказали вернуться на территории к югу от Дуная.

В течение ста лет после победы Клавдия в римских анналах содержится очень мало упоминаний о готах. Известно, что несколько императоров, в том числе Константин, набирали своих легионеров среди готских орд, и эти готские воины исправно служили своим хозяевам. Однако это никак не отражалось на отношениях между Римской империей и германскими королевствами, возникавшими севернее Дуная. Столетие мира между римлянами и варварами в основном характеризовалось борьбой между самими варварами. Именно в этот период готы нанесли самые крупные поражения вандалам и гепидам и окончательно утвердили свое верховенство среди всех германских народов, обитавших в Юго-Восточной Европе.

Прежние различия между вестготами и остготами продолжали существовать, но в начале IV века н. э. политическое лидерство определенно перешло в руки остготов. Это стало особенно ясно после того, как к власти пришел остготский король Германарих (Эрманарих), который стал так знаменит, что соплеменники часто называли его готским Александром Великим. Именно Германарих превратил остготское королевство в великую империю, получив славянские и другие племена[56], обитавшие в Северо-Восточной России. Кроме того, Германарих установил в ка кой-то форме господство над вестготами и их соседями, жившими еще дальше на запад. Вестготами по-прежнему правили их собственные племенные вожди, самым известным из которых был Атанарик, но сам факт, что в римских анналах эти вожди упоминаются под титулом Judex, то есть судья, в отличие от Rex – король, показывает, что лидеры вестготов, видимо, считались подчиненными короля.

В 366 г., в царствование императора Валента, готы снова ввязались в серьезный конфликт с Римской империей, но в этом случае агрессорами были скорее римляне, чем готы. Претендовавший на императорский трон соперник Валента по имени Прокопий потерпел поражение и был убит. Однако Валент страшно разгневался, что готы встали на сторону его соперника, и решил идти на север, чтобы нанести ощутимое поражение готскому королевству, точнее, своему непосредственному соседу – вестготскому королевству. Кампания против готов продлилась с 367 по 369 г. За первые два года римлянам удалось достичь немногого, но в 369 г. римская армия зашла далеко вглубь, в самое сердце территории вестготов, и даже встретилась в бою с их могущественными соплеменниками-остготами, хотя неизвестно, участвовал ли в этом бою сам Германарих.

В результате этой кампании готы запросили мира, и, поскольку римляне изрядно устали от ратных трудов, они с готовностью прислушались к этой просьбе. В 370 г. был заключен новый договор между готами и Римской империей. Римляне признали абсолютную независимость готов, но их практика ежегодно посылать варварам за хорошее поведение подарки деньгами и провизией сохранилась на неопределенный срок. Другим важным условием договора стало то, что готам разрешалось переходить Дунай только в двух местах. В этих местах были организованы специальные города-рынки, чтобы весьма прибыльная торговля между готами и римлянами не прерывалась.

Этот случай можно справедливо считать триумфом римского оружия и дипломатии, так как он показывает, что в 370 г., всего за шесть лет до того, как вторжение в Венгрию полностью изменило политическую географию Восточной Европы, готы перестали представлять реальную угрозу для Римской империи. Именно готы, а не римляне защищались, и если бы вторжение гуннов в Венгрию не довело их до отчаяния, они могли бы в течение неопределенного времени оставаться скорее соседями, чем захватчиками Римской империи.

Теперь, завершив беглый обзор готских народов и их вторжения в Юго-Восточную Европу, скажем несколько слов о судьбе аланов, единственного сарматского народа, не попавшего в подчинение к готам или другим германцам. Их владения начинались сразу же к востоку от реки Дон (служившей границей между готами и аланами) и в течение многих веков включали в себя огромные территории, куда входил не только регион между Доном и Волгой и до самых Кавказских гор, но и значительная часть Северо-Западного Туркестана.

У аланов долгая и интересная история, но, к сожалению, эта история нам мало известна, поскольку классические авторы упоминали аланов, только когда те нападали на какой-нибудь форпост Римской империи. В ранние времена, то есть до прихода готов, отдельные группы аланов предпринимали продолжительные походы на запад, но по большей части они предпочитали идти на юг и, перейдя Кавказские горы, совершать грабительские набеги на регионы, расположенные южнее этой горной страны. Так, в 78 г. они вторглись в Мидию на северо-западе Персии и совершили нападение на парфян. Через сто лет (в 168 г.) во время царствования Марка Аврелия они совершили несколько грабительских набегов на разные районы Малой Азии.

Приход готов в Южную Россию лишил аланов возможности продолжать набеги на запад, а усиление Армянского царства затруднило для них проход на юг. Но мы знаем, что они продолжали оставаться независимыми и внушали страх народам, проживавшим в их владениях. В 290 г. царь Армении Трдат использовал аланов в качестве наемников в своей армии, а несколько лет спустя (в 317 г.) другой царь Армении, Хосров II, женился на женщине по имени Сатеник, которая была дочерью царя аланов.

Даже в IV в. историк Аммиан Марцеллин писал, что владения аланов в Азии простираются далеко на восток. Кстати, Аммиан может рассказать нам еще несколько очень интересных вещей про аланов. Он пишет, что почти все они были людьми очень рослыми и красивыми. Цвет их волос он называет желтым. Их легкие доспехи позволяли им двигаться очень быстро. Во многих отношениях их образ жизни походил на образ жизни гуннов, однако они были несколько более цивилизованными.

Из дальнейшего описания образа жизни аланов, которое дает Аммиан, мы узнаем, что эти иранские кочевники удивительно полно сохранили древний скифо-сарматский тип культуры. Подобно ранним скифам и сарматам, аланы питались исключительно мясом и молоком и жили в палатках, установленных на повозках. Они тоже были очень привержены использованию лошадей и считали хождение пешком ниже своего достоинства. Они тоже стремились добыть славу в бою и украшали скальпами врагов сбрую своих боевых лошадей. Даже с точки зрения религии аланы IV в. удивительно походили на древних скифов и сарматов. На это ясно указывает тот факт, что они практиковали гадания с помощью веток, и то, что центром их религиозных обрядов был обнаженный меч, воткнутый в землю, которому они поклонялись, как олицетворению бога войны.

Теперь, когда мы обсудили географический и этнографический аспекты, можно снова обратиться к гуннам и проследить их миграцию на запад, на земли, населенные аланами и готами. В этой связи необходимо вернуться назад в I в. н. э. и вспомнить, что в это время гуннская империя раскололась на Северное и Южное гуннские царства. Гунны, которые вторглись в Китай и основали внутри Китая несколько гуннских династий, были потомками обитателей Южного гуннского царства. Те гунны, которые мигрировали на запад и в конце концов вторглись в Европу, были потомками обитателей Северной гуннской империи.

Как мы уже видели, тенденция северных гуннов к движению на запад проявилась уже вскоре после раскола гуннской империи на две части. Эта тенденция усилилась после поражений, которые северные гунны потерпели в 89–91 гг. Источники подчеркивают тот факт, что после этого сяньби из Западной Маньчжурии захватили практически все бывшие гуннские владения в Северной Монголии, и северным гуннам пришлось заново воссоздавать свое царство в Джунгарии и Северо-Восточном Туркестане. С 91 по 170 г. северные гунны вынужденно продолжали жить в этом регионе, но их внимание по-прежнему было сосредоточено на Кашгарии и Китайской империи. Последняя связь с востоком была разорвана с приходом к власти великого сяньбийского завоевателя Таньшихая, который помимо того, что правил Монголией, расширил свои владения далеко на запад и вырвал Джунгарию из-под власти гуннов.

В результате завоеваний сяньби многие народы, входившие прежде в состав гуннской империи, приняли их верховенство и вошли в состав сяньбийской империи. Сделав этот шаг, они получили возможность остаться на землях своих предков, а когда через несколько веков империя сяньби рухнула, они дали о себе знать как отдельные группы под новыми именами. Среди таких народов были различные племена гаогюй (гаоцзюй, гаоче), прямые предки более поздних тюрок Ашина[57] и уйгуров.

Особое положение занимал народ, известный у китайцев как юэбань, проживавший в северо-западной части Джунгарии. Китайские летописцы рассказывают, что юэбань составляли часть основной группы жителей древней Северной гуннской империи и что после распада этой империи они оставались жить в Джунгарии до VI в., когда были поглощены вновь созданной Тюркской империей (Тюркским каганатом). Эта группа, по мнению китайских летописцев, насчитывала около 200 тысяч человек. Как о чем-то удивительном, китайские летописцы сообщают, что юэбань отличались особой чистоплотностью и всегда мыли руки перед едой.

Но в то время как юэбань оставались в Джунгарии, основная масса гуннов двинулась на запад в Северо-Восточный Туркестан. Подчеркивается, что гунны, мигрировавшие в этот регион, были самыми сильными и смелыми среди всех гуннских племен. Впрочем, это очевидно, поскольку они предпочли искать себе новый дом на западе, не желая подчиняться власти китайцев или сяньби. В течение двухсот лет, то есть с 170 по 370 г., нам почти ничего не известно о судьбе этих гуннов, которых мы будем называть западными гуннами. На протяжении этого периода китайцы были настолько поглощены своими внутренними проблемами и нападениями со стороны их ближайших соседей – народа сяньби, что утратили все связи с теми гуннами, которые жили в далеком Туркестане и больше не могли нападать на какую-либо часть Поднебесной империи. В этот период аланы и готы еще являлись буфером между гуннами и Римской империей, поэтому ни греческие, ни латинские авторы не могли бросить луч света на жизнь гуннов. Они упоминаются только однажды в связи с царем Армении Тиграном (примерно 290 г.), у которого помимо аланских наемников в армии имелось какое-то количество гуннов. Есть также сведения о том, что полвека спустя (356 г.) северную границу Сасанидского Ирана атаковали хиониты. Возможно, что этими хионитами были гунны.

Возможно, что в течение тех 200 лет, когда гунны практически исчезли из мировой истории, у них произошел целый ряд серьезных изменений. Обосновавшись в Туркестане, гунны, несомненно, стали часто вступать в брак с жителями этого региона. Есть все основания считать, что они до определенной степени смешались с аланами, которых они медленно, но верно оттесняли на запад. Точно так же гунны наверняка смешивались с финно-угорскими племенами, веками жившими в Южной и Юго-Западной Сибири.

В то же время есть серьезные основания полагать, что в течение тех двух веков, когда гунны исчезли из истории, значительная часть сложной политической структуры Северной гуннской империи была утрачена. Когда гунны снова появляются на страницах письменной истории, мы не находим никаких упоминаний об административной системе, существовавшей у гуннов в период их жизни в Монголии. Некоторые ученые (среди них Херт) считают, что древний титул шаньюя, как верховного правителя гуннов, по-прежнему существовал, и его носили представители древнего гуннского царского семейства, правившего в период первой и второй гуннской империи. Однако такая точка зрения не имеет под собой достаточных оснований, поскольку, когда позднее гунны вступили в контакт с римским миром, классические авторы писали, что эти варвары подчинялись не одному царю, а совету представителей знати. Правда, возможно, что многие из этих «знатных» гуннов, или племенных вождей, были потомками гуннского царского рода, и отсутствие центральной верховной власти просто означало, что ни один из них не мог обеспечить себе преданность всех своих соплеменников.

Однако, несмотря на то что за время длительной изоляции в Туркестане гунны претерпели множество изменений как по крови, так и в своей политической организации, они продолжали остро сознавать свою связь с древними гуннскими империями, что видно по их приверженности к слову «гунны», остававшемуся неизменным названием их национальности до тех пор, пока они существовали как этническая единица. Вполне вероятно, что в течение всего этого периода в сердцах гуннов вместе с названием сохранялось и множество других национальных традиций.

Эти гунны вновь появляются на страницах мировой истории во второй половине IV в. благодаря одному из их достижений, которое достаточно значимо, чтобы быть упомянутым и в римских, и в китайских анналах. Этим достижением стало не что иное, как полное уничтожение царства аланов. Но, несмотря на важность этого события, мы, как ни странно, не знаем точного времени, когда оно произошло. Весьма вероятно, что эта сокрушительная победа была результатом не одной-единственной кампании, а следствием долгой войны на уничтожение, которая, возможно, началась в 350 г. В любом случае полное уничтожение царства аланов завершилось к 375 г., когда гунны впервые появились на берегах Дона и начали свой поход по Европе.

После разрушения аланского царства многие аланские племена подчинились власти гуннов и добровольно сопровождали своих хозяев в многочисленных набегах, предпринимаемых теми в дальнейшем. Однако другие члены конфедерации аланских племен пожелали сохранить независимость и бежали. Одни бежали на юг и нашли убежище в горах Кавказа, где их прямые потомки – осетины – живут по сей день. Другие бежали на запад, пересекая границы царства остготов.

Прошло немного времени, и гунны сами пошли по следам аланов, бежавших на запад. Переправившись через Дон, они в 375 г. вступили на территорию царства остготов. Считается, что в этот раз их вел царь или вождь по имени Баламбер.

Сам внешний вид гуннов, похоже, стал для остготов большим потрясением. Автор знаменитой истории готского народа Иордан, который сам был готом, живо описывает впечатление, которое производили гунны на готов: «Их ужасные черты вселяли сильный страх в тех, кто в действительности, возможно, и не уступал им в бою. Они заставляли своих врагов бежать от ужаса из-за своих безобразных смуглых лиц, бесформенных голов, больше похожих на шишки, и крохотных, как точки, глаз. Их дерзость видна по их дикому виду. Это существа, которые жестоко обращаются со своими собственными детьми со дня их рождения. Они мечом режут щеки мальчикам, чтобы те учились терпеть боль от ран еще до того, как попробуют молоко матери. Поэтому они вырастают безбородыми, а их юноши лишены привлекательности, поскольку шрамы на лице, изрезанном мечом, портят природную красоту бороды. Ростом они невелики, но быстры в движениях и всегда готовы применить лук и стрелы. У них крепкие шеи, и они всегда гордо держат голову высоко поднятой».

Из описания Иордана очевидно, что гунны во времена их вторжения в Европу практиковали шрамирование – обычай, который, видимо, был им незнаком в то время, когда они жили в Монголии. Интересно было бы узнать, когда и как он появился.

Из описания, данного готским автором, некоторым людям может показаться, что внешность гуннов была совершенно монголоидной. Это определенно ошибка. Своей безволосостью они были обязаны не расовой принадлежности, как иногда считают (разве мы не знаем, что в Китае гунны были волосатыми?), а именно практике шрамирования, что и подчеркивает Иордан. Эта мысль подтверждается тем, что классические авторы, описывая гуннов так же, как и Иордан, отмечают, что у гуннов были волосатые ноги.

Весьма вероятно, что из-за долгого пребывания на Дальнем Востоке и частых браков с китайцами и другими монголоидными народами гунны действительно имели определенную долю монголоидной крови, достаточную, чтобы поразить готов и римлян своим странным внешним обликом, но они были далеко не чистыми монголоидами. Даже когда гунны жили в Монголии, доля монголоидных черт должна была скорее уменьшаться, а не увеличиваться в результате их смешения с индоевропейцами аланами, а также с различными финно-угорскими народами. Кстати, этот вывод подтверждается скелетным материалом, обнаруженным при раскопках гуннских могил в Венгрии и других частях Европы. Судя по этому материалу, гуннские захватчики IV и V вв. в расовом отношении представляли собой очень смешанную группу, в которой монгольский элемент был лишь одним из многих.

Из описания поведения и обычаев гуннов, которое дает Аммиан Марцеллин, очевидно, что они сохранили свою кочевую культуру почти без изменений. «Гунны не пашут землю, и ни один из них даже не держал в руках плуга. У них нет постоянных домов, они, как бездомные, не признающие власти бродяги, постоянно странствуют на своих повозках, которые на самом деле и являются их домами… Они не живут в настоящих домах под крышей, считая их похожими на гробницы. Не встретишь у них и хижин, крытых соломой. И в доме и вне дома они носят одежду изо льна или из сшитых вместе шкур полевых грызунов. Надев один раз такую тунику, они не меняют ее, пока она не истлеет от носки и не порвется на куски. На головах у них круглые шапки, свои волосатые ноги прикрывают козьими шкурами [здесь, очевидно, имеются в виду штаны], а их обувь, совсем не приспособленная для длительного хождения, настолько неуклюжа, что не дает им нормально ходить.

По этой причине они плохо подходят для пехоты, но, с другой стороны, они почти не расстаются со своими лошадьми, которые некрасивы, но выносливы, и гунны часто сидят на них, как женщины. По правде сказать, они могут не слезать с лошади и день, и ночь. Сидя на лошади, они покупают и продают, едят и пьют, склонившись к шее своих скакунов, и даже спят на ней. На них же они совещаются и принимают решения».

Когда в 375 г. гунны впервые вторглись на территорию готов, остготским королевством еще правил Германарих (Эрманарих) – тот самый король, при котором остготы стали господствующим народом в Юго-Восточной Европе. Однако к тому времени Германарих был уже очень стар и совершенно не способен заниматься новой опасностью, внезапно замаячившей на востоке. После того как в ходе первых же боев его отряды потерпели поражение, он впал в отчаяние. Не желая быть свидетелем разрушения созданной им империи, Германарих совершил самоубийство.

После смерти Германариха остготы выбрали своим правителем человека по имени Витимир. В течение нескольких месяцев он ожесточенно сражался против объединенных сил гуннов и недавно покоренных ими аланов. Слабая поли тическая организация, характерная для гуннов этого периода, подтверждается тем, что Витимир, пообещав заплатить много денег, сумел обеспечить себе содействие нескольких мелких гуннских групп в борьбе против основной гуннской армии. Однако в конечном итоге это содействие не дало результата, и еще до конца года Витимир потерпел поражение и был убит.

После этой катастрофы часть остготов под предводительством сына великого Германариха, Гунимунда, подчинилась власти гуннов и в течение многих лет оставалась полуавтономной группой внутри огромной гуннской конфедерации. Однако довольно большая часть остготов, не желая подчиняться и принимать эту унизительную зависимость, готовилась бежать на запад к своим соседям и родственникам-вестготам. Эта часть выбрала своим номинальным правителем Видерика (Видериха), но, поскольку он был еще ребенком, реальная власть перешла в руки двух его опекунов – Алатея и Сафракса.

Внезапное появление охваченных паникой беженцев показало вестготам и их королю Атанариху, что в скором времени им тоже предстоит подвергнуться нападению гуннов. Атанарих преисполнился решимости не дать им застать себя врасплох. Он разбил лагерь на берегу реки Днестр, служившей восточной границей вестготского королевства, и расположил свою армию в боевом порядке, чтобы предотвратить любую попытку гуннов переправиться через реку. Однако гунны быстро распознали его стратегию и вместо того, чтобы атаковать напрямую, перешли Днестр на много миль выше того места, где их ждали готы, а затем неожиданно атаковали их с тыла.

Атанарих оторопел от неожиданного нападения гуннов, и, потеряв огромное число людей, он и его подданные вынуждены были бежать и прятаться в лесистых горах Трансильвании, спасая свою жизнь. Сначала гунны преследовали их, но недолго, поскольку, груженные добычей, не могли двигаться быстро, и в конце концов они прекратили преследование. В течение некоторого времени гунны не предпринимали новых нападений на готов и их соседей, но к тому времени все они были так напуганы, что большая часть считала единственным шансом надолго обезопасить себя от этого гуннского кошмара бегство за Дунай. Иными словами, они считали, что им нужно искать убежище на территории Римской империи. Эта империя долгое время противостояла многочисленным нападениям готов, и им казалось, что только она является тем государством, которое не дрогнет под напором гуннов. Оставался один вопрос: позволят ли власти Рима большому количеству готов поселиться в границах империи.

Сам Атанарих был слишком горд, чтобы просить убежища у Рима, поэтому он с небольшой группой соратников решил остаться в горах Трансильвании. Но большая часть вестготов, особенно тех, кто тяготел к христианству и, следовательно, чувствовал некоторую общность с греко-римским миром, под предводительством одного из вождей по имени Фритигерн (Фритикерн) собрались на берегу Дуная и попросили, чтобы им разрешили поселиться где-нибудь на территории Римской империи. Считается, что этих потенциальных беженцев было не менее 200 тысяч, если считать только мужчин боеспособного возраста, за которыми, безусловно, шли старики, женщины и дети.

К императору Валенту, который правил восточной частью Римской империи, были немедленно отправлены гонцы, чтобы спросить, как следует поступить. После достаточно долгого обсуждения на императорском совете было решено позволить готам селиться в империи, и уже очень скоро практически все вестготы переправились на другую сторону Дуная.

Если бы с этими иммигрантами обошлись разумно и гуманно, возможно, они придали бы новых сил Римской империи, страдавшей от убыли населения и нуждавшейся как в воинах для своих армий, так и в рабочих руках для обработки обезлюдевших сельскохозяйственных земель вблизи границы. Однако, к несчастью, власть над готскими иммигрантами оказалась в руках двух местных военачальников, которые были нечисты на руку и использовали свое положение, чтобы сколотить себе состояние. Беженцам не предоставили никакого продовольствия, а когда они требовали еды, продукты им продавали по астрономическим ценам. Чтобы обеспечить себе достаточное для выживания количество пищи, многим готам приходилось продавать себя и своих детей в рабство. Римские воины тоже были не прочь последовать примеру своих командиров и, пользуясь ситуацией, заставляли гордых готов во избежание голода продавать своих жен, дочерей, а иногда и миловидных сыновей.

Такое постыдное обращение вызвало сильное негодование среди всех слоев готского народа. Вскоре дело дошло до полного разлада. Случайная ссора между римскими легионерами и группой готов стала искрой, приведшей к всеобщему восстанию беженцев. Обнесенные стенами города в большинстве своем могли защититься от нападений готов, но готы стали хозяевами всей сельской местности на севере Балканского полуострова. Крупные отряды готов носились повсюду, убивая, сжигая и разоряя все, что попадалось на пути.

Вскоре положение ухудшилось еще сильнее, поскольку к вестготам присоединились другие группы варваров. На исторической сцене появились большие отряды остготов под предводительством Алатея и Сафракса, которые бежали из Южной России на запад, после того как потерпели поражение от гуннов. Римляне предприняли попытку отогнать их, но вскоре остготы тоже перешли Дунай и пополнили мародерствующие банды в Северной Фракии и Македонии. Вслед за этим гунны и аланы тоже вторглись в империю и присоединились к общей свистопляске. К счастью для римлян, эти гунны и аланы были членами мелких изолированных отрядов, действовавших на свой страх и риск, и их вторжение в империю не переросло в общее гуннское наступление.

На протяжении 377 г. имели место многочисленные стычки между готами и располагавшимися поблизости римскими легионами, заканчивавшиеся незначительными победами то одной, то другой стороны. Стало очевидно, что, если Рим хочет подчинить себе варваров, он должен собрать дополнительные силы. Войска торопливо стекались со всех сторон и не только из восточной, но и из западной частей Римской империи.

В 378 г. император Валент сам встал во главе большой армии, которую собрали, чтобы дать готам настоящий бой. Подойдя к городу Адрианополю, вблизи которого наблюдалось большое скопление готов, он решил сразу же предпринять масштабную атаку, не дожидаясь подкреплений, которые собрал его племянник Грациан, император западной части Римской империи. Последовавший за этим бой закончился сокрушительным поражением римлян. Валент был убит, и почти две трети его армии, цвет римского воинства, остался на поле боя[58]. Поражение потрясло Римскую империю до самого основания. Это было начало конца. Римская империя в той или иной форме просуществовала еще много веков, но она больше никогда не была бесспорной владычицей западного мира.

Более чем за сто лет до этого другой император, Деций, был убит в бою против готов, но после смерти Деция готы вернулись к себе домой на земли к северу от Дуная. Однако после смерти Валента готы, гонимые страхом перед гуннами, остались в границах Римской империи. Никогда больше империя не могла собрать достаточно сил, чтобы изгнать их.

На тот момент готы были не способны в полной мере воспользоваться своей победой. Несмотря на поражение римской армии в открытом поле, готы из-за недостатков в организации и отсутствия необходимых механизмов для осады так и не смогли захватить ни одного укрепленного города, поэтому их наступление уже через несколько месяцев зашло в тупик. Кроме того, Феодосий Великий, который стал преемником Валента на троне императора Восточной Римской империи, был человеком гораздо более высокого калибра, чем его предшественники. Воинская дисциплина в римских легионах была быстро восстановлена, и гунны, увидев, что лени прежних времен больше нет, начали их опасаться.

Однако даже Феодосий не мог выгнать готов из империи, и поскольку римляне, как и готы, начали уставать от постоянной войны, в конце концов был достигнут компромисс (382 г.). По условиям этого компромисса остготы под предводительством Алатея и Сафракса вместе с теми аланами и гуннами, которые участвовали в кампании на Балканском полуострове, селились в Паннонии и Верхней Мезии. С другой стороны, вестготы селились в провинции Нижняя Мезия. Все эти готы получили статус федератов или «союзников» империи. За ними сохранялось право иметь свое законодательство и право избирать собственных правителей. Выделенные им земли они получали свободными от налогообложения или дани. Римляне даже согласились ежегодно выплачивать им определенную сумму денег. В ответ на эти милости готы со своей стороны поклялись защищать границы империи и предоставлять войска для ее армий, хотя командовать этими войсками должны были их собственные вожди.

Как и следовало ожидать, соглашение о формировании на территории огромной Римской империи двух готских государств оказалось не слишком удачным. О действиях остготов в годы, непосредственно следовавшие за этим периодом, нам известно очень мало, но мы точно знаем, что вестготы часто становились причиной беспокойства и беспорядков. Но пока Феодосий Великий твердой рукой правил Восточной Римской империей, вестготы вели себя довольно тихо и даже помогали императору в некоторых его кампаниях на Западе, которые он вел против других претендентов на трон[59].

Однако стоило лишь Феодосию умереть, оставив трон своему недалекому сыну Аркадию, как среди вестготов снова начались волнения. Изначальный лидер вестготов Фритигерн давно умер, но его место занял способный и деятельный Аларих. Будучи человеком амбициозным, Аларих поднял вестготов на восстание. Со своими последователями он пошел в Грецию и в то или иное время захватывал многие знаменитые античные города, включая Афины и Спарту. Римская армия заставила его отступить на север, но в конце концов (в 398 г.) римляне, поняв, что могут сдерживать вестготов, но не в силах завоевать их, снова уговорили Алариха признать их номинальное господство, дав ему большую взятку и присвоив титул «главнокомандующего армии префектуры Иллирия».

Глава 17

Гунны в Европе – вторая фаза

Как мы уже видели, самым главным результатом первой фазы вторжения гуннов в Европу стало то, что всем вестготам и части остготов и аланов пришлось искать убежище на территории Римской империи. В течение всего этого периода именно Восточная, а не Западная Римская империя по причине ее географического положения ощутила на себе всю тяжесть вторжения варваров.

С 375 по 400 г. гунны – причина всех этих потрясений – не предпринимали никаких попыток непосредственного завоевания какой-либо части Римской империи. Во время войны между готами и римлянами лишь немногие гунны переправлялись через Дунай. Возможно, эти гунны двинулись на запад в Паннонию на несколько лет позже, когда в этой области поселились остготы. Но гунны, которые принимали участие в этой миграции, составляли мелкие, незначительные группы и не имели прямых связей с основной массой гуннских завоевателей.

В этот период нападениям не подвергались не только европейские границы Римской империи. Судя по имеющейся у нас информации, весьма вероятно, что в этот период никакие значительные группы гуннов еще не заходили в тот регион за пределами Римской империи, который теперь является восточной частью Венгрии и Трансильвании и который позже сыграл такую важную роль в истории гуннов. Фактически в течение всего этого периода основная масса гуннов довольствовалась жизнью в своем вновь обретенном доме в Южной России, где раньше жили аланы и остготы. Эпизодически они, конечно, предпринимали набеги на территорию Римской империи, но только в ее азиатской, а не европейской части. Двигаясь по следам аланов, отряды гуннов шли на юг и, пересекая Кавказские горы, вторгались в различные примыкающие к ним районы Ближнего Востока.

Так, например, существует запись, что в 384 г. отряд гуннов вторгся в Месопотамию и напал на город Эдесса. В тот раз они были разбиты римским военачальником Рицимером, и им пришлось отступить. Но через несколько лет появился другой отряд гуннских воинов и разграбил часть районов Армении, Месопотамии и даже Сирии. Римская империя была не единственной целью их нападений. В 396 г. большой отряд гуннов появился у стен столицы империи Сасанидов Ктесифона на Тигре и заставил обитателей города оцепенеть от ужаса, хотя в конце концов этих мародеров удалось обратить в бегство отважной контратакой, предпринятой сасанидским монархом Бахрамом IV.

Однако даже эти набеги были делом случайным, и основная масса гуннов довольствовались жизнью в степях Южной России, где они старались укрепить свою власть. У нас нет сведений о том, что происходило в этом регионе именно в тот период, но косвенные свидетельства говорят, что за двадцать пять лет, прошедших между уничтожением готских королевств (в 375 г.) и началом V века, когда гунны возобновили свою активность в Европе, произошло значительное увеличение их численности.

На самом деле, возможно, что гунны, уничтожившие королевство остготов, были первыми из целой серии гуннских групп, которые упорно пробивались в Южную Россию в конце IV в. Доказательства продолжающегося проникновения гуннов в этот регион прослеживаются в том, что другие племена медленно, но верно оттеснялись на запад в направлении римской границы. Так, например, в 381 г. бывший король вестготов Атанарих, оставшийся в Трансильвании, когда большинство его подданных ушли за Дунай, был вынужден оставить свой приют в горах и искать убежища у Феодосия Великого в Константинополе.

Несколько лет спустя (386 г.) большой отряд остготов подошел к берегу Дуная и попросил разрешения перейти на римскую территорию. Эти остготы не имели никакого отношения к своим соплеменникам, которые под предводительством Алатея и Сафракса уже поселились в Паннонии. Они представляли новую миграционную волну из Южной России, бывшей родины остготов. В этом случае римлянам удалось не дать готским ордам перебраться на территорию империи, а те готы, которые перешли Дунай, были перебиты все до одного. Эта победа римлян не имеет для нас большого значения. Гораздо важнее и показательнее этот инцидент тем, что остготы, которые еще оставались в Южной России под властью гуннов, постепенно оттеснялись на запад.

Кроме того, вероятно, что в этот период даже те готы, которые были подданными Гунимунда, назначенного гуннами марионеточным правителем готов, постепенно двигались на запад на равнины Венгрии. Сам Гунимунд вел войну со свевами, а его сын Торисмунд – с гепидами, жившими не в Южной России, а в венгерской части бассейна Дуная.

Небольшое количество готов оставалось в Южной России, но их вынудили оставить степные районы и искать убежище в горах Крыма. Кстати, мы знаем, что этим мелким группам удалось сохраниться в течение многих веков. Гийом (Виллем) де Рубрук, путешествовавший на Востоке в XIII в., писал, что на Крымском полуострове еще жили готы, говорящие на «германском» языке. В действительности эта группа готов сохранялась почти до XVI в.

В период, когда огромное большинство остготов были вытеснены на запад Карпатских гор, похожее давление испытывали и аланы. Фактически именно в это время большая группа аланов поселилась на севере Паннонии или рядом с ней, где они стали непосредственными соседями вандалов и свевов. В 401 г., несмотря на культурные и языковые различия, существовавшие между иранцами аланами, с одной стороны, и германцами свевами и вандалами – с другой, все эти народы жили в тесной связи друг с другом. Миграционные движения оказывали давление и на гепидов, но, несмотря на это давление, гепидам удавалось сохранять свое положение на равнинах Восточной Венгрии и холмистых склонах Западной Трансильвании.

Фактическое изгнание готов и аланов сделало гуннов не только хозяевами, но практически единственными обитателями степных земель Южной России. Этот факт имеет огромное историческое значение. С самого начала письменной истории этот регион переходил от скифов к сарматам и от сарматов к готам. Но все три этих народа принадлежали к той или иной группе белой (европеоидной) расы и говорили на индоевропейских языках. С изгнанием готов и аланов мы впервые видим вторжение народа с явными монголоидными чертами, говорившего на туранском или урало-алтайском языке. С конца IV в. туранцы на протяжении очень долгого времени оставались хозяевами русских степей. Гуннское царство вскоре было уничтожено, но гуннов сменили другие, такие же, как они, туранские народы. И только в XVII в. индоевропейцы вернули себе доминирующее положение на этой территории[60].

Вплоть до 400 г. основная часть гуннов спокойно обитали там, где раньше располагалось королевство остготов, иными словами, к востоку от Карпатских гор. Однако осенью этого года состоялся первый прямой контакт гуннов с римлянами, и с тех пор упоминания о них в той или иной форме начинают довольно часто встречаться в римских анналах. Из этого с очевидностью следует, что примерно в это время началась вторая великая волна переселения гуннов на запад, в результате которой под их контролем оказался весь бассейн Дуная. Кроме того, именно в это время у гуннов появляется новый правитель по имени Улдес или Улдин. У нас нет возможности узнать, принадлежал ли Улдин к тому же семейству или даже к той же группе, что и Баламбер – гуннский правитель, который, согласно преданию, первым привел гуннов в Европу.

Как ни странно, вначале отношения между Улдином и римлянами были, похоже, абсолютно дружественными по своему характеру. В конце 400 г. служившему Восточной Римской империи готскому военачальнику Гайне, который поднял восстание, но был разбит, пришлось бежать, спасая свою жизнь. Он перешел Дунай в нижнем течении и попытался найти убежище на территории современной Румынии, однако Улдин приказал схватить Гайну, казнил его и отправил его голову в Константинополь в качестве подарка императору. Но тот же самый Улдин, которого на тот момент устраивали дружеские отношения с римлянами, стал причиной очередного панического бегства части различных германских племен.

Как раз в это время на среднем Дунае появилась новая готская группа племен (вероятно, состоявшая из нескольких независимых племен остготов). Через какое-то непродолжительное время эти готы перешли Дунай и направились в римскую провинцию Паннония. Источники указывают, что во главе этой группы стоял вождь по имени Радагайс. Происхождение Радагайса неизвестно[61], но есть все основания считать, что одно время он и его последователи обитали в Восточной Венгрии (то есть к востоку от реки Тиса). Однако нападения Улдина и его гуннов вынудили их переселиться на запад.

Но даже переправившись через Дунай, орды Радагайса не смогли спокойно обосноваться в Паннонии. Новые атаки гуннов заставили их бежать еще дальше на запад, и в 404 г. они перешли Восточные Альпы и двинулись в Италию. На этот раз Западная Римская империя оказалась на высоте и смогла одержать победу над дикими племенами, грозившими ей уничтожением. В следующем 405 г. Радагайс и его армия, стоявшая лагерем неподалеку от современной Флоренции, во Фьезоле, потерпела сокрушительное поражение и была практически уничтожена[62]. Особенно важно отметить, что правитель гуннов Улдин последовал за готами Радагайса в Италию и, действуя в союзе с римлянами, внес реальный вклад в эту победу.

Но хотя вторжение Радагайса и его последователей в Италию закончилось полной неудачей, оно стало косвенной причиной смертельного удара, нанесенного римским владениям, находившимся еще дальше к западу. То, что орды Радагайса прорвались в Паннонию, вызвало великое переселение варварских племен, уже обосновавшихся в этом регионе. В течение многих лет в Паннонии жили вандалы. В последние два десятилетия к ним присоединилось большое число свевов с северо-востока и аланов, которые под давлением гуннов бежали с юго-востока России.

Очередной волны напиравших на них готов Радагайса и двигавшихся за ними гуннов обитатели Паннонии уже не вынесли, и в 401 г. огромная масса вандалов, свевов и аланов двинулась на запад. Сначала они расположились в провинциях Реций и Норик (грубо говоря, в современных Швейцарии и Австрии), но вскоре вынуждены были идти дальше, и в 406 г., переправившись через Рейн, вошли в Галлию.

Незадолго до переправы через Рейн у этих новых захватчиков, по-видимому, произошла крупная битва с франками. По преданию, в ходе этого сражения были убиты 20 тысяч вандалов, в том числе их король. Утверждается, что только своевременное появление их союзников-аланов спасло армию вандалов от полного уничтожения. Так или иначе, но большому числу вандалов, свевов и аланов удалось пробиться через войска франков и захватить различные части Галлии.

В течение трех лет они в свое удовольствие жгли и разоряли города в Галлии, но в конце концов небольшое усиление римских армий в этом регионе заставило незваных гостей отойти к югу, и в 409 г. все три народа, перейдя Пиренеи, вошли в Испанию. Испания оказалась еще менее способной защитить себя, чем Галлия, и в результате вместо того, чтобы просто разграбить находившиеся там римские города, каждый из трех народов смог создать себе отдельное независимое королевство. Королевство свевов находилось в северо-западной части Пиренейского полуострова, королевство аланов располагалось на территории современной Португалии, а оставшаяся часть полуострова попала в руки вандалов. Через несколько лет вандалы[63] в большом количестве не без помощи предательства со стороны высшего римского командования переправились через Гибралтарский пролив и обеспечили себе господство над всей Северной Африкой до самого Карфагена[64].

В то самое время, когда вандалы, свевы и аланы разоряли Галлию и готовились идти в Испанию, Италия – самое сердце Западной Римской империи – снова подверглась нападению варваров. На этот раз их вел вождь вестготов Аларих. За несколько лет до этого (402–403 гг.) Аларих предпринял первый поход в Италию, который не принес существенных результатов, но в 408 г. он начал кампанию, нацеленную непосредственно на священный город Рим.

Как мы видим, вторжение Радагайса в Италию, а свевов, вандалов и аланов в Испанию стало прямым результатом давления гуннов с востока. Однако у нас нет оснований считать, что существует аналогичная связь между давлением гуннов и новой кампанией, начатой Аларихом. Тем не менее мы вполне можем предположить, что его решение пойти в сторону Западной Римской империи было каким-то образом связано с тем, что у него за спиной уже маячили большие гуннские армии, а отдельные отряды гуннов уже переходили Дунай и разоряли Фракию и Македонию. Если бы Аларих пошел на восток, ему пришлось бы делить добычу с гуннами, народом, который уже показал свое превосходство над вестготами в военном искусстве и который, естественно, потребовал бы себе львиную долю. С другой стороны, если он шел на запад, то избавлялся от гуннской опасности с тыла и попадал в регион, где обладал монополией на грабеж.

Как известно, непосредственной причиной начала военных действий стало требование Алариха к западному императору Гонорию предоставить ему крупную сумму денег на содержание войска. Упрямый, но бездарный Гонорий отказался давать деньги, но не предпринял никаких активных шагов для предотвращения вторжения варваров в Италию. Император бросил Рим на произвол судьбы, однако позаботился о своей безопасности, обосновавшись в неприступной Равенне.

После того как его требования были отвергнуты, Аларих составил план кампании и в 408 г., перейдя Восточные Альпы, вышел на равнины Италии. Он не стал предпринимать попыток взять Равенну, где затаился Гонорий, а пошел прямо на Рим – сердце империи. По пути на юг он встретил на удивление слабое сопротивление. В 408–409 и в 410 гг. Аларих не меньше трех раз нападал на имперский город, и каждое нападение было в определенной степени успешным. В первый раз он ограничился тем, что окружил город, чтобы взять жителей измором. Он соглашался отвести свои войска, если ему выплатят большой выкуп, составлявший пять тысяч фунтов золота[65].

Получив эти деньги, Аларих, верный своему слову, отвел войска на небольшое расстояние к северу и попытался начать переговоры с императором Гонорием о заключении постоянного договора. Аларих предложил прекратить все военные действия и заключить с Римской империей оборонительно-наступательный альянс, если империя будет ежегодно платить ему золотом и передаст ему провинции Норик, Истрия, Венеция и Далмация, чтобы войска готов могли поселиться там вместе со своими семьями. При такой передаче эти провинции, по крайней мере номинально, оставались частью империи, хотя в действительности они, безусловно, превратились бы в подконтрольное готам автономное королевство.

Однако Гонорий, сидя в безопасности в Равенне, отклонил все попытки начать переговоры, и на следующий 409 г. Аларих предпринял вторую атаку на Рим. Когда вождю готов удалось окружить город, римский сенат предложил компромисс. Отбросив всякую лояльность по отношению к упрямому Гонорию, который отказывался и сражаться и договариваться, сенат объявил императора низложенным и вместо него выбрал человека по имени Атталус. Поскольку Атталус был жителем Рима и одновременно с этим имел хорошие отношения с Аларихом, сенаторы надеялись, что между римлянами и готами будет достигнуто какое-нибудь приемлемое соглашение.

На тот момент Аларих заявил, что такой вариант его устраивает. Новый император (если его можно так называть, поскольку его признавали только в Риме и соседних районах) даровал верхушке готов высокие военные должности, и Аларих начал отводить свои войска от ворот Рима. В течение нескольких месяцев между Атталусом и его готскими союзниками царило согласие. Однако, в конце концов, Аларих стал недоволен тем, как Атталус с ним обращался, и торжественно лишил трона этого марионеточного императора, чье номинальное царствование продлилось всего десять месяцев.

Аларих снова попытался начать переговоры с законным императором Гонорием, который по-прежнему сидел в Равенне. Но Гонорий снова отказался вести переговоры, и в результате Аларих (в 410 г.) в третий и последний раз пошел на Рим. На этот раз он не дал себя отвлечь ни выкупом, ни созданием марионеточного правителя, который не мог внушать уважение ни у себя дома, ни за его пределами. Прорвавшись через ворота, расположенные по периметру города, он быстро завладел всем Римом, и его войска смогли грабить город в свое удовольствие.

Тем не менее размер ущерба, нанесенного готами священному городу, вероятно, был относительно небольшим.

Согласно дошедшим до нас сведениям, было разрушено только одно общественное здание. Кроме того, готы, будучи христианами, тщательно следили за тем, чтобы не причинять вреда церквям, и даже не брали церковные ценности.

Однако они забирали все движимое имущество, до которого могли дотянуться, как общественное, так и личное, и таким образом набрали огромное количество добычи. Но более серьезный удар был нанесен чести и престижу Рима. Рим – город, который столько веков оставался нетронутым, – пал под напором варваров.

В этой связи особенно интересно отметить, что варвары, захватившие Рим, сами были беженцами, вынужденными уйти из своего дома из-за жестоких нападений гуннов. В результате тот факт, что каких-то три века назад китайцы смогли оттеснить гуннов на запад, сделал их важнейшим фактором, изменившим всю историю западного мира.

Через несколько дней после захвата и разграбления Рима Аларих и его орды ушли на юг. Без особого труда захватив Южную Италию, вождь готов собрал большой флот, чтобы перебраться в Северную Африку и обеспечить себе контроль над этим регионом. Причина, по которой он пожелал оставить Италию ради Северной Африки, теряется во мраке. Но мы знаем, что к тому времени ситуация с сельским хозяйством в Италии была настолько плачевной, что снабжение продуктами в Риме и других итальянских городах в значительной степени зависело от поставок пшеницы из Африки. Африкой на тот момент правил наместник, сохранивший верность Гонорию. Поэтому возможно, что план Алариха по завоеванию Африки базировался на его желании взять под контроль «житницу империи». Пока Африка оставалась лояльной сидевшему в Равенне Гонорию, его невозможно было сбросить с трона. Таким образом, завоевывая Африку, Аларих на самом деле хотел укрепить свою власть над Италией, и у нас есть все основания считать, что в конечном итоге он собирался вернуться в Рим.

Однако все планы Алариха пошли прахом. Большая часть собранного им флота была уничтожена, и вскоре после этого сам великий готский вождь умер от лихорадки, которую подцепил в тлетворных болотах Южной Италии. Преемником готского вождя стал его шурин Атаульф, человек очень способный, но гораздо менее амбициозный, чем его предшественник. Атаульф отказался от плана по захвату Африки. Более того, он чувствовал, что власть готов в самой Италии крайне ненадежна. Как следствие, ему очень хотелось заключить с римлянами договор о мире на постоянной основе, но он понимал, что такой мир невозможен, пока готы оккупируют Италию.

Вернуться на северо-восток означало снова вступить в соперничество с гуннами, поэтому он решил вести своих соплеменников на северо-запад и занял значительную часть Галлии (412 г.). Вскоре после этого Атаульф женился на Плацидии, сестре Гонория. Хотя формально готы Атаульфа оставались подданными Римской империи и их владения номинально управлялись специальными римскими наместниками, фактически он и его преемники были независимыми суверенами в своих владениях. Кроме того, в качестве агентов Рима они не раз переходили Пиренеи и сражались на полуострове с вандалами. В результате этих кампаний готы отобрали у вандалов значительную часть Северной Испании. Но нет нужды говорить, что этот регион, вместо того чтобы быть возвращенным римским властям, был включен в состав вестготского королевства. Таким образом, на протяжении нескольких веков королевство вестготов состояло из Юго-Западной Франции и Северо-Восточной Испании.

В то время как вестготы отбирали у римлян значительную часть Южной Галлии, их дальние родственники бургунды и франки начали постепенно переправляться через Рейн и захватывать различные территории в Северной Галлии. До наших дней дошло очень мало сведений об этих событиях, но мы знаем, что переселение бургундов началось в 413 г., хотя только к 443 г. эти племена окончательно заняли регион, который с тех пор и поныне носит название Бургундия. Движение франков началось в 420 г. и с тех пор шло непрерывно. Переселению бургундов и франков, несомненно, способствовала слабость римской власти в Северной Галлии. Но мы знаем, что незадолго до их миграции бургунды пережили несколько жестоких сражений с гуннами, и нам точно известно, что на решение бургундов, а возможно и франков, двинуться на запад повлияло давление гуннов с востока.

Остановившись, чтобы оценить результаты второй волны гуннского вторжения, которая началась примерно в 400 г. и закончилась примерно в 415 г., мы поражаемся, насколько важную роль она сыграла в истории Европы. Первое гуннское вторжение вытолкнуло германские народы из Южной России и заставило значительную часть из них уйти на Балканский полуостров и таким образом нанести сильнейший удар Восточной Римской империи, тогда как Западная Римская империя в основном оставалась нетронутой. Второе гуннское нашествие подтолкнуло варварские орды в сторону Западной Римской империи, и в результате Италия в течение четырех лет подвергалась разграблению одной группой варваров, а Африку, Испанию и Галлию захватила другая.

Большинство, если не все, эти варвары шли в Римскую империю, потому что сзади на них напирали гунны. С учетом этого факта удивляет, насколько редкими и малозначимыми были контакты между гуннами и римлянами. У нас есть веская причина предположить, что именно в этот период гунны впервые обеспечили себе непосредственный контроль над провинцией Паннония. Но Паннония уже была в значительной степени захвачена колонистами остготами под предводительством Алатея и Сафракса, так что завоевание этой провинции гуннами означало всего лишь то, что эти варвары из-под власти римлян перешли под власть гуннов. Кстати, можно отметить, что вследствие завоевания Паннонии практически все остготские племена были объединены под властью гуннов.

Кроме того, если не считать Паннонии, гунны в этот период практически не предпринимали нападений на саму Западную Римскую империю. Конечно, гунны совершали отдельные набеги на земли в южном течении Дуная, но они были направлены против Восточной Римской империи, и даже они скорее наводили ужас, чем причиняли реальный ущерб. В одном из таких набегов гуннам был даже дан суровый отпор.

Набег, о котором идет речь, имел место в 408 г., и им командовал сам царь гуннов Улдин, уже упоминавшийся нами выше. К тому времени Улдин стал очень важной персоной, и как главный лидер гуннов в Европе он наверняка был повелителем очень обширных владений. В римских анналах его называют «правителем всех задунайских варваров». Улдин был очень гордым и тщеславным человеком. Когда префект римской провинции Фракия робко попросил о мире, Улдин гордо показал на солнце и сказал: «Если захочу, я могу завоевать все, на что оно светит».

Улдину удалось нанести большой ущерб войскам, находившимся за пределами Восточной Римской империи, но его ждала скорая расплата. Когда он возвращался в свои владения с награбленной добычей, его внезапно атаковала римской армия. На этот раз его сопровождало не очень много воинов, и римляне одержали полную победу. Многие гунны и их союзники были убиты или взяты в плен, а самому Улдину едва удалось спастись.

После этого случая Улдин и его подвиги больше не упоминаются, поэтому можно предположить, что он вскоре умер. Со смертью Улдина закончился второй период гуннских завоеваний. О том, что происходило в гуннских владениях в ближайшие годы, мы практически ничего не знаем, поскольку сведения об этом периоде европейской истории почти полностью отсутствуют в источниках.

Когда через несколько лет занавес снова поднимается, мы видим, что власть над гуннами в Европе перешла в руки совершенно новой династии, обычно называемой династией Аттилы, хотя основателями династии и первыми правителями были два дяди Аттилы. Насколько нам известно, не существует связи между этой новой династией и правителем гуннов в предшествующий период Улдином, как и между ней и гуннским вождем Баламбером, который первым привел гуннов в Европу. По мнению некоторых ученых, уже из самого этого факта вытекает предположение, что представители новой династии были вождями очередной волны гуннской миграции, хлынувшей в Европу в этот период. Можно почти с уверенностью сказать, что в этот период большое число гуннов действительно переселилось на запад: из Южной России на равнины Венгрии, а из Турке стана в Южную Россию. Но приписывать новую династию к этим иммигрантам совершенно не обязательно. Вполне возможно, что новые правители были вождями какой-нибудь мелкой группы гуннов, которая уже жила в Европе несколько десятилетий, но впервые стала известна в сложный период, последовавший за поражением и смертью Улдина.

Так или иначе, мы знаем, что первыми правителями из новой династии были Октар и его брат Руа. Фигура Октара покрыта мраком, и мы почти ничего не знаем ни о его жизни, ни о событиях, имевших место в его царствование, хотя, по-видимому, именно он является реальным основателем царского дома, впоследствии упроченного его братом и племянником. Вполне возможно, что Октар был тем вождем, который, согласно летописям, вел гуннов в атаку на бургундов на берегах Рейна и который, хотя поначалу и добился успеха, в конце концов был убит в ходе первой попытки гуннов подчинить себе народы, обитавшие в регионе, теперь известном как Центральная и Западная Германия.

Согласно древнему туранскому обычаю, преемником Октара на троне стал не его сын, а его брат Руа (или Руга, или Ругила). Первые несколько лет царствования Руа тоже почти полностью покрыты мраком. Известно, что в 422 и 426 гг. гунны снова вторгались в Восточную Римскую империю и опустошали Фракию и Македонию. Оба этих похода, видимо, вел Руа. И в каждом случае восточным римлянам удавалось отогнать гуннов на север от Дуная. Но они по-прежнему оставались серьезной угрозой стабильности империи, и вскоре восточный император Феодосий II назначил царю гуннов Руа ежегодную субсидию в 350 фунтов золотом[66] при условии, что тот не будет позволять гуннам нарушать границы империи.

Руа с готовностью принял дань, но в 432 г. предъявил константинопольскому двору новые требования. Многие гунны, спасаясь от жесткого правления своего монарха, бежали в Восточную Римскую империю. Руа потребовал, чтобы ему вернули всех перебежчиков. Не менее важным для укрепления единства, которого наконец удалось добиться в гуннском царстве, было требование Руа в отношении мелких племен, обитавших на Дунае в непосредственной близости к границам империи. До сих пор римляне привыкли вести дела с каждым из этих племен отдельно. На этом основании Феодосий II заключил с ними целый ряд соглашений с целью предотвратить набеги на территорию империи. Руа заявил, что все племена, обитавшие к северу от Дуная, находятся в его юрисдикции, и потребовал аннулировать все соглашения с ними, заключенные Феодосием II. Отныне все договоры могли заключаться только с гуннским двором.

Феодосий II был человеком бесхарактерным, гораздо больше интересовавшимся теологией, чем защитой чести и достоинства своей державы. Поэтому, вместо того чтобы, получив возмутительные требования гуннов, объявить им войну, он всего лишь отправил посольство к гуннскому двору в надежде добиться от монарха этих варваров более мягких условий. Прибыв на границу с гуннами в 434 г., послы обнаружили, что Руа умер и новыми соправителями гуннов стали два его племянника, Бледа и Аттила.

До нас дошло краткое описание встречи римских послов с новыми царями гуннов. Встреча произошла не в гуннской столице, а в приграничном городе Марг, располагавшемся на территории современной Югославии[67]. Не только оба царя, но и вся их свита сидели на конях, и римским послам, чтобы не уронить свое достоинство, пришлось сделать то же самое. Несмотря на такое внимание к соблюдению этикета, посланцы Рима оказались никуда не годными дипломатами. Их не только вынудили согласиться с условиями гуннов в вопросе о перебежчиках, но, кроме того, Аттила настоял, что раз теперь у гуннов два царя, то и ежегодная дань, выплачиваемая римлянами, должна быть увеличена вдвое: с 350 до 700 фунтов золота. Гунны потребовали, чтобы все эти условия были приняты немедленно, иначе они объявляют войну. Поскольку послы знали, что их хозяин Феодосий II предпочитал любое унижение возобновлению военных действий, они согласились на все условия гуннов.

Во исполнение этих договоренностей римляне немедленно выдали двух юных гуннских князей, нашедших при ют в Константинополе, и не могли ничего возразить, когда гуннские монархи тут же приказали распять обоих несчастных перебежчиков.

В течение нескольких лет после ратификации этого соглашения мы не находим в римских источниках никаких упоминаний о действиях гуннов. Вероятно, в этот период гунны занимались консолидацией своей власти и завоеванием различных варварских племен, обитавших в Центральной и Восточной Европе.

Сейчас нам трудно точно определить размер и силу империи, созданной Бледой и Аттилой, поскольку исторические источники пишут об этом крайне туманно. Кроме того, известно, что существовала огромная разница между территорией, непосредственно принадлежавшей гуннам, и территорией, населенной племенами, которые в той или иной степени признавали их верховенство.

Теперь центр гуннского царства находился в бассейне среднего течения Дуная, что соответствует владениям Австро-Венгрии в XIX в. Однако даже на этой территории гунны составляли меньшинство среди всего населения. Основную массу жителей по-прежнему составляли такие германские народы, как остготы, жившие в Паннонии, к западу от Дуная, и гепиды, обитавшие к востоку от Дуная. И остготам и гепидам разрешалось иметь собственных королей. Мы знаем, что король гепидов Ардарих (Ардарик) и король остготов Валамир (следует отметить, что все ветви остготов вновь объединились под властью единого правителя) пользовались особым вниманием гуннских монархов, и к ним часто обращались за советом по всем государственным вопросам. Но хотя эти народы сохраняли значительную степень автономии, не платили дань и их единственной обязанностью было поставлять солдат для гуннской армии, по меньшей мере формально они считались покоренными народами, и гунны имели полное право распоряжаться их жизнью и собственностью.

Помимо центра в бассейне среднего течения Дуная гунны в этот период обеспечили себе определенное господство над племенами, населявшими то, что мы теперь именуем Германией. Даже таким германским народам, жившим поблизости от Рейна, как алеманны, бургунды и рипуарские франки, приходилось в той или иной степени признавать верховенство гуннов. Тюринги и саксоны должны были поставлять воинов в гуннскую армию, а из некоторых фраз классических авторов следует, что в какой-то степени власть гуннов распространялась до Северного и Балтийского морей. Некоторые весьма компетентные ученые даже предполагают, что гуннская экспансия в этом направлении напрямую связана с миграцией англов, саксов и ютов из континентальной Европы на Британские острова.

Не менее важен тот факт, что власть Бледы и Аттилы простиралась далеко на восток. Мы знаем наверняка, что даже гораздо более многочисленным, чем гунны в Венгрии, племенам гуннов, обитавшим в степях Южной России, пришлось признать власть Аттилы. В 435 г. были подчинены соразги. Через несколько лет (в 447 г.) акациры – ветвь гуннов, обитавшая еще дальше на востоке, которая до этого времени состояла с Аттилой в дружественном альянсе, были непосредственно подчинены ему, а их правителем Аттила назначил своего старшего сына Эллака. Возможно также, что многие славянские и угро-финские народы, обитавшие в лесистых регионах России к северу от Великой степи, тоже признавали какую-то разновидность подчинения. Весьма вероятно, что именно в это время славяне, впавшие в подчинение гуннам, впервые попали в Западную Европу[68].

Известно, что власть Бледы и Аттилы простиралась на восток до реки Дон, включая бывшее царство аланов. Есть сведения, что одно время Аттила планировал сделать этот регион плацдармом для масштабной кампании против Ирана. Однако, вероятно, в этом регионе, называвшемся Сугдак, имелся свой монарх, и его зависимость от двора Аттилы была довольно слабой, что достаточно важно, если вспомнить, что именно царство Сугдак являлось связующим звеном между европейскими гуннами и Поднебесной империей.

В 445 г. один из соправителей гуннов, Бледа, умер, и Аттила стал единоличным правителем гуннских орд. Некоторые историки намекали, что Бледа был убит по приказу его брата, но мы не располагаем точной информацией об этом. В любом случае Бледа всегда был несколько призрачной фигурой, а обретение Аттилой единоличной власти способствовало объединению и укреплению гуннских владений.

Именно в годы, непосредственно следовавшие за обретением Аттилой единоличной власти, гунны впервые стали по-настоящему серьезной угрозой самому существованию Римской империи. Именно в этот период и Восточная и Западная Римские империи отправляли одно посольство за другим к гуннскому двору в тщетных попытках предотвратить нападения гуннов с помощью дипломатии. Но хотя все эти попытки закончились провалом, нам посчастливилось иметь отчет члена одной из таких миссий, и этот отчет позволяет представить себе, как выглядел гуннский двор в эти богатые событиями годы.

Из дошедшего до нас описания внешности Аттилы следует, что в его жилах имелась большая доля монголоидной крови. «Он был невысокого роста, с широкой грудью, большой головой, маленькими глазками и бородой с проседью. Его нос был приплюснутым, лицо смуглым». И еще: «Он держался надменно и вращал глазами туда-сюда, так что сила его гордого духа отражалась в движениях тела. Он был большим любителем войны, безудержным в своих действиях, но на совете умел слушать, был милостив к просящим и к тем, кто находился под его защитой».

В личной жизни привычки Аттилы были очень простыми. На пирах ему подавали все виды роскошных яств, но он ел только самую простую пищу. Его знатные придворные пили и ели с золотых и серебряных блюд, тогда как он пользовался только деревянными. Однако в других делах Аттила был исключительно самолюбив, и это видно из того, что он настаивал, чтобы римляне присылали к нему послов только самого высокого ранга.

Кроме того, гуннский правитель пил много вина и часто бывал пьян. Он имел пристрастие к женщинам, держал огромный гарем и имел бесчисленное количество детей от разных жен и наложниц, но лишь одна из этих жен носила титул царицы. Эта дама не только превосходила всех своих соперниц по рангу, но, по-видимому, имела существенное влияние в государственных делах. Один из ее детей, юноша по имени Эрнак, был любимым сыном Аттилы.

Еще больший интерес, чем эти подробности личного характера, представляют описания манер и костюмов гуннов того периода. Очевидно, что во многих отношениях гунны претерпели огромные изменения за те несколько десятилетий, которые прошли с тех пор, как они обосновались в Европе. Они больше не были исключительно кочевниками, о чем свидетельствует появление у них новой постоянной столицы, застроенной капитальными и достаточно внушительными зданиями. Существуют определенные сомнения в отношении точного расположения этой столицы, но принято считать, что она располагалась где-то на территории современной Венгрии между реками Дунай и Тиса.

Так называемый дворец Аттилы был построен на возвышении, и из него открывался вид на весь город. Судя по всему, он представлял собой большой круглый участок, огороженный деревянным забором, внутри которого располагалось несколько отдельных зданий. Главное строение венчали высокие башни с зубчатыми стенами. Все здания представляли собой бревенчатые дома, сделанные из половинок стволов круглой стороной наружу. Столица могла похвастаться лишь одним каменным зданием, и это была баня, построенная греко-римским архитектором, захваченным в рабство гуннской армией, по приказу одного знатного гунна.

Внутри дворцовых зданий имелось гораздо больше мебели, чем можно было ожидать от грубых потомков кочевых гуннских племен. Чтобы сидеть и лежать, обычно использовалось мягкое ложе. Столы, стулья и скамьи тоже не были диковинкой. Сам Аттила спал на роскошной кровати. Полы в большинстве случаев застилали войлочными матами или коврами. Ночью в качестве факелов использовался длинный камыш.

Во время поездок гунны продолжали пользоваться палатками (шатрами) и крытыми повозками. Поскольку теперь они жили на землях с большим количеством рек, гунны обычно возили в повозках легкие плоты, чтобы иметь возможность переправиться через любую речку. На крупных реках они использовали маленькие лодки, выдолбленные из одного бревна.

Помимо своей одежды из кожи и меха, гунны, особенно женщины, начали часто использовать одежду изо льна. Мясо и кумыс – кислое кобылье молоко, упоминавшееся выше, – по-прежнему употреблялись ими в больших количествах, но теперь гунны уже ели просо и другие злаки. Им даже были знакомы такие деликатесы, как перец (из Индии) и финики (из Аравии). Эти деликатесы, по всей вероятности, попадали к гуннам в качестве подарков или дани от римлян. Кроме своего традиционного кумыса, гунны выпивали огромное количество вина.

Если гунны хотели оказать честь какому-нибудь гостю, они подносили ему полную чашу вина. Когда гость выпивал вино, хозяин обнимал и целовал его. На Дальнем Востоке целование всегда было и остается чем-то непринятым, так что этот способ приветствовать гостя гунны, несомненно, освоили с тех пор, как пришли в Европу.

У нас очень мало информации в отношении социальной структуры гуннов того времени. Очевидно, что они не делали попыток держать своих женщин взаперти. В ряде случаев, когда Аттилы не было в столице, на обедах в честь римских послов присутствовала супруга Аттилы и вдова Бледы. Впрочем, даже в Монголии гуннские женщины пользовались большой свободой, и маловероятно, чтобы переселение в Европу заметно повлияло на их положение.

На царские пиры было принято приглашать местных менестрелей, которые слагали и пели баллады о великих битвах прошедших дней. Очень жаль, что до нас не дошло ни единого слова из этих песен, и мы не можем узнать, были ли они посвящены только недавним победам или гунны хранили предания о славных делах своих древних предков в Восточной Азии.

Но в одном гунны сохраняли обычай, довольно странный для кочевников Центральной Азии. Когда умирал правитель, этикет требовал, чтобы его подданные рвали на себе волосы и резали себе лица. В отношении религиозных верований и практик гуннов классические авторы на удивление молчаливы. Говорится, что Аттила был исключительно суеверен, но это значит мало или совсем ничего. Он очень радовался, когда кто-нибудь случайно находил «меч Марса, всегда считавшийся священным у скифских царей» – очевидно, один из тех мечей, которые использовались в религиозных ритуалах как у скифов, так и у сарматов. Такой меч торжественно преподносили Аттиле. Гуннский монарх «радовался этому подарку и, будучи очень амбициозным, думал, что он предназначен править всем миром, а меч Марса обеспечит ему превосходство во всех битвах». Несомненно, что ни Аттила, ни кто-либо из его знатных подданных никогда не принимал христианства.

Огромные изменения в материальной культуре гуннов во времена Аттилы, по сравнению с ее состоянием на полвека раньше, произошли не только благодаря долгой жизни в близком соседстве с Римской империей, но и благодаря тому, что Аттила держал при себе многих инородцев, которым он очень благоволил. Среди фаворитов его двора были не только вассальные короли многих германских племен, но и некоторое количество людей греческого и римского происхождения. Его личный секретарь, человек по имени Константин, был видным римским гражданином, итальянцем по рождению. Но еще более важной персоной при гуннском дворе был некто Орест, часто исполнявший роль гуннского посла. Орест тоже был римским гражданином, женатым на женщине из известного римского семейства. Но еще больший интерес для нас представляет тот факт, что Орест был отцом Ромула Августа, которому позднее суждено было стать последним императором Западной Римской империи.

Присутствие греков и римлян при дворе гуннов не ограничивалось людьми высокого ранга. Многих граждан Римской империи, попавших в плен во время военных действий, привозили в гуннское царство, где их держали в качестве ремесленников и квалифицированных работников. Известен по меньшей мере один случай, когда грек из верхнего слоя среднего класса добровольно остался жить при гуннском дворе после того, как был освобожден из рабства. Но, несмотря на гостеприимство и благосклонность, которую выказывал Аттила многим грекам и римлянам, вскоре гуннский монарх доказал, что являлся опаснейшим врагом Римской империи. Сначала его враждебность в полной мере ощутила на себе скорее Восточная, чем Западная Римская империя.

Уже в 441 г. гунны провели кампанию, в ходе которой разграбили Македонию и Фракию, убив многие тысячи подданных восточного римского императора. Однако только в 447 г., через два года после того, как Аттила стал единоличным монархом гуннов, он предпринял один из своих самых чудовищных походов против Восточной Римской империи. Считается, что в этот раз Аттила со своим войском разрушил более семидесяти городов и крепостей. Один из отрядов гуннской армии дошел до Фермопил на севере Греции, другой – до места вблизи Галлиполи у пролива Дарданеллы. Сам Константинополь не подвергался серьезному нападению, но, чтобы заставить гуннов уйти с территории Восточной Римской империи, императору Феодосию II пришлось подписать крайне унизительный договор (448 г.). По условиям этого договора Восточной Римской империи пришлось назначить Аттиле ежегодную «стипендию» в 2100 фунтов золота[69] и, кроме того, заплатить единовременно 6 тысяч фунтов золота в счет погашения «прошлых долгов»[70].

В последующие месяцы после подписания этого договора Аттила слал в Константинополь одно посольство за другим, формально, чтобы выразить протест по поводу того, что ему еще не передали всех беглецов из гуннских владений, укрывшихся в Римской империи. Но истинной целью этих посольств, похоже, было желание Аттилы обеспечить некоторым своим фаворитам личное состояние, поскольку константинопольский двор, видимо, считал необходимым осыпать гуннских послов невероятно ценными подарками, дабы оградить себя от дальнейших нападений.

В результате понесенных расходов финансовое положение Восточной Римской империи оказалось в опасности. Были введены большие налоги, а во многих случаях личные состояния богатых людей просто конфисковывались. Но, даже несмотря на это, императору было очень трудно выполнять условия, принятые под давлением гуннов. Не желая очередной войны, он опустился до того, что попытался убрать Аттилу с помощью наемных убийц. Однако заговор был раскрыт, и, чтобы успокоить разгневанных гуннов, Восточной Римской империи пришлось отречься от своих агентов и вдобавок сделать множество подарков Аттиле и его наиболее влиятельным приближенным.

Как раз в тот момент, когда Восточная Римская империя была на грани того, чтобы свергнуть своего правителя, Феодосий II умер (450 г.)[71], и его преемником стал престарелый сенатор по имени Маркиан. О жизни и характере Маркиана нам известно очень мало, но он наверняка был весьма выдающимся человеком. Вместо того чтобы тратить деньги на подарки ненасытным гуннским посланникам, он пустил их на реорганизацию армии и укрепление всех основных оборонительных сооружений. Сделав это, он перешел к гораздо более смелой дипломатии в отношениях с гуннским двором.

Аттила, который был большим специалистом в области блефа, понял, что дальнейших уступок от Восточной Римской империи можно добиться только путем очередной долгой и ожесточенной военной кампании. Однако этот регион был уже настолько обескровлен, что выигрыш от такой кампании, даже при удачном исходе дела, представлялся весьма сомнительным. Поэтому Аттила весьма благоразумно перенес свое внимание с Восточной на Западную Римскую империю.

В течение времени, прошедшего с момента воцарения Аттилы в 434 г. и 450 г., отношения между гуннами и Западной Римской империей были на удивление дружескими. Даже конфликты гуннов с Восточной Римской империей практически не сказывались на отношениях с Западной. В значительной степени так было благодаря тому, что Аэций – главный наперсник императора Валентиниана III и самый влиятельный в политическом и военном отношении лидер Западной Римской империи того периода – был в очень хороших отношениях с гуннским двором. Еще в юности Аэций побывал заложником у гуннов, поэтому хорошо знал главных гуннских лидеров и, вероятно, был знаком с Аттилой. В то время, когда на троне сидел дядя Аттилы Руа (Ругила), Аэцию дважды (в 425 и в 433 гг.) удалось привлечь гуннские подкрепления для подавления волнений в Италии.

В первые годы царствования Аттилы дружеские отношения между Аэцием и гуннским двором скорее укрепились, чем ослабели. Аэций трижды (в 436–439 гг.) привлекал большое число гуннских наемников для кампаний в Галлии против вестготов, бургундов и других варваров, и есть все основания считать, что он делал это при непосредственном содействии Аттилы, поскольку эти двое часто обменивались корреспонденцией и подарками по разным поводам. В этой связи интересно отметить, что, по сведениям из исторических источников, многие гунны научились говорить на латыни, хотя практически никто из них не смог освоить греческий.

Однако в 448–449 гг. в отношениях Аэция и Аттилы возникло охлаждение, а в конце 450 г. Аттила определенно решил начать против Западной Римской империи военные действия. Когда решение было принято, найти повод для ссоры не составило труда. На протяжении многих лет гунны и римляне обменивались язвительными письмами в отношении прав на обладание несколькими золотыми вазами, которые когда-то составляли достояние одной церкви в городе Сирмий[72]. Гунны снова вспомнили этот давний спор, и, кроме того, Аттила посчитал уместным напомнить о своей так называемой «помолвке» с Гонорией, сестрой Валентиниана.

С ранних лет Гонория проявляла необузданную, страстную натуру. В возрасте 16 лет ее поймали на связи с мелким чиновником императорского двора и с тех пор держали во дворце практически пленницей. Исполненная романтических мечтаний, она смогла отправить к Аттиле посланца с кольцом, предлагая ему свою руку и сердце, невзирая на то, что у него уже был большой гарем. Какое-то время Аттила не обращал внимания на предложение потерявшей голову женщины, но в 450 г. он решил воспользоваться ситуацией и отправил к римскому двору посольство, требуя отдать ему Гонорию, а с ней половину Западной Римской империи в качестве приданого. Нет нужды говорить, что на оба требования он получил отказ, и гунны решили начать войну.

После некоторых размышлений Аттила решил начать кампанию не в Италии, а в Галлии. Галлия уже была разделена на несколько полунезависимых варварских королевств, не считая провинций, которые еще оставались непосредственной частью Римской империи, и в войне против римлян Аттила надеялся обеспечить себе помощь со стороны некоторых из этих королевств.

Во главе огромной армии (римские хроникеры утверждают, что под началом Аттилы было свыше 500 тысяч воинов, хотя сами гунны составляли лишь незначительное меньшинство из общего числа), гуннский монарх перешел Рейн и двинул свои войска в Северную Галлию. Сначала все шло хорошо. Гунны брали один город за другим и разоряли их. В числе этих городов был и Мец. Париж (тогда Лютеция) избежал этой участи только потому, что был слишком мал, чтобы удостоиться внимания гуннов. Наконец войска Аттилы осадили главный город Северной Галлии, Орлеан (тогда Цивитас Аврелианум), и какое-то время казалось, что этот стратегический центр вот-вот попадет в руки гуннов.

Однако как раз в это время крупный римский полководец Аэций выступил на север, чтобы спасти осажденный город. К счастью, ему удалось заручиться содействием и даже активной помощью таких варварских народов, как вестготы, бургунды, часть аланов, а также кельтов, обитавших в Арморике (Бретань). При приближении их объединенной армии Аттила прервал осаду Орлеана и отошел на северо-восток. Однако Аэций и его сторонники преследовали его, и вскоре на Каталаунских полях[73], западнее города Труа, две армии сошлись в крупном сражении. Битва была долгой и очень кровопролитной. Считается, что за один день было убито свыше 50 тысяч человек[74].

Во многих отношениях исход битвы оказался достаточно неопределенным. Король вестготов Теодорих был убит, и сразу же после этого вестготская часть союзной армии ушла в свои владения[75]. Несмотря на это, Аттила чувствовал, что на данный момент с него довольно военных действий, и, не возобновляя бой, он и его войско отступили за Рейн и вернулись в Венгрию.

Учитывая, что гуннам пришлось прекратить свои действия в Галлии и вернуться в Венгрию, можно считать, что Рим одержал блестящую победу, но опасность со стороны гуннов была далеко не ликвидирована, и уже на следующий год (452 г.) Аттила начал новую кампанию. На этот раз своей целью он выбрал не Галлию, а Италию. Он, безусловно, понимал, что прошлогодний поход не увенчался успехом во многом потому, что варвары, обитавшие в Галлии, встали на сторону римлян. Но он был уверен, что, хотя эти варвары помогли изгнать гуннов из Галлии, которая теперь стала их домом, они не будут пытаться помочь Риму, если военные действия ограничатся Италией.

В этом предположении Аттила оказался совершенно прав. Никто из варваров не протянул Риму руку помощи, и Аэцию с его римскими легионами (всего лишь тенью блестящих римских легионов прошедших веков) пришлось нести всю тяжесть нового нападения гуннов. Поначалу Аттиле и его соратникам повсеместно сопутствовал успех. Первым действием гуннов после перехода через Альпы стала осада Аквилеи, которая на протяжении многих веков была главным городом Северо-Восточной Италии. Несмотря на отчаянные усилия защитников, гунны в конце концов взяли город штурмом. Прекрасные здания они сровняли с землей, а большую часть жителей перебили, как и всех, кто обитал в непосредственной близости от него и имел несчастье попасть к ним в руки. Однако довольно большая часть жителей бежала в болотистые лагуны, располагавшиеся вблизи побережья Адриатики, и там они основали город Венеция, который в конце концов стал главным городом этого региона вместо Аквилеи.

После разграбления Аквилеи гуннская армия растянулась вперед и вширь по всей Северной Италии. Без особых трудностей гунны захватили и разграбили Падую, Верону и Милан. У них была мысль двинуться дальше на юг и напасть на священный город Рим. Однако как раз в это время в лагере гуннов начался голод и, что еще хуже, эпидемия. Кроме того, Аэций, который до этого времени был не в состоянии оказать серьезного сопротивления гуннским армиям, получил подкрепления из Восточной Римской империи, и потому смог создать гуннам серьезные проблемы. Пока его положение не позволяло дать генеральное сражение, но, благодаря серии более мелких боев, ему удалось подорвать силы гуннской армии.

Вследствие сложившейся ситуации гунны благожелательно отнеслись к римскому посольству во главе с папой Львом I. До нас не дошло никаких подробностей этих переговоров, но в конце концов гунны согласились вернуться в Венгрию, вероятно, при условии, что римляне в дальнейшем не будут предпринимать против них никаких военных действий, и им будет позволено забрать с собой огромную добычу, которую они уже успели захватить. Более того, мы знаем, что, возвращаясь в свои владения, Аттила оставлял себе лазейку для возобновления войны. В любой момент, когда ему вздумается, он мог пригрозить Италии еще большими бедствиями, если ему не отдадут его «невесту» – страстную принцессу Гонорию.

Аттила со своей армией вернулся в столицу гуннов. Забыв свою любовь к прекрасной Гонории, он в начале следующего года пополнил свой гарем еще одной красавицей. «После свадьбы, – пишет достойный готский епископ Иордан, – Аттила предался безудержным брачным утехам, и когда он лежал на спине, отяжелевший от вина и сна, прилив избыточной крови, которая обычно выходила у него носом, устремился прямо в горло и убил его… На следующий день, когда добрая часть утра уже миновала, придворные заподозрили неладное и подняли большой переполох. Взломав двери, они нашли мертвого Аттилу, плававшего в крови, но не имевшего ни единой раны на теле, и девушку[76], которая, потупившись, плакала под своим покрывалом».

По преданию, Аттилу похоронили в тройном гробу: первый слой был железным, второй – серебряным, третий – золотым. Место погребения хранилось в секрете, а чтобы никто не выдал этот секрет, всех, кто готовил могилу, предали смерти.

История Аттилы всегда обладала особым очарованием для более поздних европейских народов. Помимо серьезного изучения всеми известными историками, занимавшимися этой территорией и этим периодом, удивительный рассказ о его жизни и делах вскоре нашел свое отражение в легендах латинских и германских народов. Позднее (в конце IX в.), когда мадьяры вторглись в Венгрию и захватили ее, они тоже внесли свой вклад, создав сложную замысловатую легенду об Аттиле, представляющую большой интерес для фольклористов, но лишенную какой-либо ценности для тех, кто серьезно изучает древние времена.

Аттила действительно был великим человеком, но когда мы рассматриваем долговременные результаты его блестящего бурного царствования, выясняется, что его достижения на удивление малы. По-настоящему важным и единственным долговременным результатом гуннского нашествия в Европу было вытеснение готов и других германских народов на запад в Римскую империю. Но эту работу сделал не Аттила, а его предшественники, о которых мы знаем очень мало или совсем ничего. Сам Аттила повлиял на переселение народов совсем мало. Его главным делом стало создание гигантской гуннской империи, но эта империя рассыпалась как карточный домик, а соплеменники Аттилы были навсегда изгнаны из Западной Европы всего через несколько лет после того, как Аттила лег в могилу.

Падение европейских гуннов произошло во многом из-за внутренних распрей, начавшихся сразу же после смерти Аттилы. Он оставил после себя большое количество детей, многие из которых старались создать собственные независимые царства. Воспользовавшись этой ситуацией, германские народы во главе с гепидами и остготами подняли восстание против гуннского господства. В 454 г. на берегах Недао – маленькой реки в Паннонии – произошла жестокая битва, в ходе которой были убиты десятки тысяч гуннов, включая старшего сына Аттилы Эллака и их союзников.

В результате этой битвы силы гуннов оказались непоправимо подорваны. Отдельные небольшие группы, управлявшиеся мелкими вождями, продолжали жить в разных частях Венгрии, но основная масса гуннов была вынуждена отступить на восток в Карпаты и далее, где они нашли приют вместе со своими сородичами, которые прожили прошедшие три четверти века в степях Южной России.

Господство над Венгрией, территорией, где находилось царство Аттилы, было поделено между разными германскими народами, одержавшими верх в восстании против власти гуннов. Гепиды заняли большую часть региона к востоку от Дуная, а остготы на тот момент обосновались на западе от этой реки, в Паннонии. Через несколько лет потомки Аттилы снова двинулись на запад и сделали слабую попытку вернуть себе малую часть территории, которая когда-то составляла владения их прославленного предка. Но гепиды держались твердо, и гунны смогли захватить лишь некоторые районы в низовьях Дуная, расположенные южнее гепидских крепостей.

Любимый сын Аттилы Эрнак (Ирна) с немногочисленными соратниками овладел районом, который теперь называется Добруджа, расположенным непосредственно к югу от устья Дуная. Два других гуннских принца, по имени Эмнетзур и Ултзиндур, захватили часть восточно-римской провинции Прибрежная Дакия, располагавшейся дальше к западу. Другие гунны расселились мелкими группами в разных частях Восточной Римской империи. Однако эти поселения не представляли серьезной опасности для стабильности империи. Константинопольский двор, по-видимому, не делал попыток изгнать эти гуннские группы, и, возможно, гунны пришли к миру и взаимопониманию с римлянами, получив статус федератов или автономных союзников в районах, ставших безлюдными или малонаселенными в результате жестоких войн второй половины века.

В 461 г. еще один сын Аттилы, Денгизик (Денгизих), сделал достаточно дерзкую попытку восстановить господство гуннов на западе. Вероятно, он поднялся выше по течению Дуная, потому что, избежав столкновения с гепидами, напал прямо на остготов в Паннонии. Готам удалось отбить это нападение, но группа гуннов осталась там и жила по соседству с ними в течение нескольких лет. В 468 г. они снова перешли Дунай, но на этот раз в южном направлении, и напали на Восточную Римскую империю. Империя оказалась на высоте. Атака гуннов была отбита, Денгизик и многие его воины лишились жизни. Этот случай является последним событием, упомянутым в связи с потомками Аттилы.

У нас есть веские основания полагать, что попытки потомков Аттилы вернуться на запад и снова обеспечить себе плацдарм в Венгрии и на Балканах были предприняты не по доброй воле и не из желания оживить славу империи Аттилы. Истинной причиной очередного движения на запад стало возобновившееся давление с востока, связанное с новыми волнениями в Центральной Азии.

Незадолго до этого в Монголии возникла новая «туранская» империя, созданная народом, известным европейцам как авары, а китайцам как жужани. Есть веские основания считать, что эти люди говорили на какой-то разновидности монгольского языка и, таким образом, представляли собой первый монгольский народ, известный в письменной истории. Авары «со скоростью света» взяли под контроль не только всю Монголию, но и значительную часть Северо-Восточного Туркестана, чем вызвали большой переполох среди народов, обитавших в Центральной Азии. Некоторые из этих народов, желая избежать подчинения аварам, решили переселиться на запад. Среди них важное место занимала группа, известная как савиры, название которых стоит отметить, поскольку, возможно, именно от них пошло название Сибирь. Вероятно, в то время основная масса савиров оставалась на севере Туркестана и в Южной Сибири, но точно известно, что определенная часть этого народа двинулась на запад и, переправившись через Волгу, обосновалась к северу от Кавказских гор, в районе современной Кубани, где они жили на протяжении нескольких веков. О савирах нам известно очень мало, но классические авторы называют их «гуннским» народом, на основании чего можно предположить, что в отношении языка они принадлежали к тюркской группе. Впрочем, вполне вероятно, что в них присутствовала большая примесь финно-угорской крови.

Давление, оказанное савирами, привело в движение другие народы. Те гуннские группы, которые раньше жили восточнее рек Дон и Волга (где до этого обитали аланы), были вытеснены на запад. Одна часть таких групп, которой пришлось уйти из Северо-Восточного Туркестана, смогла сохранить за собой большую территорию между Доном и Волгой. Другая часть, вытесненная еще дальше на запад, перебралась через Дон и поселилась в степях Южной России, изгнав или поглотив те гуннские племена, которые долго жили в этом регионе.

Все эти новые иммигранты были тесно связаны как в расовом, так и в языковом отношении с гуннами, примерно за сто лет до этого вторгшимися в Европу. Именно по этой причине некоторые классические авторы называли новых захватчиков общим именем «гунны». Однако, строго говоря, они составляли отдельную ветвь гуннского семейства и потому часто получали отдельные названия, как, например, булгарские гунны или просто булгары. Возможно, это название является просто вариантом слова «волгары» по названию реки Волга, которая долгое время была центром их жизнедеятельности. В дальнейшем этим булгарам было суждено основать два больших и важных государства: Великую Болгарию в верхнем течении Волги и Черную Болгарию на Балканах, ставшую предшественницей современной Болгарии.

Однако в течение века после того, как они вошли на территорию Европы (что произошло где-то между 461 и 465 гг.), они занимались в основном тем, что кочевали по равнинам Южной России. Но даже в этот период существовала большая разница между болгарами, обитавшими к востоку от Дона и называвшимися утигуры, и теми, которые жили к западу от этой реки и назывались кутригуры (кутургуры). Утигуры позднее основали в верховьях Волги Великую Булгарию, а кутригуры создали Черную Булгарию на Балканах. В течение первых десятилетий после того, как они впервые появились в Европе, кутригуры упоминались гораздо чаще, чем их восточные сородичи и соседи, и тому есть простая причина: именно кутригуры вступили в близкий контакт с германскими народами, обитавшими в Венгрии, и греко-римскими жителями Восточной Римской империи.

Следуя по стопам более ранних гуннов, гуннов Улдина и Аттилы, болгарские кутригуры предприняли несколько попыток захватить Венгрию. Однако на этот раз готы и их германские сородичи смогли сдержать натиск азиатов. Великий король остготов Теодорих разгромил болгарских захватчиков и собственными руками убил их вождя. Внук Теодориха Аталирих, писавший в начале VI в. римскому сенату, рассказывает о другой крупной победе, одержанной над этими гунно-болгарами одним из его вонечальников.

Восточная Римская империя оказалась не столь успешной в сдерживании болгарских гуннов. В нескольких случаях болгарским ордам удавалось перейти Дунай и разорить различные части Фракии и Македонии. Один из таких набегов произошел в 493 г., другой – в 499 г., третий – в 535 г. Гораздо более серьезная кампания была предпринята в 558–559 гг. В этом случае армии болгар, точнее сказать кутригуров, под предводительством вождя по имени Заберган захватили большую часть Балкан и даже осадили Константинополь, заставив жителей столицы в панике бежать. Император Юстиниан, несмотря на то что он был человеком способным, оказался бессилен против болгар, пока наконец не призвал на помощь старого военачальника Велисария, пребывавшего на покое.

Великолепный тактик, Велисарий быстро смог перехитрить болгар и заставить их отступить к северу от Дуная. Однако очевидно, что сила болгар была далеко не сломлена, и они в любой момент могли возобновить нападение на империю. Чтобы предотвратить такую возможность, император Юстиниан начал переговоры с утигурами, теми болгарами, которые еще жили к востоку от реки Дон.

В результате чрезвычайно умной дипломатии и дачи крупных взяток восточные римляне спровоцировали утигуров на войну с их сородичами-кутригурами. Две ветви болгар сошлись в страшной битве. Ни одной из сторон не удалось одержать решающую победу, а потери сторон были такими огромными, что военная мощь обеих ветвей оказалась сильно подорванной.

Как раз в это время, в 559 г., с востока, с равнин Центральной Азии хлынула новая волна захватчиков[77]. В Монголии и окружающих ее регионах возникла еще одна туранская империя, а именно империя тюрков. Тюрки смогли полностью уничтожить империю своих предшественниковаваров[78] и продолжили подчинять своему господству многочисленные племена Центральной Азии, которые прежде признавали владычество аваров.

Как и следовало ожидать, некоторые из этих народов воспротивились такой смене правителей. Одна группа этих центральноазиатов – вархуны (или, возможно, вары и хуны) решила избежать гнета тюрков и бежала на запад. Вскоре они перешли Волгу и вторглись в степи Южной России. Благодаря тому, что до этого они входили в состав империи аваров, вархунов обычно называли аварами, и под именем аваров, или «ложных аваров», они с тех пор были известны европейским летописцам.

Перейдя через Волгу, эти авары стали быстро разрушать царства, созданные их предшественниками. Первым пало государство савиров, располагавшееся к северу от Кавказа, в районе современной Кубани. Затем настала очередь болгарских народов, утигуров и кутригуров, почувствовать на себе всю тяжесть новой волны захвачиков. Классические авторы пишут, что обе ветви болгарского народа были стерты с лица земли. Это, безусловно, преувеличение. Как отдельные образования и утигурское и кутригурское царства были полностью уничтожены, но большое количество болгар продолжало существовать как мелкие группы (племена) со своими вождями, хотя эти вожди, конечно, были вынуждены признать господство аваров.

В более поздние времена, когда могущество аваров начало слабеть, некоторые из этих групп снова обрели независимость и даже часть своей прежней силы. Однако история этих болгарских групп относится к более позднему периоду истории, и в данный момент не должна нас интересовать. С приходом аваров существование старых традиционных гуннских царств в Европе подошло к концу.

Глава 18

Гунны в Иране и в Индии

Теперь, когда мы описали судьбу более поздних гуннских орд в Китае и в Европе, наша задача – рассказать историю гуннов – почти закончена. Но прежде чем написать под этим трудом слово «конец», необходимо дать краткое описание эфталитов или белых гуннов – народа, тем или иным образом связанного с гуннами, народа, который завоевал большую часть Кашгарии и Туркестана и предпринимал серьезные посягательства на Иран и Индию. Однако прежде всего нужно дать беглый набросок собственной истории этих регионов между тем временем, когда мы последний раз говорили о них, а именно 150 г. н. э., и временем, когда белые гунны впервые появились на исторической сцене, то есть примерно 400 г. н. э.

В Кашгарии, в Южном Туркестане (земле кангюев), а также во владениях юэчжей, или кушанов, включая Бактрию, Афганистан и Северо-Западную Индию, это был период внутренней стагнации и упадка. Все эти регионы не подвергались нападениям или захватам извне, но внутренние распри привели каждый из них к распаду на ряд мелких царств и княжеств, ни одно из которых не имело большого значения.

В отношении Кашгарии, благодаря ее близости к китайцам с их историческими записями, у нас есть более полная информация, чем в отношении других двух регионов, но даже здесь наши знания несколько отрывочны. Китайское господство над этим регионом, которое начало слабеть вскоре после 150 г., судя по всему, закончилось примерно в 175 г. В дальнейшем Китай был так занят своими собственными внутренними распрями, что не мог поддерживать даже видимость господства над мелкими государствами Таримского бассейна. В течение двух последующих веков китайским военачальникам один или два раза удавалось ввести войска в Северную Кашгарию и одержать победу над местными царями или припугнуть их. В одном или двух местах предпринимались попытки воссоздать китайские военно-земледельческие колонии, некоторые из них просуществовали несколько десятилетий.

Если бы Китай был в состоянии поддерживать твердую власть и порядок у себя дома, он, безусловно, смог бы сохранить господство над всеми кашгарскими государствами, но внутренние беспорядки каждый раз сводили на нет все успехи китайских военачальников за пределами страны. Правителей Китая, которые направляли китайские войска в Кашгарию, свергали, китайские чиновники, как гражданские, так и военные, самовольно оставляли свои посты, и государства, составлявшие Кашгарию, несмотря на то что они были готовы платить дань любой династии, правившей Поднебесной империей, быстро начинали сознавать себя полными хозяевами своей судьбы.

Китайские летописцы тех времен сообщают, что в Туркестане и на западе Кашгарии по-прежнему существовали государства Фергана (царство Давань) и Согдиана (царство кангюев). Тот факт, что приблизительно в 300 г. царь Ферганы прислал в Китай посольство, показывает, что этот регион по-прежнему сохранял целостность и независимость. История царства кангюев, по-видимому, более сложна. Летописи сообщают, что царь кангюев присылал в Китай посольство ориентировочно в 270 г. Из этого можно сделать вывод, что этим регионам правил один монарх, хотя нет сомнения, что под его властью существовал целый ряд полуавтономных племенных вождей и феодальных хозяев.

Несколько позднее мы видим, что территория кангюев распалась на несколько независимых княжеств, у каждого из которых собственный правитель, хотя большинство этих правителей связаны тесными родственными узами и носят одну и ту же фамилию, по-китайски звучащую как Чаоу или Цзяоу. Примечательно, что, согласно летописям, все члены этого семейства ведут свой род от древней аристократии юэчжей. Мы не в состоянии проследить генеалогию этого родства и не знаем, означает ли оно, что около 300 г. имело место какое-то новое завоевание Согдианы юэчжами. Но мы знаем, что с самых ранних времен между правящими семействами обоих владений существовала тесная связь. Поэтому то, что семейство Цзяоу (Чаоу) ведет свой род от юэчжей, может означать всего лишь непрямые родственные связи. Кроме того, возможно, что разные независимые правители по фамилии Цзяоу (Чаоу) были тесно связаны с семейством, которое когда-то правило единым царством кангюев и которое распалось в результате принудительного разделения территории между различными членами семейства.

События, происходившие в этот период у юэчжей (кушанов), столь же туманны. Мы почти ничего не знаем о судьбе кушанской династии после смерти царя Васудева, случившейся, как принято считать, в 220 г. Однако китайские историки, писавшие в период 220–265 гг., рассказывают, что кушаны еще сохраняли власть над Бактрией, Афганистаном и Северо-Западной Индией. Вскоре после этого великая Кушанская империя, по-видимому, распалась на несколько мелких царств и княжеств, но в каждом из них правление продолжало оставаться в руках правителей кушанского происхождения. В Индии эти кушанские государства охватывали значительную часть Пенджаба и региона, расположенного к северо-западу от Пенджаба и обычно именуемого Гандхара. Другая группа кушанов продолжала сохранять контроль над долиной Кабула и многими соседними с ним районами Афганистана. Еще одна очень значимая группа кушанов оставалась в Бактрии, где основала очередное независимое царство.

Прежде чем закончить этот обзор, нужно сказать пару слов об империи Сасанидов, господствовавшей на большей части Иранского нагорья, и империи Гуптов, которая в этот период правила огромной частью Индии. Обе эти империи проводили в своих владениях жесткую националистическую политику в отношении прежних правителей-инородцев.

Династия Сасанидов, начавшая править в Иране в 226 г. н. э., вышла из провинции Персида (иначе Фарс) в юго-западной части Иранского нагорья[79]. Именно в этой провинции Кир и Дарий создали древнюю империю Ахеменидов, и именно в этом регионе в долгий период, когда Ираном правили варвары-парфяне[80], лучше всего сохранялись старые национальные традиции. За удивительно короткий промежуток времени основателю династии Сасанидов Ардаширу удалось сбросить последнего парфянского правителя и подчинить себе все бывшие парфянские владения. В этой связи огромную важность имеет тот факт, что владения Сасанидов включали в себя значительную часть Юго-Западного Туркестана и, как следствие, политически и культурно вступили в непосредственный контакт с народами Центральной Азии. Некоторые авторитетные ученые пошли даже дальше, утверждая, что Сасаниды смогли установить некое неопределенное господство над кушанскими монархами Бактрии. Это крайне сомнительно, но, к сожалению, у нас нет возможности прояснить этот вопрос, поскольку за первые два века правления Сасанидов у нас нет сведений об их взаимоотношениях с регионами, расположенными севернее и восточнее их владений.

Мы определенно знаем, что в период подъема династии Сасанидов была сделана попытка предать забвению все, что было после падения империи Ахеменидов. Несмотря на то, что с точки зрения языка парфяне были иранцами, делалось все возможное, чтобы принизить и преуменьшить их дела. Парфяне благожелательно относились к греческой культуре, и в дни парфянского господства на Иранском нагорье, являвшемся воротами в Центральную Азию, сохранялись некоторые элементы греческой культуры. Однако с приходом Сасанидов последние следы греческой культуры были вырваны с корнем, и с тех пор народы Центральной Азии, вероятнее всего, подвергались воздействию чисто иранского влияния.

Частичным исключением из этого правила оставалась только сфера религии. Сасаниды оказались гораздо более ревностными проповедниками и защитниками зороастризма, чем парфяне. Парфяне активно сочувствовали зороастризму и оказывали ему моральную поддержку, но они допускали существование других религиозных сект в своих владениях и оставались достаточно терпимыми к их взглядам. Сасаниды были гораздо более ортодоксальными зороастрийцами и временами активно преследовали христиан и, вероятно, буддистов, живших на их территории.

Тем не менее временами они демонстрировали значительную терпимость в религиозных делах, особенно когда во внимание принимались политические соображения. Когда в Восточной Римской империи начались преследования христиан-несториан – еретической ветви греческой христианской общины, – многие несторианцы нашли приют в империи Сасанидов. Им была предоставлена определенная степень религиозной свободы, в результате чего несторианское христианство распространилось как в Иране, так и во всех частях Центральной Азии.

Похожая ситуация сложилась в отношении манихейства. Манихейство представляло собой возникшую в Месопотамии странную комбинацию зороастризма, христианства и буддизма, которая в какой-то момент времени нашла адептов во многих частях римского мира, о чем свидетельствует тот факт, что святой Августин в молодые годы был приверженцем манихейской веры. На западе христианский фанатизм привел в конце концов к полному запрету манихейства. В Иране манихейцы тоже подвергались преследованиям. Основатель этой религии, Мани, был убит по приказу одного из сасанидских монархов, и предпринималось несколько попыток искоренить манихейскую веру на всей территории сасанидских владений. Однако в Иране эти преследования никогда не заходили слишком далеко и не были такими всеобъемлющими, как на западе. В результате манихейству веками удавалось сохраняться на Иранском нагорье, и в конце концов оно распространилось на север, в Центральную Азию и сыграло очень важную роль в культурной жизни нескольких центральноазиатских народов.

Империя Гуптов, возникшая около 320 г. в Индии, во многих отношениях очень схожа с империей Сасанидов. Так же, как империя Сасанидов, которая возникла на месте древней империи Ахеменидов, династия Гуптов возникла в Магадхе, в бассейне среднего Ганга на месте династии Маурья, самой блистательной из всех древних индийских династий. И так же как Сасаниды, свергнувшие власть полуварваров-парфян, изначально происходивших из Центральной Азии, Гупты сделали все, что могли, чтобы уничтожить власть таких же центральноазиатов саков и кушанов, которые долгое время играли доминирующую роль в политике Северной Индии. По правде сказать, Гупты были далеко не столь успешны в своей борьбе против варваров, как Сасаниды, поскольку последние смогли полностью уничтожить власть парфян, а Гупты смогли только ослабить своих противников-варваров.

Тем не менее Гупты, безусловно, смогли изгнать ряд мелких династий чужеродного происхождения, до этого царствовавших в бассейне Ганга, и восстановить во всем этом регионе местное правление. Кроме того, Гуптам удалось сокрушить так называемые «западные сатрапии». Западные «сатрапы» сакского происхождения на правах автономных или полуавтономных наследственных губернаторов долгое время правили большой территорией в Западной Индии, хотя в течение нескольких веков они реально или номинально признавали верховенство кушанских монархов с севера.

В результате нескольких кампаний Гупты смогли разрушить эти западные сатрапии, уничтожив, таким образом, последние следы правления саков, а также лишить кушанов последних претензий на верховенство в этом регионе. Судя по хвастливым заявлениям некоторых царей из династии Гуптов, они смогли, по крайней мере на какое-то время, даже обложить данью сами кушанские царства. Правда, дань не предполагала полного подчинения этих кушанских царств, и мы знаем, что некоторые мелкие кушанские династии продолжали править большими территориями в бассейне Инда, сохраняя, таким образом, власть над самой Индией, помимо контроля над такими внешними провинциями, как Афганистан, Бактрия и Кашмир. Этот факт приобретает важность, если вспомнить, что он указывает на отсутствие любых прямых взаимодействий Гуптов с Центральной Азией, следовательно, они не имели возможности оказывать такое же влияние на этот регион, как империя Сасанидов на Иран.

И так же как появление Сасанидов означало возрождение местных доэллинских религиозных, литературных и художественных традиций в Иране, появление Гуптов означало низвержение полугреческой культуры, которой благоволили кушанские монархи, и возрождение местной индийской традиции во всех сферах культурной жизни. К счастью, Индия так никогда и не смогла до конца забыть то, что дала ей греческая художественная традиция. Но в искусстве и литературе, развивавшихся под патронажем Гуптов, греческая традиция заметно ослабела, и основной упор был сделан на идеях чисто индийского происхождения.

Наиболее очевидно эта тенденция проявила себя в сфере религии. На протяжении долгих лет буддизм, который, несмотря на свое индийское происхождение, был по характеру синтетическим и космополитичным, являлся хотя и не единственной, но доминирующей религиозной системой на большей части Индии. В период Гуптов и в значительной степени под их покровительством наблюдалось заметное оживление ортодоксального индуизма с его жестким делением на касты (варны) и сложными религиозно-социальными правилами. Из-за этих правил ортодоксальный индуизм был лишен возможности завоевать симпатии и влияние у народов Центральной Азии или Дальнего Востока, и в результате в период правления Гуптов и после него Индия утратила свою доминирующую роль в культурной жизни этих народов.

Вместе с тем правителей династии Гуптов нельзя назвать особенно нетерпимыми. Несмотря на то что они не под держивали буддизм, множество буддийских монастырей продолжало существовать, а монастырские библиотеки в значительной степени сохранили свою древнюю славу. На протяжении всего этого периода из Поднебесной империи в Индию приходили многочисленные паломники, которые уносили с собой манускрипты на санскрите, чтобы перевести их на свой родной язык. Таким образом, культурные контакты между Индией, с одной стороны, и Центральной Азией и Китаем, с другой, никогда не прерывались полностью. Но следует заметить, что паломники интересовались исключительно духовным наследием Индии более раннего периода, поскольку буддийские знания и литература получи ли свое развитие до прихода Гуптов к власти. Новая индуистская литература, философия и искусство, созданные в этот период, не очень интересовали буддийских пилигримов и их соплеменников из Центральной Азии и Дальнего Востока.

Закончив этот краткий обзор политических и социальных изменений, имевших место на Ближнем Востоке с 150 по 400 г., мы можем продолжить изучение изменений, причиной которых стало оказанное на этот регион давление со стороны гуннов. В определенной степени это давление начало сказываться еще до 400 г. Как известно, именно в этот период (150–400 гг.) Северный Туркестан был захвачен различными гуннскими племенами, что было прелюдией к их вторжению в Европу.

Некоторые гуннские группировки из Северного Туркестана совершали долгие походы на юг и причиняли заметный ущерб северным форпостам Персидской империи Сасанидов. Как мы уже видели, около 356 г. персам (иранцам) особенно досаждали хиониты, и у нас есть все основания считать, что хиониты являются одной из ветвей гуннского семейства. Однако только полвека спустя давление гуннов превратилось в серьезную угрозу независимости Северного Туркестана, Ирана и Индии. В это время хроники упоминают уже не хионитов, а совершенно новую группу под названием эфталиты.

Происхождение и точные сведения об этнических связях эфталитов теряются во мраке. В греческих и римских исторических документах того времени их часто называют просто гуннами. Индийские легенды и предания, упоминающие наводящих ужас Hunas, тоже восходят к периоду вторжения эфталитов и указывают на то, что слово «гунн» стало ассоциироваться с эфталитами сразу же после их первого появления на мировой исторической сцене.

Однако из разных источников нам известно, что эфталиты были весьма своеобразной группой, радикально отличавшейся от большинства других гуннских групп. Так, например, византийские авторы особо выделяют их из массы других «обычных» гуннов, вторгшихся в Европу, и называют эфталитов «белыми гуннами». Летописец того времени Прокопий пишет: «Эфталиты принадлежат к расе гуннов и называются гуннами, но они совершенно не такие, как гунны, которых мы знаем. Среди всех гуннов только у них одних белая кожа и правильные черты лица».

Это отличие эфталитов от обычных гуннов подтверждается сведениями из китайских источников. Китайцы всегда проводят четкое различие между гуннами как таковыми, или хун-ну, и эфталитами, которых они называют «е-ти-или-до», или «е-да». Именно от китайцев мы узнаем, что настоящее название этого народа «хуа», а свое название «е-ти-и-ли-до» он получил, поскольку такое имя носил один из великих правителей хуа.

В китайских хрониках есть некоторая путаница и противоречия в отношении происхождения эфталитов, но особенно подчеркивается тот факт, что их язык коренным образом отличался от того, на котором говорили авары из Центральной и Восточной Монголии (предположительно монгольском), и от того, на котором говорили гаогу (Gaogu) из Северо-Восточного Туркестана и Северо-Западной Монголии. Последнее важно, если вспомнить, что гаогу были потомками гуннов и предками уйгуров. Мы точно знаем, что уйгуры говорят на тюркском языке, и у нас есть все основания считать, что гаогу и гунны говорили на древней разновидности одного и того же языка. Следовательно, когда китайцы пишут, что эфталиты говорили на языке отличном от языка гаогу, это все равно что сказать, что они говорили не на тюркском и, таким образом, лингвистически отличались от большинства гуннских объединений, занимавших в этот период Северный Туркестан и уже начавших вторжение в Европу.

Согласно одной китайской хронике, эфталиты имели то же происхождение, что и юэчжи, согласно другой, они были ветвью народа, обитавшего в Гуши и Турфане. Согласно последней версии, эфталиты являлись потомками группы турфанцев, которые в 126 г. примкнули к китайскому военачальнику Бан Юну, атаковавшему северных гуннов, а затем поселились в Джунгарии. В этой связи огромное значение имеет тот факт, что при всех языковых различиях между юэчжами и турфанцами мы знаем, что оба этих народа говорили на языке индоевропейской языковой семьи. В целом мы можем доверять рассказам о том, что эфталиты имели наиболее тесные родственные связи с турфанцами, говорившими на тохарском языке. Более того, мы знаем, что у многих турфанцев были голубые глаза и рыжие волосы, что само по себе соответствует описанию, которое греческие и римские авторы давали эфталитам, как «белым гуннам с правильными чертами лица, совсем не похожим на других гуннов».

С учетом сказанного выше очевидно, что эфталиты радикально отличались от других гуннских групп. Фактически эти различия были настолько велики, что возникают сомнения, стоит ли относить эфталитов к тем племенам, которые обычно называются общим именем гунны. Однако с точки зрения ситуации в целом и особенно в связи с тем, что слово «гунны» скорее не специфический термин, а общее название, всегда подразумевавшее широкий спектр народов различной расовой и языковой принадлежности, мы вполне можем причислить эфталитов к большому семейству народов под общим названием гунны. На протяжении долгих веков, когда эфталиты и оставшиеся гунны, как таковые, жили в Джунгарии в тесном соседстве друг с другом, между этими двумя народами, несомненно, имело место значительное смешение, и в жилах эфталитов, безусловно, текла большая доля гуннской крови. И конечно, эфталиты позаимствовали у гуннов большое количество слов и выражений. В действительности вполне возможно, что эфталиты, забыв о своем происхождении, стали называть себя ветвью из общего гуннского семейства (точно так же мы знаем, что Бабур и его потомки – чистые тюрки – прославили имя «мугалы» или «моголы»), что могло бы объяснить, почему многие соседи эфталитов называли их гуннами.

Одна особенность социальной культуры эфталитов заслуживает отдельного упоминания. Речь идет о полиандрии, или обычае, согласно которому женщине разрешалось иметь нескольких мужей. Как и во многих других странах, где существует полиандрия, эти мужчины, как правило, были братьями. Иными словами, когда старший брат женился, его младшие братья автоматически получали супружеские права в отношении его жены. У эфталитов женщины носили причудливый головной убор, по которому каждый с первого взгляда мог определить, сколько у дамы мужей.

Тот факт, что эфталиты практиковали полиандрию, представляет особый интерес, поскольку этот обычай полностью отсутствовал у других гуннских племен, информацией о которых мы располагаем. Насколько мы можем сказать, полиандрия была неизвестна и другим индоевропейским племенам, обитавшим в Центральной Азии, включая юэчжей и турфанцев, с которыми, как принято считать, эфталиты находились в близком родстве. Мы знаем наверняка, что полиандрия существует у современных тибетцев, потому возможно, что между эфталитами и тибетцами имело место определенное культурное взаимопроникновение. В то же время не следует забывать, что нет никаких доказательств, что эфталиты были тибетцами. А тот факт, что древние китайские историки, писавшие о тибетцах, ни словом не упоминают о полиандрии, делает сомнительным ее существование у ранних тибетцев, так же как и определение того, когда она появилась в Центральной Азии и у каких народов.

Ни у греков, ни у иранцев, ни у индийцев нет информации об эфталитах до их вторжения на территорию Ирана и Индии. За информацией по этому вопросу нам следует обратиться к китайским документам, но, к несчастью, на этот раз китайские записи крайне скудны и неопределенны. Безусловно, это следствие того, что в то время, когда эфталиты набирали силу, китайцы были заняты своими внутренними распрями и не имели времени следить за движением эфталитов на юго-запад. Тем не менее китайские хроники как минимум сообщают нам, что эфталиты, которые в 126 г. действовали заодно с китайцами, затем в течение нескольких веков жили в Джунгарии, не имея прямых связей с Поднебесной империей.

В дальнейшем эфталиты были подданными аваров (жужаней), когда те создали свою большую империю, куда входила Монголия и окружающие ее регионы. Авары строили свою политическую структуру в течение всей второй половины VI в., но окончательно империя аваров сложилась только к 402 г., когда аварский правитель получил титул кагана (или хана) и продолжил систематическое расширение и укрепление своих владений.

Вероятно, миграция эфталитов началась именно в это время или вскоре после него. По-видимому, они не испытывали какой-то особенной ненависти к аварам, поскольку правители эфталитов были связаны брачными узами с царствующим домом аваров. Их отношения с аварами, должно быть, походили на те, что связывали остготов и гуннов во времена Аттилы, то есть они были полувассальными-полусоюзническими. Когда эфталиты впервые двинулись на юго-запад, это воспринималось скорее как движение передового отряда аваров, чем как движение отдельного народа. Кроме того, если – что весьма вероятно – правители эфталитов носили аварский по своему происхождению титул хана (в отличие от титула шаньюя, который носили правители гуннов), то создается впечатление, что эфталиты позаимствовали многие элементы их политической структуры. Тем не менее известно, что авары и эфталиты были совершенно разными народами с разными языковыми и культурными основами, и истинной причиной переселения эфталитов на юго-запад было желание избавиться от излишней близости к своим слишком суровым аварским господам.

Китайские хроники не указывают точный маршрут, которым шли эфталиты, мигрируя на юго-запад. Однако весьма вероятно, что они шли через Кашгарию, поскольку затем прямо говорится, что значительная часть этого региона была подчинена верховенству эфталитов. Утверждается, что среди кашгарских городов-государств, которым пришлось подчиниться эфталитам, были Карашар, Куча, Кашгар и Хотан. Единственными значимыми землями Кашгарии, не вошедшими в этот список, были Шаньшань (или Лоулань) и Турфан (Гуши, или Гаочан) на крайнем востоке, которые попали в прямое подчинение к аварам.

Покорив Кашгарию, эфталиты двинулись дальше на запад и захватили Согдиану, в результате чего различные кангюйские князья поспешили принять их верховенство. Продолжая свое движение на юг, они вторглись в царство юэчжей в Бактрии и захватили его. Захват этого региона эфталиты осуществляли всерьез и надолго. Они не делали попыток обосноваться ни в Кашгарии, ни в Согдиане. Более того, местным правителям этих двух регионов было позволено сохранить свои царства и троны только при условии, что они признают верховенство эфталитов и будут платить им весомую дань.

Однако в Бактрии сложилась совершенно другая ситуация. Здесь по той или иной причине эфталиты решили обосноваться навсегда, поэтому им нужно было не просто захватить ее, но и уничтожить царство юэчжей, которое уже существовало в этом регионе. Правители юэчжей, похоже, оказали отчаянное сопротивление. Потерпев поражение, они поначалу нашли приют в западной части своих владений. Однако вскоре эфталиты двинулись за ними и организовали новое нападение, в результате которого монарху юэчжей по имени Кидара вместе с его двором пришлось снова бежать, спасая свою жизнь. На этот раз юэчжи бежали на юг и вскоре, перебравшись через Гиндукуш, спустились на Иранское нагорье. Но и там они не посмели задержаться надолго, поскольку оказались в опасной близости от могучей империи Сасанидов. Потому, проделав долгий путь на восток, они в конце концов пришли в Гандхару – регион на северо-западе Индии, где уже долгое время жила другая ветвь народа юэчжи.

На деле бегство юэчжей из Бактрии было, естественно, всего лишь бегством двора и военной аристократии. Огромная масса юэчжей вместе с коренным населением Бактрии осталась на месте и смирилась с властью захватчиков эфталитов. Тем не менее когда последний царь юэчжей Кидара бежал, он, должно быть, увел за собой достаточно большое число воинов, потому что вскоре ему удалось основать новое царство на северо-западе Индии, очевидно сместив нескольких своих дальних родственников, правивших этим регионом. Через несколько лет сын Кидары продвинулся еще дальше на юг и создал себе новое владение со столицей в Пурушапуре (современный Пешавар).

После бегства царя Кидары эфталиты без труда захватили всю Бактрию и установили там свое правление. Столицу они поместили на крайнем юго-западе своих владений, в районе Бадгис – «ветряном районе», расположенном немного севернее современного города Герат. Принято считать, что захват Бактрии эфталитами завершился к 425 г. Китайские источники утверждают, что численность эфталитов составляла около ста тысяч человек, но непонятно, относится ли эта цифра ко всему населению или только к количеству воинов.

Известно, что, когда эфталиты впервые вторглись в Кашгарию и Южный Туркестан, они еще были кочевниками по своим обычаям и, помимо грабежа, обеспечивали себя за счет того, что давали их огромные стада. Жили они в войлочных палатках (шатрах), которые неизменно устанавливались лицом на восток. Письменности у них не было. Они исповедовали примитивные верования, включая поклонение небу и огню. Тот факт, что огонь считался священным, указывает, что они, как и многие другие народы Центральной Азии, подверглись влиянию религиозных воззрений, исходивших из Ирана. Однако это иранское влияние не было строго зороастрийским, что видно из погребальных обрядов эфталитов, которые хоронили своих умерших, а не оставляли их на съедение птицам и другим животным. Как и у многих других примитивных народов, у эфталитов была своя собственная довольно сложная правовая система. Утверждается, что их кодекс отличался крайней суровостью, и за обычное воровство человека разрубали надвое.

Единственным источником информации о захвате эфталитами Кашгарии, Согдианы и Бактрии являются китайские летописи, но, когда вскоре после этого эфталиты пошли еще дальше на юго-запад и вторглись в империю Сасанидов, их действия обрели такую важность для мировой истории, что их сочли достойными упоминания многие историки Запада. На границе Ирана эфталиты появились во времена царствования знаменитого сасанидского монарха Бахрама V (420–438 гг.). Благодаря своим навыкам охотника, в особенности на диких ослов, он стал широко известен как Бахрам Гур (гур – дикий осел). Кстати, именно его имел в виду Хайям в своих строках:

Старый двор постоялый сей мир человеческий,

Усыпальница пегая утра и вечера,

И остатки от пиршества сотни Джамшидов,

Склеп для сотен Бахрамов, укрывшихся в вечности.

Согласно восточному преданию, Бахрам V был идеальным воплощением безрассудно смелого правителя. Он любил не только охотничьи погони, но и всевозможные любовные приключения и часто, переодевшись в чужую одежду, разъезжал по своим владениям. Его беззаботная жизнь была грубо нарушена на седьмом году царствования (427 г.) внезапным нападением эфталитов. Захватив Мерв, эти варвары заполонили Иранское нагорье, а затем, ринувшись на запад, добрались до самого города Рей, располагавшегося вблизи современного Тегерана.

Сначала Бахрам, по-видимому, не мог организовать эффективного сопротивления захватчикам. Действительно, первое время монарха нигде не могли найти, и по стране пошел слух, что он сбежал и прячется где-то в северо-западной части царства. В таких обстоятельствах высшие министры, оставшиеся вести государственные дела, сочли, что нужно остановить угрозу со стороны эфталитов посредством дипломатии. Захватчикам предложили большую сумму денег, если они согласятся вернуться в свои земли. Предложение было принято, и верные своему слову эфталиты мирно возвратились в Бактрию, где на них внезапно напал Бахрам, который все это время сидел в засаде и ждал благоприятного момента для нанесения мощного удара.

Эфталиты, застигнутые врасплох, потерпели сокрушительное поражение. Правитель эфталитов погиб, а его супруга попала в плен. Персы не только вернули себе выкуп, уплаченный эфталитам, но захватили огромное количество добычи, среди которой, согласно преданию, была украшенная тысячами жемчужин корона эфталитов. Выжившие воины из армии эфталитов бежали, спасая свою жизнь, и были только рады покинуть территорию Ирана. На границе между владениями эфталитов и сасанидского Ирана была воздвигнута огромная колонна, на которой высекли слова, что ни один эфталит под страхом смерти не может пересечь эту границу. Удар, нанесенный эфталитам Бахрамом в 427 г., видимо, оказался достаточно серьезным, поскольку в течение нескольких лет они не предпринимали дальнейших попыток вторжения в империю Сасанидов, и Бахраму Гуру (скончавшемуся в 438 г.) больше не пришлось защищать от них свою северную границу.

Преемником Бахрама на троне Сасанидов стал его сын Йездигерд II, правивший на протяжении 19 лет с 438/439 по 457 г. В этот период персы и эфталиты воевали между собой несколько раз, но интересно отметить, что в большинстве случаев зачинщиками конфликта были персы. Желая добыть себе славу на поле боя, Йездигерд II вторгался в царство эфталитов и пытался завоевать его. Одна или две из этих кампаний были особенно успешными для сасанидского монарха, и ему удавалось зайти далеко вглубь владений эфталитов. Однако даже эти успехи не привели его к устойчивому расширению своей территории, и когда в 454 г. Йездигерд предпринял новое вторжение на территорию эфталитов, он попал в засаду и потерпел тяжелое поражение. Сасанидскому монарху посчастливилось спастись, и он с остатками своего войска поспешно вернулся в Иран. Одним ударом эфталитов вся слава, завоеванная Йездигердом в предыдущих кампаниях, была утрачена.

Совершенно новая фаза в отношениях между персами и эфталитами началась благодаря внутренним распрям, возникшим в сасанидском Иране после смерти Йездигерда в 457 г. Йездигерд II оставил двух сыновей: Хормизда (Ормизда) и Фируза (Пероза). Пероз, будучи старшим, естественно, считал себя наследником трона, но любимцем отца всегда был младший брат, и в соответствие с его предсмертной волей на трон поднялся младший сын Йездигерда II Ормизд III, тогда как Пероза он назначил губернатором Сакастана (Систана) на востоке страны – назначение, близкое к изгнанию.

Пероз был так недоволен этим назначением, что вскоре после прибытия в Сакастан бежал на северо-восток и нашел убежище у царя эфталитов, которого он упросил помочь собрать армию, чтобы он смог получить персидский трон. Несмотря на очень вежливый ответ, данный Перозу царем эфталитов, последний на тот момент отказался предоставить ему какую-либо военную поддержку. Однако через два года, когда стало очевидно, что под началом Ормизда III империя Сасанидов становится источником беспокойства, правитель эфталитов изменил свое отношение к планам Пероза. Он не только позволил Перозу собрать армию из недовольных персов, стекавшихся под его знамена, но дополнительно предоставил в его распоряжение достаточно большое число эфталитских воинов.

С помощью этого войска Перозу в 459 г. удалось разбить своего брата и лишить его трона, и вскоре после этого Пероз был повсеместно признан законным правителем империи Сасанидов. Казалось, можно было бы ожидать, что эфталиты воспользуются ситуацией в своих корыстных целях, но этого не случилось. Пероз должен был заплатить им за службу довольно большую сумму, но, как только эта сумма была уплачена, войска эфталитов с удовольствием вернулись на свою территорию, и на какое-то время между двумя империями воцарился прочный мир и дружба.

Однако пять лет спустя между Перозом и его благодетелем, эфталитским монархом, возникли разногласия. Эти разногласия быстро привели к войне, и затем наступило время, когда частые военные столкновения двух империй чередовались с короткими периодами мира, во время которых обе стороны восстанавливали свои потери. Однажды во время очередных переговоров о мире Пероз пообещал отдать одну из своих дочерей замуж за правителя эфталитов. Если бы эта договоренность была честно исполнена, между двумя народами мог установиться прочный мир. Но Перозу претила сама мысль отдать девушку из царского дома Сасанидов (сестру Пероза) за монарха северных варваров, и он послал вместо нее девушку-рабыню. Свадьба девушки с монархом была роскошной и помпезной, но довольно скоро обман раскрыли. Бедной девушке разрешили остаться в гареме, но, чтобы отомстить за унизительный обман, царь эфталитов зазвал к себе три сотни персидских военачальников высокого ранга и, как только эти офицеры оказались в его власти, большинство из них были убиты, а остальных искалечили и отправили назад в Иран.

Эти действия привели к войне. Теперь Пероз, чувствуя, что должен отомстить за нанесенное ему оскорбление, начал кампанию против эфталитов. Ему без труда удалось войти на их территорию. Когда он наконец встретился лицом к лицу с армией эфталитов, они, следуя древней тактике кочевников, изобразили паническое бегство. Пероз бросился в погоню, но уже очень скоро понял, что его заманили в ловушку. Сасанидский монарх оказался полностью во власти варваров. Однако правитель эфталитов по какой-то причине сжалился над своим противником и отправил ему сообщение, заявляя, что разрешает Перозу и его соратникам безопасно вернуться в Иран при условии, что монарх Сасанидов поклянется больше никогда не вторгаться на территорию эфталитов и выразит ему свое почтение, лично распростершись перед ним на земле.

Пероз понимал, что должен принять эти условия, но решил духовно избежать унижения, которое предполагало второе обязательство. Для исполнения этой церемонии он намеренно выбрал восход солнца и встал так, чтобы царь эфталитов Ахшунвар оказался между ним и восходящим светилом. Опускаясь на землю, он мысленно представлял, что поклоняется солнцу, а не обхитрившему его правителю варваров. Эфталиты не подозревали, что их обманывают, и после того, как церемония завершилась и Пероз поклялся больше никогда не вторгаться на их территорию, позволили Перозу с его армией беспрепятственно вернуться в Иран. Эти события имели место в 475 г.

В течение следующих нескольких лет Пероз был занят внутренними делами своего царства и подавлением восстания, вспыхнувшего в Армении, но в 483 г. он решил предпринять против эфталитов еще одну кампанию. Однако этот замысел не встретил одобрения со стороны членов его собственного двора. Несколько министров напомнили ему о торжественной клятве никогда не вторгаться во владения эфталитов, но Пероз не собирался отказываться от своих намерений. Он все еще чувствовал злость и унижение за предыдущее поражение и был полон решимости смыть этот позор серией новых побед.

Дабы заглушить голос совести по поводу нарушения клятвы, он придумал новую уловку. В той клятве, что он дал эфталитам, Пероз обещал никогда не заходить за великую колонну, обозначавшую границу между владениями персов и эфталитов. Чтобы соблюсти букву этой клятвы, он велел выкопать колонну и везти ее впереди своей армии на повозке, запряженной 50 слонами. Таким образом, как бы глубоко он ни зашел на территорию эфталитов, он никогда не заходил за колонну и, следовательно, оставался верен своей клятве.

Вести о новой кампании персов дошли до эфталитского монарха, и он тщательно подготовился к войне. Он подвел свою армию к границе царства и, встав лагерем недалеко от границы, приказал вырыть перед ним широкий и глубокий ров, оставив нетронутым лишь узкий проход. Затем ров заполнили водой, тщательно накрыли тростником, на который насыпали земли, так что ров оказался совершенно незаметным.

Когда персидская армия подошла к этому месту, эфталиты выслали вперед небольшой отряд конницы с приказом перекрыть узкий проход, завязать бой с персами, а затем быстро отступить, провоцируя персидское войско на погоню. Хитрость сработала идеально. Эфталитские всадники, хорошо знавшие дорогу, смогли безопасно отступить, а персидские воины, сгоряча устремившиеся за ними, угодили в ров с водой. Воспользовавшись смятением в рядах персов, эфталиты одержали сокрушительную победу. Пероз, а вместе с ним и многие принцы царской крови были убиты (в 483–484 гг.) Часть персидских воинов перебили, другая часть разбежалась кто куда. Дочь сасанидского монарха и верховный зороастрийский жрец, сопровождавшие экспедицию, попали в плен. Кроме того, в руках эфталитов оказалось неимоверное количество добычи.

В течение двух последующих лет Иран был вынужден платить эфталитам большую дань. Еще большего позора ей удалось избежать только благодаря военному искусству сасанидского военачальника по имени Суфрай, который собрал из разрозненных персидских отрядов новую армию и смог нанести эфталитам (царю Хушнавазу) поражение, когда те попытались захватить владения Сасанидов. Таким образом, Персия смогла сохранить независимость, но все мысли о завоевании и уничтожении царства эфталитов определенно пришлось оставить.

Отношения между Сасанидами и эфталитами на протяжении следующих нескольких десятилетий не представляют особого интереса. События по большей части были сосредоточены вокруг переменчивой судьбы сасанидского монарха-авантюриста по имени Кавад, с перерывами правившего Персией в период 488–531 гг. Превратности судьбы часто заставляли Кавада лично контактировать с эфталитами. Как и его отец, злосчастный Пероз, Кавад был лишенным трона наследником, который в поисках безопасного убежища бежал к эфталитам и искал помощи у их двора. В связи с этим интересно отметить, что Кавад без колебаний бежал к эфталитам всего через год или два после того, как они победили и убили его отца.

В значительной степени именно благодаря помощи эфталитов Кавад смог взойти на трон Ирана после смерти своего брата Балаша, который правил царством Сасанидов в беспокойный период с 483–484 по 488 г. Несмотря на то что Кавад оказался исключительно способным правителем, он стал очень непопулярен у многих своих подданных из-за поддержки, оказанной им некоторым религиозным ересям[81]. В 496 г. он был свергнут знатью и отправлен в тюрьму, на трон посажен Замаси. С помощью жены Каваду удалось бежать, и он снова нашел приют у эфталитов. Эфталиты по-прежнему благоволили Каваду, и через три года (в 498–499 гг.) этот беглец с помощью очередной армии эфталитов смог вернуть себе трон своего царства. На этот раз его царствование оказалось более успешным, и он оставался у власти до самой своей смерти в 531 г.

У нас очень мало информации о том, какую цену Каваду I пришлось заплатить эфталитам за помощь, оказанную ему как минимум в двух случаях, но мы понимаем, что эта цена наверняка была достаточно высокой. Источники сообщают, что войска, помогавшие ему захватить трон, а в другом случае вернуть его себе, возвращались домой только после того, как были «щедро вознаграждены». Более того, известно, что время от времени Каваду I приходилось платить дань монарху эфталитов, а однажды, когда у него не хватило денег, ему пришлось обратиться за займом к императору Восточной Римской империи Анастасию I. Сообщается, что во время его пребывания при дворе эфталитов, у Кавада потребовали дать клятву, что он никогда и ни при каких условиях не совершит агрессии против эфталитского царства. Кроме того, весьма вероятно, что хотя восточные авторы по вполне очевидным причинам об этом умалчивают, Каваду пришлось признать номинальный сюзеренитет и верховенство царя эфталитов.

Создается впечатление, что эфталиты, воспользовавшись прошлыми благодеяниями, стали выдвигать Каваду I слишком жесткие требования, потому что в 503 г., всего через пять лет после возвращения во власть, Кавад, следуя по стопам отца, порвал со своим покровителем, монархом эфталитов. За этим последовали открытые военные действия, которые продолжались с перерывами на протяжении десяти лет (с 503 по 513 г.). Довольно любопытно, что исторические документы почти не сообщают подробностей об этих столкновениях, но похоже, что ни персы, ни эфталиты так и не смогли одержать в них решающей победы. Безусловно, именно поэтому обе стороны с готовностью заключили мир. Период устойчивого мира, если не считать отдельных пограничных конфликтов, продлился почти четверть века.

Исходя из тех фактов, которыми мы располагаем, можно предположить, что истинной причиной, по которой эфталиты прекратили нападения на сасанидский Иран, стало то, что к тому времени они уже слишком втянулись в завоевание Индии, и с течением времени завоевание и защита уже завоеванных в этом регионе территорий отнимала у них все больше времени. Когда мы подходим к обсуждению кампаний эфталитов в Индии и результатов этих кампаний, мы сразу же сталкиваемся с трудностями, подстерегающими всех, кто занимается историей Индии, а именно с почти полным отсутствием адекватных исторических документов. Мы даже не знаем точного времени, когда эфталиты начали нападать на Индию, но из одной фразы в китайской хронике следует, что они начали завоевание этого региона с захвата Гандхары на северо-западе Индии ориентировочно в 465 г. Эту территорию они, безусловно, отобрали у кушанов, которыми правил либо Кидара, либо один из его преемников и которые были изгнаны из Бактрии в то время, когда эфталиты впервые ворвались в Южный Туркестан. Сообщается, что в дальнейшем эфталиты назначили для управления своими владениями в Индии специального наместника – тегина.

Этот наместник, или тегин (его имя в индийской транскрипции – Торамана), сначала подчинялся, по крайней мере номинально, верховному правителю эфталитов, который по-прежнему жил в Бактрии. Однако в скором времени этот тегин, или наместник, так сильно расширил территорию своих завоеваний в Индии, что стал одним из величайших монархов своего времени и своей славой полностью затмил своего номинального сюзерена, который так и остался полуварварским правителем Центральной Азии.

Расширение владений Тораманы стало причиной враждебности со стороны различных мелких царств (в основном находившихся под управлением кушанов), которые продолжали существовать в долине нижнего течения Инда. Но Торамане, видимо, не составило труда завоевать их. Гораздо более серьезными были его конфликты с могущественной империей Гуптов, по-прежнему остававшейся доминирующей силой в Северной и Центральной Азии. В то время империей Гуптов правил Скандагупта, которому суждено было стать последним великим правителем этой династии.

Насколько можно судить, война между эфталитами и Гуптами началась незадолго до 470 г. Сначала определенного успеха добился монарх Гуптов, который гордо увековечил свои победы над «гуннами» в наскальной надписи. Однако вскоре стало очевидно, что хвастливое заявление Скандагупты о своих воинских доблестях было преждевременным. Когда на сцене появились основные силы эфталитов, монарх Гуптов потерпел целую серию поражений, которая закончилась практически полным разрушением империи Гуптов. Фактически со смертью Скандагупты (в 480 г.) можно сказать, что империя Гуптов как таковая перестала существовать. Точнее, династия еще жила в течение нескольких поколений, но поздние Гупты были всего лишь правителями маленького государства в бассейне нижнего течения Ганга.

Разрушение империи Гуптов не означало, что вся их территория немедленно перешла в руки эфталитов. После смерти Скандагупты его когда-то огромные владения начали распадаться на множество отдельных царств, и монарху эфталитов Торамане приходилось завоевывать их одно за другим. Этот процесс завершился, по-видимому, к 500 г., когда монарх эфталитов был признан верховным правителем Северной и Центральной Индии. Вскоре после этого (в 502 г.) Торамана умер, и трон занял его сын Михиракула[82], который, продолжая реорганизацию и объединение владений эфталитов в Индии, выбрал для своей новой столицы Сакалу (в наши дни город Сиалкот в Пенджабе).

Практически все древние авторы согласны друг с другом в изображении Михиракулы как удивительно кровожадного тирана. Византийский монах Козьма Индикоплов, побывавший в Индии в этот период, описывает монарха эфталитов, которого он называет Голлас (безусловно, речь идет о Михиракуле) следующим образом: «Хозяин Индии, из которой он выколачивал дань с помощью крупных сил конницы и двух сотен боевых слонов». Того же самого монарха посетил буддистский пилигрим из Китая Сун Юн, сообщавший, что этот царь был исключительно жесток и мстителен, и еще что из-за непрерывных войн, которые вел этот монарх, все простые люди подвергались тяжелому гнету, и даже старики вынуждены были работать. Этот правитель был особенно безжалостным гонителем буддизма и буддийских монахов.

В конце концов жестокости и гнет Михиракулы привели к тому, что жители Восточной и Центральной Индии подняли восстание. Во главе мятежа встал не изнеженный представитель династии Гуптов (хотя, возможно, этот человек поддерживал связь с восставшими), а человек по имени Ясодхарман, чье происхождение и родословная покрыты мраком. Это восстание случилось в 532 г.

После нескольких отчаянных схваток индийцы одержали убедительную победу. Большая часть Центральной и Восточной Индии была освобождена от власти эфталитов и на протяжении нескольких лет оставалась под управлением Ясодхармана. Только на крайнем северо-западе эфталитам удалось сохранить свой плацдарм. Михиракула, опасаясь за свою жизнь, укрылся в Кашмире. Сместив местного правителя, он провозгласил себя монархом этого региона и положил начало новому царству террора, продлившемуся до его смерти в 542 г.[83] У кашмирцев была легенда о том, что Михиракула получал дьявольское удовольствие, сбрасывая в пропасть слонов и наблюдая, как они умирают в мучениях.

Всего через несколько десятилетий после того, как была свергнута власть эфталитов в Индии, катастрофа обрушилась на основную часть эфталитов, продолжавших жить в Центральной Азии. Основной движущей силой событий, которые привели к этой катастрофе, стал сасанидский монарх Хосров, известный как Хосров I Ануширван, ставший преемником своего отца Кавада на троне Ирана. Хосров взошел на трон в 531 г. и царствовал до 579 г. Согласно источникам, в первые три десятилетия своего долгого правления у Хосрова не было никаких конфликтов с его северо-восточными соседями-эфталитами. Большую часть этого времени сасанидский монарх вел тяжелые кровопролитные войны с Восточной (Византийской) Римской империей, и потому стремился поддерживать с эфталитами дружеские отношения.

Однако вскоре после 550 г. произошли большие изменения. Хосров I вышел победителем из долгого конфликта с восточными римлянами[84] и теперь мог обратить свое внимание на северо-восток. Но еще важнее были огромные изменения в политической ситуации Центральной Азии. В 552 г. тюрки подняли восстание против своих господ аваров (жужаней) и, полностью разрушив их империю, стали безраздельными хозяевами этого региона.

Мы уже видели, как народившаяся империя тюрков привела к бегству аваров в Европу. Еще более важным событием стало завоевание тюрками царства эфталитов. Как и следовало ожидать, вскоре после того, как тюрки стали хозяевами Северного Туркестана, у них начали возникать мелкие пограничные конфликты с эфталитами. Натянутые отношения между двумя народами переросли в открытые военные столкновения после того, как эфталиты нанесли оскорбление тюркскому посольству. Это посольство было отправлено тюркским каганом Истеми к сасанидскому монарху. Однако, чтобы добраться до территории Сасанидов, посольство должно было пройти через владения эфталитов. Эфталитов очень обеспокоила возможность установления прямых контактов между тюрками и Сасанидами, и они имели глупость убить посла и всю его свиту.

В результате тюрки объявили эфталитам войну и в скором времени вторглись на их территорию. В последовавшей за этим большой битве эфталиты понесли серьезные потери, однако они не были окончательно разбиты. Теперь настала очередь монарха Сасанидов Хосрова I думать, какими должны быть его действия в связи с ситуацией в Трансоксании. Его, очевидно, пугала растущая сила тюрков, и поначалу он думал помочь эфталитам отогнать их назад в Северный Туркестан.

Однако как раз в это время тюркский каган, который теперь смог установить непосредственные связи с Ираном, отправил к Хосрову новое посольство, которому удалось изменить намерения Сасанидов на противоположные. Вместо того чтобы угрожать, тюркский правитель повел себя очень дружественно и даже польстил Хосрову. Очевидно, что он хотел установить между правящими дворами тюрков и Сасанидов дружеские отношения. Хосров I сразу же оставил все мысли о том, чтобы прийти на помощь эфталитам, и вскоре вступил в альянс с тюркским правителем. Чтобы скрепить этот союз, Хосров I женился на дочери кагана.

Вслед за этим, действуя в соответствии с условиями нового альянса, Сасаниды и тюрки предприняли совместное нападение на эфталитов, в результате которого царство эфталитов было полностью уничтожено. В качестве плодов этой победы тюрки получили Согдиану – ту часть территории эфталитов, которая располагалась севернее реки Окс (Амударья), в то время как Сасаниды стали хозяевами Бактрии – территории эфталитов к югу от Окса. Точная дата этого события несколько сомнительна, но, пожалуй, можно считать, что оно произошло приблизительно в 565 г.

Как этническая группа эфталиты продолжали существовать на протяжении еще нескольких веков после этого. Известно, что мелкие объединения эфталитов еще довольно долго жили в различных частях Бактрии и в Бадахшане, регионе в долине верхнего течения реки Окс. Но как политическая сила эфталиты перестали существовать после совместного тюркско-сасанидского нападения и больше никогда не играли важной роли в истории.

В Индии события развивались очень похожим образом. Царство эфталитов, сила которого уже была заметно подорвана после поражения Михиракулы в 532 г., бесславно кануло в небытие при туманных обстоятельствах, вскоре после падения материнского царства эфталитов в Бактрии. Однако есть сведения, что в течение некоторого времени после этого мелкие группы эфталитов существовали в Кафиристане[85], где они постепенно были поглощены местным населением.

Не менее существенна история гуджаров, этнической группы, игравшей важную роль в более поздней истории Индии. Происхождение гуджаров неизвестно, но они пришли в Индию в то же время, что и эфталиты, и до определенной степени ассоциировались с ними. Когда царство эфталитов распалось, гуджары продолжали существовать и в той или иной форме сохранились до наших дней. Потомками древних гуджаров считаются не только гуджаратцы (жители штата Гуджарат в Западной Индии). По мнению некоторых ученых, и гордый клан раджпутов из Раджпутаны, и выносливые джаты из Пенджаба по меньшей мере частично являются потомками этих древних захватчиков, хотя и гуджаратцы, и раджпуты, и джаты уже давно говорят на индийском языке и в массе своей исповедуют индуизм.

Примечания

1

Согласно новейшим исследованиям, лошадь была впервые одомашнена в степях и местностях Восточной Европы от Днепра до Пред-уралья. Древнейшие останки найдены на территории современной Башкирии. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Сначала это были кидани, создавшие государство Ляо, затем чжурчжэни, в 1125–1127 гг. разгромившие киданей, – империя Цзинь (1115–1234), уничтоженная монголами при поддержке китайцев из Южного Китая (империи Сун, которую монголы в 1279 г. тоже завоевали).

3

С 1644 г. Китай был завоеван маньчжурами (до 1636 г. именовались чжурчжэнями), подавлявшими сопротивление китайцев до 1683 г., правившими до 1911 г. (династия Цин – «светлая»).

4

Книга вышла в конце 1930-х гг. На самом деле население Британской Индии в 1939 г. – около 380 млн.

5

Сначала на территорию Болгарии пришли славяне, причем в значительной части восточные. В VII в. здесь возник союз семи славянских племен. Во второй половине VII в. здесь появились болгары во главе с Аспарухом (включавшие и славянские элементы). Болгары ассимилировались и приняли славянский язык, передав славянам свое племенное название. В 679 или 681 г. Болгария добилась от империи своего признания как государства.

6

Имеется в виду так называемая культура Яншао 3-го тысячелетия до н. э.

7

Именно степи и лесостепи юга России и Украины от Днепра до Урала и далее до Алтая были прародиной индоевропейцев.

8

Арийцы вторглись в Северную Индию около 1600 г. до н. э., разгромив цивилизацию Хараппы – Мохенджо-Даро.

9

Беседуя с Геродотом, скифы говорили, что их прародина – Приднестровье, куда они и вернулись.

10

Скифы помогли греческой колонии Ольвии, разбив, как утверждают, 30-тысячное войско Зопириона, которое на обратном пути по морю погибло от бури.

11

Известны огромные скифские городища, такие как Каменское городище на нижнем Днепре, и, позже, настоящие города, как Неаполь Скифский в Крыму (ныне юго-восточная окраина Симферополя).

12

У сарматов имелись определенные пережитки матриархата.

13

Ассирийцы в VIII в. до н. э. совершили несколько походов далеко на восток, но дело ограничивалось данью, и реально к началу VII в. до н. э. ассирийцы владели лишь небольшой частью Мидии примерно до 49° в. д.

14

Которая уже была завоевана мидянами.

15

Массагеты считаются скифским народом.

16

После переправы через Яксарт произошел тяжелый бой. С огромным трудом Александр смог после нескольких атак опрокинуть скифов, но далеко преследовать не стал, помня роковой опыт Кира II Великого.

17

В 309 г. до н. э. Роксана и ее сын Александр, родившийся после смерти в 323 г. до н. э. своего великого отца, были умерщвлены по приказу Кассандра I.

18

Скифами.

19

В 187 г. до н. э. Антиох III, чтобы выплатить гигантскую (15 тыс. талантов) контрибуцию Риму, решил ограбить храм Бэла в Элимаиде, где и был убит вместе со своим отрядом.

20

Запрета на свинину у зороастрийцев нет. Вепрь присутствует в зороастрийском гороскопе.

21

После чего они высушивались и омывались водой для окончательного очищения.

22

В Индии.

23

Хаома – сок эфедры, смешанный с соком других растений и молоком.

24

Ножи и ложки были.

25

Поскольку и иранцы, и германцы, а также славяне, кельты, италики и многие другие – родственные индоевропейские народы.

26

Легендарная дата. Очевидно, это произошло около 1030 г. до н. э. Последний царь царства Шан Шоу Синь (Ди Синь) собрал армию, чтобы дать отпор мятежникам во главе с У Ваном. Битву Шоу Синь проиграл и покончил с собой. Его воины сдались.

27

А также нового наследника, сына Бао Сы. Саму же Бао Сы взяли в плен.

28

Автор приводит свою трактовку деления языков. Общепринято деление на уральскую языковую семью (включающую финно-угорскую и самодийскую ветви) и алтайскую языковую семью (включающую тюркские, монгольские, тунгусо-маньчжурские языки, корейский язык, японо-рюкюские языки). Между алтайской и уральской языковыми семьями имеется определенная близость, связанная с многочисленными контактами.

29

Путешествовал по Центральной Азии с 1883 по 1926 г. в составе 4-й и 5-й экспедиций Н. М. Пржевальского, в экспедиции В. И. Роборовского и, как руководитель, в Монголо-Тибетской (1899–1901), Монголо-Сычуаньской (1907–1909) и Монголо-Тибетской (1923–1926) экспедициях.

30

Коса, которую маньчжуры заставляли носить китайских мужчин, была символом унижения – она сочеталась с выбритой верхней передней частью головы. Сами маньчжуры носили довольно длинные волосы.

31

У китайцев система наказаний была намного сложнее. За мелкий проступок – штраф или порка. Более серьезные нарушения карались следующим образом: отрезали нос, разрубали колени, вырывали ребра, обезглавливали (легкий вид казни), разрывали колесницами, хоронили заживо, разрубали по частям и т. д.

32

Тохарский язык оказался близким к языку италиков и малоазийских хеттов. Особой загадки нет, если учесть, откуда начиналось распространение индоевропейцев – из степей и лесостепей Восточной Европы. Лингвист О. Н. Трубачев считает, что первоначально (в 3-м тысячелетии до н. э.) будущие тохары продвинулись из Приднестровья на север в регион южнее р. Оки и только позже мигрировали далеко на восток.

33

Включая часть современной территории Вьетнама.

34

Первые участки были воздвигнуты еще в IV–III вв. до н. э. Император приказал воздвигнуть сплошную стену длиной 10 тыс. ли. Фактическая длина с ответвлениями составила около 4 тыс. км. Первоначально стена была проще – две опорные стенки, между которыми забивался грунт и многие сотни тысяч трупов погибших при строительстве. Современный вид стена приобрела при династии Мин (1368–1644).

35

Посмертное имя – Гаохуанди.

36

Люй Чжи, а также Люй Тайхоу, сокращенно Люй-хоу.

37

С именем Чжан Цяня китайские историки связывают также появление в Китае граната, огурца, грецкого ореха и фигового дерева.

38

Чжан Цянь провел успешную разведку. Вскоре по разведанным им путям двинулись китайские армии.

39

Бухара возникла в I в. до н. э., а вот Самарканд гораздо более древний город – упоминается греческими историками как Мараканда, столица Согдианы, захваченная в 329 г. до н. э. Александром Македонским; но существовал город уже очень давно.

40

Ныне южная часть современного Гуанси-Чжоуанского автономного района.

41

Китайцам удалось отвести от города воду, после чего там начались волнения.

42

Ли Лин успешно использовал самострелы, стрелявшие тяжелыми стрелами, против конницы.

43

На самом деле преемником был внук У-ди Чанъи-ван, но царствовал всего 27 дней в 74 до н. э. и был смещен за безобразное поведение во время траура.

44

По имени основателя династии Хань Лю Бана.

45

В китайских источниках – Киоцзюкю.

46

Одни считают, что царствование Канишки началось в 78 г. н. э., другие относят начало правления этого царя к более позднему времени. Все же большинство исследователей определяют хронологические рамки правления Канишки 78—123 гг.

47

В плен в 89 г. было взято 200 тысяч гуннов. Остальные, видимо, это те, кто признал власть Китая.

48

Она проглотила градинку и понесла.

49

Сын Таньшихая Хэлянь был убит во время набега стрелой из самострела. Такая стрела пробивала любые латы (а защитное вооружение у сяньбийцев было серьезным). Китайские воины натягивали тетиву самострелов, ложась на спину. Спусковой механизм самострела китайцы держали в секрете, и в случае угрозы захвата он рассыпался на части, которые противник не мог собрать.

50

Принято, что граница между Европой и Азией проходит по Уральскому хребту и р. Эльба.

51

В 263 г. под ударами войск Вэй пало одно из трех царств, на которые ранее распался Китай – западное Шу-Хань. А в 265 г. власть в царстве Вэй захватил полководец Сыма Янь, провозгласивший себя императором и основавший династию Цзинь.

52

В 280 г. Цзинь завоевала У (южное из трех царств), снова объединив страну.

53

По другим данным, сотни тысяч.

54

Тогда они назывались жужани, название авары появилось позже.

55

В Крыму Скифское государство держалось до III в. и пало под ударом готов. Другие скифские группы были вынуждены уходить в земли славян, сливаясь с ними. Сарматы же, будучи родственным скифам иранским народом, осуществляли по отношениию к ним настоящий геноцид.

56

Упоминаются также морденс (мордва), меренс (меря).

57

Тюркский клан Ашина дал многих правителей (каганов) Западного и Восточного Тюркских каганатов.

58

Погибло 40 тысяч римлян.

59

К 382 г. Феодосий, одержав победы на Дунае, в Македонии и Эпире и поселив в различных областях империи 20 тыс. перешедших на сторону Рима вестготов, подавил антиримские выступления варварских племен. Боролся с узурпаторами (Максимом, Евгением), захватившими власть на Западе после убийства в 383 г. императора Грациана. В 394 г. Феодосий в последний раз соединил на короткий срок обе половины империи, провозгласив августом Запада своего сына Гонория. После смерти Феодосия в 395 г. империя окончательно разделилась на Восточную и Западную.

60

На самом деле в XVIII в. после побед России в русско-турецких войнах и присоединения в 1783 г. Крымского ханства к России, к которой перешло и северное побережье Черного моря. В 1812 г. российской стала и Бессарабия.

61

Возможно, славянское.

62

Капитулировала на неприступных позициях у высот Фьезоле из-за голода и жажды.

63

А также аланы.

64

Вандалы и аланы захватили римские провинции в Северной Африке в 429–439 гг., в 439 г. был взят и римский Карфаген.

65

Современная цена золота, полученного Аларихом, около 100 млн долларов.

66

В настоящее время это около 7 млн долларов.

67

При впадении реки Велика-Морава в Дунай; ныне это место после распада Югославии находится в Сербии, ставшей одним из шести (седьмое – не признанное большинством государство в Косово) государств на месте крупной балканской страны.

68

В таком же подчинении оказались и многие германские и иранские народы. Однако впервые в массовом количестве славяне стали попадать в Западную Европу со II в. до н. э., когда сарматы стали теснить скифов и живших со скифами в своеобразном симбиозе славян («скифов-пахарей», невров и др.). Захваченных скифов и славян сарматы продавали в рабство в Римское и другие государства. Тогда славяне были вынуждены переселяться в менее благоприятные земли севернее, в лесной зоне. Остатки скифов уходили туда же, часть скифов до III в. н. э. держалась в Крыму.

69

В настоящее время более 40 млн долларов.

70

В настоящее время около 120 млн долларов.

71

Упал с коня во время охоты, повредил позвоночник и скончался.

72

Современный город Сремска-Митровица на р. Сава в Сербии.

73

Название от города Каталаунума, современный Шалон-сюр-Марн.

74

Готский историк VI в. Иордан сообщает о почти 200 тыс. павших с обеих сторон воинов.

75

По совету Аэция.

76

По имени Ильдико, германского происхождения (скорее всего, дочь короля бургундов, но есть версии, что она готского или гепидского или франкского происхождения), исключительной красоты.

77

Авары появились в среднем течении Дуная, в степях нынешней Венгрии, уже в 557 г., а в 558 г. здесь уже образовался Аварский каганат.

78

Алтайские тюрки разгромили жужаней (будущих аваров) в 552–555 гг.

79

Правитель Персии Ардашир Сасанид восстал против правящей парфянской династии Аршакидов и в 224 г. в двухдневном побоище при Ормиздагане в Мидии победил войско парфянского царя Артабана V, лично в упор сразил его и приказал содранную с царя кожу натянуть на стену храма богини Анахиты. После чего в 226 г. Ардашира коронуют как шахиншаха – царя царей.

80

Парфяне были такими же иранцами, и некоторые элементы «варварства» растворились в древнейшей культуре Ирана в течение одного-двух поколений.

81

Кавад I покровительствовал маздакитам, которые устроили в Иране террор против знати, а также «сексуальную революцию». Позже Кавад I в 528 или 529 г. решил покончить с Маздаком и его последователями. Их закопали живьем в землю вниз головой. Маздака или закопали, или, по другой версии, расстреляли из луков.

82

По другим данным, правил с 515 г.

83

По другим данным, в 533 г.

84

Очередная война закончилась для Ирана в 555 г. крупным поражением. В 562 г. стороны заключили «вечный мир» на 50 лет. Однако в 572 г., когда вспыхнуло очередное восстание в Армении и Иберии (Грузии), поддержанное Восточной Римской империей, Хосров I начал с ней новую войну, но в 576 г. потерпел тяжелое поражение. Умер в 579 г. во время мирных переговоров с императором Тиберием II. Преемник Хосрова, его сын от тюркской принцессы, Ормизд IV вел войну до 597 г., но потерпел поражение.

85

На севере современного Пакистана.

Content

Уильям М. Макговерн
Древние империи Центральной Азии. Скифы и гунны в мировой истории

Введение Центральная Азия в мировой истории

Книга первая Арийская предыстория

Глава 1 Древние обитатели Туркестана

Глава 2 Скифы и сарматы севера

Глава 3 Бактрийцы и согдийцы юга

Книга вторая Первая империя гуннов

Глава 4 Древние обитатели Монголии

Глава 5 Возникновение империи гуннов

Глава 6 Гунны и китайцы, борьба за превосходство

Глава 7 Постепенный упадок империи гуннов

Глава 8 Гунны – вассалы китайцев

Книга третья Вторая империя гуннов

Глава 9 Воссоздание империи гуннов (19–46 гг.)

Глава 10 Трансформация империи гуннов (46–73 гг.)

Глава 11 Гунны и китайцы возобновляют борьбу (73–88 гг.)

Глава 12 Неустойчивый баланс сил

Глава 13 Окончательное падение империи гуннов (106–166 гг.)

Книга четвертая Поздние царства гуннов

Глава 14 Гунны в Китае – первая фаза

Глава 15 Гунны в Китае – вторая фаза

Глава 16 Гунны в Европе – первая фаза

Глава 17 Гунны в Европе – вторая фаза

Глава 18 Гунны в Иране и в Индии

Примечания