Демосфен

Избранные речи

© Перевод. С.И. Радциг, наследники, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

I

Олинфская первая

Введение Либания

(1) Олинф был город во Фракии. Жители этого места – греческого племени, родом из Халкиды, что на Эвбее; а Халкида – афинская колония. Олинф вел много славных войн. Так, он воевал в давние времена и с афинянами, когда они главенствовали над греками, а потом с лакедемонянами. С течением времени он достиг большого могущества и стал во главе родственных государств; во Фракии ведь было довольно много людей халкидского происхождения. (2) Затем олинфяне заключили союз с македонским царем Филиппом и сначала воевали совместно с ним против афинян, причем получили от македонского царя Анфемунт, город, из-за которого у македонян шел спор с олинфянами, затем Потидею, которую Филипп передал олинфянам, взяв ее после осады, хотя она принадлежала афинянам. Спустя некоторое время они стали относиться к царю подозрительно, видя быстрый и значительный рост его силы, а с другой стороны, ненадежность его образа мыслей. Воспользовавшись его отсутствием, они отправили послов к афинянам и прекратили войну против них; этим они нарушили договор с Филиппом, по которому они обязались сообща воевать против афинян и, если придут к иному решению, сообща заключить мир. (3) Филипп уже давно искал предлога для действия против них, а тут, воспользовавшись случаем, что они нарушили договор с ним и заключили дружбу с его врагами, начал с ними войну. Тогда они отправили послов в Афины для переговоров о помощи, и вот Демосфен поддерживает их, советуя помочь олинфянам. Он говорит, что спасение олинфян обеспечивает безопасность афинян, так как, если будут целы олинфяне, Филипп никогда не придет в Аттику, но у афинян будет возможность плыть в Македонию и там вести войну; если же этот город окажется под властью Филиппа, тогда будет открыта царю дорога на Афины. Он говорит, ободряя афинян против Филиппа, что борьба с ним не так трудна, как это представляют.

(4) Демосфен высказывается также и относительно государственных денег, советуя обратить их в военные, а не в зрелищные. И так как порядок, который был у афинян, не достаточно известен, необходимо его объяснить. В старину, когда у них еще не было каменного театра, а были сколоченные деревянные мостки и все спешили занять места, дело доходило до побоев и нанесения ран. Чтобы положить этому конец, власти афинские сделали места платными и каждому, кто хотел смотреть представление, следовало платить за это по два обола. А чтобы бедным не казалась такая плата обременительной, за каждым установлено было право получать эти два обола из казны. Так вот отсюда-то и повелся этот порядок. Дело дошло до того, что стали получать деньги не только на места, но стали вообще делить между собой все государственные деньги. (5) От этого стали халатно относиться и к военным походам. Дело в том, что в прежнее время получали плату от государства, если отправлялись в поход, а тут стали получать свою долю денег, оставаясь дома и проводя время на зрелищах и праздниках. Поэтому они уже не хотели выступать в походы и подвергаться опасностям, установили даже закон относительно этих зрелищных денег, грозивший смертной казнью всякому, кто бы внес письменное предложение отнести их на прежнее назначение и обратить в военные. Вот почему Демосфен с осторожностью дает свой совет на этот счет и, задав себе вопрос: «Что же – ты вносишь предложение, чтобы эти деньги обратить в военные?», – отвечает: «Нет, клянусь Зевсом, отнюдь нет». Вот этого достаточно о зрелищных деньгах.

(6) Кроме того, оратор высказывается и относительно гражданского войска, настаивая, чтобы сами граждане отправлялись в поход, а не посылали помощь из наемников, как обыкновенно делали: это-то и является, говорит он, причиной того, что дела кончаются неудачно.

Речь

(1) Большие, я думаю, деньги дали бы вы, граждане афинские, за то, чтобы знать, какими мерами помочь государству в том деле, которое вы сейчас обсуждаете. А раз так, то у вас должна быть и охота – с готовностью выслушивать всех, кто хочет давать советы. Ведь не только тогда, когда выступает перед вами человек, зрело обдумавший какое-нибудь полезное для вас предложение, вы можете выслушать^1 и принять его совет, но на вашу долю, мне кажется, выпало еще такое счастье, что много дельного сумеют предложить вам некоторые сразу без подготовки^2 и вам таким образом из всего этого уже легко будет выбрать полезное.

(2) Так вот теперешний случай, граждане афинские, чуть ли не говорит живым голосом, что за те дела^3 вам надо взяться самим, раз только вы думаете об их благополучном исходе. Однако мы сами^4, посмотрю я, ка́к относимся к ним? – не знаю уж, что и сказать^5. Мое, по крайней мере, мнение таково, что́ решить вопрос о посылке помощи надо сейчас же и что надо как можно скорее приготовиться, чтобы оказать помощь отсюда^6, – при этом смотрите, как бы не случилось с вами того же самого, что и прежде^7; затем надо снаряжать посольство, которое должно объяснить это и быть на месте событий. (3) Ведь бояться приходится главным образом того, как бы этот человек^8, способный на все и умеющий пользоваться обстоятельствами – где уступками, если так сложатся дела, а где угрозами (эти угрозы, естественно^9, могут казаться правдоподобными), а то клеветами на нас и на наше отсутствие^10, не повернул дела в свою пользу и не оттягал у нас какой-нибудь из самых важных основ нашего государства^11. (4) Впрочем, пожалуй, граждане афинские, то самое, что является наиболее непреодолимым в делах Филиппа, оказывается как раз весьма благоприятным для вас. Если он один единолично является над всем властелином – над явными и тайными делами – и одновременно вождем, господином и казначеем и везде сам находится при войске, это для быстрого и своевременного ведения военных действий имеет большое преимущество, зато для соглашения, которое ему хотелось бы заключить с олинфянами, это имеет как раз обратное значение^12.

(5) Ведь для олинфян ясно, что сейчас они^13 ведут войну не ради славы и не из-за участка земли, а ради того, чтобы спасти отечество от уничтожения и рабства, и они знают, как он поступил с теми из граждан Амфиполя, которые предали ему свой город^14, и с гражданами Пидны, впустившими его к себе^15. Да и вообще, я думаю, для демократических государств тирания есть что-то не внушающее доверия – тем более когда они занимают соседнюю область. (6) Итак, граждане афинские, сто́ит только вам проникнуться таким убеждением и иметь в виду вообще все, что следует, и тогда вы, я говорю, должны найти в себе решимость и воодушевление и относиться к войне теперь с таким вниманием, как никогда прежде: вы должны с полной охотой делать взносы денег, сами выступать в поход и вообще не позволять себе никаких упущений, потому что у вас уже не остается даже основания или отговорки, чтобы уклоняться от исполнения своих обязанностей. (7) До сих пор все вы твердили, что надо вовлечь олинфян в войну с Филиппом, и вот это случилось теперь само собой, да еще при самых благоприятных для вас условиях. Действительно, если бы они начали войну по вашему настоянию, они были бы ненадежными союзниками и, может быть, лишь до поры до времени держались бы принятого решения. Но поскольку их ненависть проистекает от их личных обид, то, естественно, у них должно прочно держаться враждебное чувство за все бедствия, которых они страшатся теперь и которые испытали прежде^16. (8) Так значит, если уж выпал такой благоприятный случай, вы не должны, граждане афинские, упустить его и испытать на себе то самое, что уже много раз бывало с вами ранее. Вспомните, например, то время, когда мы только что возвратились из похода, оказав помощь эвбейцам^17, и когда на этой трибуне выступали амфипольцы Гиерак и Стратокл, приглашая вас выйти в море и взять под свою власть их город^18; если бы мы тогда проявили такое же усердие ради собственной пользы, как перед этим для спасения эвбейцев, Амфиполь был бы тогда в ваших руках, и вы были бы избавлены от всех последовавших затем осложнений. (9) И еще потом, когда приходили известия об осаде то Пидны, то Потидеи, то Мефоны, то Пагас и всех вообще городов – не стану задерживаться с перечислением всех их в отдельности, – если бы мы тогда хоть любому из них сразу же помогли сами решительно и, как следовало, то теперь нам легче и гораздо проще было бы справиться с Филиппом. Но на деле, если нам и представляется случай, мы всякий раз упускаем его, а насчет будущего все рассчитываем, что оно устроится к лучшему само собой; таким отношением мы, граждане афинские, сами дали усилиться Филиппу и сделали его таким, каким еще не был ни один царь Македонии. Так вот сейчас хороший случай представляется нашему государству сам собой – вот этот с олинфянами, и он не уступает ни одному из тех прежних. (10) И я, по крайней мере, думаю, граждане афинские, что всякий человек, если бы только стал по справедливости учитывать благодеяния, оказанные нам богами, даже при условии, что многое у нас обстоит не так, как бы следовало, тем не менее питал бы к ним великую благодарность – и естественно. Да, если мы многое потеряли во время войны^19, это с полным правом можно отнести на счет нашей беспечности; если же этого не случилось с нами давно и вдобавок если вот теперь нам представился некоторый союз, способный уравновесить эти потери, – будь только у нас желание пользоваться им, – в этом я готов видеть благодеяние, ниспосланное их благоволением. (11) Но, я думаю, это похоже на то, что бывает с приобретением денег. Если человеку удастся сберечь то, что он приобрел, он горячо благодарит судьбу; если же растратит незаметно для самого себя, то утратит вместе с тем и память о благодарности. Точно так же и с государственными делами: раз люди не воспользовались правильно благоприятными условиями, они не помнят даже и о благе, если какое-нибудь выпало им по милости богов, потому что обо всех прежних делах они судят по конечному исходу. Потому и нужно вам, граждане афинские, хорошенько подумать о дальнейшем, чтобы поправить теперешнее положение и тем самым стереть с себя позор за прежние действия. (12) Если же мы, граждане афинские, оставим без поддержки и этих людей и в таком случае он овладеет Олинфом, тогда что́ же еще будет мешать ему идти туда, куда хочет?20 – пускай-ка кто-нибудь ответит мне на это. Учитывает ли кто-нибудь из вас, граждане афинские, и представляет ли себе, каким образом сделался сильным Филипп, хотя был первоначально слабым? А вот как: сначала взял он Амфиполь, потом Пидну, затем Потидею, позднее еще Мефону, наконец, вступил в Фессалию. (13) После этого в Ферах, в Пагасах, в Магнесин^21 – словом, всюду, он устроил все так, как ему хотелось, и тогда удалился во Фракию. Затем там одних царей он изгнал, других посадил на престол^22 и после этого сам заболел^23. Едва оправившись от болезни, он опять-таки не предался беспечности^24, но тотчас же сделал попытку подчинить олинфян. А его походы на иллирийцев и пеонов, против Ариббы^25 и еще другие, какие можно было бы назвать, я уже обхожу молчанием.

(14) «Так зачем же, – возразит, пожалуй, кто-нибудь, – ты об этом говоришь нам теперь?» – Затем, чтобы вы узнали, граждане афинские, и почувствовали обе вещи – и то, как вредно упускать постоянно из виду одно дело за другим, и то, какова та жажда деятельности, которой обладает и с какой сжился Филипп, – жажда, которая не дает ему успокоиться и удовлетвориться достигнутыми успехами. Если же он будет твердо держаться своего решения, что надо постоянно в чем-нибудь еще более развивать достигнутые успехи, а мы – своего, что ни за какое дело не сто́ит браться решительно, тогда смотрите, чем же это должно будет кончиться. (15) Скажите ради богов, кто же среди вас настолько простодушен, кто же не понимает того, что война, происходящая сейчас там, перекинется сюда, если мы не примем своих мер? А ведь если это случится, я боюсь, граждане афинские, как бы не вышло того же самого, что бывает с должниками, которые легкомысленно занимают деньги под высокие проценты, а потом, пожив короткое время в довольстве, лишаются и первоначальных денег; я и боюсь, не оказалось бы вот так же, что и нам придется дорогой ценой расплачиваться за свое легкомысленное отношение и что, стараясь все дела устраивать к собственному удовольствию, мы будем потом вынуждены исполнять много тягостных дел, каких не хотели, да вдобавок еще с опасностью для себя бороться за целость своей собственной страны.

(16) «Конечно, порицать-то, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, – легко и всякий может; а вот разъяснять, как надо поступать насчет текущих обстоятельств, это есть дело советника». Правда, мне не безызвестно, граждане афинские, что часто, когда что-нибудь произойдет не так, как бы вам хотелось, вы подвергаете опале не виновных, а людей, которые последними высказывались по этому вопросу. Однако, по моему мнению, не следует все-таки ради своей только личной безопасности утаить от вас то, что я считаю для вас полезным. (17) Так вот я и говорю, что вы должны помогать делу двояким образом: во-первых, надо спасать олинфянам их города^26 и посылать для выполнения этой цели воинов, во-вторых, надо наносить вред его стране посредством триер и другого отряда воинов. Если же вы упустите хоть одно из этих условий, тогда я боюсь, как бы весь этот поход не оказался у нас напрасным. (18) Дело в том, что, если он сначала предоставит вам опустошать его страну и тем временем подчинит себе Олинф, ему потом легко будет, возвратившись к себе на родину, отразить вас; если же вы только пошлете помощь в Олинф, он будет видеть свою землю в безопасности и тем настоятельнее и упорнее займется осадой и в конце концов одолеет осажденных. Следовательно, помощь нужна значительная и с двух сторон.

(19) Так вот насчет оказания помощи я держусь такого взгляда. Что же касается источника, откуда взять деньги, то есть у вас, граждане афинские, деньги, есть столько, сколько нет ни у кого на свете, и они могут быть употреблены на военные нужды; только вы берете их так себе, как вам вздумается^27. Значит, если вы будете отдавать их воинам, идущим в поход, вам не нужно ничего добавлять; иначе же это необходимо, больше того, необходим совершенно новый источник. «Что́ же, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, – ты вносишь предложение, чтобы эти деньги обратить в воинские?» – Нет, клянусь Зевсом, отнюдь нет. (20) Я только думаю, что надо снарядить воинов, что на это нужны деньги – воинские – и что должно быть строгое соответствие между получением денег и исполнением обязанностей^28; вы же думаете, что надо как-то так, ничего не делая, получать деньги на празднества. В таком случае остается, я думаю, одно: всем делать взносы, когда требуется много денег, – большие, когда немного, – небольшие^29. А деньги нужны, и без них нельзя сделать ничего, что требуется. Но некоторые говорят еще о каких-то источниках – одни об одних, другие о других; так выберите из них тот, который вам кажется полезным, и, пока есть еще время, возьмитесь за дела.

(21) Между тем стоит представить себе и принять в расчет, в каком положении сейчас дела у Филиппа. Да вовсе не в таком хорошем, как с виду кажется и как, может быть, кто-нибудь сказал бы, не вглядываясь в них пристально, и настоящее его положение даже отнюдь не самое прекрасное. Да он никогда и не начал бы этой войны, если бы представлял себе, что придется действительно воевать; но он рассчитывал тогда, что, сто́ит ему только туда явиться, как сразу же захватит все дела в свои руки, и вот тут-то он и ошибся. Это прежде всего смущает его и наводит большое уныние, поскольку случилось вопреки его расчету, а затем – положение дел в Фессалии. (22) Фессалийцы, конечно, отроду никогда не внушали доверия никому из людей^30, но особенно не внушали и теперь не внушают доверия ему. Вот они, например, постановили требовать у него возвращения Пагас и воспретили укреплять Магнесию^31. А я даже слышал от некоторых, что и доходами с гаваней и рынков они уж не дадут ему больше пользоваться, потому что на эти средства, говорят они, нужно содержать общественное управление фессалийцев, а не отдавать их Филиппу. Но если он лишится этих денег, тогда крайне затруднительно будет ему содержать наемников. (23) Конечно, пеонийский, иллирийский и вообще все эти царьки, надо думать, предпочли бы быть самостоятельными и свободными, чем рабами, потому что они не привыкли кому-нибудь подчиняться, и, кроме того, человек этот, как сами они говорят, наглец. И в этом, клянусь Зевсом, может быть, нет ничего невероятного: незаслуженное благополучие у безрассудных людей становится источником высокомерия; вот поэтому и существует мнение, что сохранить достояние бывает часто труднее, чем его приобрести. (24) Итак, нужно вам, граждане афинские, понять, что всякая невыгодная сторона у него есть выгода для вас, и сообразно с этим взяться усердно всем вместе за дела, отправлять в случае надобности послов, идти в поход самим и побуждать к этому всех остальных, имея при этом всегда в виду, что было бы, если бы Филиппу представился подобный случай против нас и война началась у наших границ, – с какой охотой, – представьте это себе, – пошел бы он против нас! И неужели после этого вам не стыдно, если сейчас, когда вы располагаете удобным случаем, вы не решитесь поступать с ним так же, как он поступил бы с вами, будь только он в силах?

(25) Кроме того, граждане афинские, вам не надо упускать из виду и того, что сейчас у нас есть еще возможность выбирать, вам ли воевать там, или ему у вас: если олинфяне будут держаться, вы будете воевать там и наносить вред его стране, без всякого страха пользуясь произведениями вот этой, имеющейся тут, вашей собственной страны; если же Филипп одолеет их, кто помешает ему идти сюда? (26) Фиванцы? Да они – чтобы не сказать про них слишком резко – и сами будут не прочь принять участие в нападении на вас^32. Или, может быть, фокидяне? Это те-то, которые и собственной страны не в силах защитить, если вы им не поможете!33 Или кто-нибудь другой? «Да нет же, любезнейший, он и не подумает этого делать!» – Однако это было бы крайней нелепостью с его стороны, если бы он, когда соберется с силами, не привел в исполнение того, чем сейчас похваляется, рискуя прослыть за безумного. (27) А ведь насчет того, какая разница, – здесь ли воевать, или там, – об этом, я думаю, и говорить нет надобности. Если бы, например, понадобилось вам самим пробыть в походе хоть только тридцать дней и из запасов своей страны брать то, что требуется воинам в походе – при том условии, конечно, если никакого неприятеля в ней нет – тогда, я думаю, убытки ваших земледельцев оказались бы больше, чем ваши расходы на всю эту войну до сих пор^34. Ну, а если какая-нибудь война перекинется сюда, чего же нам тогда будут стоить – надо только представить себе это – все потери от нее? Да присовокупляются еще обиды от врагов и стыд за собственные действия, который не лучше всяких потерь – по крайней мере в глазах сознательных людей!

(28) Вот это все надо всем хорошенько понять и соответственно этому посылать помощь и отводить войну туда: богатым это нужно для того, чтобы, затрачивая пустяки ради сохранения больших средств, которыми они, к счастью, обладают, безопасно пользоваться остальным; людям призывного возраста^35 – для того, чтобы приобрести военный опыт в стране Филиппа и стать грозными защитниками своей страны, обеспечивая ее неприкосновенность; ораторам – для того, чтобы им легко было дать отчет в их политической деятельности, так как в зависимости от того, какой оборот примут у вас дела, такими будете вы и судьями их действий. А успешными да будут они – ради общего блага!

II

Олинфская вторая

Введение Либания

Афиняне приняли посольство олинфян и решили им помогать. Но ввиду того, что они медлили с выступлением и боялись Филиппа, считая трудным воевать с ним, Демосфен в своем выступлении пытается ободрить народ и показывает слабые стороны в положении македонского царя. Он говорит, что и союзники относятся к нему с недоверием, да и собственные силы его невелики, так как македоняне, в отдельности взятые, слабы.

Речь

(1) Есть много признаков, граждане афинские, по которым можно, мне кажется, увидеть, как явно обнаруживается благоволение богов к нашему государству, но особенно это видно по теперешнему положению. Ведь в самом деле, если сейчас воевать с Филиппом собираются как раз такие люди, которые занимают соседнюю страну, располагают известными силами^1 и, самое главное, люди, которые держатся на эту войну такого взгляда, что считают всякое соглашение с ним не только ненадежным, но даже гибельным для своего отечества, – все это похоже на какое-то чудесное и прямо-таки божеское благодеяние. (2) Значит, нужно, граждане афинские, уж самим не давать повода для такого представления о нас, будто мы сами меньше заботимся о себе, чем позволяют сложившиеся сейчас условия: ведь это же – позор или, лучше сказать, верх позора – явно упускать из своих рук не только города и области, которыми мы некогда владели, но также и доставленных нам судьбой союзников и благоприятные условия.

(3) Так вот, граждане афинские, распространяться о силе Филиппа^2 и такими рассуждениями побуждать вас к исполнению своего долга я считаю неуместным. Почему? Да потому, что, по-моему, что бы кто ни сказал на этот счет, все это ему давало бы право гордиться, а у нас только означало бы плохое состояние дел. Что касается до него, то, чем больше совершил он необычных для него дел, тем больше удивления он вызывает к себе у всех; а вы, чем менее удовлетворительно сумели воспользоваться обстоятельствами, тем больший позор навлекли на себя. (4) Таким образом, об этом я уж не стану говорить. Если по-настоящему, граждане афинские, рассматривать дело, то всякий увидит, что могущество этого человека создалось вот отсюда^3, а не от него самого. Ввиду этого о том, за что он должен благодарить политических деятелей, работавших в его пользу, и за что вам следует их покарать, об этом сейчас, по-моему, не время говорить. Но есть помимо этого предметы, о которых стоит говорить и о которых вам всем сейчас было бы полезно выслушать, и притом такие, которые могут оказаться, граждане афинские, весьма позорными для него, если у вас будет охота правильно судить о них; вот об этом я и попытаюсь сказать.

(5) Конечно, если называть его клятвопреступником и вероломным, не указывая его дел, это всякий может принять за пустую брань – и справедливо; зато разбирать все, что он когда-либо совершил, и на основании этого изобличать его – это как раз не требует длинной речи, и по-моему, рассказывать это полезно по двум соображениям: ведь тогда и он представится в своем подлинном виде – негодным, как он есть, а с другой стороны, и люди, под влиянием крайнего страха принимающие Филиппа за какого-то непобедимого, увидят, что он уже исчерпал все средства обмана, при помощи которых в прежнее время сделался сильным, и что его могущество подошло теперь уже к самому концу. (6) Действительно, я и сам, граждане афинские, считал бы Филиппа очень опасным и достойным удивления, если бы видел, что он достиг могущества честным образом действий; но, когда я внимательно рассматриваю дело, я нахожу другое: с самого начала, когда некоторые люди старались удалить отсюда олинфян, желавших договориться с вами, он привлек на свою сторону ваше простодушие тем, что обещал передать вам Амфиполь, и устроил то тайное соглашение, о котором тогда столько было разговоров^4. (7) После этого он снискал дружбу олинфян тем, что взял Потидею^5, принадлежавшую вам, и, обидев вас, прежних союзников, передал им. Наконец, вот теперь он обольстил фессалийцев тем, что обещал передать им Магнесию и взялся вести за них фокидскую войну^6. Словом, из людей, имевших с ним дело, нет никого, кого бы он не обморочил: обманывая каждый раз неразумие людей, не знающих его, и этим способом привлекая их на свою сторону, – вот каким образом он усилился^7. (8) Значит, как через этих людей он возвысился и сделался великим, когда все они – каждый за себя – рассчитывали получить от него какую-нибудь выгоду, так этими же самыми людьми он должен быть и низвергнут, поскольку теперь уже раскрылось, что все это он делал исключительно в своих собственных видах. Так вот, граждане афинские, в каком положении находятся дела у Филиппа. Если же это не так, пускай кто-нибудь выступит и докажет мне, или, лучше сказать, вам, – либо что сообщенные мной сведения неправильны, либо что люди, однажды уже обманутые, будут и впредь ему верить, либо что фессалийцы, так недостойно порабощенные^8, теперь не хотели бы сделаться свободными.

(9) Кроме того, если кто-нибудь из вас, признавая правильность этого, все-таки думает, что Филипп сумеет силою удержать за собою свое положение благодаря тому, что успел заранее занять укрепленные места, гавани и тому подобное^9, тот рассуждает неправильно. Дело в том, что, когда могущество основано на взаимном понимании и когда все участники войны преследуют одни и те же цели, тогда действительно люди бывают готовы делить труды, переносить невзгоды и соблюдать прежние отношения. Когда же человек приобретает силу, побуждаемый алчностью и низостью – вроде того, как он, – тогда первый же повод и малейший толчок поднимает дыбом и расстраивает все. (10) Невозможно, граждане афинские, никак невозможно, допуская обиды, клятвопреступничество и ложь, приобрести силу, которая была бы прочной, но подобное могущество может установиться всего лишь однажды, да и то на короткое время; оно, может быть, даже пышно расцветет, преисполняя надеждами, но со временем все-таки распознается и увядает. Ведь как в доме, думается мне, в корабле или вообще в предметах подобного рода нижние части должны быть особенно крепки, так и в поведении начальные действия и основы должны быть истинными и справедливыми; а вот этого как раз и нет теперь в действиях Филиппа.

(11) Итак, я полагаю, что нам нужно подать помощь олинфянам, и, если кто-нибудь предлагает это сделать наилучшим и скорейшим способом^10, то и я со своей стороны это поддерживаю. А к фессалийцам надо отправить посольство, чтобы одним из них объяснить положение дела, других ободрить, поскольку сейчас они уже постановили требовать возвращения Пагас и вести переговоры относительно Магнесии^11. (12) Однако смотрите, граждане афинские, чтобы наши послы не ограничивались одними словами, но чтобы они могли указывать и на какое-нибудь дело – например, если бы вы уже выступили в поход сообразно с достоинством государства и находились на месте действия: ведь всякое слово, если за ним не будет дел, представляется чем-то напрасным и пустым, а в особенности когда исходит от нашего государства, так как, чем охотнее мы, по общему мнению, пользуемся им, тем более все относятся к нему с недоверием. (13) Крутой, значит, должен быть у вас поворот и велика перемена, которые вам следует показать, – надо делать взносы, выступать в поход, все исполнять с охотой, если только хотите, чтобы кто-нибудь стал считаться с вами. И если вы решитесь теперь же как следует взяться за осуществление этого, тогда не только станет, граждане афинские, очевидной у Филиппа вся слабость и ненадежность его союзников, но обнаружится и плохое состояние его собственной державы и могущества.

(14) Вообще ведь македонская сила и держава в качестве придачи к чему-нибудь другому является в своем роде немаловажной подмогой. Такой она была, например, для вас при Тимофее против олинфян^12, еще в другой раз против Потидеи для олинфян^13: взятая вместе с кем-нибудь, она составляла некоторую силу. Теперь вот фессалийцам во время междоусобия и смуты она помогла против дома тиранов^14. Вообще я думаю, куда бы ни приложить силу, хотя бы и малую, она везде может быть полезна: сама же по себе Македония слаба и полна многих недостатков. (15) Ведь этот человек всеми действиями, по которым можно было бы заключить о его могуществе, – войнами и походами – сделал ее для себя еще более шаткой, чем была она по природе. Да не думайте, граждане афинские, чтобы одно и то же доставляло радость и Филиппу и его подданным. Наоборот, он жаждет славы, всецело занят этой мыслью и готов действовать и подвергать себя опасностям, хотя бы в случае какого-нибудь несчастья пришлось самому пострадать, так как вместо того, чтобы жить в безопасности, он предпочел себе славу человека, который достиг того, чего до него не достигал еще ни один из македонских царей. (16) Наоборот, им дела нет до славы, которая получается таким образом; они горюют, изнуряемые этими походами то туда, то сюда, и терпят сплошные муки, не имея возможности заниматься ни земледельческими, ни своими личными делами; не могут и сбывать того, что кое-как сумеют выработать, так как рынки в стране закрыты из-за войны. (17) Итак, каково же отношение к Филиппу большинства македонян, по этим данным можно увидеть без труда; а наемники и пешие дружинники^15, состоящие при нем, хоть и слывут за образцовых и закаленных в военных делах, но, как я слыхал от одного из людей, побывавших в самой этой стране^16, – человека, отнюдь не способного ко лжи, они нисколько не лучше других. (18) Дело в том, что, если среди них оказывается кто-нибудь более или менее опытный в военном деле или с боевыми заслугами, таких людей, как передавал мне этот человек, он по своему честолюбию всех старается отстранять, так как хочет, чтобы все казалось его собственным созданием (он, помимо всего прочего, и в честолюбии не имеет себе равных). А будь это человек достойный в других отношениях – скромный или справедливый – такой, который не может выносить его невоздержанности в повседневной жизни, кутежей и непристойных плясок, такой человек оказывается затертым и не пользуется никаким значением. (19) Таким образом остаются вокруг него грабители, льстецы да люди, готовые в пьяном виде плясать такие вещи, которые я сейчас не решаюсь перед вами назвать^17. Но очевидно, что это – правда, так как именно тех, кого отсюда все выгоняли, как людей гораздо более распутных, чем всякие гаеры, – например, известного государственного раба Каллия и подобных ему людей, мимов, потешающих смешными шутками^18, и сочинителей срамных песен с насмешками над своими же приятелями – вот таких людей он любит и держит около себя. (20) А это, – хоть иному человеку и кажется мелочью, – с точки зрения понимающих дело людей, граждане афинские, есть важные показатели всего его образа мыслей и его сумасбродства. Правда, сейчас, вероятно, его успехи оставляют все это в тени, так как удачи бывают способны скрыть подобные пороки; но, случись с ним какое-нибудь несчастье, тогда эти качества обнаружатся у него вполне ясно. Мне даже кажется, граждане афинские, что недалеко то время, когда все это выйдет наружу, если богам будет угодно, и вы сами пожелаете. (21) Ведь это – то самое, что бывает с телом: пока человек здоров, он ничего не замечает; когда же постигнет его какой-нибудь недуг, тут все у него дает себя чувствовать – перелом ли, вывих ли, или вообще какое-нибудь из прежних повреждений. То же самое бывает и с государствами, и с тиранами: пока они ведут войну за своими пределами, недостатки незаметны для большинства; когда же завяжется война в соседних местах, она все выведет наружу.

(22) Впрочем, если кто-нибудь из вас, граждане афинские, видя эти успехи на стороне Филиппа, думает, что ввиду этого с ним опасно начать войну, тот рассуждает как благоразумный человек: действительно, во всех делах человеческих судьба – это великая сила или, лучше сказать, это все; тем не менее, если бы мне предоставили выбор, я предпочел бы судьбу нашего государства, – было бы только у вас самих желание, хоть понемногу, делать то, что следует, – чем его судьбу, так как у вас я вижу гораздо больше оснований рассчитывать на благоволение со стороны богов, чем у него. (23) Но мне думается, мы сидим сложа руки и ничего не делаем. Между тем, если сам ничего не делаешь, нельзя ни от кого, будь это даже и друзья, требовать, чтобы они что-нибудь делали за тебя, а уж тем более от богов. Поэтому-то, раз он самолично отправляется в походы, сам несет труды, на месте следит за всем и не упускает ни удобного случая, ни благоприятной поры для действий, мы же все только собираемся, выносим лишь свои псефисмы да осведомляемся, то нет ничего удивительного в том, что он и получает перевес над нами^19. И этому я не удивляюсь. Наоборот, было бы удивительно, если бы мы, не делая ничего, что следует людям, находящимся в состоянии войны, одерживали верх над человеком, который все это выполняет. (24) Нет, я удивляюсь другому: если некогда вы, граждане афинские, ополчались против лакедемонян за права греков^20, и много раз, несмотря на возможность получить многие выгоды для себя лично, не захотели этого сделать, наоборот даже, ради того, чтобы другие могли добиться своих прав, вы тратили собственное достояние, делая взносы, и за других подвергали себя опасностям в походах, то как же теперь вы не решаетесь выступать и медлите делать взносы для сохранения своих же собственных владений? Наконец, если остальных вы много раз спасали всех вместе и по отдельности то одного, то другого^21, как же теперь, когда сами вы потеряли свое собственное, вы сидите сложа руки? (25) Вот этому-то я и удивляюсь, а также еще и тому, что никто из вас, граждане афинские, не может дать себе отчета, сколько времени вы воюете с Филиппом и что вы делали в течение всего этого срока^22. Вы, конечно, знаете, что пока вы сами медлили, надеялись, что кто-то другой будет за вас делать^23, обвиняли друг друга, судили^24, снова надеялись, – словом, делали приблизительно то самое, что и теперь, в этом и прошло все время. (26) И неужели после этого вы все еще до такой степени безрассудны, граждане афинские, что рассчитываете, держась все того же образа действий, от которого дела государства из хорошего состояния пришли в плохое, теперь из плохого привести их снова в хорошее? Да это бессмысленно и неестественно, потому что гораздо легче сохранять что-нибудь, когда имеешь, чем все приобрести заново. В настоящее же время война не оставила нам ничего из прежнего достояния, что нужно бы беречь, а все надо приобрести. Это уж дело нас самих. (27) Итак, по-моему, надо вносить деньги, самим с полной охотой выступать в поход, никого не подвергать обвинениям^25, пока не сделаетесь господами положения, а тогда, рассудив на основании самих дел, людям, достойным похвалы, воздавать почет, виновных же наказывать, а отговорки сделать для них невозможными^26, равно как и упущения с вашей стороны: нельзя ведь строго спрашивать с остальных, что́ ими сделано, если вами самими не будут сначала выполнены ваши обязанности. (28) В самом деле, как вы думаете, граждане афинские, что́ за причина, почему от этой войны^27 бегут все, кого бы вы ни послали в качестве военачальников, а между тем они же затевают войны по собственному почину^28, – если уж сказать кое-что, как есть на самом деле, и о военачальниках? Это потому, что тут выгоды, ради которых ведется война, достаются вам, – Амфиполь, например, если будет взят, поступит сейчас же в ваше владение, – опасности же ложатся лично на начальников, а вознаграждения нет. Наоборот, там опасности меньшие, а все, что берется, идет в пользу начальников и воинов, например, Лампсак, Сигей, суда, которые они ограбляют. Словом, все идут на то, что им самим выгодно. (29) А вы, когда поглядите на то, как плохо идут дела, привлекаете к суду начальников, но едва только предоставите им слово и услышите об этих трудностях, оправдываете их. В итоге всего у вас и получается, что вы только спорите друг с другом и разбиваетесь на партии – кто стоит за это, кто за другое, а общественное дело идет плохо. Да, граждане афинские, если прежде вы делали взносы по симмориям^29, то теперь ведете общественные дела по симмориям. Оратор является предводителем и там и тут; полководец у него в подчинении и еще триста человек, готовых кричать ему в лад; вы же все остальные примыкаете кто к одним, кто к другим. (30) Так, значит, нужно положить конец такому порядку и, став хоть теперь вполне самостоятельными, всем предоставить возможность участвовать и в совещаниях, и в прениях, и в действиях. Если же одним предоставите начальствовать, словно в силу тиранической власти над вами, а на других возложите обязанность исполнять триерархии^30, делать взносы, отправляться в походы, на третьих же только выносить псефисмы против этих, а больше ни в каких трудах не участвовать, тогда у вас ничего, что нужно, не будет сделано своевременно, потому что каждый раз обиженная сторона будет неисправна; тогда вам останется только карать этих людей вместо врагов. (31) Итак, сущность моего предложения сводится к следующему: всем делать взносы – каждому сообразно с его состоянием; всем выступать в походы по очереди, пока все не выполните походной службы; всем выступающим ораторам давать слово и изо всего, что услышите, выбирать наилучшее, а не то, что предложит такой-то или такой-то^31. И если вы будете так вести дела, тогда не сейчас только будете хвалить одного лишь оратора, внесшего предложение, а и самих себя впоследствии, когда все государство в целом будет у вас в лучшем состоянии.

III

Олинфская третья

Введение Либания

(1) Афиняне послали помощь олинфянам и решили даже, что благодаря ей положение несколько улучшилось: такие сведения и доходили до них. Народ был крайне доволен, и ораторы призывали покарать Филиппа. У Демосфена явилось опасение, как бы граждане, набравшись самоуверенности и воображая, что одержали уже полную победу и что посланной помощи достаточно, не пренебрегли дальнейшим. Ввиду этого он выступил со своей речью и стал клеймить их самонадеянность и направлять умы к благоразумной осторожности, говоря, что у них в настоящее время вопрос идет не о наказании Филиппа, а о спасении союзников. Он знает ведь, что афиняне, как, вероятно, и некоторые другие, бывают озабочены тем, чтобы не потерять своей собственности, а о наказании противников менее хлопочут. (2) В этой речи он уже яснее касается и совета относительно зрелищных денег и высказывается за отмену законов, грозящих наказанием тому, кто внесет письменное предложение обратить их в воинские: только тогда, по его словам, можно было бы без опасения давать наилучшие советы. Кроме того, он советует и вообще собраться с духом по примеру предков и отправляться в походы самим лично и жестоко обвиняет народ за малодушие и демагогов за то, что они неправильно руководят государством.

Речь

(1) Разные мысли приходят мне, граждане афинские, тогда, когда я погляжу на состояние наших дел, и тогда, когда послушаю речи, которые тут говорятся: именно, речи, как я вижу, ведутся о том, чтобы покарать Филиппа, дела^1 же принимают такой оборот, что приходится подумать о том, как бы беда не постигла раньше нас самих. Таким образом, по моему мнению, ораторы, которые говорят об этом, грешат именно в том, что представляют вам самую сущность обсуждаемого вами предмета не в том виде, как она есть. (2) Я же лично знаю и даже очень хорошо, что было когда-то время, когда можно было нашему государству не только самому в безопасности владеть своим достоянием, но и покарать Филиппа: ведь еще на моей памяти, а не в какие-нибудь давние времена, было возможно и то, и другое. Но сейчас, по моему убеждению, нам было бы достаточно в первую же очередь добиться хотя бы того, чтобы спасти своих союзников. Если это удастся нам обеспечить, тогда можно будет думать и о том, кого кто покарает и каким образом. Но, пока мы не положим правильного начала, напрасно, по-моему, вести какую бы то ни было речь о конце.

(3) Сам по себе настоящий случай требует, как никакой другой, пристального внимания и обсуждения. Я же лично главное затруднение вижу не в том, что́ посоветовать при данных условиях, но смущаюсь только тем, каким способом, граждане афинские, сказать вам об этом. В самом деле, как по своим собственным наблюдениям, так и по чужим рассказам, я уже убедился, что чаще дела ускользали из наших рук вследствие нежелания вашего исполнять свои обязанности, чем из-за непонимания их. Прошу вас только, если я буду говорить слишком свободно, относиться к этому терпеливо и смотреть лишь на то, верно ли я говорю и к тому ли веду речь, чтобы в дальнейшем наступило улучшение. Вы ведь видите, что по вине некоторых людей, которые своими речами старались только угодить вам, наши дела пришли в полную негодность.

(4) Но я полагаю, что необходимо сперва напомнить вам вкратце кое-что из прошлых событий. Вы помните, граждане афинские, как вот уже года два-три тому назад вы получили известие о том, что Филипп во Фракии стал осаждать Герину Крепость^2. Тогда шел месяц Мемактерион^3. У вас тогда было много споров и волнений, и вот, наконец, вы постановили спустить в море сорок триер, самим в возрасте до 45 лет^4 сесть на корабли и делать взносы в общем на 60 талантов^5. (5) И после этого прошел тот год: затем проходят Гекатомбеон, Метагитнион, Боэдромион^6. В этом только месяце едва-едва после мистерий^7 вы, наконец, отправили Харидема с десятью кораблями порожняком да с пятью талантами денег. Дело в том, что, когда пришло известие о болезни и даже смерти Филиппа (пришли эти оба известия одновременно)8, вы рассудили, граждане афинские, что больше уже нет никакой надобности посылать помощь, и отменили поход. А это как раз и было самое время: если бы тогда мы послали туда помощь так решительно, как постановили, вам бы не было хлопот с Филиппом теперь, когда он оправился^9.

(6) Конечно, того, что тогда было сделано, не переделаешь; но вот сейчас представляется удобный случай с новой войной; ради него-то я и упомянул об этих событиях, чтобы с вами опять не произошло того же самого. Так ка́к же мы воспользуемся этим случаем, граждане афинские? А вот, если вы не окажете помощи по мере сил и возможности^10, тогда посмотрите, как все ваши военные распоряжения пойдут на пользу Филиппу. (7) Были у олинфян некоторые силы, и положение было таково, что ни Филипп не осмеливался затрагивать их, ни они Филиппа. Мы наладили мирные отношения с олинфянами и они с нами. Филиппа как бы связывало по рукам и ногам то обстоятельство, что против него стоит настороже, выжидая удобного случая, город крупный, заключивший договор с нами. Мы думали, что надо во что бы то ни стало вовлечь этих людей в войну, и вот то, о чем все только и говорили, сейчас так или иначе достигнуто. (8) Что́ же в таком случае остается, граждане афинские, как не помогать твердо и решительно? Я по крайней мере ничего другого не вижу: не говоря уж о позоре, который пал бы на нас, если бы мы упустили какое-нибудь из этих обстоятельств, еще и страх грозит нам, как я вижу, граждане афинские, немалый за последствия этого, раз фиванцы относятся к нам так, как сейчас^11, раз у фокидян истощены средства^12 и раз нет никого, кто мог бы воспрепятствовать Филиппу, как только он покорит своих врагов там, обратиться уже сюда^13. (9) Но, конечно, если кто-нибудь из вас откладывает исполнение своих обязанностей до такого времени, тот хочет вблизи увидать ужасы войны, вместо того, чтобы только слышать о них откуда-нибудь из других мест, хочет искать себе чужой помощи, когда теперь сам может помогать другим. Что дела примут такой именно оборот, если мы упустим из рук представившийся сейчас случай, это, конечно, мы все почти наверное знаем.

(10) «Да! что нужно помогать, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, – это мы все уж решили, и мы поможем; но ка́к это сделать, – вот о чем говори». В таком случае, граждане афинские, не удивляйтесь, если я скажу нечто неожиданное для большинства. Посадите законодателей^14. А в заседании этих законодателей не проводите никакого нового закона (у вас их достаточно), отмените только те, которые в настоящее время приносят вам вред. (11) Я говорю вот так – вполне ясно – про законы о зрелищных деньгах и еще про некоторые относительно воинов, идущих на войну; одни из этих законов распределяют между людьми, остающимися дома, воинские деньги в качестве зрелищных; другие предоставляют безнаказанность людям, уклоняющимся от военной службы^15, и через это отбивают охоту и у тех, кто готов исполнять свои обязанности. А когда вы отмените эти законы и сделаете безопасной дорогу к тому, чтобы предлагать наилучшее, вот тогда и ищите, кто написал бы предложение, пользу которого все вы знаете. (12) Но пока этого не сделаете, не ищите, кто захотел бы предложить наилучшее, чтобы потом ради вас от вас же погибнуть^16: такого человека не найдете – тем более что от этого должно получиться только одно последствие – несправедливо подвергнется какому-нибудь преследованию лицо, которое заявит и напишет такое предложение; делу же это не только не принесет никакой пользы, но и на будущее время еще больше, чем теперь, сделает опасным предлагать наилучшее. Притом предложения об отмене этих законов, граждане афинские, вы, конечно, должны ожидать от тех же самых людей, которые его внесли. (13) В самом деле, если благоволение за них, от которого вред был всему государству, доставалось внесшим тогда этот закон, то несправедливо, чтобы неприязнь, которая всем нам может послужить на пользу, обратилась в кару для подавшего теперь наилучший совет. Но пока вы не уладите этого дела, никак и не рассчитывайте, граждане афинские, чтобы нашелся у вас столь влиятельный человек, который бы мог безнаказанно преступить эти законы, или такой безумец, который бы решился ввергнуть себя в очевидную беду.

(14) Конечно, вам не следует упускать из виду и того, граждане афинские, что псефисма не имеет никакого значения, если к ней не прибавится с вашей стороны желание деятельно выполнять хоть свои-то собственные решения. Ведь если бы псефисмы имели достаточно силы, чтобы или вас принуждать к выполнению ваших обязанностей или сами осуществить означенное в них, тогда бы, конечно, и вы со своими многочисленными псефисмами не достигали в своих действиях такого малого, а лучше сказать, вовсе никакого успеха, да и Филипп не глумился бы столько времени, так как давно бы понес кару уже от одних ваших псефисм. (15) Однако на деле выходит не так: если действие и стоит по порядку после прений и голосования, то по значению оно идет впереди и важнее их. Так вот его-то вам все еще и не хватает, а остальное уж есть налицо: чтобы предложить вам необходимые меры, есть у вас, граждане афинские, способные люди, да и разобраться в предложениях вы сами умеете тоньше всех; сейчас вы и выполнить будете в состоянии, если станете поступать как надо. (16) В самом деле, какого же времени и каких еще условий дожидаетесь вы, граждане афинские, более благоприятных, чем теперешние? И когда́ вы станете исполнять то, что нужно, если не сейчас? Разве не все наши укрепленные места захватил уж этот человек? А если он завладеет и этой страной^17, разве это не будет для нас между всеми людьми величайшим позором? Разве не воюют сейчас те самые люди, которых мы с такой готовностью обещали спасти, если они начнут войну? Разве он не враг? Разве не владеет нашим достоянием? Разве не варвар? Разве не заслуживает всякой брани, какую только можно сказать? (17) Но скажите во имя богов, если мы бросим все, как пришлось, и станем чуть ли не помогать Филиппу, неужели мы и тогда будем доискиваться, кто в этом виноват? Конечно, сами себя мы не призна́ем виновными – в этом я уверен. Ведь и на войне, случись опасное положение, никто из бежавших не обвиняет самого себя, а скорее винит полководца, своих товарищей и всех вообще, но все-таки в понесенном поражении виноваты именно все бежавшие, так как каждый, кто обвиняет остальных, мог бы сам оставаться на своем месте, а если бы каждый так поступал, одержали бы победу. (18) Вот и теперь, если кто-нибудь предлагает не самое лучшее, пускай встанет другой и предложит свое, а не обвиняет первого. Другой предлагает вам лучшее – это и делайте в добрый час. А не оказывается оно вам приятным, в этом не вина предлагающего… разве только он забудет высказать, когда нужно, добрые пожелания! Да, конечно, высказать добрые пожелания, граждане афинские, легко: сто́ит только собрать воедино в коротких словах все, что тебе желательно; а вот сделать выбор, когда потребуется решать о действительном положении дел, – это уж совсем не так просто; но тут наилучшее нужно предпочитать приятному, если нельзя иметь сразу того и другого. (19) «Ну, а если кто-нибудь у вас может и зрелищные деньги оставить по-прежнему, и для военных целей указать иные источники, разве такой человек не заслуживает предпочтения?» – скажет, пожалуй, кто-нибудь. – Да, я согласен, граждане афинские, – если только есть такой человек. Однако я сомневаюсь, возможно ли сейчас или в будущем для кого-нибудь на свете, когда он израсходует наличные средства без надобности, потом из несуществующего добыть средства на необходимое. Но, я думаю, много значит для таких рассуждений добрая воля каждого. Потому и легче всего бывает обмануть самого себя: конечно, чего каждый хочет, то он и воображает себе, а действительность часто совсем не такова по своей природе. (20) Таким образом, смотрите, граждане афинские, на этот вопрос так, как позволяют обстоятельства, и с таким расчетом, чтобы у вас была возможность выступать в поход и получать оплату. Для здравомыслящих и благородных людей, если они видят какие-нибудь упущения в военных делах по недостатку средств, конечно, невозможно с легкостью переносить обвинения за такой образ действий; точно так же, если прежде отправлялись в поход против коринфян и мегарцев^18, взявшись немедленно за оружие, не позволительно для них и теперь – только по недостатку прогонных средств для уходящих воинов – позволять Филиппу порабощать греческие города.

(21) И об этом я решился говорить не зря, чтобы только навлечь на себя неприязнь некоторых^19 из вас: не настолько же я потерял рассудок и не настолько обездолен судьбой, чтобы желал навлекать на себя неприязнь, когда не вижу от этого никакой пользы; но я считаю обязанностью честного гражданина ставить спасение государства выше, чем успех, приобретаемый речами. Да также и ораторы, выступавшие при наших предках, как я слыхал, а может быть, слыхали и вы, – те ораторы, которых восхваляют все выступающие теперь на трибуне, но которым не особенно подражают, держались такого обычая и таких правил в политической деятельности, – знаменитый Аристид^20, Никий, мой тезка, Перикл. (22) С тех же пор, как появились эти ораторы, спрашивающие всех и каждого из вас: «чего вы хотите? какое мне написать предложение? чем бы вам угодить?» – с тех пор во имя кратковременного успеха принесены в жертву^21 дела государства и происходят подобные случаи. И вот их собственные дела идут все прекрасно, а ваши позорно. (23) Между тем посмотрите, граждане афинские, какие в общем, дела можно бы назвать из того, что совершено при наших предках и при вас. Речь эта будет коротка и предмет ее для вас знакомый. Да, не с чужих людей можно вам брать примеры, а со своих собственных, граждане афинские, чтобы стать счастливыми. (24) Так вот предки наши, перед которыми не заискивали и за которыми не ухаживали ораторы, как теперь за вами вот эти люди, в течение сорока пяти лет^22 правили греками с их собственного согласия и более десяти тысяч талантов собрали на Акрополе^23; им подчинялся царь, владевший этой страной^24, как и подобает варвару^25 подчиняться грекам; кроме того, много прекрасных трофеев воздвигли^26 они в сухопутных и морских сражениях, сами выступая в походы, и единственные из людей оставили славу деяний, недосягаемую для завистников. (25) Вот какими они были в отношениях с греками, а посмотрите, какими они были в делах самого нашего государства – в общественных и частных. В общественной жизни те здания, прекрасные храмовые постройки^27, которые они соорудили у нас, и находящиеся в них посвященные богам предметы так хороши и так многочисленны, что ни для кого из следующих поколений не осталось возможности их превзойти. (26) А в частной жизни они были настолько скромными и так твердо держались нравов демократии, что, например, дома Аристида^28, Мильтиада и других знаменитых людей того времени, – если кто-нибудь из вас знает, каковы они, тот это видит, – каждый в отдельности не был нисколько великолепнее, чем дом соседа. Действительно, не о личном обогащении думали они, занимаясь общественными делами, но каждый считал своим долгом заботиться о приращении государственного достояния. А вследствие того, что в общегреческих делах они соблюдали честность, в делах, касающихся богов, – благочестие, а во взаимных отношениях – равенство, они естественно достигли великого благополучия. (27) Так вот в каком состоянии тогда находилось у них государство, пока они имели простатами^29 названных мною людей. А как идут у нас дела теперь^30 под руководством нынешних честных людей? Так же ли, как прежде, или хоть приблизительно так? Мы – уж молчу обо всем остальном, хотя мог бы многое сказать на этот счет, – мы, имея вокруг себя такое безлюдье, какое все вы видите, да еще в такое время, когда лакедемоняне уничтожены, фиванцы заняты своими делами^31, а из остальных нет никого, кто был бы способен поспорить с нами за первенство, могли бы, конечно, и своим собственным спокойно владеть, и быть судьями между остальными; (28) тем не менее мы лишились собственной области^32, больше полутора тысячи талантов истратили без всякой нужды^33, а кого во время войны приобрели себе в число союзников, тех во время мира растеряли^34 вот эти люди; да, кроме того, мы сами же против себя дали подготовиться такому врагу. Если это не так, пусть кто-нибудь выступит на трибуну и укажет, кто же иной, как не мы сами, виноват в том, что Филипп сделался сильным. (29) «Эх, любезнейший, да если это и плохо, зато в самом городе теперь стало лучше^35». – Ну, а что же именно можно указать? Забрала стен, которые мы белим, дороги, которые поправляем, водопроводы и… всякие пустяки? А поглядите-ка на людей, ведущих такую политику: из них одни сделались из нищих богачами, другие – из неизвестных уважаемыми, а некоторые соорудили себе частные дома такие, что они великолепнее общественных зданий^36. А в общем, насколько упало благосостояние государства, настолько же возросли богатства у них.

(30) В чем же причина всего этого, и почему тогда все было хорошо, а теперь во всем непорядок? Все дело в том, что тогда народ имел смелость сам заниматься делами и отправляться в походы и вследствие этого был господином над политическими деятелями и сам хозяином всех благ, и каждому из граждан было лестно получить от народа свою долю в почете, в управлении и вообще в чем-нибудь хорошем. (31) А сейчас, наоборот, всеми благами распоряжаются политические деятели, и через их посредство ведутся все дела, а вы, народ, обессиленные^37 и лишенные денег и союзников, оказались в положении слуги и какого-то придатка, довольные тем, если эти люди уделяют вам что-нибудь из зрелищных денег или если устроят праздничное шествие на Боэдромиях^38, и вот – верх доблести! – за свое же собственное вы должны еще их благодарить. А они, держа вас взаперти в самом городе, напускают вас на эти удовольствия и укрощают, приручая к себе. (32) Но никогда нельзя, я думаю, людям приобрести великий и юношеский смелый образ мыслей, если они занимаются мелкими и ничтожными делами: ведь каковы у людей привычки, таков необходимо бывает у них и образ мыслей. Я, клянусь Деметрой, не удивился бы, если бы мне за такие речи пришлось от вас хуже, чем тем людям, которые довели вас до такого состояния: у вас ведь даже и говорить не обо всем можно свободно; я удивляюсь только, что сейчас это оказалось возможным.

(33) Итак, если вы хоть теперь, оставив эти привычки, решитесь отправляться в поход и действовать, как требует ваше достоинство, и этими избытками, имеющимися дома^39, воспользуетесь как средством для защиты своего зарубежного достояния, тогда, может быть, – да, может быть, – вы, граждане афинские, приобретете некое совершенное и великое благо и избавитесь от таких подачек, которые похожи на кусочки пищи, даваемые врачами больным. Как эти кусочки, хотя не приносят сил, все-таки не дают умереть, вот так и средства, получаемые теперь вами, не настолько велики, чтобы от них была вам сколько-нибудь существенная польза, и в то же время они не позволяют вам отказаться от них и заниматься чем-нибудь другим, но способны только у каждого из вас увеличивать беспечность. (34) «Так что́ же, – ты, значит, предлагаешь обратить эти деньги на жалованье^40?» – скажет кто-нибудь. – Да! и притом сейчас же установить один общий порядок, граждане афинские, так чтобы каждый, получая соответствующую долю из государственных средств, выполнял именно те обязанности, какие требуются государству: можно жить на мирном положении – путь остается дома и будет лучшим гражданином, избавленный от необходимости по нужде заниматься чем-нибудь постыдным; наступает положение вроде того, как сейчас^41, – пускай он сам идет воином, получая то же самое, что и теперь, как это и справедливо для защиты отечества; кто-нибудь из вас вышел уже из призывного возраста^42, – в таком случае, если он сейчас получает деньги, не исполняя никакой обязанности и не принося пользы, пускай получает то же самое на равных условиях с остальными, но при этом наблюдает и руководит всем, что должно выполняться. (35) Словом, я не убавил и не прибавил ничего, кроме мелочей, устранил только неправильности и привел государство в порядок, установив одно общее правило как для того, чтобы получить деньги, так и для того, чтобы идти в поход, судить, исполнять то, что каждый по своему возрасту способен и что по обстоятельствам от него требуется. Нигде ни слова не говорил я^43, чтобы не делающим ничего отдавать долю тех, которые исполняют свое дело; не говорил и того, чтобы самим бездельничать, сидеть сложа руки, жить в нужде, и только осведомляться, одержали ли победу наемники такого-то полководца^44; это ведь как раз и ведется теперь. (36) Конечно, я не думаю хулить человека, который исполняет какие-нибудь обязанности ради вас, но я хочу, чтобы и вы со своей стороны ради самих же себя исполняли дела, за которые воздаете почести другим, и чтобы вы, граждане афинские, не отступали с того поста доблести, который вам оставили ваши предки, добившись его ценой многих славных и опасных подвигов.

Вот я изложил, пожалуй, почти все, что считаю полезным, а вы уж постарайтесь выбрать такое решение, которое должно принести пользу и государству и всем вам!

IV

Первая речь против Филиппа

Введение Либания

В смутном настроении под влиянием неудач в войне с Филиппом афиняне собрались в Народное собрание. Оратор и пытается рассеять это уныние, говоря, что нет ничего удивительного, если они из-за своего легкомысленного отношения оказываются побежденными, и он разъясняет, как лучше всего следовало бы повести войну. Он предлагает снарядить два войска – одно, более значительное – из граждан, которое должно оставаться дома, держась наготове на случай непредвиденной необходимости, и другое, меньшее, составленное из воинов-наемников, но со включением также и граждан. Это второе войско по его предложению не должно оставаться в Афинах и не из города должно подавать помощь куда нужно, но должно находиться поблизости от границ Македонии и вести там военные действия непрерывно так, чтобы не было возможности у Филиппа, дождавшись летних ветров или зимних бурь, когда прекращается плавание из Афин в Македонию, начинать свои действия и овладевать всем, пользуясь отсутствием афинян, но необходимо, чтобы всегда поблизости от него находилась сила, способная ему противостоять.

Речь

(1) Если бы сейчас нам представлялось говорить, граждане афинские, о каком-нибудь новом деле, я выждал бы, пока не изложит своего мнения большинство обычно выступающих ораторов; тогда в случае своего согласия с каким-нибудь из сделанных ими предложений, я не стал бы вовсе брать слова и только в противном случае сам попробовал бы высказать свой взгляд. Но так как сейчас приходится рассматривать все тот же вопрос, по которому уже много раз и прежде высказывались эти ораторы, то я думаю, что, даже выступив первым, я вправе рассчитывать на снисходительное отношение. Ведь если бы в прошлое время их советы оказались удачными, тогда вовсе не было бы надобности вам совещаться теперь.

(2) Итак, прежде всего не следует, граждане афинские, падать духом, глядя на теперешнее положение, как бы плохо оно ни представлялось. Ведь то, что в этих делах особенно плохо у нас в прошлом, для будущего оказывается весьма благоприятным^1. Что же это именно? Это то, что вы сами, граждане афинские, довели свои дела до такого плохого состояния, так как не исполняли ничего, что было нужно. Вот если бы вы делали все, что следовало, и, несмотря на это, дела были бы в таком положении, тогда и надежды не могло бы быть на их улучшение. (3) Затем, стоит вам только представить себе – слыхали ли вы это от других или знаете по собственным воспоминаниям – какие силы были у лакедемонян и даже еще не так давно^2 и как вы, несмотря на это, славно и благородно ни в чем не уронили достоинства своего государства, но во имя справедливости выдержали войну с ними. К чему я это говорю? – Для того, чтобы вы, граждане афинские, увидели и разубедились, что, если вы будете держаться настороже, нет для вас ничего страшного и что, наоборот, едва вы проявите беспечность, тогда уж ничего не выйдет по вашему желанию: возьмите в пример хотя бы то, как тогдашнее могущество лакедемонян вы одолели благодаря тому, что отнеслись с полным вниманием к делам, и как теперешняя наглость этого человека приводит нас в замешательство вследствие того, что мы вовсе не принимали нужных мер. (4) Если же кто-нибудь из вас, граждане афинские, думает, что с Филиппом трудно вести войну, и судит об этом по тому, как велики имеющиеся у него силы, и еще потому, что наше государство потеряло все укрепленные места, тот человек судит, конечно, правильно, но все-таки пусть он примет в расчет то, что мы, граждане афинские, когда-то владели, как своими, Пидной, Потидеей и Мефоной и всей той областью с окрестностями^3, и многие из племен^4, действующих теперь заодно с ним, были самостоятельны и свободны и предпочитали поддерживать дружественные отношения с нами, а не с ним. (5) Если бы Филипп тогда стал на такую точку зрения, что, раз афиняне занимают столько укрепленных мест, угрожающих его стране, с ними трудно воевать, не имея союзников, тогда он ничего не сделал бы из того, что достигнуто им теперь, и не приобрел бы такой силы. Нет, он прекрасно увидел, граждане афинские, что все эти места – военные награды, выставленные перед всеми одинаково, но по естественному порядку присутствующим достаются владения отсутствующих и готовым трудиться и подвергать себя опасности владения беспечных. (6) Держась вот такого взгляда, он все покорил себе и всем владеет: одними местами – точно военной добычей, другими – на правах союзника и друга. Действительно, все хотят быть в союзе и дело иметь лишь с такими^5 людьми, которых видят в полной боевой готовности и которые имеют решимость исполнять то, чего требуют обстоятельства. (7) Так вот, граждане афинские, если и вы пожелаете усвоить такой взгляд хоть теперь, раз не сделали этого прежде, и если каждый из вас, находясь на том месте, где должен и где может оказать пользу своему отечеству, будет готов без всяких отговорок исполнять свое дело – человек состоятельный будет делать взносы, человек призывного возраста – идти в поход, – коротко говоря, если вы захотите положиться всецело на самих себя и перестанете каждый в отдельности думать о том, чтобы не делать ничего самому, рассчитывая, что другие за вас все сделают, тогда вы и свое собственное получите, если богу будет угодно, и потерянное по легкомыслию вернете обратно, и ему отомстите. (8) Не думайте же в самом деле, что у него, как у бога, все теперешнее положение упрочено навеки. Напротив, кое-кто и ненавидит его, и боится, граждане афинские, да еще завидует и притом из числа таких людей, которые сейчас по виду как будто расположены к нему особенно хорошо. И вообще все, что бывает и с некоторыми другими людьми, надо предполагать и у его сторонников. Правда, сейчас все это притаилось, не имея себе прибежища из-за вашей вялости и легкомыслия; от этого вам теперь, я думаю, пора уже отказаться. (9) Вы ведь, граждане афинские, видите положение дела, – до какой дерзости дошел этот человек: он не дает вам даже выбора – хотите ли действовать или оставаться спокойными, но угрожает и произносит, как говорят, кичливые речи; притом он не таков, чтобы, раз завладев чем-нибудь, довольствоваться этим, но то и дело захватывает что-нибудь новое и кругом отовсюду расставляет против нас сети в то время, как мы медлим и сидим сложа руки. (10) Так когда же, когда наконец, граждане афинские, вы будете делать, что нужно? Чего вы дожидаетесь? – «Такого времени, клянусь Зевсом, когда настанет какая-нибудь необходимость». – Ну, а как, по-вашему, нужно рассматривать вот эти теперешние события? Я по крайней мере думаю, что для свободных людей высшей необходимостью бывает стыд за случившееся. Или вы хотите, скажите пожалуйста, прохаживаясь взад и вперед, осведомляться друг у друга: «Не слышно ли чего-нибудь новенького?» Да разве может быть что-нибудь более новое, чем то, что македонянин побеждает на войне афинян и распоряжается делами греков? – «А что́, не умер ли Филипп?» – «Нет, он болен»6. (11) Да какая же для вас разница? Ведь если даже его и постигнет что-нибудь, вы вскоре же создадите себе нового Филиппа, раз будете все так же относиться к делам. Ведь и он не столько силе своей обязан тем, что приобрел такое могущество, сколько нашей беспечности. (12) Впрочем, допустим и это: ну, если бы он умер и судьба, которая всегда заботится о нас больше, чем мы сами о себе, сделала для нас и это; тогда вам, будьте уверены, если бы вы стояли к этим делам близко, можно было бы взять руководство всеми делами при наступившем в них замешательстве и распорядиться по своему усмотрению; но при том положении, какое у вас сейчас, хотя бы вам и представлялся благоприятный случай, вы все равно не были бы в состоянии взять Амфиполь, так как не имеете ни подготовленных средств, ни нужного настроения.

(13) Итак, насчет того, что все должны проникнуться желанием и готовностью исполнять свой долг, это вы, я думаю, уже признали и в этом убедились, и потому об этом я не стану больше говорить. Что же касается того, какого рода нужны приготовления, которые, по моему расчету, могли бы избавить вас от подобных трудностей, какова должна быть численность войска, какие денежные средства, и вообще каким образом, на мой взгляд, лучше всего и быстрее всего может быть проведена эта подготовка, – вот об этом я и постараюсь сейчас сказать. Попрошу только вас, граждане афинские, об одном. (14) Сначала выслушайте все до конца и тогда судите, а наперед не предрешайте. И если кому-нибудь с самого начала будет казаться, будто я говорю о каких-то новых приготовлениях, пусть он не думает, что этим я оттягиваю дела. Ведь отнюдь не те, которые скажут «скоро» или «сегодня», говорят как раз то, что нужно (тому, что уже свершилось, мы все равно не могли бы помешать посылкой помощи вот сейчас); (15) но хорошо скажет лишь тот, кто объяснит, что за силы надо подготовить, как велики они должны быть и откуда их надо взять, чтобы они могли продержаться до тех пор, пока мы или не кончим войну путем договора или же не одолеем своих врагов. При этом условии нам уже не придется в дальнейшем терпеть неудачи. Так вот я лично, мне думается, могу так говорить, не мешая другим предлагать еще что-нибудь иное. Вот как значительно мое обещание; дело само уже позволит судить о его правильности, а судьями будете вы.

(16) Прежде всего, по-моему, граждане афинские, надо снарядить пятьдесят триер; затем вы сами должны быть готовы к тому, чтобы в случае надобности самим сесть на них и отправиться в плавание. Кроме того, для половины состава всадников^7 я предлагаю снарядить конноперевозочные триеры и грузовые суда в достаточном количестве. (17) Это, по моему мнению, должно быть у вас наготове на случай таких непредвиденных выступлений его от пределов его собственной страны – под Пилы, в Херсонес, в Олинф^8 и вообще куда хочет: надо дать ему ясно понять, что вы можете иной раз очнуться от этой чрезмерной беспечности и двинуться в поход подобно тому, как выступали на Эвбею и еще раньше, как рассказывают, к Галиарту и, наконец, недавно под Пилы^9. (18) Это дело, если бы даже вы и не исполнили его сейчас же, как я настаиваю, все-таки отнюдь не таково, чтобы можно было им совершенно пренебрегать: ведь пусть тогда он будет или бояться, зная, что вы хорошо подготовлены (он будет, конечно, знать это точно, потому что есть – да, есть – такие люди, которые обо всех наших делах осведомляют его, и их у нас больше, чем надо бы), и будет держаться спокойно, или же, если не придаст этому значения, будет захвачен врасплох, так как тогда ничто не помешает вам плыть к его стране, раз он предоставит к этому удобный случай. (19) Такое решение, по-моему, всеми вами должно быть принято, и все это вы должны, мне кажется, иметь наготове. А еще прежде этого, по-моему, вам нужно, граждане афинские, составить у себя некоторое войско для того, чтобы оно постоянно вело военные действия и причиняло вред ему. Не нужно нам для этого ни десяти, ни двадцати тысяч наемников, ни этих существующих только в донесениях войск, а такое войско, которое состояло бы из граждан нашего государства и которое подчинялось бы и шло за любым начальником – одним или несколькими, этим или другим, кого бы вы ни выбрали. Кроме того, я предлагаю снабдить это войско и продовольствием. (20) А что́ это будет за войско? как велика его численность? откуда оно будет получать продовольствие? и каким образом оно будет готово исполнять эти требования? Я объясню это, разбирая каждый вопрос в отдельности. Наемников я предлагаю взять… Однако смотрите, не сделайте того, что часто вам вредило: всякое число вам кажется недостаточным, и вот в своих псефисмах вы намечаете очень большие составы, но на деле у вас не получается даже и малых. Нет, составьте сначала небольшие отряды и снабдите их необходимым, а тогда добавляйте еще, если этого будет казаться слишком мало. (21) Итак, я предлагаю всего взять две тысячи пеших воинов. В этом числе афинян, по моему мнению, должно быть пятьсот из того возраста, какой вы призна́ете нужным, – с тем, чтобы они несли военные обязанности в течение определенного срока, не столь продолжительного, как теперь^10, а такого, какой признаете нужным, и чтобы сменялись друг с другом по очереди. Остальной состав я предлагаю взять из наемников. Еще к ним надо присоединить двести всадников, в их числе по меньшей мере пятьдесят из афинян, с тем, чтобы они несли службу таким же порядком, как пехота, и дать им суда для перевозки конницы. (22) Хорошо! Что́ еще, кроме этого? – Быстроходных триер – десять. Разумеется, раз у него есть флот, то и нам нужно иметь быстроходные триеры, чтобы войско могло плавать безопасно. Откуда же взять для него продовольствие? Я и это изложу вам и расскажу, но сначала надо объяснить, почему такое войско я считаю достаточным и почему я настаиваю, чтобы в походе участвовали граждане.

(23) Такую именно численность, граждане афинские, я вам предлагаю на том основании, что сейчас мы не можем снарядить такого войска, которое было бы способно противостать ему, но приходится в данное время действовать разбойничьими налетами и на первых порах вести войну таким способом. Следовательно, войско не должно быть слишком большим (иначе ведь на хватит жалованья и продовольствия), но не должно быть и совершенно незначительным. (24) А если я предлагаю, чтобы в составе его были граждане и чтобы они участвовали в плавании, то я руководствуюсь примером из прежних времен^11, когда, как я слыхал, наше государство содержало под Коринфом^12 наемное войско под начальством Полистрата^13, Ификрата, Хабрия и некоторых других, причем вы и сами участвовали в походе. И я знаю по рассказам, что эти наемники, выступая вместе с вами, побеждали даже лакедемонян, равно как и вы вместе с ними. А вот с той поры, как наемные отряды отправляются у вас в походы сами по себе, они побеждают друзей и союзников, враги же сделались сильнее, чем следовало бы. И эти войска, заглянув мимоходом туда, где ведется война нашим государством, предпочитают плыть к Артабазу^14 и еще куда-нибудь в другое место, военачальнику же остается идти за ними – и естественно: нельзя же начальствовать, не платя жалованья. (25) Так в чем же состоит мое предложение? Возможность таких отговорок надо отнять и у предводителя, и у воинов, удовлетворив их жалованьем и приставив своих собственных воинов в качестве наблюдателей^15 за действиями начальников, так как просто смешно, как мы сейчас ведем дела. Если бы кто-нибудь спросил вас: «Мир что ли у вас, граждане афинские?» Вы ответили бы: «О нет, клянемся Зевсом, мы воюем с Филиппом». (26) А между тем разве не выбирали вы из вашей же среды десятерых таксиархов, стратегов, филархов и двоих гиппархов?16 Что же они делают? – За исключением одного, которого вы отправили на войну, остальные у вас занимаются устройством праздничных шествий вместе с гиеропеями^17. Точно лепщики выносят глиняные куклы, так и вы избираете своих таксиархов и филархов для выступлений на площади, а вовсе не для войны. (27) Разве не для того нужны были, граждане афинские, таксиархи из вашей среды, гиппарх из вашей среды, начальствующие лица ваши собственные, чтобы войско действительно было нашим гражданским? Но если на Лемнос^18 должен плыть гиппарх из вашей среды, неужели во главе всадников, сражающихся за владения нашего государства, должен стоять в качестве гиппарха Менелай?19 И я это говорю вовсе не в укор ему, но на этом месте надо бы стоять человеку, кто бы это ни был, избранному вами. (28) Однако хоть, может быть, эти соображения вы признаете и правильными, но вы особенно желаете послушать насчет денег, – сколько нужно и откуда их взять. Вот этим я и займусь сейчас. Так о деньгах. Содержание, – одно лишь продовольствие для такого войска, составляет девяносто талантов^20 с небольшим; именно, для десяти быстроходных кораблей сорок талантов, по двадцать мин на корабль в месяц^21, для двух тысяч воинов еще столько же, так чтобы каждый воин получал на продовольствие по десяти драхм^22 в месяц, а для всадников в числе двухсот, если каждый будет получать по тридцать драхм в месяц, двенадцать талантов^23. (29) Если же кто-нибудь считает, что слишком мало иметь для начала лишь продовольствие для воинов, ушедших в поход, то он неправильно судит. Я убежден, что если это будет обеспечено, остальное получит само войско от войны, не обижая никого ни из греков, ни из союзников, и этого хватит на полную оплату жалованья. Я со своей стороны готов в качестве добровольца отправиться в плавание вместе и подвергнуться какому угодно взысканию, если это будет не так^24. А вот насчет того, откуда взять эти деньги, которые, как я предлагаю, должны быть у вас в распоряжении, об этом я сейчас скажу.

(Расчет дохода^25)

(30) Вот те средства, граждане афинские, какие мы^26 могли изыскать. Но когда приступите к голосованию, вы подадите голоса так, как будете находить нужным, чтобы не только в псефисмах и письмах воевать с Филиппом, но и на деле.

(31) Мне кажется, что гораздо лучше вы могли бы разрешить вопрос относительно войны и всех вообще военных приготовлений, если бы представили себе, граждане афинские, условия местности в той стране, с которой вы ведете войну, и приняли в расчет, что Филипп часто опережает нас и добивается успеха благодаря ветрам и особенностям времен года, что он может дождаться летних ветров^27 или зимы и начинает свои действия как раз в такую пору, когда мы не можем туда прибыть. (32) Так вот, имея все это в виду, надо вести войну не посылкой вспомогательных отрядов (тогда мы ни за кем не будем поспевать), но постоянно держась наготове и имея войско. Вам можно зимние стоянки для своих войск устраивать на Лемносе, Фасосе, Скиафе^28 и островах в этой стране, в которых есть и гавани, и продовольствие, и вообще все, что требуется для войска. А в ту пору года, когда и к берегу подойти легко и нет опасности от ветров, нетрудно будет действовать вблизи самой страны и у входов в гавани.

(33) Ка́к и когда нужно будет воспользоваться этими войсками, это в надлежащее время решит то лицо, которое вы на это уполномочите. А что́ требуется с вашей стороны, это изложено в написанном мною предложении. Если вы, граждане афинские, доставите все это – я прежде всего имею в виду деньги; затем, если подготовите и все остальное – пехоту, триеры, конницу, – и все это войско в полном его снаряжении законом обяжете все время оставаться на месте военных действий, причем в денежных делах сами будете казначеями и поставщиками^29, а в действиях будете требовать отчета у военачальника, тогда вы уже не будете вечно обсуждать одних и тех же вопросов, не достигая в делах никакого успеха. (34) И кроме этого, вы, граждане афинские, прежде всего отнимете у него самый важный из источников его доходов. Что это за источник? А дело в том, что Филипп воюет с вами за счет ваших же союзников, уводя в плен и грабя проезжих мореплавателей. Что еще помимо этого? Сами вы будете ограждены от несчастий, и не повторится того, что бывало в прежнее время, когда, например, он при одном налете на Лемнос и Имброс в качестве пленников увез ваших сограждан, в другой раз близ Гереста^30 захватил торговые суда и забрал на них без счету много денег, наконец, сделал высадку у Марафона и от берегов нашей страны увел священную триеру^31, а вы не можете ни препятствовать этому, ни поспевать на помощь к тому сроку, какой назначите. (35) Но как вы думаете, граждане афинские, почему это так происходит: праздники Панафиней^32 и Дионисий всегда справляются в надлежащее время независимо от того, каким людям – сведущим или неопытным – выпадет жребий устраивать те и другие, и на эти празднества затрачиваются такие деньги^33, сколько не идет ни на один из морских походов, и вдобавок это требует столько хлопот и приготовлений, сколько вряд ли идет вообще на что-либо другое; между тем военные походы все у вас запаздывают, не попадая вовремя – в Мефону, в Пагасы, в Потидею?34 (36) Это потому, что это все установлено законом и каждый из вас наперед еще задолго знает, кто назначен хорегом^35, кто гимнасиархом^36 от данной филы, когда у кого и что надо получить и что потом надо делать; ничего в этих делах не забыто, не оставлено невыясненным и непредусмотренным; наоборот, в том, что касается войны и военных приготовлений, – не установлено, не налажено, не предусмотрено ничего. Поэтому, едва мы услышим что-нибудь, как мы начинаем назначать триерархов и устраивать между ними обмен имущества^37, разбирать вопрос об изыскании денег, после этого вдруг решим посадить на корабли метеков и живущих самостоятельно^38, потом вдруг опять решим идти сами, потом вдруг допустим заместительство^39, потом… словом, пока это дело все тянется, уже оказывается потерянным то, ради чего нужно было плыть. (37) Так время, когда нужно было бы действовать, мы тратим на приготовления. А между тем благоприятные для нас условия не ждут вашей медлительности и отговорок. С другой стороны, войска, на которые мы все это время рассчитываем, как раз в нужное время оказываются в состоянии совершенной непригодности. А он дошел до такой наглости, что уже присылает эвбейцам письма^40 вот такого рода.

(Чтение письма^41)

(38) В том, граждане афинские, что сейчас было прочитано, большая часть, к сожалению, справедлива, хотя, может быть, такие вещи и нет удовольствия слушать. Но, конечно, если достаточно будет, чтобы не доставлять вам неприятности, только обойти молчанием в своей речи некоторые вещи, и если благодаря этому минуют нас и эти неудачи, тогда нужно говорить народу приятные вещи. Если же удовольствие от речей оказывается неуместным и на деле обращается во вред, тогда позорно обманывать самих себя и, откладывая все, что представляет неприятность, запаздывать во всех делах; (39) позорно также, если не умеете даже понять, что тому, кто хочет правильно вести войну, необходимо не следовать за событиями, а надо самому предупреждать их, и что, как войсками должен руководить полководец, так же точно и государственными делами должны руководить люди, участвующие в их обсуждении: только тогда и будут исполняться их решения, им не придется по необходимости гоняться за совершившимися событиями. (40) А вы, граждане афинские, имея в своем распоряжении из всех людей наибольшие силы – триеры, гоплитов, всадников, денежные доходы, из всего этого до сегодняшнего дня никогда еще ничем не пользовались надлежащим образом, но воюете с Филиппом ничуть не лучше того, как варвары бьются в кулачном бою: у них кто получил удар, тот всякий раз хватается за пораженное место, и, если его ударят в другое место, туда же обращаются и его руки; прикрывать же себя или смотреть прямо в глаза противнику он и не умеет, и не хочет. (41) Вот и вы, если узна́ете, что Филипп в Херсонесе, туда постановляете отправить помощь; если узна́ете, что он в Пилах, и вы туда; куда бы он ни пошел, вы бегаете вслед за ним туда и сюда и даете ему начальствовать над вами, но сами не нашли никакого полезного решения относительно войны и до событий вы не предвидите ничего, пока не узна́ете, что дело или уже совершилось или совершается. Такие случаи, может быть, бывали и прежде, теперь же это дошло до крайней степени, так что уже стало более недопустимым. (42) Но мне, граждане афинские, представляется точно кто-то из богов, чувствуя стыд за наше государство от того, что у нас делается, заразил Филиппа этой страстью к такой неугомонной деятельности. Действительно, если бы он, владея тем, что уже подчинил себе и взял раньше, на этом хотел успокоиться и более не предпринимал ничего, тогда некоторые из вас, я думаю, вполне удовлетворились бы этим, хотя этим самым мы на весь народ навлекали бы стыд, обвинение в трусости и вообще величайший позор. Но при теперешних условиях, когда он все время что-нибудь затевает и стремится к новым захватам, этим самым он, может быть, вызовет вас к деятельности, если только вы не потеряли окончательно веру в себя. (43) Я лично удивляюсь, как никто из вас не представляет себе этого и не возмущается, когда видит, граждане афинские, что начинали мы войну с расчетом отомстить Филиппу^42, а кончаем ее уже с мыслью, не пришлось бы потерпеть беды от Филиппа. Во всяком случае то, что сам он так не остановится, если кто-нибудь не даст ему отпор, – это очевидно. Так неужели мы будем дожидаться этого? И неужели вы думаете, что, стоит вам послать пустые триеры, сопровождая их надеждами, высказанными кем-нибудь из ораторов, и все у вас благополучно? (44) Разве не сядем на корабли? Не выступим сами в поход, хотя бы с какой-нибудь частью наших собственных воинов, теперь же, раз не сделали этого раньше? Не направимся с флотом против его страны? «Где же мы в таком случае там причалим?» – спросил кто-то. – Да сама война найдет, граждане афинские, слабые места в его владениях, сто́ит нам только взяться за дело. Если же мы будем сидеть дома, слушая перебранки и взаимные обвинения ораторов, тогда, конечно у нас ничего не выйдет как нужно. (45) Ведь куда бы, думается мне, ни послали вы в составе своего войска хоть некоторую часть наших граждан, даже неполный состав их, там за вас борется благоволение и богов, и счастья; а куда пошлете военачальника с голой псефисмой да с надеждами, высказанными с трибуны, там у вас ничего не выходит как нужно; зато враги смеются над вами, а союзники смертельно боятся таких походов^43. (46) Немыслимо, в самом деле – прямо немыслимо, чтобы один человек был в силах исполнить вам все, чего вы хотите; надавать обещаний^44 и заверений, обвинить того-другого – это, конечно, возможно, но дела государства приходят от этого в полный упадок. Когда, например, военачальник ведет за собой несчастных, не получающих жалованья наемников, когда здесь у вас находятся люди, готовые обо всех его действиях с легкостью высказывать перед вами всякую ложь^45, и когда вы, послушав такие речи, выносите постановления, какие придется, – чего же тогда и ждать?

(47) Итак, чем же это должно кончиться? – Тогда только, когда вы, граждане афинские, одних и тех же людей сделаете и воинами, и свидетелями действий военачальника, и по возвращении на родину – судьями при проверке отчетов и когда, следовательно, вы будете не по рассказам только слышать о состоянии ваших собственных дел, но и видеть их лично. А сейчас у вас дела дошли до такого позорного состояния, что из военачальников каждый по два, по три раза судится у вас по делам, которые караются смертной казнью^46, с врагами же ни один из них не имеет решимости хоть раз сразиться с опасностью быть убитым; смерть охотников за рабами^47 и смерть грабителей они предпочитают почетной смерти: злодею^48 ведь подобает смерть по приговору суда, а полководцу смерть в бою с врагами. (48) А из нас некоторые, прохаживаясь по городу, рассказывают о том, будто совместно с лакедемонянами Филипп готовит низложение фиванцев и расстраивает их союз государств, другие – будто он уже отправил послов к царю^49, третьи – будто он укрепляет города в Иллирии, четвертые – будто… Одним словом, мы, все и каждый, только сочиняем разные сказки и ходим с ними туда и сюда^50. (49) Я со своей стороны думаю, граждане афинские, клянусь богами, что он опьянен величиною своих успехов. Что он мысленно гадает даже во сне еще о многих подобных же успехах, так как не видит никого, кто бы мог его остановить, и притом еще увлечен своими удачами; но, конечно, он, клянусь Зевсом, предпочитает действовать вовсе не так, чтобы самые недальновидные между нами знали, что́ собирается он делать: ведь, конечно, очень недальновидны те люди, которые сочиняют эти басни. (50) Но лучше оставим эти разговоры и будем знать одно: этот человек – наш враг, он стремится отнять у нас наше достояние и с давних пор наносит вред всегда, когда мы в каком-нибудь деле рассчитывали на чью-то помощь со стороны^51. Все это оказывается направленным против нас; все дальнейшее зависит от нас самих и, если теперь мы не захотим воевать с ним там, то, пожалуй, будем вынуждены воевать с ним здесь; так вот если мы будем знать это, тогда мы и примем надлежащее решение и избавимся от пустых словопрений: не будущее нам нужно предугадывать, надо знать хорошенько, что вам будет плохо, если вы не будете относиться к делу с вниманием и не пожелаете выполнять необходимых мероприятий.

(51) Так вот, что касается меня лично, то как прежде^52 я никогда не задавался целью говорить приятные вещи, если не был в то же время сам убежден в их пользе, так и теперь я высказал свое мнение с полной откровенностью, ничего не утаив. Но, как я знаю, что вам полезно слушать наилучшие предложения, вот точно так же я хотел бы знать, что это послужит на пользу и тому, кто предложил самое лучшее. Тогда я чувствовал бы гораздо больше удовольствия. Но хотя я еще не знаю, какие последствия ожидают меня в дальнейшем^53, все-таки я твердо убежден, что, если вы исполните мое предложение, это должно послужить вам на пользу, и потому беру на себя говорить об этом. Победит же пусть то, что всем должно принести пользу.

V

О мире

Введение Либания

(1) Так как война из-за Амфиполя затягивалась, то Филипп и афиняне пожелали заключить мир: афиняне – под влиянием неудач на войне, Филипп же – движимый желанием исполнить то, что обещал фессалийцам и фиванцам. А обещал он: фиванцам – передать Орхомен и Коронею, города Беотии, тем и другим – покончить с фокидской войной. Но это было для него невозможно, пока была война с афинянами. Дело в том, что однажды в прежнее время, когда он хотел прорваться в Фокиду, афиняне обошли на кораблях окружным путем так называемые Пилы, или, как иначе их называют, Фермопилы, и преградили ему проход. (2) И вот теперь, заключив мир с афинянами и не встречая уже ни с чьей стороны препятствия, он прошел через Пилы и разгромил народ фокидян и заставил остальных греков передать ему место фокидян в союзе амфиктионов и голоса их в Совете. После этого он отправил послов и к афинянам, предлагая и им признать это постановление. Демосфен и советует уступить ему; но он поддерживает это требование не потому, чтобы признавал его правильным; он считает даже несправедливым, чтобы македонянин участвовал в греческом Совете, но он высказывает опасение, как бы афиняне не оказались вынужденными вести общую войну против всех греков. Он напоминает, что другие греки по разным причинам настроены враждебно по отношению к афинянам; поэтому они все сообща и начнут войну общими силами, если мы, – говорит он, – своими действиями дадим всем им одинаково основание обвинять нас, раз одни пойдем против постановления амфиктионов. Вот почему выгоднее, по его словам, соблюдать мир, – особенно когда Филипп уже прошел через Пилы и имеет возможность вторгнуться в Аттику, – чем по незначительному поводу навлечь на себя такую большую опасность.

(3) Мне кажется, что эта речь была только подготовлена, но не была произнесена. Дело в том, что оратор в обвинительной речи против Эсхина среди разных преступлений ставит ему в вину и то, что он выступал с советом принять Филиппа в члены амфиктионии, тогда как никто другой не решался этого предложить, даже Филократ, наиболее бессовестный из всех. Конечно, если бы он сам подал такой совет, он не обвинял бы за это самое Эсхина, но, очевидно, он побоялся подозрения, чтобы не подумали, будто он держит сторону Филиппа и будто высказал такое мнение, подкупленный деньгами царя, так как и в данной речи он, по-видимому, отвечает на какое-то подозрение подобного рода, стараясь показать свою преданность отечеству и неподкупность.

Речь

(1) Как я вижу, граждане афинские, теперешнее положение дел вызывает большое беспокойство и тревогу не только потому, что многое у нас потеряно и что совершенно бесполезно говорить об этом хорошие речи, но еще и потому, что даже и насчет оставшегося у нас все мы расходимся во взглядах на то, какие меры были бы полезны в каждом отдельном случае, но одни представляют их себе так, другие – иначе. (2) Однако, если вообще по самой природе утомительно и трудно обсуждать дела, то еще в гораздо большей степени сделали это трудным вы сами, граждане афинские. Действительно, все остальные люди, прежде чем предпринимать какое-нибудь дело, обыкновенно обсуждают его, вы же начинаете обсуждать лишь тогда, когда дело уже сделано. От этого за все время, насколько хватает моя память, и бывает постоянно так, что человек, порицающий все ваши ошибки, превозносится похвалами и заслуживает одобрение за свою речь, самое же дело и самая суть обсуждаемого вами вопроса ускользает от вас. (3) Но хоть это и так, я все-таки думаю – и с этим убеждением я и поднялся на трибуну, – что, если вам будет угодно слушать меня, не прерывая ни криками, ни пререканиями, как подобает людям, обсуждающим дела государства и притом дела такой важности, тогда я получу возможность говорить и подавать советы, которые помогут поправить настоящее положение и спасти потерянное.

(4) Но хотя я отлично знаю, граждане афинские, что напоминать о том, о чем сам ранее говорил, и выставлять самого себя у вас всегда бывает одним из наиболее выгодных приемов для тех, кто на это решается, однако я считаю это настолько нескромным и докучливым, что, несмотря на всю необходимость этого, чувствую в себе нерешительность. И все-таки я думаю, что вы сумеете лучше разобраться в тех делах, о которых я буду сейчас говорить, если припомните кое-что из сказанного мною прежде. (5) Именно, что касается меня, граждане афинские, то, во-первых, в то время, когда некоторые люди старались вас убедить ввиду волнений, происходивших на Эвбее, оказать помощь Плутарху^1 и начать войну бесславную и разорительную, я был первым и единственным человеком, выступившим тогда с возражением против этого, и я тогда едва не был растерзан людьми, которым удалось убедить вас ради ничтожных выгод^2 совершить много крупных ошибок. И вот немного времени спустя, когда вы не только навлекли на себя позор, но и испытали такое отношение к себе, какому из всех вообще живых людей еще никто никогда не подвергался со стороны тех, кому оказывал помощь, тогда все вы поняли и низость склонивших вас к этому людей и правильность предложений, сделанных тогда мной. (6) Затем, в другой раз, граждане афинские, когда я увидал, что актер Неоптолем^3 под предлогом своего искусства получает неприкосновенность, на самом же деле наносит величайший вред нашему государству и обращает ваши распоряжения на пользу Филиппу и по его указаниям, я выступил и заявил об этом перед вами вовсе не из личной вражды, не из расчетов сикофанта, как это и выяснилось с очевидностью из последовавших затем событий. (7) И в этом случае мне уже не приходится обвинять ораторов, которые говорили бы в пользу Неоптолема (таковых не было ни одного^4), но самих вас. В самом деле, если бы вы смотрели в театре Диониса^5 трагических актеров, а не обсуждали вопрос о спасении и о положении всего государства, тогда бы вы, слушая наши речи, не относились к нему с такой благосклонностью, а ко мне с таким предубеждением. (8) Между тем теперь все вы, я думаю, уже поняли, что это значит: тогда, по его словам, он предпринял свою поездку в неприятельскую страну с той целью, чтобы собрать имеющиеся там за ним долги и чтобы, перевезя деньги сюда, исполнять здесь литургии^6, – и очень часто в своих речах он выражал возмущение, как может кто-нибудь бросать обвинение против людей, которые оттуда перевозят сюда свои накопленные там богатства; так как же теперь, когда он благодаря миру получил к этому возможность, он вместо этого все свое видимое^7 имущество, которым владел здесь, перевел на деньги и с ними уехал к нему? (9) Вот эти два случая из того, о чем я ранее предупреждал вас, дают подтверждение тем моим речам и показывают, что оба они были переданы мной точно и по всей справедливости так именно, как они были на самом деле. А вот, граждане афинские, еще третий случай; мне нужно рассказать еще только о нем, и тогда я обращусь уже непосредственно к тому вопросу, ради которого я выступил. Когда мы в качестве послов, только что приняв присягу на соблюдение условий мира^8, вернулись сюда (10), тогда некоторые уверяли нас, что Феспии и Платеи^9 будут восстановлены, что фокидян Филипп, если только станет хозяином положения, постарается спасти, фиванское же государство разобьет на отдельные поселения, что Ороп^10 будет вашим, что Эвбея будет отдана вам взамен Амфиполя^11, и вообще манили вас подобными обещаниями и обманами, а вы, поддавшись на эти хитрости, вопреки собственной пользе и, может быть, даже не очень благородно, бросили на произвол судьбы фокидян; но я тогда, наоборот, как это ясно будет видно, не прибегал к обманам и не молчал, но предупреждал вас, как вы, конечно, помните, и говорил, что ничего такого я не знаю и даже не считаю это вероятным, а если кто говорит это, тот, по-моему, просто болтает вздор.

(11) Все эти случаи, в которых я оказывался, очевидно, более дальновидным, чем все остальные, я даже не буду относить, граждане афинские, за счет своей только способности и не буду ничем таким хвалиться; не буду также никаким другим причинам приписывать проявленное мною понимание и предусмотрительность, кроме двух, какие назову вам сейчас: во-первых, граждане афинские, счастью, которое, как я вижу, сильнее всякой, какая бывает у людей, способности и умения; (12) во-вторых, тому, что я сужу о делах и составляю расчеты бескорыстно и что никто не мог бы указать никакой личной выгоды, которая была бы связана с моей политической и ораторской деятельностью. Таким образом польза представляется мне в подлинном своем виде – такой, какою только она получается непосредственно от самих дел. А когда на одну сторону, как на чашку весов, приложишь деньги, они сейчас же потянут книзу и увлекут за собой здравый смысл, и тогда уж тот, кто это допустит, ни о чем не будет в состоянии правильно и здраво рассуждать.

(13) Так вот одно условие, которое я лично считаю необходимым в первую очередь: союзников ли, подати ли, или еще что-нибудь хочет кто собирать для государства, все это надо делать так, чтобы не нарушать существующего мира – не потому, чтобы этот мир был такой замечательный или соответствовал вашему достоинству, но потому, что, каков бы он ни был, лучше было бы для общего положения дел его вовсе не заключать, чем, заключивши, теперь самим его нарушить: много ведь условий мы упустили из рук, притом таких, при наличии которых в то время вести войну было бы для нас безопаснее и легче, чем теперь. (14) Во-вторых, надо смотреть, чтобы не поставить, граждане афинские, это сборище людей, выдающих себя теперь за амфиктионов^12, в необходимость совместной войны против нас и не дать им для нее повода. Я со своей стороны полагаю, что, если бы началась у нас с Филиппом снова война из-за Амфиполя или еще из-за какого-нибудь частного спора, который не затрагивал бы ни фессалийцев, ни аргосцев, ни фиванцев, тогда никто из них не стал бы с нами воевать (15) и всех меньше – прошу, не поднимайте шума, пока не выслушаете^13! – фиванцы – не потому, чтобы они были дружелюбно расположены к нам или не были готовы делать угодное Филиппу, но потому, что они знают определенно, хоть кое-кто и считает их крайне тупыми^14, что, если у них начнется с вами война, тогда бедствия придется им все выносить самим, а выгодами будет пользоваться, посиживая в ожидании, как борец, не имеющий пары^15, некто другой. Вот поэтому они и не согласились бы повергнуть себя в эти опасности, раз нет ни общего начала, ни причины для войны. (16) Точно так же, если бы мы опять начали войну с фиванцами из-за Оропа или еще из-за какого-нибудь нашего частного спора, то, я думаю, ничего худого с нами не случилось бы. Дело в том, что и у нас, и у них нашлись бы, я думаю, союзники, которые стали бы помогать нам в случае чьего-нибудь вторжения в нашу страну, но при наступательных действиях они не примкнут ни к тем, ни к другим. Ведь всякие союзы имеют такое свойство, – по крайней мере те, которые заслуживают внимания, – и дело по сущности своей заключается вот в чем: (17) не в одинаковой степени каждый относится сочувственно к нам и к фиванцам в наших стремлениях, – хотим ли мы сами быть целыми, или хотим властвовать над остальными; но чтобы мы были целыми, этого желать всех, вероятно, заставляют их же собственные расчеты; наоборот, чтобы кто-нибудь один победил другого и потом господствовал над ними самими, этого не хочет решительно никто. В чем же в таком случае я вижу опасность и чего, по-моему, надо нам остерегаться? – Того, чтобы предстоящая война не была вызвана общими причинами и общими обидами, затрагивающими одинаково всех. (18) Если, положим, аргосцы, мессенцы, мегалопольцы и еще какие-нибудь их единомышленники из остальных пелопоннесцев, видя дружественные переговоры у нас с лакедемонянами и то, что мы как будто одобряем некоторые из их действий, станут относиться к нам враждебно; если фиванцы сейчас относятся к нам, как говорят, недружелюбно, а потом будут относиться еще более недружелюбно, так как мы укрываем у себя их изгнанников и во всем решительно выказываем неприязненные чувства по отношению к ним; (19) если так же будут относиться к нам и фессалийцы из-за того, что мы укрываем у себя фокидских изгнанников, и Филипп – по той причине, что мы возражаем против его участия в амфиктионии, то в таком случае я боюсь, как бы они все вместе, каждый со своими особыми причинами для неудовольствий, не повели общими силами войны против нас, выставив в качестве предлога постановления амфиктионов, и как бы затем каждое государство не было вовлечено в необходимость, даже в ущерб его собственным выгодам, повести войну с нами подобно тому, как это было в отношении фокидян. (20) Вы ведь, конечно, знаете, что теперь фиванцы, Филипп и фессалийцы, – хотя преследовали каждый в отдельности совершенно не одинаковые цели, все в конце концов пришли к одному и тому же; фиванцы, например, не могли помешать Филиппу пройти и занять проходы и получить всю славу даже от тех дел, над которыми они сами так много потрудились^16, несмотря на то, что он пришел последним. (21) И действительно, если теперь в деле подчинения своей страны фиванцы добились кое-каких успехов, то с точки зрения чести и славы это все – для них величайший позор. Ведь если бы не прошел Филипп, им, вероятно, ничего бы не досталось. Да этого они вовсе и не имели в виду; но им хотелось только взять Орхомен и Коронею, и поскольку они не могли этого сделать сами, им пришлось согласиться и на требования Филиппа. (22) Далее, относительно Филиппа некоторые решаются говорить, будто он и не хотел даже передавать фиванцам Орхомен и Коронею, а сделал это только по необходимости; им я отвечу на это: «Ну, и будьте здоровы!» Я же знаю, что это было для него, конечно, не так важно, как занять проходы, приобрести славу, будто война разрешилась только благодаря ему, и, наконец, лично самому устроить пифийский праздник. Вот это и было как раз то, чего более всего он добивался. (23) Что же касается фессалийцев, то в их расчеты не входило ни то, ни другое из этих дел – ни усиление фиванцев, ни усиление Филиппа (они понимали, что все это идет против них же самих), но они хотели взять на себя руководство Пилейской амфиктионией и делами в Дельфах, присвоить себе эти два преимущества, а в погоне за ними они помогли ему осуществить его цели. Вот так вы и найдете, что каждый, преследуя свои собственные выгоды, оказывался вовлеченным во многие действия, которых он вовсе и не имел в виду совершать. Но этого-то, этого как раз и надо остерегаться нам.

(24) «Так что́ же – по-твоему, значит, из боязни этих последствий мы должны исполнять чужие приказания?17 И ты это предлагаешь?» Ничуть не бывало! Но – чтобы в наших действиях не было ничего недостойного нас самих; чтобы не было войны; чтобы все признавали благоразумие нашего образа действий и справедливость наших заявлений, – вот как, по-моему, нам следует держать себя. Людям же, которые смело решаются пойти на любую опасность и не предусматривают возможности войны, я хочу в ответ привести такие соображения. Мы допускаем, чтобы фиванцы владели Оропом; а если бы кто-нибудь спросил нас, требуя сказать по правде: – «Ради чего?» – мы отвечали бы: «Для того, чтобы избежать войны». (25) Вот и Филиппу мы теперь по договору уступили Амфиполь; кардийцев^18 оставляем оторванными от всех других херсонесских государств; карийцу^19 позволяем захватывать острова Хиос, Кос и Родос, византийцам – задерживать торговые суда: все это, очевидно, потому, что спокойствие, доставляемое миром, приносит, на наш взгляд, более пользы, чем столкновения и споры из-за этих владений. Поэтому неразумно и прямо-таки безрассудно, находясь в таких отношениях со всеми и с каждым в отдельности из-за своих же собственных владений^20 и из-за предметов первой необходимости^21, сейчас разом против всех начать войну из-за тени в Дельфах^22.

VI

Вторая речь против Филиппа

Введение Либания

(1) В этой речи оратор советует афинянам смотреть на Филиппа как на врага и не особенно полагаться на мир, но быть бдительными, внимательно следить за событиями и готовиться к войне. Он обвиняет Филиппа в тайных происках против афинян и всех вообще греков и находит подтверждение этого в его действиях. При этом он обещает дать ответ некоторым прибывшим послам, так как сами афиняне затрудняются насчет того, что им ответить. (2) Откуда они пришли и по каким делам, в этой речи не объясняется, но с этим можно познакомиться из «Истории Филиппа»1. Дело в том, что в это именно время Филипп прислал к афинянам послов с жалобами на то, что они напрасно распространяют про него среди греков худые толки, будто он, надавав им много щедрых обещаний, обманул их. Он утверждает, что ничего не обещал и ни в чем их не обманул, и требует доказательств их обвинений. Одновременно с Филиппом прислали послов в Афины также аргосцы и мессенцы, обвиняя со своей стороны народ в том, что он поддерживает дружественные отношения с лакедемонянами и даже содействует им в порабощении Пелопоннеса, а им самим препятствует в борьбе за свободу. (3) Так вот афиняне и затрудняются с ответом как Филиппу, так и этим государствам: государствам этим они не могут дать объяснений относительно того, что имеют дружественные отношения с лакедемонянами и что недовольны и подозрительно относятся к сближению их с Филиппом, хотя сами и не могут дать оправдания действиям лакедемонян; Филиппу же не решаются сказать, что ошиблись в своих расчетах, но что, по-видимому, обмануты не им лично, так как Филипп ни в своих письмах не давал им никаких обязательств, ни через своих собственных послов ничего не обещал, но что некоторые из самих афинян обнадежили народ рассуждениями, будто Филипп пощадит фокидян и смирит спесь фиванцев. (4) Вот почему Демосфен, упомянув о необходимости ответов на это, обещает сам их дать, но тут же замечает при этом, что справедливо было бы требовать ответа у тех самых людей, которые создали эти трудности, – именно, у тех, которые, как он выражается, обманули народ и открыли Филиппу Пилы. Этими словами он намекает на Эсхина, подготовляя, как говорят, уже в это время свое обвинение против него в преступном посольстве, – то обвинение, которое позднее он и возбудил^2, уже наперед стараясь внушить афинянам отрицательное отношение к нему.

Речь

(1) Всякий раз, граждане афинские, когда обсуждается вопрос о действиях Филиппа и о нарушениях им мирного договора, всегда я вижу, что произносимые в нашу пользу речи представляются и справедливыми, и благородными, и что все обвинители Филиппа как будто говорят каждый раз именно так, как и нужно, но на деле не исполняется, можно сказать, ничего, из этих нужных мероприятий, да и вообще из всего, ради чего эти речи стоит слушать. (2) Наоборот, сейчас все дела у государства приведены уже в такое состояние, что, чем сильнее и очевиднее кто-нибудь уличает Филиппа и в нарушении мира, заключенного с вами, и во враждебных замыслах против всех вообще греков, тем труднее становится подать совет относительно того, как же нужно действовать. (3) А причина этого вот в чем: ведь надо бы, конечно, граждане афинские, всех, кто стремится к захватам, останавливать решительными мерами и действиями, а не словами; между тем, в первую очередь, мы же сами, выступающие на трибуне ораторы, уклоняемся от того, чтобы вносить письменные предложения и подавать советы, боясь навлечь на себя неприязненное отношение с вашей стороны, а только распространяемся о том, как возмутительно он поступает, и о всяких подобных делах; но, с другой стороны, также и вы, сидящие здесь^3, хотя высказать справедливые речи и уразуметь мысль какого-нибудь оратора научились лучше Филиппа, но зато, чтобы помешать Филиппу в осуществлении его теперешних замыслов, вы решительно ничего не предпринимаете. (4) Вот так и получается положение, я думаю, необходимое и, может быть, даже естественное – чем кто из вас более всего любит заниматься и к чему имеет особенное пристрастие, то и оказывается у него в лучшем состоянии: у Филиппа – действия, у вас… речи. Поэтому, если и сейчас вы вполне удовлетворяетесь тем, что говорите более справедливое, то это легко, и никакого труда не требуется к этому прилагать; (5) но если надо думать о том, чтобы теперешнее положение поправилось, чтобы все незаметно для нас не пошло еще дальше на ухудшение и чтобы против нас не встала уже столь большая сила, против которой мы не в состоянии будем и бороться, тогда и обсуждения нельзя вести уже таким образом, как прежде, но и мы – ораторы, все до одного, и вы, слушающие, должны поставить себе целью найти наилучшие и спасительные меры, а не гнаться за наиболее легкими и приятными.

(6) Итак, прежде всего, если есть кто-нибудь, граждане афинские, кто смело глядит на то, как силен стал Филипп и сколько мест он уже подчинил своей власти, и кто верит, что все это не представляет никакой опасности для нашего государства и не готовится всецело против вас, мне остается только удивляться, и я хочу обратиться одинаково ко всем вам с просьбой – выслушать в коротких словах мои соображения, которые заставляют меня ожидать как раз противоположного и считать Филиппа за врага; тогда я думаю, если вы призна́ете меня более дальновидным, то вы меня и послушаетесь, если же этих храбрецов, доверившихся ему, то вы примкнете к ним. (7) Я лично, граждане афинские, исхожу вот из каких соображений. Чем овладел Филипп прежде всего после заключения мира? – Пилами^4 и всеми делами в Фокиде. И что же? Как он этим воспользовался? – Да предпочел действовать так, как выгодно фиванцам, а не нашему государству. Почему же? – Потому, надо думать, что, направляя все свои расчеты только на захватнические цели и на подчинение всех своей власти, а вовсе не на сохранение мира, спокойствия и справедливости (8), он увидал совершенно ясно полную невозможность для себя прельстить чем-нибудь наше государство и наше нравственное чувство и совершить такое дело, которое убедило бы вас ради вашей собственной выгоды отдать ему во власть хоть кого-нибудь из остальных греков; но он увидал вместе с тем, что вы умеете разбираться в деле справедливости и избегать связанного с таким поступком позора и предвидите все естественные его последствия и что поэтому при всякой попытке с его стороны делать что-нибудь подобное вы окажете ему такое же сопротивление, как если бы у вас была с ним война. (9) Относительно же фиванцев он рассчитывал, – как это и вышло на самом деле, – что в оплату за оказываемые им услуги они со своей стороны во всем остальном предоставят ему свободу действовать, как ему будет угодно, и не только не будут противиться и мешать, но еще и сами пойдут воевать вместе с ним, если он им велит. Вот и теперь по тем же самым соображениям он помогает мессенцам и аргосцам. Это как раз и является величайшей похвалой для вас, граждане афинские. (10) Ведь вследствие такого образа действий у него и утвердилось о вас то мнение, что вы – единственные из всех людей, которые ни за какую выгоду не согласитесь поступиться общими у всех греков представлениями о справедливости и никому в угоду и ни на какую собственную пользу не променяете своей благожелательности в отношении к грекам. И вполне естественно, что на вас он усвоил такой взгляд, а на аргосцев и фиванцев противоположный, так как он, конечно, имел в виду не только настоящее, но учитывал и события прошлого. (11) Так, он находит, вероятно, сведения и слышит по рассказам, что ваши предки, хотя и имели возможность главенствовать над остальными греками при условии, если бы сами подчинились царю^5, не только отвергли это предложение, когда к ним явился предок этих людей Александр^6 в качестве глашатая для оповещения об этом, но предпочли покинуть и страну свою и решились переносить какие бы то ни было бедствия, а после этого совершили те самые подвиги^7, о которых все хотят говорить, но достойным образом ни один не сумел рассказать, почему и я не стану о них распространяться – это будет справедливо (подвиги их слишком велики, чтобы кто-нибудь мог словами достойно описать их); между тем предки фиванцев и аргосцев – одни прямо участвовали совместно с варварами в походе против нас, другие не оказали им никакого сопротивления^8. (12) Таким образом он знает, что те и другие будут довольствоваться достижением своих личных выгод, а не станут думать об общей пользе всех греков. Ну, вот он так и думал, что, если вас предпочтет, то изберет друзей, которые будут стоять за справедливость; если же вступит в союз с теми, в них он будет иметь себе пособников в своих захватнических стремлениях. Вот почему их, а не вас и тогда, и теперь он берет себе в союзники. Ведь триер, конечно, как он видит, у них не больше, чем у вас. Дело также и не в том, чтобы, раз он нашел некоторую сухопутную державу^9, он ввиду этого отказался от приморской страны и от гаваней; да и не в том, чтобы он не помнил речей и обещаний, при помощи которых добился заключения мира.

(13) «Нет, клянусь Зевсом, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, точно и в самом деле знающий все это, – не из захватнических побуждений, и не из тех, в которых я сейчас его обвиняю, он тогда сделал это, но потому, что притязания фиванцев были более справедливы, чем ваши». Но именно на это соображение меньше, чем на какое бы то ни было другое, можно ему сейчас сослаться. В самом деле, как же человек, который сейчас требует от лакедемонян предоставления независимости Мессене, может оправдывать свои действия ссылкой на то, что находит это справедливым, после того как сам тогда передал Орхомен и Коронею во власть фиванцев?10

(14) «Да нет же, он был вынужден к этому, клянусь Зевсом (это только и остается говорить!), и согласился вопреки собственным намерениям, оказавшись между фессалийскими всадниками и фиванскими гоплитами^11». Отлично! Вот поэтому он, как говорят, и думает держаться осторожно с фиванцами, а некоторые, расхаживая кругом по городу, сочиняют басни, будто он собирается укрепить Элатею^12. (15) Но он думает и еще продумает, как я полагаю, а в то же время мессенцам и аргосцам не раздумывает помогать против лакедемонян; он просто посылает туда наемников, препровождает деньги и сам ожидается там с большим войском. Так что́ же, – если он хочет уничтожить теперешних врагов фиванских – лакедемонян, станет ли он теперь спасать тех, кого ранее сам же погубил, – фокидян? (16) Да кто́ же этому может поверить? Но, хотя бы Филипп сделал это первоначально под давлением необходимости и против собственного желания или отказывался теперь иметь дело с фиванцами, я лично не представляю себе, чтобы он стал бороться в таком случае так настойчиво с их врагами; но судя по его теперешним поступкам, можно видеть, что он и тогда действовал по собственному расчету, да и теперь, если правильно смотреть на дело, по всем признакам его деятельность направлена всецело против нашего государства. (17) И это выходит сейчас у него как-то в силу необходимости. В самом деле, смотрите. Он хочет властвовать, а в этом он видит противников только в одних вас. Преступления против вас совершает он уже с давних пор и это сам отлично знает за собой. Владея вашим прежним достоянием, он через это обеспечивает себе обладание всем остальным: он понимает, что, если бы он упустил из рук Амфиполь и Потидею, тогда и пребывание у себя на родине не было бы у него надежным. (18) Таким образом он знает обе эти вещи: и то, что сам он имеет враждебные замыслы против вас, и то, что вы это замечаете. Но поскольку он считает вас за людей благоразумных, он и думает, что вы вправе его ненавидеть, и он насторожил внимание, ожидая, что вы при первом же удобном случае нанесете ему какой-нибудь удар, если он не успеет вас предупредить. (19) Вот почему он полон бдительности, держится наготове, подстрекает кое-кого против нашего государства – именно, фиванцев и тех из пелопоннесцев, которые разделяют их вожделения; он понимает, что ради своих захватнических стремлений они будут довольны создавшимся положением, а по своей ограниченности не способны ничего предвидеть в дальнейшем. А между тем для людей, хоть мало-мальски соображающих, наглядными примерами могут быть те случаи, о которых мне приходилось уже говорить перед мессенцами и аргосцами, а может быть, еще лучше будет рассказать также и вам^13.

(20) «Как вы думаете, граждане мессенские, – говорил я, – с каким неудовольствием слушали олинфяне всякого, кто говорил что-нибудь против Филиппа в те времена, когда он уступал им Анфемунт – город, которого домогались все прежние цари Македонии^14, когда он отдавал им Потидею, изгоняя из нее афинских колонистов, причем вражду с нашей стороны он принял на себя, а ту область отдал им в пользование. Ка́к по-вашему, – могли ли они тогда ожидать, что такая судьба постигнет их, и разве поверили бы они, если бы кто-нибудь сказал им это? (21) Однако же, – сказал тогда я, – недолго пришлось им попользоваться чужой землей, а теперь уж на долгое время^15 они лишены им своей собственной земли, позорно изгнаны, не только побеждены, но и преданы своими же людьми и даже проданы. Вот как ненадежна для свободных государств эта чрезмерная близость с тиранами. (22) Ну, а фессалийцы? Как вы думаете, – спрашивал я, – в то время, когда он изгнал у них тиранов, и еще потом, когда возвращал им Никею и Магнесию, разве тогда могли они ожидать, что у них будет установлено существующее теперь десятивластие?16 Или что человек, вернувший им участие в Пилейской амфиктионии^17, сам отнимет у них их собственные доходы? Конечно, нет. А между тем в действительности это уже произошло и стало общеизвестным. (23) А вы, – продолжал я, – глядите на Филиппа, как он раздает вам владения и сулит обещания; но, молитесь богам, если есть у вас здравый смысл, чтобы после не пришлось вам увидеть его при таких условиях, когда он уже успеет вас обойти своими обманами и происками. Так вот есть же, клянусь Зевсом, – говорил тогда я, – разные средства, изобретенные государствами для своей обороны и спасения, как валы, стены, рвы и тому подобное. (24) Все это – средства, созданные руками человеческими и требующие на себя расходов. Но есть одна вещь, общая у всех разумных людей, которую природа имеет сама по себе как оборонительное оружие; она хороша и спасительна для всех, а особенно для демократических государств против тиранов. Что же это такое? Это – недоверие. Его храните, его держитесь. Если будете его блюсти, ничего страшного с вами не случится. (25) Чего вы ищете? – спрашивал я, – свободы? Да разве вы не видите, что Филипп не имеет ничего общего с ней даже по своему именованию: ведь всякий царь и тиран есть враг свободы и противник законов. Поберегитесь же того, – заключил тогда я, – чтобы, стремясь избавиться от войны, вы не нашли себе господина»18.

(26) Они выслушали это и шумными одобрениями подтверждали правильность моих слов, а потом прослушали и еще много речей иного содержания, произнесенных послами и в моем присутствии, да еще и позднее, уже без меня; однако, как видно, они все равно не откажутся от дружбы с Филиппом и от того, что он им обещает. (27) И не то странно, что мессенцы и некоторые из пелопоннесцев сделают что-нибудь вопреки здравому расчету, хотя и видят, что для них всего лучше, но странно, если вы – люди, которые и сами понимаете дело, да и от нас, ораторов, слышите сообщения о замыслах, какие ведутся против вас, об осадных сооружениях, со всех сторон воздвигаемых против вас^19, впоследствии сами, как мне кажется, того не замечая, испытаете на себе все эти действия из-за одного того, что ничего не предприняли сейчас^20: так удовольствие и беспечность сегодняшнего дня оказываются сильнее той пользы, которая должна получиться когда-нибудь в будущем.

(28) Итак, о том, что́ вам нужно предпринять, вы сами обсу́дите потом между собой, если будете благоразумны; что же касается псефисмы, которую надо вынести теперь же, чтобы дать надлежащий ответ, то об этом я скажу сейчас^21.

Конечно, было бы справедливо, граждане афинские, пригласить сюда людей, принесших те обещания^22, которым вы тогда настолько поверили, что согласились заключить мир. (29) Ведь ни я сам никогда не принял бы участия в посольстве, ни вы, я уверен, не приостановили бы военных действий, если бы только представляли себе, что Филипп сделает это, когда добьется мира. Но от всего этого были очень далеки те речи, которые тогда говорились. А кроме того, следовало бы пригласить еще и других. Кого же? Да тех самых ораторов^23, которые выступали против меня, когда я уже после заключения мира, только что вернувшись из вторичного посольства по делу о приведении к присяге и увидав, как морочат наше государство, предупреждал, свидетельствовал и всячески доказывал, что нельзя оставить без защиты Пилы и фокидян. (30) Те люди говорили тогда про меня, что я пью только воду и потому естественно какой-то угрюмый и сердитый человек^24; а что Филипп, если только пройдет сюда, сделает для вас все, чего только вы ни пожелаете, – укрепит Феспии и Платеи, смирит спесь фиванцев, перекопает на свой собственный счет Херсонес^25, а Эвбею и Ороп отдаст вам взамен Амфиполя. Все это говорилось тогда здесь с трибуны, как вы, конечно, помните, хотя вы и не злопамятны по отношению к своим обидчикам. (31) И вот что самое позорное из всего: увлеченные своими надеждами, вы этот мир распространили своей псефисмой на тех же самых условиях даже и на потомков^26. Вот до какого совершенства был доведен обман, которому вы поддались. Так для чего же об этом я говорю теперь и зачем я требую их вызова? Клянусь богами, я выскажу вам откровенно всю правду и ничего не утаю. (32) Я требую этого вовсе не для того, чтобы, вступив в перебранку, самому говорить перед вами на равных условиях с ними, а выступавшим против меня с самого начала дать сейчас новый случай получить что-нибудь с Филиппа, и не для того, чтобы только попусту болтать, но потому, что со временем, я думаю, действия Филиппа причинят вам еще больше огорчений, чем теперешние обстоятельства. (33) Опасность, как я вижу, все возрастает, и, хотя я не желал бы, чтобы мои предположения оправдались, но все-таки боюсь, не слишком ли близко она уже подошла теперь. Поэтому, когда у вас уже не будет оставаться возможности для такого равнодушия к происходящему и когда о грозящей вам опасности вы уже не будете слышать от меня или от кого-нибудь другого, а все одинаково будете сами видеть и будете хорошо понимать, вот тогда, я думаю, вы покажете свой гнев и строгость. (34) Я боюсь только, как бы послы не сумели отделаться молчанием о делах, за которые они, как самим им известно, получили взятки, а вашему гневу как бы не подверглись люди, которые возьмутся что-нибудь поправлять из погубленных ими дел. И в самом деле, я вижу, что часто некоторые обращают свой гнев не столько на виновных, сколько на первых попавшихся под руку людей. (35) Поэтому, пока такое положение еще только готовится и складывается и пока мы еще можем выслушивать друг друга, я хочу каждому из вас, хотя вы и сами это хорошо знаете, все-таки напомнить, кто тот человек, который убедил вас оставить без защиты фокидян и Пилы, – а ведь как раз завладев этими местами, Филипп и сделался хозяином дороги в Аттику и в Пелопоннес и заставил вас таким образом думать не о вопросах права и не о зарубежных делах, а о положении в самой нашей стране и о войне, надвигающейся на Аттику; эта война, конечно, принесет горе всякому, когда появится здесь, но зародилась она в тот именно день^27. (36) Действительно, если бы вы не были обмануты тогда, не было бы теперь у государства никакого беспокойства: ведь Филипп, конечно, никогда бы не мог пройти с войском в Аттику, раз прежде не одолел нас при помощи кораблей, или не продвинулся сухим путем через Пилы и через заставу фокидян, но ему пришлось бы или подчиниться требованиям справедливости и, соблюдая мир, держаться спокойно, или сразу же оказаться перед лицом войны столь же трудной, как и та, которая тогда заставляла его желать мира. (37) Так вот в качестве напоминания теперь вполне достаточно того, что мною сказано; но не приведите вы, все боги, чтобы нам пришлось это испытать во всем ужасе на деле! Никому – даже тому, кто сам по себе заслуживал бы погибели, я лично не пожелал бы потерпеть возмездие, которое было бы сопряжено с опасностью и вредом для всех.

VII

О Галоннесе

(Речь Гегесиппа)

Введение Либания

(1) Эта речь озаглавлена: «О Галоннесе», но, пожалуй, правильнее было бы озаглавить: «Ответ на письмо Филиппа». Дело в том, что Филипп прислал письмо афинянам, в котором говорил о многих вопросах, в том числе и относительно Галоннеса. Этот остров был старинным владением афинян, во времена же Филиппа находился во власти разбойников. Филипп изгнал их и, несмотря на требование афинян, не хотел возвратить его им (он говорил, что остров принадлежит ему), но обещал, если они попросят, его им подарить. (2) Эта речь, по моему мнению, не принадлежит Демосфену. На это указывают язык и особенность словосочетания, очень далекая от демосфеновского склада речи, небрежная и расплывчатая по сравнению с другими речами этого оратора. А кроме того, немаловажным доказательством неподлинности ее является такое выражение в конце речи: «если только вы еще имеете мозги в висках, а не носите их затоптанными в пятках». Правда, Демосфен часто допускает весьма свободные выражения, но это уже чрезмерная грубость и резкость, да притом и изложение тут отличается крайней скудостью; кроме того, нелепа и сама эта мысль, будто у людей мозги в висках. (3) Уже и прежние писатели высказывали предположение, что эта речь не принадлежит Демосфену, и некоторые даже приписывали ее Гегесиппу, как по общему свойству его речей (таким именно и отличается эта речь), так и по содержанию: написавший эту речь, например, говорит, что внес жалобу на противозаконие против Каллиппа из Пеании, но известно, что жалобу против Каллиппа внес не Демосфен, а Гегесипп. (4) Как бы то ни было, в этой речи дается совет афинянам относительно Галоннеса не принимать его в качестве подарка, а взять как свое, и спор идет из-за слов; а это именно, как утверждает Эсхин, советовал афинянам Демосфен^1. Так что же это значит? Возможно, что одно и то же советовали и Демосфен, и Гегесипп, так как и по другим вопросам в политической деятельности они держались одного и того же направления и оба выступали против ораторов, приверженцев Филиппа, да и сам Демосфен упоминает про Гегесиппа как участвовавшего вместе с ним в посольстве и выступавшего против македонского царя. (5) Таким образом очевидно, что речь Демосфена, произнесенная о Галоннесе, не сохранилась, а за неимением ее приписали ему ту, которая нашлась, на том основании, что оратором действительно была произнесена речь о Галоннесе, но при этом совершенно не разбирались в том, походит ли эта речь на речь Демосфена.

Речь

(1) Граждане афинские, какие бы обвинения ни возводил Филипп на ораторов, отстаивающих перед вами ваши права, ничто не помешает нам выступать в качестве советников по вопросам вашей пользы: ужасно было бы, в самом деле, если бы свободу речи на трибуне могли остановить письма, присылаемые им. Я со своей стороны хочу, граждане афинские, прежде всего поподробнее разобрать перед вами то, о чем пишет Филипп; а после мы выскажемся также и по тем вопросам, о которых говорят послы.

(2) Филипп в самом начале своего письма говорит относительно Галоннеса, что дарит его вам как свою собственность^2 и что вы будто бы не вправе требовать от него возвращения острова, так как не у вас он его взял и владеет теперь вовсе не вашим. Он и нам, когда мы отправлялись к нему в качестве послов, говорил подобные речи, будто овладел этим островом, отняв его у разбойников, и что потому он и должен принадлежать ему по праву. (3) Что касается этого рассуждения, то несправедливость его нетрудно опровергнуть. Ведь все разбойники, если захватывают чужие владения и укрепляются в них, пользуются ими, чтобы наносить вред остальным. Значит, если бы кому-нибудь удалось покарать и победить разбойников, то, конечно, это не давало бы ему никакого основания утверждать, что эти чужие области, которыми несправедливо владели разбойники, теперь становятся его собственностью. (4) В самом деле, если вы сейчас согласитесь на это, тогда и в том случае, если разбойники захватят у вас какое-нибудь место в Аттике, на Лемносе, Имбросе или Скиросе^3, а какие-нибудь другие люди выбьют этих разбойников, что́ же мешает этим людям, покаравшим разбойников, взять себе в собственность то место, где находились разбойники, не считаясь с тем, что оно до этого принадлежало нам? (5) Филипп отлично понимает, что это утверждение его несправедливо, но, зная это не хуже всякого другого, он рассчитывает, что вы дадите себя обмануть людям, которые и прежде уже обещали ему все дела здесь устраивать так, как ему самому будет угодно, да и теперь так действуют. Впрочем, он не может не видеть и того, что, каким бы словом из этих двух вы ни называли эти вещи, остров все равно должен быть вашим, – получите ли вы от него в дар, или получите его обратно как свой. (6) Так почему же для него это важно – не отдать вам по принадлежности, называя это настоящим именем, но дать в подарок, употребляя неправильное выражение? Не для того, конечно, чтобы записать вам в счет некоторое благодеяние (смешное было бы это благодеяние!), но для того, чтобы показать всем грекам, будто афиняне бывают довольны, когда получают от македонского царя крепости на море. А этого вам, граждане афинские, не следует допускать.

(7) Когда же он говорит вам, будто дело об этом хочет передать на рассмотрение третейского суда, он просто насмехается над вами, прежде всего, в том отношении, что вам, афинянам, он предлагает вести судебную тяжбу из-за островов с человеком, происходящим из Пеллы^4, по вопросу о том, вам ли принадлежат они или ему. В самом деле, раз уже ваша сила – та самая, которая освободила греков, не может вам обеспечить обладания укрепленными местами на море, а могут обеспечить это только судьи, которым вы передадите это дело на рассмотрение и от которых будет зависеть решение вопроса… если только Филипп не подкупит их, (8) – разве, добиваясь решения их по этому делу, вы не создаете согласного представления, что от всех владений на материке вы отступились, и разве этим вы не показываете всем людям, что ни за одно место там не будете с ним бороться, когда даже из-за владения на море, где вы признаете себя особенно сильными, не думаете бороться, но ожидаете решения суда?

(9) Далее, относительно частноправовых соглашений^5 он утверждает, что послал к вам уполномоченных для заключения их, но с такой оговоркой, что эти соглашения должны войти в силу не тогда, когда будут утверждены у вас в суде^6, как велит закон, но тогда, когда будут представлены ему, и таким образом он ведет к тому, чтобы состоявшееся у вас решение подлежало еще пересмотру у него. Именно, он хочет предвосхитить у вас это право и ввести в условия договора признание с вашей стороны того, что за потери, понесенные вами в Потидее^7, вы не имеете никаких жалоб против него в качестве потерпевших, но что подтверждаете справедливость и занятия ее им, и владения ею. (10) Между тем у афинских граждан, проживавших в Потидее, было им отнято их имущество, несмотря на то, что у них не было войны с Филиппом, но был союз и в обеспечение была дана присяга, которую принес Филипп проживавшим в Потидее поселенцам. Так вот для этих беззаконий он и хочет всячески заручиться заверением, что вы не имеете жалоб против него и не считаете себя потерпевшими. (11) Конечно, насчет того, что македоняне вовсе не нуждаются в частноправовых соглашениях с афинянами, доказательством этого пусть будет само время: ведь ни Аминт, отец Филиппа, ни остальные цари никогда не заключали частноправовых соглашений с нашим государством. (12) А между тем тогда торговые сделки заключались чаще, чем теперь: Македония была ведь под нашей властью^8 и платила нам союзные взносы, и тогда рынками пользовались больше, чем теперь, – мы у них, и они у нас, – да и судопроизводство по торговым делам не было, как теперь, точно установлено с разбирательством в течение месяца^9, что делает совершенно ненужными частные соглашения для людей, живущих так далеко друг от друга. (13) Но хотя тогда не было ничего подобного, все-таки не находили никакого расчета заключать такие договоры, так как это обязывало бы за судебными решениями плавать им из Македонии в Афины, а нам в Македонию, но как мы подчинялись судебным решениям на основании их законов, так и они на основании наших. Итак, не упускайте же из виду, что эти частноправовые соглашения являются просто уловкой для того только, чтобы у вас не оставалось и благовидного основания спорить из-за Потидеи.

(14) Что касается морских разбойников, то он считает справедливым самому сообща с вами принимать меры для защиты от преступников, действующих на море; но этим он преследует не что иное, как одну лишь цель – через вас утвердиться на море и добиться от вас признания, что без Филиппа вы не можете даже охранять безопасность на море; (15) затем, ему нужно получить свободу плавать повсюду, для того чтобы, заходя в гавани на острова под предлогом охраны их от разбойников, на самом деле вести подкуп среди островных жителей и склонять их к отпадению от вас; он уже не довольствуется тем, что с помощью ваших военачальников возвратил на Фасос находившихся при его дворе изгнанников^10, но хочет еще подчинить своему влиянию и остальные острова, и для этой цели посылает своих людей в плавание совместно с вашими полководцами, как бы для того, чтобы помогать им в поддержании безопасности на море. (16) Правда, некоторые уверяют, будто он вовсе не нуждается в море. Однако этот вовсе не нуждающийся в море человек снаряжает триеры, строит корабельные дома^11, хочет посылать морские походы и производить немалые затраты на опасные морские предприятия, которым он якобы вовсе не придает особенного значения. (17) Как вы думаете, граждане афинские, разве стал бы Филипп требовать у вас согласия на то, если бы не относился к вам с пренебрежением и не рассчитывал всецело на тех людей, которых он здесь у нас подобрал себе в качестве друзей? А эти люди не стыдятся того, что живут, работая на Филиппа, а не на благо своему отечеству, и, получая подарки от него, воображают, что берут их к себе на родину, тогда как на самом деле продают свою родину.

(18) Теперь относительно пересмотра мирного договора^12, который предложили нам произвести присланные от него послы; мы высказались за возобновление его на таких условиях, которые у всех людей признаются справедливыми, именно – обеим сторонам сохранять свои исконные владения^13. Но он возражает против этого, утверждая, будто ни сам не давал на это согласия, ни послы его не говорили этого вам; очевидно, те люди, с которыми он ведет дружбу, уверили его, будто вы обыкновенно не помните того, что говорилось в Народном собрании. (19) Но именно вот этого случая и нельзя вам не помнить: ведь на том же самом заседании Народного собрания, на котором у вас говорили послы, пришедшие от него, была написана и псефисма^14; следовательно, невозможно допустить, чтобы сейчас же после того, как произнесены были тут речи и едва только перечитывалась псефисма, приняли голосованием предложение, искажающее точку зрения послов. Таким образом этот раздел его письма направлен не против меня, а против вас, так как выходит, что вы высказали свое суждение и послали ему ответ о таком предложении, которого даже не прослушали. (20) Да и сами послы, слова которых искажались будто бы в этой псефисме, ни тогда, когда вы в качестве ответа читали им ее, ни тогда, когда приглашали их на угощение^15, не осмелились выступать и заявить, что «вы, дескать, граждане афинские, искажаете нашу точку зрения и приписываете нам слова, которых мы не говорили», но ушли, ничего не сказав. А я, граждане афинские, поскольку тогда у вас в Народном собрании вызвал похвалы своей речью Пифон, один из участников этого посольства^16, хочу напомнить вам его же собственные слова, которые он говорил; вы, конечно, их помните. (21) Эти слова были похожи на те, какие высказывает в присланном теперь письме Филипп. Именно, Пифон, обвиняя нас как людей, якобы клевещущих на Филиппа, жаловался и на вас за то, что, как ни старался он поддерживать с вами добрые отношения и как ни стремился предпочтительно перед всеми греками снискать вашу дружбу, вы сами ставите препятствия, прислушиваясь внимательно к речам всяких сикофантов или людей, выпрашивающих у него деньги или осыпающих его клеветами: ведь конечно, когда он слышит от кого-нибудь разговоры о том, как его у вас поносили и как вы это спокойно принимали, подобные рассказы и заставляют его изменять свое мнение, раз к нему относятся с недоверием даже те люди, которым он хочет оказывать свою помощь. (22) Поэтому он и предлагал всем ораторам, выступающим перед народом, не хулить мирного договора, так как мира, по его мнению, не следует нарушать, если же в мирном договоре что-нибудь нехорошо написано, это надо исправить: Филипп ведь готов сделать все, что постановите вы. А если они будут только клеветать на него, сами же не будут вносить никаких предложений за то, чтобы сохранить мир и рассеять недоверие к Филиппу, на таких людей он советовал не обращать внимания. (23) И вот вы, слушая эти речи, одобряли их и соглашались, что Пифон говорит справедливо. Да так оно и было действительно. А говорил он эти речи вовсе не с тем, чтобы из мирного договора были исключены те места, которые были выгодны Филиппу и внесение которых стоило ему больших денег, но просто он был предупрежден здешними осведомителями, которые были уверены, что не найдется никого, кто бы решился внести предложение против псефисмы Филократа, а ведь эта псефисма влекла за собой для вас потерю Амфиполя. (24) Я со своей стороны, граждане афинские, никогда не решался написать какое-нибудь противозаконное предложение, но и в предложении против псефисмы Филократа не было, как я сейчас покажу, ничего противозаконного. Дело в том, что псефисма Филократа, в силу которой вы теряли Амфиполь, сама противоречила прежним псефисмам, которые дали вам право на владение этой страной. (25) Следовательно, эта псефисма, внесенная Филократом, была противозаконная, и, кто думал вносить законные предложения, тот не мог предлагать того же, что значилось в этой противозаконной псефисме. А когда я вносил предложения, согласные с теми прежними псефисмами, закономерными и ограждавшими целость вашей земли, я предлагал вполне законные мероприятия и изобличал Филиппа, показывая, что он обманывал вас и хотел не исправить условия мира, но возбудить у вас недоверие к ораторам, отстаивающим вашу пользу. (26) Кроме того, вы все знаете еще и то, что он, сам же предложив исправить договор, теперь от этого отрекается. Но он утверждает, что Амфиполь принадлежит ему, так как, по его словам, вы же сами в своей псефисме признали этот город его собственностью, когда выносили постановление о праве его владеть тем, чем он владеет. Вы действительно приняли эту псефисму, но это вовсе не значило, что Амфиполь должен принадлежать ему. Ведь владеть можно и чужим, и не все, владеющие чем-нибудь, владеют своим собственным достоянием, но многие владеют и чужим. Таким образом это ухищрение его прямо нелепо. (27) При этом о псефисме Филократа он помнит, а о письме, которое прислал нам, когда осаждал Амфиполь, он забыл – о том самом письме, в котором он признавал Амфиполь вашим: именно, он говорил, что, когда возьмет его, отдаст его вам как вашу собственность, а вовсе не собственность тех, в чьих руках он в данное время. (28) Да, конечно, и те люди, которые жили в Амфиполе – еще до того, как Филипп его взял, занимали тут землю, принадлежавшую афинянам; а вот теперь, когда Филипп его взял, он, оказывается, владеет уж не землей афинян, а своей собственной; точно так же и Олинфом, Аполлонией и Палленой^17 он владеет не как чужими землями, а как своими собственными. (29) Как вы думаете, простая ли это осторожность с его стороны, когда все разделы своего письма к вам он излагает так, чтобы и словам своим, и действиям придать видимость того, что у всех людей признается справедливым, или, наоборот, он выказывает этим решительное пренебрежение к вам, когда ту землю, которую греки и персидский царь утвердили и согласно признают вашей собственностью, он называет своей, а не вашей?18

(30) Перехожу еще к другой поправке, которую вы хотите внести в мирный договор, – именно, что все остальные греки, которые не участвуют в заключении этого мира, должны быть свободными и самостоятельными и что в случае, если кто-нибудь пойдет войной против них, участники договора должны оказывать им помощь. (31) Вы считаете и справедливым, и благородным, чтобы не только мы и наши союзники, а равно и Филипп с его союзниками соблюдали мир, но чтобы и люди, не состоящие в союзе ни с нами, ни с Филиппом, не оказывались в виде ставки брошенными посередине^19 и не погибали под ударами более сильных; нет, вы хотите, чтобы и им обеспечивал спасение заключенный вами мир, – словом, чтобы на самом деле все мы пользовались миром и могли сложить оружие. (32) Так вот, признавая в письме эту поправку, как вы слышали, справедливой и соглашаясь принять ее, он у ферейцев отнял их город^20 и поставил свою охрану на акрополе (для того, конечно, чтобы они были самостоятельными!), на Амбракию идет походом, а три города в Кассопии^21 – Пандосию, Бухеты и Элатею, колонии элейцев, опустошив огнем страну и подчинив силой города, передал в рабство своему шурину Александру. Да, действительно, он очень желает, чтобы греки были свободными и самостоятельными; это и видно из всех его действий!

(33) Теперь насчет его обещаний, которые то и дело он дает вам, говоря, будто хочет оказать вам великие благодеяния. Он утверждает, что я наговариваю на него ложь, стараясь оклеветать его в глазах греков, так как он, по его словам, ничего никогда вам не обещал. Вот каково бесстыдство этого человека! А ведь в письме, которое сейчас хранится в Совете^22, он писал, будто, если будет заключен мир, он окажет вам столько благодеяний, что ими заткнет рот нам, ораторам, говорящим против него; и будто все эти благодеяния он мог бы назвать теперь же, будь у него уверенность, что мир состоится, – очевидно, у него имелись уже под руками и были заготовлены те блага, которые предназначались нам после заключения мира! (34) Но, едва только был заключен мир, как те блага, которые нам предназначались, куда-то пропали, но зато началось такое уничтожение греков, какое вы знаете. А вам он в последнем письме обещает, что, если вы будете верить его друзьям и ораторам, говорящим в его защиту, и покараете нас, выступающих перед вами с клеветами на него, тогда он окажет вам большие благодеяния. (35) Благодеяния же эти будут таковы: ни владений ваших он вам не возвратит, так как они, по его словам, принадлежат ему, ни вообще никому на свете ничего не будет дарить, чтобы не было на него нареканий со стороны греков; но объявится, должно быть, какая-то другая страна и другое место, где вы и будете награждены его подарками.

(36) Далее, что касается укрепленных мест, которые он занял во время мира, хотя они принадлежали вам, и притом занял их вопреки договору, нарушая этим условия мира, то, поскольку он ничего не может возразить на это, а незаконность его действий изобличается явно, он заявляет о своей готовности передать спор об этом на разрешение справедливого и беспристрастного суда. Но это как раз один из таких вопросов, по которым нет никакой надобности в передаче суду, так как все дело решается просто расчетом дней. Ведь все мы знаем, в каком месяце и в какой день был заключен мир. (37) А как мы знаем это, так знаем равно и то, в каком месяце и в какой день были взяты Серрийская крепость, Эргиска и Святая гора^23. Эти события не произошли как-нибудь втайне, и нечего тут решать судом, но всем известно, какой месяц идет раньше – тот ли, в который был заключен мир, или тот, в котором эти местечки были взяты.

(38) Кроме того, он говорит еще, что отдал наших пленников, которые были взяты во время войны. Да, действительно, что касается каристийца, проксена^24 нашего государства, ради которого вы трижды отправляли послов с требованием его выдачи, то выдачей этого человека он так сильно хотел угодить вам, что убил его и даже трупа не выдал для погребения.

(39) Затем относительно Херсонеса – сто́ит перед вами разобрать то, что пишет он об этом вопросе, да также нужно вам знать и о том, что́ он делает. Именно, считая, что вся местность по ту сторону Агоры^25 принадлежит ему и что вы не имеете на нее никаких прав, он отдал ее в пользование кардийцу Аполлониду^26. Между тем границами Херсонеса является не Агора, но алтарь Зевса Пограничного, находящийся между Птелеем и Белым берегом, – в том месте Херсонеса, где предполагали прорыть канал^27 (40) – так, по крайней мере, показывает эпиграмма на алтаре Зевса Пограничного. Эта эпиграмма следующая:

Богу алтарь сей прекрасный воздвигли здесь жители места,

$$$С Белым где брегом Птелей общий имеет рубеж, —

Знаком чтоб был пограничным и знаком соседства меж ними.

$$$Царь же блаженных Кронид здесь посредине стоит^28.

(41) Но этой страной на всем ее протяжении, какое большинство из вас знает, он распоряжается, как своей собственностью, и одной частью пользуется сам, другую часть отдал в подарок посторонним людям, да и все ваши владения он старается подчинить своей власти. И не только область по ту сторону Агоры хочет он присвоить себе, но еще и относительно кардийцев, которые живут по ту сторону Агоры, он наказывает вам в последнем письме, что, если у вас есть какие-нибудь споры с ними (это с кардийцами-то, проживающими на вашей земле!), вы должны передать это дело на разрешение третейского суда. (42) А они действительно оспаривают у вас эту землю, и – посмотрите, о мелочах ли идет тут дело. Они утверждают, что страна, в которой они живут, принадлежит им, а не вам, что вы владеете там землей на таких правах, как в чужой стране, а они владеют своими участками по праву собственности и что так написал в своей псефисме ваш гражданин Каллипп из Пеании^29. (43) И говорят это они правильно. Действительно, он написал это, и, хотя я привлекал его к суду по обвинению в противозаконии, вы его оправдали. Таким образом он и сделал спорными ваши права на обладание этой страной. Но, когда вы решитесь судиться с кардийцами относительно того, кому принадлежит эта страна – вам или им, тогда что же мешает и всем остальным херсонесцам предъявлять к вам такие же притязания? (44) К тому же Филипп усвоил в обращении с вами настолько оскорбительный образ действий, что в случае, если кардийцы не пожелают передать этот спор с вами на решение суда, он выражает готовность сам принудить их к этому, – точно у вас у самих не хватило бы сил заставить кардийцев уважать ваши права; а так как у вас будто бы не хватает на это сил, то он и говорит, что сам принудит их к этому. Ну разве не очевидно, что он делает вам великое благодеяние?! (45) И вот про это самое письмо некоторые говорили, что оно хорошо написано: это – такие люди, которые еще более заслуживают вашей ненависти, чем сам Филипп. Он, по крайней мере, старается себе приобрести славу и великие блага и ради этого делает все против вас; а таких людей, которые, будучи афинянами, кичатся своей преданностью не отечеству, а Филиппу, вам следует уничтожить, как злодеев, злой смертью, если только вы еще имеете мозги в висках, а не носите их затоптанными в пятках^30.

(46) Остается мне на это столь милое письмо и на речи послов написать еще ответ, какой я считаю справедливым и полезным для вас.

VIII

О делах в Херсонесе

Введение Либания

(1) Настоящая речь сказана в защиту Диопифа и в ответ на обвинения, которые возводились на него перед афинянами. Дело было вот в чем. Херсонес во Фракии был старинным владением афинян. Во времена Филиппа они послали туда своих клерухов. У афинян был с давних пор обычай посылать из своей среды в качестве поселенцев в свои зарубежные города людей бедных и не имевших на родине земельных владений. Отправлявшиеся получали от государства оружие и деньги на проезд. Так было и на этот раз; афиняне отправили поселенцев на Херсонес, а в качестве предводителя им дали Диопифа. (2) Все почти херсонесцы приняли к себе прибывших и отвели им жилища и участки земель; только кардийцы отказались принять их, ссылаясь на то, что живут на своей собственной земле, а не афинской. Это побудило Диопифа начать войну с кардийцами. Тогда они обратились за помощью к Филиппу, а тот прислал афинянам письмо с предупреждением не притеснять кардийцев, так как они находятся под его покровительством, или, если афиняне считают себя в чем-нибудь обиженными ими, передать дело на суд. Ввиду того, что афиняне не хотели считаться с этим предупреждением, Филипп послал помощь кардийцам. (3) Диопиф был возмущен этим и, воспользовавшись тем, что в это время Филипп воевал с царем одрисов в глубине страны, в верхней Фракии, произвел набег на прибрежную часть Фракии, находившуюся под властью македонского царя, опустошил ее и, прежде чем возвратился Филипп, успел отступить в Херсонес и укрыться там в безопасности. Вследствие этого Филипп, лишенный возможности отразить его силой оружия, прислал письмо афинянам, в котором обвинял их военачальника и говорил прямо о нарушении им мира. Ораторы, приверженцы Филиппа, нападали на Диопифа и требовали его наказания. (4) Возражая им, Демосфен становится на защиту Диопифа по двум соображениям. Он доказывает, что в действиях Диопифа нет ничего противозаконного: так как сам Филипп уже много раньше нарушил мир и совершал несправедливости по отношению к афинскому государству, то вполне естественно, что и Диопиф начал враждебные действия против него: затем, он говорит, что афинянам даже нет расчета наказать этого военачальника и распустить находящееся под его предводительством войско, которое сейчас обороняет Херсонес от Филиппа. В общем же Демосфен призывает к войне и решительно обвиняет Филиппа в том, что он наносит обиды, нарушает мир и имеет враждебные замыслы против афинян и всех вообще греков.

Речь

(1) Следовало бы, граждане афинские, всем вообще ораторам руководиться в своих речах не враждой или лестью, но высказывать только то, что каждый считает наилучшим, тем более когда вы обсуждаете вопросы, имеющие важное государственное значение. Но так как некоторые, выступая с речами, увлекаются соперничеством или еще какими бы то ни было побуждениями, то вам, граждане афинские, народному большинству, надо откинуть все другие соображения, а постановлять и выполнять лишь то, что находите полезным для государства. (2) Хотя сейчас все внимание сосредоточено на делах в Херсонесе и на походе, который вот уже одиннадцатый месяц^1 Филипп ведет во Фракии, большая часть речей посвящена тому, что делает и что собирается делать Диопиф^2. Я же лично полагаю, что какие бы обвинения ни выставлялись против кого бы то ни было из людей, которых по законам вы имеете право подвергать наказанию тогда, когда вам будет угодно, такие дела вы можете рассматривать в любое время – найдете ли нужным сейчас или спустя некоторое время, – и нет особенной необходимости ни мне, ни кому бы то ни было другому проявлять относительно них настойчивость; (3) наоборот, относительно тех мест, которые пытается у нас перехватить Филипп, как явный враг нашего государства, находясь с большим войском вблизи Геллеспонта, и которые, если однажды запоздаем, уже не сможем себе вернуть потом, вот об этом, я думаю, полезно как можно скорее принять решение и к этому подготовиться, и нельзя уклониться от этого в суматохе, поднятой из-за всех других дел, и среди всяких обвинений.

(4) Многому я удивляюсь из того, что обычно говорится у нас, но всего более, граждане афинские, я поражен тем заявлением, которое еще недавно пришлось мне услыхать, когда один оратор утверждал в Совете, что тот, кто хочет давать советы, должен предлагать одно из двух – либо воевать, либо соблюдать условия мира. (5) Да, положение таково: если Филипп держится спокойно, если никаких из наших владений не присвоил себе вопреки условиям мира, если не подстрекает всех людей против нас, тогда больше не о чем говорить, но просто надо только соблюдать мир, – и с вашей стороны, как я вижу, все к этому готово. Но вот если все то, в чем мы присягали, и все условия, на которых мы заключали мир, находятся на виду у всех и выставлены записанные^3; (6) а с другой стороны, если вполне очевидно, что Филипп сам же первый, еще до того, как отплыл отсюда Диопиф и клерухи, которых теперь обвиняют как зачинщиков войны, уже захватил незаконно многие из ваших владений, о чем вполне убедительно свидетельствуют против него эти вот ваши псефисмы; если очевидно также и то, что после этого он все время продолжает захватывать владения прочих, греков и варваров, и подготовляет силы их против нас, – в таком случае какой же смысл имеют слова их, что надо или воевать, или соблюдать мир? (7) Ведь у нас нет выбора в этом деле, но остается самое справедливое и самое необходимое из дел, которое они умышленно обходят молчанием. Что́ же это такое? – Обороняться против того, кто стал зачинщиком войны против нас. Или, может быть, клянусь Зевсом, они хотят сказать, что пока Филипп не нападает на пределы Аттики или на Пирей, значит, он не причиняет вреда нашему государству и не начинает с нами войны! (8) Но если они по такому признаку устанавливают понятие справедливости и так определяют понятие мира, тогда, конечно, всем очевидно, что все эти утверждения их нечестивы, недопустимы и опасны для вас; но все-таки на деле-то оказывается, что даже и эти самые рассуждения их прямо противоречат тем обвинениям, которые они выставляют против Диопифа. В самом деле, как же это может быть, – если Филиппу мы предоставим возможность делать все, лишь бы он не нападал на Аттику, почему же Диопифу нельзя будет даже оказывать помощь фракийцам? Неужели в противном случае будем говорить, что он начинает войну?

(9) «Нет, клянусь Зевсом, – возразят, пожалуй, мне, – в этом они, конечно, явно неправы, но возмутительно то, что наемники опустошают места по берегам Геллеспонта, да и Диопиф не имеет права задерживать торговые суда: нельзя позволять ему этого». – Хорошо, пусть будет так; я ничего не возражаю. (10) Однако по-моему, если они действительно в своих советах хотят соблюдать полную справедливость, то, как они добиваются роспуска существующего у государства войска и с этой целью стараются перед вами опорочить его предводителя, который изыскивает средства для его содержания, вот так же им следовало бы показать, что будет распущено и войско Филиппа, раз только вы примете этот совет. Иначе, смотрите, – ведь все свои действия они направляют только к тому, чтобы довести государство до такого же точно состояния, при котором оно уже все потеряло. (11) Ведь вы, конечно, знаете, что ничто решительно не давало Филиппу в большей степени превосходства, как именно то, что он первым поспевает к месту действия. Держа всегда около себя готовое войско и зная наперед, что́ намерен сделать, он внезапно является перед теми, против кого это задумает. Что же касается нас, то мы сначала должны еще узнать о каком-нибудь событии, и только тогда начинаем беспокоиться и делать приготовления. (12) От этого, вероятно, и происходит, что он, куда бы ни пошел, всем и овладевает вполне спокойно, мы же, наоборот, всегда запаздываем и все, какие сделаем затраты, теряем понапрасну; да к тому же мы еще явно показываем ему свое враждебное отношение и свое желание его остановить, а запаздывая с исполнением дела, мы вдобавок навлекаем на себя еще и позор.

(13) Итак, не упускайте из виду, граждане афинские, что и теперь это все – только слова и отговорки, а в действительности все делается и затевается так, чтобы, пока вы остаетесь дома и пока за границей у нашего государства нет никакого войска, Филипп мог с полнейшим спокойствием устроить себе все, чего хочет. Да вот, смотрите, прежде всего, на теперешнее положение, – что́ сейчас делается? (14) Сейчас он с большим войском находится во Фракии и вызывает к себе еще значительные силы из Македонии и Фессалии, как передают люди, прибывшие оттуда. Поэтому, если он, дождавшись годичных ветров^4, подступит к Византии и начнет осаду ее, тогда, прежде всего, разве византийцы, вы думаете, останутся при том же своем неразумии, как сейчас^5, не обратятся к вам и не попросят вас прийти к ним на помощь? (15) Нет, я лично не думаю этого. Наоборот, даже если к кому-нибудь они относятся с бо́льшим недоверием, чем к вам, то все-таки предпочтут впустить к себе хотя бы их, чем отдать свой город ему… конечно, если он не успеет раньше одолеть их самих. Таким образом, если мы не будем в состоянии выйти в море отсюда, а там не будет наготове никакого отряда для оказания помощи, тогда ничто не отвратит от них гибели. (16) – «Да, клянусь Зевсом, эти люди одержимы злым духом и не знают границ в своем безумии». – Ну, пусть это и так; но все-таки их надо спасти: это нужно для пользы нашего государства. Притом у нас нет уверенности и насчет того, что он не пойдет на Херсонес. Наоборот, если судить по письму, которое он прислал вам, он думает, по его словам, расправиться с этими людьми на Херсонесе. (17) Значит, если у нас будет там на месте готовое войско, оно будет в силах не только помочь той стране, но и нанести вред какому-нибудь месту в его владениях. А раз только оно будет распущено, что́ мы станем делать в случае, если он нападет на Херсонес? – «Мы предадим суду Диопифа, клянусь Зевсом». – Да делу-то какая от этого будет польза? – «Но мы можем тогда сами прийти им на выручку отсюда». – А если ветры нам помешают? – «Да нет же, клянусь Зевсом, он не придет». – Но кто может поручиться за это? (18) Видите ли вы и принимаете ли вы в расчет, граждане афинские, какое сейчас наступает время года^6 и как некоторые люди считают необходимым на это время устранить вас из Геллеспонта и передать его в распоряжение Филиппа? А что, если он по возвращении из Фракии не пойдет ни к Херсонесу, ни к Византии (надо иметь в виду и такую возможность), а пойдет на Халкиду^7 или Мегары^8 таким же точно образом, как недавно на Орей, что тогда лучше – здесь ли обороняться от него и позволить войне подойти к самой Аттике, или устроить ему какую-нибудь помеху там? Я лично предпочитаю последнее.

(19) Так вот это вы все должны знать и учитывать и, клянусь Зевсом, отнюдь не хулить и не хлопотать о роспуске того войска, которое Диопиф пытается создать для нашего государства, но вы сами должны подготовлять еще и другое войско, снабжать его деньгами и вообще всякими способами искренне содействовать ему в борьбе. (20) Предположим, в самом деле, что кто-нибудь спросил бы Филиппа: «Скажи, пожалуйста, чего из двух ты хотел бы – того ли, чтобы эти воины, которых сейчас имеет под своим начальством Диопиф, каковы бы они ни были (я ничего на этот счет не возражаю), были в отличном состоянии, пользовались доброй славой у афинян и приумножались в числе при содействии нашего государства или, наоборот, того, чтобы по наветам и обвинениям со стороны некоторых людей они были распущены и уничтожены? Я думаю, он пожелал бы последнего. Так значит, некоторые здесь из нашей же среды добиваются того самого, чего молил бы себе у богов Филипп? И после этого вы еще спрашиваете, почему дела государства все решительно пошли прахом!

(21) Так вот я и хочу с полной откровенностью разобрать перед вами, каково настоящее положение государства, и рассмотреть, что́ сами мы делаем сейчас и ка́к относимся к этим делам. Мы не хотим ни делать взносов^9, ни самолично отправляться в поход, но вместе с тем не можем и обходиться без государственных денег^10, не даем условленной платы Диопифу^11, не одобряем и тех средств, какие он сам для себя сумеет добыть, (22) но браним его и справляемся, откуда он берет средства и что собирается предпринять, и тому подобное. Вот и теперь из-за такого отношения к делу мы не хотим исполнять своих же собственных обязанностей; наоборот, хотя на словах мы и восхваляем ораторов, высказывающих мысли, достойные нашего государства, но на деле мы помогаем тем, кто действует против них. (23) Прибавлю еще, что у вас есть обыкновение каждый раз спрашивать выступающего перед вами оратора: «Так что́ же надо делать?» Я же хочу спросить у вас: что́ же надо говорить? Ведь в самом деле, если вы не будете ни делать взносов^12, ни сами отправляться в походы, не откажетесь от государственных денег, не будете давать условленной платы, не будете позволять человеку самому добывать себе необходимые средства, не пожелаете исполнять своих собственных обязанностей, – тогда мне не о чем вам говорить. И действительно, если вы уже сейчас даете такую свободу всем желающим обвинять и клеветать, что даже о делах, которые, по их словам, он еще только собирается предпринять, наперед выслушиваете речи обвинителей, тогда что́ же можно говорить?

(24) К чему может привести такое положение, это некоторым из вас необходимо уразуметь. Я скажу об этом откровенно; да иначе я и не мог бы. Все военачальники, какие когда-либо выходили от вас в море (за правильность этого я готов отвечать каким угодно наказанием), берут деньги и с хиосцев, и с эрифрейцев^13, и вообще со всех, с кого только могут взять (я имею в виду население городов в Азии). (25) При этом те, которые имеют в своем распоряжении один-два корабля, берут меньшие деньги, имеющие же более значительные силы берут более крупные. И, конечно, плательщики платят малые или большие деньги не даром (не настолько же они глупы), но этим способом они покупают обеспечение, чтобы не чинилось никаких обид выезжающим от них купцам, чтобы они не подвергались ограблению, чтобы их торговым судам давалась охрана и тому подобные преимущества. Они говорят про это, что «дают благодарность», и под таким названием известны эти поборы. (26) Вот и теперь, если в распоряжении Диопифа есть войско, то ясно, что все люди там будут платить ему деньги. В самом деле, откуда же иначе, – как вы думаете, – берет средства на содержание войска человек, который ни от вас не получил ничего, ни сам не имеет средств, чтобы выплачивать жалованье наемникам? – С неба что ли? Не оттуда же, конечно. Но он делает сборы, выпрашивает еще какие-нибудь пожертвования, заключает займы; вот на это и существует. (27) Таким образом, если эти люди выступают перед вами с обвинениями против него, – это то же самое, как если бы они объявляли во всеуслышание, что не следует ничего давать ему, так как и за одно свое намерение он должен понести наказание, а тем более, если что-нибудь сделает или добьется какого-нибудь успеха. Вот что значат эти разговоры: «он собирается осаждать», «он выдает греков!14» Что же, значит, кто-то из этих людей беспокоится за население, проживающее в Азии? Но, должно быть, они лучше умеют радеть о других людях, чем о своем отечестве. (28) Да и разговоры их о посылке на Геллеспонт другого военачальника имеют такое же значение. Ведь если Диопиф действует преступно, когда задерживает торговые суда, то было бы достаточно маленькой – да, граждане афинские, маленькой – таблички, чтобы все это прекратить; да и законы говорят, что виновных в таких проступках надо привлекать к суду посредством исангелии^15; но клянусь Зевсом, нет никакой нужды ради своей собственной охраны прибегать к таким денежным затратам и к такому количеству триер^16, так как это уж верх безумия; (29) наоборот, против врагов, которых нельзя привести к повиновению законам, действительно надо и даже необходимо и содержать воинов, и посылать триеры, и вносить деньги; по отношению же к нашим собственным гражданам такую силу имеют псефисма, исангелия, посылка корабля парала^17. Вот так и надо было бы действовать благоразумным людям; но только завистники и вредители могут поступить так, как теперь они. (30) И если некоторые из них таковы, это, конечно, ужасно, но все-таки главное еще не в этом. А вот вы, заседающие в собрании, относитесь к делу уже так, что, стоит кому-нибудь выступить здесь и заявить, будто виновником всех несчастий является Диопиф, или Харет, или Аристофонт^18, или вообще тот из граждан, кого только он назовет, как вы сейчас же подтверждаете это и кричите, что он правильно говорит; (31) наоборот, если выступит кто-нибудь другой и скажет вам настоящую правду, что «вздоры вы говорите, афиняне; виновником всех этих несчастий и такого положения дел является Филипп, так как, если бы он держал себя спокойно, у нашего государства не было бы никаких затруднений», против справедливости этого вы не можете возражать, но все-таки вы, мне кажется, бываете недовольны и чувствуете себя так, как будто что-то теряете. (32) А причина этого вот какая (уж разрешите мне, ради богов, когда дело идет о наилучших мерах для государства, говорить откровенно): некоторые из политических деятелей приучили вас к тому, чтобы на заседаниях Народного собрания быть грозными и суровыми, в военных же приготовлениях легкомысленными и неосновательными. Поэтому, если кто-нибудь заговорит перед вами о виновности человека, которого вы, наверное, можете захватить в своей же собственной среде, вы подтверждаете и охотно соглашаетесь на это; но если называют такого человека, которого никак нельзя покарать, не победив сначала оружием, тогда вы, должно быть, затрудняетесь, как поступить, а когда вам на это указывают, бываете недовольны. (33) Нет, нужно бы, граждане афинские, в противоположность тому, что делается теперь, всем политическим деятелям приучать вас быть кроткими и великодушными на заседаниях Народного собрания, так как на них разбираются правовые отношения между вами самими и союзниками; зато в военных приготовлениях выказывать себя грозными и суровыми, так как в них ведется борьба с врагами и противниками. (34) Но вместо этого демагогическими речами и крайним угодничеством они развили в вас такое отношение, что во время заседаний Народного собрания вы напускаете на себя важность и окружаете себя лестью, слушая только приятные слова, а когда начинаются затруднения и происходят какие-нибудь события, ваше положение оказывается уже до крайности опасным. Ну, скажите, ради Зевса, что́, например, вы ответили бы, если бы греки потребовали у вас отчета относительно благоприятных возможностей, упущенных вами теперь по беспечности, и спросили бы вас: (35) «Граждане афинские, разве вы не посылаете к нам то и дело послов, разве не говорите, будто Филипп строит коварные замыслы против нас и всех греков и что надо остерегаться этого человека, и всякие подобные вещи?» Нам придется признать это и согласиться, так как действительно мы так и делаем. «В таком случае, что же вы делали, малодушнейшие из людей, в течение десяти месяцев, пока этот человек был в отсутствии и пока он был оторван то болезнью, то непогодой, то военными действиями и не мог вследствие этого вернуться домой^19, (36) – ка́к же вы не освободили Эвбеи и не вернули себе ничего из ваших собственных владений? А он, наоборот, пока вы оставались дома, не были ничем заняты и были здоровы (если только людей, так поступающих, можно назвать здоровыми), на Эвбее поставил двух тиранов, – одного укрепив прямо напротив Аттики, другого напротив Скиафа^20; (37) как же вы не покончили даже с этими делами, если уж ничем другим не хотели заниматься, и как допустили все это? Очевидно, вы уступили ему, и этим показали явно, что, умри он хоть десять раз, вы все равно не двинетесь с места. Так зачем же вы приезжаете к нам в качестве послов, выступаете с обвинениями и причиняете нам беспокойство?» Если они станут так говорить, что́ мы им ответим и чем мы объясним свои действия, афиняне? Я по крайней мере не вижу.

(38) Далее, есть люди, которым кажется, что они опровергают оратора, если зададут ему вопрос: «Так что́ же надо делать?» Этим людям я со своей стороны дам самый справедливый и истинный совет: не делать того, что вы делаете сейчас. Впрочем, я могу объясниться и точно по каждому вопросу отдельно. При этом пусть они с таким же рвением, с каким задают этот вопрос, проявят желание и исполнять это. (39) Прежде всего, граждане афинские, вам надо проникнуться сознанием того, что Филипп ведет войну против нашего государства и что мир он уже нарушил (на этот счет перестаньте обвинять друг друга!); знайте также, что он относится к нам недружелюбно и является врагом всему нашему государству и самой почве государства; (40) прибавлю еще: и всем проживающим в государстве людям, даже тем, которые думают, что особенно ему угождают (если не верят, пусть подумают об участии олинфян Евфикрата и Ласфена^21, которые почитали себя его ближайшими друзьями, но после того, как предали свое государство, погибли самым жалким образом), но ни с кем не воюет он так ожесточенно, как со свободным государственным строем, ни против кого не питает таких злобных замыслов и ни о чем вообще не хлопочет он так усердно, как о том, чтобы его низвергнуть. (41) И это приходится ему делать до некоторой степени естественно, так как он знает отлично, что, если даже он всех остальных подчинит себе, никакое владение не будет у него прочным, пока у вас будет демократическое правление, но что, если только его самого постигнет какая-нибудь неудача, каких много может случиться с человеком, тогда все, находящиеся сейчас в насильственном подчинении у него, придут к вам и у вас будут искать себе прибежища. (42) Ведь вы по природе не имеете такого свойства, чтобы самим польститься на чужое и забрать в руки власть, а наоборот, способны помешать другому в захвате ее и отнять у похитителя, и вообще готовы оказать противодействие любому, кто стремится к власти, и всех людей готовы сделать свободными. Поэтому он и не хочет, чтобы выгодам его положения угрожала стоящая наготове свежая сила^22 приносимой вами свободы – ни за что не хочет, и расчет его не плохой и не напрасный. (43) Таким образом, в первую очередь нужно вот что: признать, что он враг свободного государственного строя и демократии и враг непримиримый; если вы не проникнетесь до глубины души этим убеждением, у вас не будет желания относиться к этим делам с полным вниманием. Во-вторых, надо ясно себе представлять, что все решительно свои теперешние действия и все замыслы он направляет именно против нашего государства и, где бы кто ни боролся против него, везде эта борьба служит на пользу нам. (44) Нет ведь между вами ни одного настолько непонятливого человека, который мог бы вообразить, что Филипп стремится завладеть только трущобами во Фракии (в самом деле, как же иначе можно было бы назвать Дронгил, Кабилу, Мастиру^23 и все те местечки, которые он захватывает теперь?24) и что ради приобретения их терпеливо переносит и труды, и непогоды, и крайние опасности, (45) но что он не гонится за обладанием афинскими гаванями, верфями, триерами, серебряными рудниками и за такими большими доходами, и что всем этим он предоставит владеть вам, а ради проса да полбы, спрятанных во фракийских погребах, проводит зиму в этой яме. Быть этого не может! Нет, и это, и все остальное он предпринимает ради того только, чтобы завладеть местами здесь. (46) Что́ же в таком случае надо делать благоразумным людям? Раз вы знаете и понимаете это, вам надо отложить прочь от себя эту чрезмерную и ни с чем не сравнимую беспечность, вносить деньги и требовать этого от союзников, следить и добиваться того, чтобы всегда было наготове это собранное нами войско; и, как он держит наготове войско для того, чтобы притеснять и порабощать всех греков, так и вы должны держать наготове войско, для того чтобы спасать и защищать всех. (47) Действительно, никогда нельзя добиться нужного успеха посылкой одних вспомогательных отрядов, но следует снарядить целое войско, снабдить его продовольствием, назначить к нему казначеев и государственных рабов^25, установить по мере возможности самую строгую бережливость в деньгах, и после этого уже требовать отчета в денежных вопросах с этих лиц, а в военных действиях с военачальника. И если вы все так сделаете и подлинно пожелаете держаться такого образа действий, тогда вы принудите Филиппа честно соблюдать мир и оставаться в пределах своей страны, – а лучше этого уже не могло бы быть ничего другого, – или в противном случае будете вести войну на равных условиях с ним.

(48) С другой стороны, если кто-нибудь думает, что это сопряжено с большими расходами, со многими трудностями и хлопотами, он рассуждает совершенно правильно. Но когда он представит себе последствия, какие ожидают наше государство в дальнейшем, если оно не согласится на эти меры, тогда он увидит все преимущество самим добровольно исполнять то, что требуется. (49) В самом деле, пусть бы даже кто-нибудь поручился – из богов, конечно, так как из людей никто бы не мог быть надежным поручителем в таком важном деле – за то, что, если вы будете оставаться спокойными и все предоставите своему течению, он не придет в конце концов сюда против вас самих; тогда все-таки позорно, клянусь Зевсом и всеми богами, и недостойно вас и установившейся славы нашего государства и деяний наших предков – из-за собственной беспечности ввергнуть в рабство всех решительно остальных греков, и я лично согласился бы скорее умереть, чем это предложить. Впрочем, если кто-нибудь другой говорит так и это вам представляется убедительным, пусть будет по-вашему, – не обороняйтесь, бросьте все на произвол судьбы. (50) Но если никто не разделяет такого взгляда, – наоборот, если мы все знаем наперед, что чем больше владений мы позволим ему захватить у нас, тем более упорного и сильного будем иметь в нем врага, тогда где же тот предел, до которого мы будем все отступать? Чего мы ждем? Когда же, граждане афинские, у нас явится желание исполнять свои обязанности?26 (51) – «Тогда, клянусь Зевсом, когда это будет необходимо». – Но то, что можно назвать необходимостью с точки зрения свободных людей, не только есть уже налицо, но у нас давно уже позади; что же касается той необходимости, какая бывает у рабов, то надо молиться, чтобы она никогда не наступала. А в чем разница? В том, что если для свободного человека необходимостью бывает стыд за происходящее (и я не знаю, какую еще можно бы назвать другую выше этой), то для раба – это побои и телесные наказания (да минует нас это!), о чем и говорить-то не пристало.

(52) Я охотно сообщил бы вам и все другие соображения и показал бы, каким образом некоторые люди своей политической деятельностью ведут вас к гибели, но не стану останавливаться на всем, скажу только об одном: всякий раз, как зайдет речь об отношениях к Филиппу, сейчас же встает кто-нибудь и заявляет: «Какое хорошее дело – мир!»27, «как тяжело содержать большое войско!» или: «некоторые люди хотят расхищать государственные деньги!»28 или еще какие-нибудь речи в этом же роде; этим они задерживают действия с вашей стороны, а Филиппу дают возможность спокойно делать, что он хочет. (53) Вследствие этого и оказывается, что в то время, как вы бездействуете и ничего не предпринимаете сразу же, – боюсь только, не пришлось бы вам когда-нибудь впоследствии признать, как дорого вам обошлось все это, – эти люди получают за свои дела милости и мзду. Но по-моему, относительно соблюдения мира не вас надо убеждать, поскольку вы и так вполне убеждены в этом и потому сидите сложа руки, но того, кто войною только и занят: если он согласится на это, то с вашей стороны все это уже есть налицо. (54) А тяжелыми надо считать не те затраты, которые мы делаем на свое спасение, но бедствия, которые ожидают нас в случае, если мы не согласимся на эти затраты; разговоры же о том, что «будут расхищены государственные деньги», надо прекращать, предлагая меры к их сохранению, а вовсе не отказываясь от собственной пользы. (55) Но меня возмущает уже само по себе то обстоятельство, граждане афинские, как некоторые из вас сокрушаются при мысли, что будут расхищены деньги, хотя от вас зависит и беречь их, и карать виновных, но не сокрушаются о том, что Грецию всю, вот так – одно место за другим, расхищает Филипп и притом расхищает, собирая силы против нас.

(56) Так в чем же, значит, причина такого несоответствия, граждане афинские, почему про одного человека, который так явно предпринимает походы, совершает преступления, захватывает города, никто из этих людей ни разу не сказал, что он совершает преступление и является зачинщиком войны, а между тем ораторов, которые советуют не допускать этого и не оставлять без помощи эти города, они обвиняют в намерениях затеять войну? (57) Я объясню это. Просто они хотят то негодование, которое естественно должно возникнуть у вас в случае какой-нибудь неприятности на войне, обратить на ораторов, предлагающих ради вашей пользы наилучшие меры, и делать это с тем расчетом, чтобы вы привлекали к суду их, а не оборонялись против Филиппа, а также и для того, чтобы самим выступать в качестве обвинителей, а не поплатиться за свои теперешние деяния. Вот что значит у них это рассуждение, будто некоторые люди хотят вовлечь вас в войну, и в этом именно и заключается сейчас весь спор. (58) Но я лично знаю хорошо, что, хотя до сих пор никто из афинян не писал предложения относительно войны, Филипп захватил уже многие города, принадлежавшие нашему государству, и вот теперь послал помощь в Кардию^29. Конечно, раз мы сами не хотим видеть того, что он воюет с нами, он был бы самым безумным из всех живых людей, если бы сам стал раскрывать это. (59) Но что́ мы будем говорить тогда, когда он пойдет уже против нас самих? Он, конечно, и тогда не будет говорить, что воюет, как не говорил и орейцам^30, когда его воины были уже в их стране, как еще раньше того не говорил ферейцам^31, когда подступал уже к их стенам, и как не говорил вначале олинфянам до тех пор, пока не вступил со своим войском в самую страну их. Или, может быть, и тогда про людей, которые станут призывать к обороне, мы все еще будем говорить, что они затевают войну? В таком случае нам остается только… быть рабами: ведь другого нет ничего, среднего между этими двумя возможностями – не обороняться, и не иметь покоя от врага. (60) Да кроме того, и опасность, которая угрожает вам, совсем не такова, как всем остальным: ведь Филипп хочет не просто подчинить своей власти наше государство, а совершенно его уничтожить. Он знает отлично, что рабами быть вы и не согласитесь, и, хоть бы даже согласились, то не сумеете, так как привыкли главенствовать; затруднений же ему доставить при случае будете способны более всех остальных людей, взятых вместе.

(61) Итак, следует иметь в виду, что борьба сейчас идет за самое существование, и потому людей, продавшихся ему, надо ненавидеть и запороть на колоде^32. Нельзя ведь, никак нельзя одолеть внешних врагов государства, пока вы не покараете врагов внутри самого государства*[1], прислужников его; но вы будете натыкаться на них, как на подводные камни, и по необходимости не поспевать за теми*33. (62) Как вы думаете, почему теперь он надругается над вами (иначе никак нельзя, мне кажется, назвать то, что он делает) и не прибегает даже к обману, хотя бы под видом благодеяния, как это делает по отношению ко всем остальным, но уже прямо угрожает? Так, например, фессалийцев он путем многих подачек^34 вовлек в теперешнее состояние рабства; а уж сколько раз он обманывал злополучных олинфян, когда сначала отдал им Потидею, потом еще много других мест, про то и сказать никто не мог бы. (63) Вот теперь он старается обольстить фиванцев, передав им под власть Беотию и избавив их от долгой и тяжелой войны^35. Таким образом все они получили какие-нибудь выгоды, сами для себя, но за это одни уже теперь поплатились, как всем известно, другие еще поплатятся, когда только настанет время. А вы – я молчу о том, чего вы лишились прежде, но как вы были обмануты при самом заключении мира^36, скольких владений вы лишились при этом! (64) Разве не покорил он фокидян, Пилы, области во Фракии, Дориск, Серрий, самого Керсоблепта^37. Разве сейчас не завладел он государством кардийцев и разве не признает этого сам? Почему же к вам он относится совершенно иначе, чем ко всем остальным? – А потому, что из всех вообще государств в одном только вашем предоставляется свобода говорить на пользу врагам и, получив взятку, без страха выступать перед вами, хотя бы вам пришлось лишиться вашего собственного достояния. (65) Не было бы безопасно в Олинфе высказываться в пользу Филиппа, если бы заодно с этими людьми не был облагодетельствован и народ олинфский предоставлением в его распоряжение Потидеи. Не было бы безопасно в Фессалии высказываться за Филиппа, если бы народ фессалийцев не был облагодетельствован тем, что Филипп изгнал у них тиранов и вернул им участие в Пилейской амфиктионии. Не было это безопасно в Фивах, пока он не отдал им Беотию и не разгромил фокидян. (66) А вот в Афинах, хотя Филипп не только отнял Амфиполь и землю кардийцев, но и обращает Эвбею в укрепленный оплот против вас и теперь идет походом на Византию^38, можно безопасно говорить в пользу Филиппа. Да и недаром же некоторые из этих людей быстро делаются из нищих богатыми, из неизвестных и бесславных славными и именитыми, а вы, наоборот, из славных бесславными и из богатых бедными; ведь богатством для государства я считаю союзников, доверие и общее расположение, а всем этим как раз вы теперь и стали бедны^39. (67) А вследствие того, что к этим вещам вы относитесь беспечно и предоставляете их своему течению, он благоденствует и велик и страшен всем – грекам и варварам, а вы одиноки и унижены, блистаете изобилием продовольствия на рынке, но до смешного слабы в подготовке того, что нужно для войны. Между тем некоторые из ораторов, подавая свои советы, как я наблюдаю, руководятся одними соображениями, когда дело касается вас, и другими, когда касается их самих, – именно, вам они говорят, что надо оставаться спокойными, даже если кто-нибудь действует вам во вред, сами же они никак не могут у вас оставаться спокойными, хотя никто не наносит им вреда.

(68) А вот иногда какой-нибудь оратор, выступив перед вами, скажет: «Да, ты вот не хочешь вносить письменных предложений и брать на себя ответственность; у тебя не хватает смелости и твердости». Да, правда, ни дерзостью, ни наглостью, ни бесстыдством я не отличаюсь и не хотел бы отличаться, но мужеством, мне кажется, я значительно превосхожу многих политических деятелей, так развязно говорящих перед вами. (69) Ведь если кто-нибудь, граждане афинские, не считаясь с тем, будет ли это полезно для государства, привлекает граждан к суду, отбирает имущество их в казну, предлагает раздачи или выступает с обвинениями, то в этом нет с его стороны никакого мужества, но такой человек обеспечивает себе безопасность тем, что угождает вам своими речами и политической деятельностью, и таким образом он смел, ничего не опасаясь. Наоборот, тот, кто ради высшего блага часто идет наперекор вашим желаниям и ничего не говорит в угоду, но всегда только самое лучшее, и избирает такое направление политической деятельности, при котором больше значения имеет счастье, чем сознательный расчет^40, и кто в том и в другом берет на себя ответственность перед вами, (70) – вот это и есть мужественный и полезный гражданин, а вовсе не те люди, которые в погоне за мимолетным благоволением вашим погубили важнейшие дела государства; таким людям я никак не могу ни завидовать, ни считать их за граждан, достойных нашего государства; скажу даже более: если бы кто-нибудь спросил меня: «Скажи, пожалуйста, а ты сам что́ хорошего сделал для нашего государства?» – я, конечно, мог бы, граждане афинские, сказать и о триерархиях, и о хорегиях, и о денежных взносах, и о выкупе пленников^41, и о других своих подобных же заслугах, (71) но все-таки я ни о чем подобном не стал бы говорить, но вместо этого сказал бы только, что в своей политической деятельности я совершенно не допускаю такого образа действий, как они; что, хотя я, вероятно, сумел бы, как и другие, и выступать с обвинениями, и говорить угодливые речи, и предлагать отобрание имущества и вообще делать то же, что делают они, я никогда не ставил себе задачей так поступать и не увлекался ни корыстью, ни честолюбием; но что всегда говорю такие речи, которые меня самого ставят в ваших глазах ниже, чем многих других, но которые вам, если бы только вы слушались меня, дали бы возможность сделаться более сильными: так, вероятно, можно мне выразиться, не возбуждая зависти. (72) Да, по моему мнению, и не подходит для честного гражданина изыскивать такие политические средства, которые мне самому давали бы возможность сразу же выдвинуться на первое место между вами, а вас сделали бы самыми последними из всех. Нет, честным гражданам надлежит направлять свою политическую деятельность к тому, чтобы вместе с ней возрастало могущество государства, и все ораторы должны всегда предлагать самое лучшее, а не самое легкое: к легчайшему придет ведь природа сама, а к наилучшему должен вести, поучая своим словом, честный гражданин.

(73) Я слыхал уже и такого рода замечание одного человека, что говорю я всегда самое лучшее, но что с моей стороны это все – одни только слова, между тем как государству нужны дела и какое-нибудь проведение их в жизнь. А ка́к я смотрю на этот вопрос, я выскажу вам совершенно откровенно. В обязанности человека, подающего вам советы, по-моему даже и не входит ничего другого, как только высказать вам наилучшую мысль. И что это так именно и есть, я думаю, мне удастся без труда вам показать. (74) Вы ведь, конечно, знаете, как однажды известный Тимофей^42 произнес перед вами в Народном собрании речь о том, что надо идти на помощь и спасать эвбейцев, – это было тогда, когда фиванцы хотели поработить их – и в этой речи он выразился приблизительно так: «Как же это, скажите пожалуйста, – говорил он, – фиванцы вот уже у вас на острове, а вы еще только совещаетесь, ка́к с ними быть и что́ надо делать? Разве не заполните, граждане афинские, моря триерами? не встанете сейчас же с мест и не поспешите в Пирей? не спустите на воду кораблей». (75) И вот, если сказал это Тимофей, то выполнили это вы; вследствие этих совместных усилий успех и был достигнут. Но как бы прекрасно он ни сказал тогда (а так именно он и сказал), если бы вы отнеслись к делу легкомысленно и никак не откликнулись на его призыв, разве осуществилось бы тогда хоть какое-нибудь из тех дел, которые удалось тогда совершить нашему государству? Да никоим образом! Вот так же обстоит дело и со всем тем, о чем говорю я или о чем скажет тот или иной оратор: дел ищите у самих себя, а речей наилучших, какие кто сумеет сказать^43, – у выступающего оратора. (76) Теперь я хочу, прежде чем сойти с трибуны, указать вам в главных чертах сущность моего предложения. По-моему, нужно вносить деньги; нужно содержать в порядке имеющееся в наличности войско, исправляя недостатки, какие в нем находите, но отнюдь не распускать его в полном составе, какие бы обвинения ни высказывал кто-нибудь против него; надо отправлять послов во все стороны^44 с тем, чтобы разъяснять, ободрять и принимать меры. Помимо же всего этого, надо карать людей, берущих взятки при исполнении государственных обязанностей, и преследовать их своей ненавистью повсюду. Это нужно для того, чтобы правильность образа мыслей людей порядочных и заявляющих себя честными гражданами становилась очевидной для всех вообще и для них самих. (77) Если вы будете так относиться к делам и откинете свое равнодушие ко всему, то еще, может быть, – да, может быть, – и теперь положение поправится. Но если вы будете сидеть, выражая свое участие только шумным негодованием или одобрением, а когда нужно будет что-нибудь делать, будете уклоняться от этого, тогда я не представляю себе, какая же речь, при вашем нежелании исполнять свои обязанности, могла бы спасти государство.

IX

Третья речь против Филиппа

Введение Либания

Содержание этой речи просто: именно, ввиду того, что Филипп только на словах соблюдает мир, на деле же наносит много вреда, оратор советует афинянам собраться в поход и отразить натиск царя, так как большая опасность нависла и над ними самими, и вообще над всеми греками.

Речь

(1) Много разговоров, граждане афинские, ведется у нас чуть ли не на каждом заседании Народного собрания о тех преступлениях, какие совершает Филипп не только против вас, но и против всех остальных с тех самых пор, как заключил мир, и все, я уверен, могли бы, хоть в действительности и не делают этого, признать своей обязанностью – и говорить, и действовать так, чтобы тот человек прекратил свое надругательство и понес наказание; однако все дела, как я вижу, приведены в такое расстройство и так запущены, что боюсь, не оказался бы, как ни обидно это звучит, правильным такой вывод: если бы все выступающие ораторы желали вносить предложения, а вы голосовать их с одним только расчетом, чтобы привести дела государства, в самое плохое состояние, то и тогда, я думаю, они не могли бы оказаться в худшем положении, чем теперь. (2) Конечно, есть, вероятно, много причин этого, и не от одной только или двух дела пришли в такое состояние, но, коль скоро вы станете правильно разбираться в деле, вы найдете, что вина за это падает главным образом на тех людей, которые предпочитают искать благоволения у народа, чем говорить наилучшее; из них, граждане афинские, некоторые^1 стараются только обеспечить себе средства для достижения известности и силы и нисколько не заботятся о дальнейшем*; они думают поэтому, что и вам не надо об этом заботиться*; другие же выступают с обвинениями и клеветами против руководителей государства и этим образом действий ведут все как раз к тому, чтобы государство казнило само себя и всецело только этим и занималось, а Филиппу чтобы предоставлялась возможность говорить и делать^2, что ему угодно. Такие приемы политической деятельности обычны у вас; но они и приводят к пагубным последствиям. (3) Я со своей стороны прошу вас, граждане афинские, если буду говорить о чем-нибудь откровенно, по правде, отнюдь не гневаться на меня за это. Смотрите на это вот с такой точки зрения. Свободу речи во всех других случаях вы считаете настолько общим достоянием всех живущих в государстве, что распространили ее и на иностранцев, и на рабов, и часто у нас можно увидать рабов, которые с большей свободой высказывают то, что им хочется, чем граждане в некоторых других государствах; но из совещаний вы ее совершенно изгнали. (4) Вследствие этого у вас и получилось, что в Народных собраниях вы напускаете на себя важность и окружаете себя лестью, слушая только угодные вам речи, а когда начинаются затруднения и наступают события, вы оказываетесь уже в крайне опасном положении. Конечно, если вы и сейчас находитесь в таком настроении, тогда мне нечего говорить; но если о своей пользе вы пожелаете слушать речь без всякой лести, тогда я готов говорить. Действительно, если даже дела находятся в крайне плохом состоянии и уже сделано много упущений, все-таки есть еще возможность все их у себя поправить, будь только у вас желание исполнять свой долг. (5) И хоть, может быть, неожиданно то, что я хочу сейчас сказать, но оно верно: самое плохое, что было у нас в прошлом, оказывается для будущего самым благоприятным. Что́ же это такое? А вот что: если сейчас дела находятся в плохом состоянии, то причина этого в том, что вы ничего не исполняли из своих обязанностей – ни малого, ни большого; ведь если бы вы делали все, что следовало, и дела все-таки были в таком положении, вот тогда и надежды не было бы на улучшение. Но в действительности Филипп победил только вашу беспечность и нерадивость, государства же не победил; да и вы не только не побеждены, но даже и не пошевелились с места.

(6)* Конечно, если бы все мы были согласны насчет того, что Филипп ведет войну против нашего государства и нарушает мир, тогда оратору ни о чем другом не нужно было бы говорить и советовать, кроме того только, как всего безопаснее и легче будет нам обороняться; но некоторые высказывают такое странное отношение, что, хотя он захватывает города, держит в своих руках многие из ваших владений и всем людям наносит вред, они все-таки терпеливо выслушивают, ка́к известные люди^3 на заседаниях Народного собрания нередко выступают с утверждением, будто зачинщиками войны являются некоторые из нашей собственной среды; ввиду этого необходимо соблюдать осторожность и держаться в этом вопросе правильного пути. (7) Приходится опасаться, как бы человек, который внесет предложение и посоветует нам обороняться, не подвергся обвинению в том, что он является зачинщиком войны. Поэтому я в первую очередь и говорю об этом и хочу точно установить, от нас ли сейчас зависит решение вопроса о том, ка́к нам быть – соблюдать ли мир или вести войну*.

(8) Конечно, если есть возможность государству хранить мир и это от нас зависит, – с этого я начну, – тогда я отвечаю, что надо нам хранить мир, и, кто это говорит, тот, по-моему, должен вносить письменные предложения, действовать в этом духе и не допускать обмана. Но, если наш противник, держа в руках оружие и имея вокруг себя большое войско, только прикрывается перед вами словом «мир», между тем как собственные его действия носят все признаки войны, что́ тогда остается, как не обороняться? Если же вам угодно при этом, подобно ему, говорить, будто вы сохраняете мир, тогда я не возражаю. (9) Ну, а если кто-нибудь за мир считает такое положение, при котором тот человек получит возможность покорить всех остальных, чтобы потом пойти на нас, то он, прежде всего, не в своем уме; затем, он говорит про такой мир, который имеет силу только по отношению к тому человеку с вашей стороны, а не по отношению к вам с его стороны. А вот такой мир как раз и старается купить Филипп, затрачивая все расходуемые им деньги, – чтобы самому вести войну с вами, а с вашей стороны не встречать сопротивления.

(10) Но, конечно, если мы хотим дожидаться того времени, когда он сам призна́ется, что ведет войну, тогда мы самые глупые люди, потому что, если даже он будет идти на самую Аттику, хотя бы на Пирей, он и тогда не будет говорить этого, как можно судить по его образу действий в отношении к остальным. (11) Вот так, например, олинфянам он объявил, когда находился в 40 стадиях^4 от их города, что остается одно из двух – либо им не жить в Олинфе, либо ему самому в Македонии; а между тем ранее, если кто-нибудь обвинял его в чем-либо подобном, он всегда выражал негодование и отправлял послов, чтобы представить оправдания на этот счет. Вот так же и в Фокиду^5 отправлялся он, словно к союзникам, и даже послы фокидян сопровождали его в походе, а у нас большинство ораторов упорно твердило, что фиванцам не поздоровится от его прохода^6. (12) Далее, вот так же и Феры^7 захватил он недавно, придя в Фессалию в качестве друга и союзника; наконец, и вот к этим несчастным орейцам^8 он послал свое войско, как говорил, из чувства расположения к ним, чтобы их проведать: он будто бы слышал, что у них нездоровое состояние и происходит смута, а долг истинных союзников и друзей помогать в таких затруднительных обстоятельствах. (13) Так вот, – если тех, которые не могли принести ему никакого вреда и только, может быть, приняли бы меры для предотвращения от себя несчастья, он предпочитал обманывать, чем открыто предупреждать еще до начала враждебных действий, – неужели же после этого вы еще думаете, что с вами он начнет войну только после предварительного ее объявления, а тем более в такое время, пока вы сами еще будете так охотно позволять себя обманывать? (14) Да не может этого быть! В самом деле, раз вы сами, страдающие от него, не заявляете против него никаких жалоб, а обвиняете некоторых^9 из своей же среды, тогда с его стороны было бы величайшей на всем свете глупостью прекратить между вами взаимные споры и распри и вызвать вас на то, чтобы вы обратились против него, а вместе с тем отнять и у людей, состоящих у него на жалованье, возможность отвлекать вас речами о том, будто он не ведет войны против нашего государства.

(15) Но есть ли, – скажите ради Зевса, – хоть один здравомыслящий человек, который по словам, а не по делам стал бы судить о ком-нибудь, соблюдает ли он мир, или ведет войну с ним? Конечно, нет ни одного такого! Так вот с самого начала, когда только что был заключен мир^10, когда Диопиф еще не принимал начальства, и люди, находящиеся сейчас в Херсонесе, еще не посылались туда, Филипп уже пытался занять Серий и Дориск и выгнать из Серрийской крепости и Святой горы воинов, которых поставил там ваш полководец^11. (16) А если он действовал так, то что́ это значило? Ведь он присягал соблюдать мир^12. И никто пусть не возражает: «Что́ за важность? Какое до этого дело нашему государству?» – Нет, было ли это мелочью, или до этого вам не было совсем никакого дела, это уж будет другой вопрос; но благочестие и справедливость, – в малом ли их нарушают или в большом, – имеют всегда одинаковое значение. Вот и сейчас, когда он посылает наемников в Херсонес, который и царь^13, и все греки признали вашим владением, и когда сам соглашается, что оказывает помощь, и даже присылает об этом письма, – скажите, пожалуйста, что́ значат эти действия? (17) Он утверждает, будто не воюет; но я не только не могу согласиться, что, действуя таким образом, он соблюдает условия мира, заключенного с вами, но даже и тогда, когда он пытался овладеть Мегарами^14, устраивал тирании на Эвбее^15, когда теперь предпринимает поход против Фракии^16, ведет происки в Пелопоннесе^17, словом, всегда, когда он для достижения своих целей действует при помощи вооруженной силы, я утверждаю, что все эти действия являются нарушением мира и означают войну против вас; или, может быть, и про людей, которые устанавливают осадные машины, вы до тех пор будете утверждать, что они соблюдают мир, пока они не подведут эти машины к самым стенам! Но вы этого не станете утверждать^18, потому что, кто устраивает и подготовляет такие средства, чтобы захватить меня, тот воюет против меня, хотя бы он еще не метал ни камня, ни стрелы^19. (18) Итак, что же может вам угрожать в случае чего-нибудь такого?20 А вот что: будет для вас потерян Геллеспонт; неприятель, воюющий с вами, сделается властелином Мегар и Эвбеи; пелопоннесцы станут его сторонниками. Так как же после этого про человека, который развивает такие действия против нашего государства, я буду говорить перед вами, будто он соблюдает мир? (19) Нет, никогда! Но я считаю, что с того самого дня, как он разгромил фокидян^21, он уже и ведет против нас войну. А вы поступите, я думаю, благоразумно, если немедленно примете меры к обороне; если же оставите дело так, то потом, если и пожелаете, уж не будете в состоянии, мне кажется, сделать даже этого. И я настолько расхожусь во взглядах с остальными советниками, граждане афинские, что, по моему убеждению, сейчас должен идти вопрос даже не о Херсонесе и не о Византии: (20) им надо, конечно, помочь и принять меры, чтобы они не пострадали, *находящимся там сейчас воинам надо послать все, в чем они нуждаются, *но думать надо обо всех вообще греках, так как всем им, по-моему, угрожает большая опасность. Я хочу сейчас рассказать вам, почему я так боюсь за целость государства, и тогда, если мой расчет правилен, вы можете воспользоваться этими соображениями и позаботиться как-нибудь, если уж не хотите обо всех вообще, то по крайней мере хотя бы о самих себе, а если найдете мои слова пустыми и нелепыми, то ни теперь, ни после не смотрите на меня, как на человека в здравом уме.

(21) Так вот о том, что Филипп из малого и ничтожного, каким был первоначально, сделался великим; что греки относятся друг к другу с недоверием и враждою; что гораздо более невероятным было для него тогда сделаться таким сильным из прежнего ничтожества, чем теперь, когда уже так много он захватил в свои руки и подчинил себе остальное, и вообще обо всем, что я мог бы сказать в этом роде, я умолчу. (22) Но я вижу, что все люди, начиная с вас самих, уступили ему то самое, из-за чего до сих пор во все времена велись все войны между греками. Что же это такое? Это возможность делать что ему угодно и прямо так поодиночке обирать и грабить каждого из греков и порабощать государства, производя на них нападения. (23) А между тем простатами^22 над греками в течение семидесяти трех лет были вы; были простатами в течение двадцати девяти лет лакедемоняне^23; достигли некоторой силы и фиванцы в течение вот этого последнего времени, после битвы при Левктрах^24. Но все-таки ни вам, ни фиванцам, ни лакедемонянам еще никогда, граждане афинские, не предоставлялось греками такого права – делать что вам вздумается – ничуть не бывало! (24) Но с вами – или, лучше сказать, с афинянами тех времен, – из-за того только, что к некоторым, как казалось, они относились свысока, все – даже и те, которые сами ни в чем не могли вас упрекнуть, – считали нужным воевать совместно с обиженными; точно так же опять-таки и с лакедемонянами, когда они, получив главенство и достигнув такого же могущества, как и вы, стали злоупотреблять своей властью и пытались слишком грубо нарушать установившийся порядок^25, тогда все начали войну – даже и те, которые ни в чем не могли упрекнуть их. (25) Да что же говорить об остальных? Мы сами с лакедемонянами, хотя первоначально не могли бы указать ни одного случая каких-нибудь обид друг против друга, но все-таки, если видели в чем-нибудь обиды для остальных, считали нужным из-за этого вести между собой войну. Однако все проступки, совершенные как лакедемонянами за те тридцать лет, так и нашими предками за семьдесят лет, не могут равняться, граждане афинские, с теми обидами, которые нанес грекам Филипп в течение тринадцати неполных лет^26, за время, когда он выделяется из ряда остальных, или, лучше сказать, они не составляют и малой доли того, что сделано им. *И это легко показать в коротких словах*. (26) Я не говорю про Олинф, Мефону, Аполлонию^27 и про тридцать два города во Фракии^28, которые он разорил все с такой жестокостью^29, что даже если подойдешь близко к этим местам, затрудняешься сказать, жили ли когда-нибудь в них люди. Обхожу молчанием также и то, что племя фокидян, столь сильное прежде, теперь уничтожено^30. А в каком положении Фессалия? Разве не уничтожил он там государств и демократического правления и не установил четверовластий^31, чтобы жители были рабами не только по городам, но и по племенам? (27) А города на Эвбее разве уж не управляются тиранами^32 и притом города на острове поблизости от Фив и от Афин? Разве в письмах он не пишет определенно: «А у меня – мир с теми людьми, которые хотят меня слушаться»? И он не только в письмах так выражается, но и на деле поступает не иначе: вот он направился к Геллеспонту, раньше ходил против Амбракии^33, подчинил себе Элиду, такое значительное государство в Пелопоннесе, сделал недавно покушение на Мегары – словом, ни Греция, ни варварская земля не могут насытить жадности этого человека. (28) И мы, все греки, видим это и слышим и все-таки не отправляем друг к другу по этому поводу послов, не выражаем даже негодования, но находимся в таком жалком состоянии, такими рвами окопались одни от других у себя в городах, что вплоть до сегодняшнего дня не можем привести в исполнение ни одной полезной или необходимой нам меры, не можем сплотиться и заключить какого-нибудь союза взаимной помощи и дружбы. (29) Вместо этого мы равнодушно смотрим на то, как усиливается этот человек, причем каждый из нас, на мой по крайней мере взгляд, считает выигрышем для себя то время, пока другой погибает, и никто не заботится и не принимает мер, чтобы спасти дело греков, так как всякий знает, что Филипп, словно какой-то круговорот напастей – приступ лихорадки или еще какого-нибудь бедствия, – приходит вдруг к тому, кто сейчас воображает себя очень далеким от этого. (30) При этом вы знаете также и то, что, если греки терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от нас, то они переносили эти обиды все-таки от истинных сынов Греции, и всякий относился тогда к этому таким же точно образом, как если бы, например, законный сын, вступивший во владение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и неправильно: всякий почел бы его заслуживающим за это самое порицания и осуждения, но никто не решился бы говорить, что он не имел права это делать как человек посторонний или не являющийся наследником этого имущества. (31) А вот если бы раб или какой-нибудь подкидыш стал расточать и мотать достояние, на которое не имел права, тогда – о Геракл! – насколько же более возмутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом, хотя он не только не грек и даже ничего общего не имеет с греками, но и варвар-то он не из такой страны, которую можно было бы назвать с уважением, но это – жалкий македонянин, уроженец той страны, где прежде и раба порядочного нельзя было купить. (32) Но чего же еще не хватает ему до последней степени наглости? Да помимо того, что он разорил города, разве он не устраивает пифийские игры, общие состязания всех греков, и, когда сам не является на них, разве не присылает своих рабов руководить состязаниями в качестве агонофетов?34 *Разве не завладел Пилами^35 и проходами, ведущими к грекам, и не занимает эти места своими отрядами и наемниками? Разве не присвоил себе также и права первым вопрошать бога, отстранив от этого нас, фессалийцев, дорян и остальных амфиктионов, – права, которым даже и греки не все пользуются?* (33) Разве не предписывает он фессалийцам, какой порядок управления они должны у себя иметь? Разве не посылает наемников – одних в Порфм^36, чтобы изгнать эретрийскую демократию, других – в Орей, чтобы поставить тираном Филистида? Но греки, хоть и видят это, все-таки терпят, и мне кажется, они взирают на это с таким чувством, как на градовую тучу: каждый только молится, чтобы не над ним она разразилась, но ни один человек не пытается ее остановить. (34) И никто не защищается не только против тех оскорблений, которым подвергается от него вся Греция, но даже и против тех, которые терпит каждый в отдельности. Это уже последнее дело! Разве он не предпринимал похода на Амбракию и Левкаду^37, – города, принадлежащие коринфянам? Разве не дал клятвенного обещания этолийцам передать им Навпакт, принадлежащий ахейцам?38 Разве у фиванцев не отнял Эхин^39 и разве не отправляется теперь против византийцев^40, своих собственных союзников? (35) Разве у нас – не говорю уж об остальном – он не завладел крупнейшим нашим городом на Херсонесе, Кардией?41 И вот, хотя мы все страдаем от такого отношения к себе, мы все еще медлим, проявляем малодушие и смотрим на соседей, полные недоверия друг к другу, а не к тому, кто всем нам наносит вред. Но если этот человек относится ко всем с такой наглостью теперь, то ка́к вы думаете, что́ же он станет делать тогда, когда подчинит своей власти каждого из нас поодиночке?

(36) Что́ же в таком случае за причина этого? Ведь конечно, не без основания и не без достаточной причины тогда все греки с таким воодушевлением относились к свободе, а теперь так покорно терпят рабство. Да, было тогда, было, граждане афинские, в сознании большинства нечто такое, чего теперь уже нет, – то самое, что одержало верх и над богатством персов, и вело Грецию к свободе, и не давало себя победить ни в морском, ни в сухопутном бою; а теперь это свойство утрачено, и его утрата привела в негодность все и перевернула сверху донизу весь греческий мир. (37) Что́ же это такое было? *Да ничего хитрого и мудреного, а только то, что* людей, получавших деньги с разных охотников до власти и совратителей Греции, все тогда ненавидели, и считалось тягчайшим позором быть уличенным в подкупе; виновного в этом карали величайшим наказанием *и для него не существовало ни заступничества, ни снисхождения.* (38) Поэтому благоприятных условий во всяком деле, которых судьба часто дает и нерадивым против внимательных* и ничего не желающим делать против исполняющих все, что следует*, нельзя было купить ни у ораторов, ни у полководцев, равно как и взаимного согласия, недоверия к тиранам и варварам и вообще ничего подобного. (39) А теперь все это распродано, словно на рынке, а в обмен привезены вместо этого такие вещи, от которых смертельно больна вся Греция. Что́ же это за вещи? Зависть к тому, кто получил взятку, смех, когда он сознается^42, *снисходительность к тем, кого уличают,* ненависть, когда кто-нибудь за это станет порицать, – словом все то, что связано с подкупом. (40) Ведь что касается триер, численности войска и денежных запасов, изобилия всяких средств и вообще всего, по чему можно судить о силе государства, то теперь у всех это есть в гораздо большем количестве и в больших размерах, чем у людей того времени. Но только все это становится ненужным, бесполезным и бесплодным по вине этих продажных людей.

(41) Что положение у нас теперь именно таково, это вы сами, конечно, видите, и вам вовсе не требуется моего свидетельства; а что в прежние времена положение было совсем противоположное, это я вам сейчас покажу, приводя не свои собственные слова, а надпись, которую ваши предки занесли на медную доску и поставили на Акрополе* не для того, чтобы самим от нее иметь какую-нибудь пользу (они и без этой надписи были проникнуты сознанием своего долга), но для того, чтобы в ней вы имели для себя напоминание и пример того, как строго надо относиться к подобным делам. (42) Так что́ же говорит эта надпись?* «Арфмий, сын Пифонакта, зелеец^43, – вот что значится тут, – да будет лишенным гражданской чести и врагом народа афинского и союзников – сам и весь его род». Затем приводится и вина, за которую постигло его это наказание: «за то, что он привез золото от мидян^44 в Пелопоннес». Такова эта надпись. (43) Так вот представьте себе, ради богов, *и вдумайтесь сами про себя*, что́ имели в виду афиняне того времени, если они так поступали, и какое значение придавали они этому. Какого-то зелейца Арфмия, раба царя^45 (Зелея ведь в Азии), за то только, что он, исполняя волю своего господина, привез золото в Пелопоннес, даже не в Афины, они объявили в надписи самого и весь его род врагами своими и союзников и лишенными гражданской чести. (44) А это не то, что просто можно бы назвать лишением гражданской чести. В самом деле, какое значение это могло бы иметь для зелейца если бы на него не должны были распространяться общие права в Афинах?46 *Но дело здесь вовсе не в этом.* А в законах об убийствах есть оговорка насчет таких лиц, для которых в случае их убийства законодатель^47 не допускает судебного разбирательства, *но которых считает позволительным убить*; там сказано так: «И пусть умрет лишенным чести». Это именно значит, что кто убьет одного из таких людей, остается чист. (45) Таким образом, в те времена люди считали своей обязанностью заботиться о спасении всех вообще греков; иначе, если бы они не смотрели на дело с такой именно точки зрения, их не беспокоило бы то, что в Пелопоннесе кто-то кого-то подкупает и совращает. Но они наказывали и подвергали возмездию тех, кого замечали в этом, таким способом, что заносили их имена на доску^48. Вот от этого-то Греция естественно и была страшна варвару, а не варвар грекам. (46) Но не то теперь. Вы совсем не так относитесь и к подобным делам, и вообще ко всему остальному, а ка́к?* Вы сами знаете: к чему во всем обвинять одних вас? А приблизительно так же и ничуть не лучше вас относятся и все остальные греки, почему я и говорю, что настоящее положение вещей требует и большого внимания, и доброго совета. Какого?* Хотите, чтобы я сказал? А вы не разгневаетесь?49

(47) Далее какое-то странное рассуждение высказывают те люди, которые хотят успокаивать наше государство тем, что будто бы Филипп еще не так силен, как некогда были лакедемоняне; что те главенствовали повсюду^50 над морем и сушей, царя имели своим союзником и перед ними никто не мог устоять; но что все-таки и их отразило наше государство и само не было сокрушено^51. Но я лично думаю, что если во всех отраслях, можно сказать, достигнуты большие успехи и теперешнее положение совершенно не похоже на прежнее, ни одна отрасль не сделала бо́льших успехов и не развилась так сильно, как военное дело^52. (48) Прежде всего тогда лакедемоняне, как я слышу, да и все остальные, в течение четырех или пяти месяцев, как раз в самую лучшую пору года, вторгнутся бывало, опустошат страну *противников* своими гоплитами, то есть гражданским ополчением^53, и потом уходят обратно домой. Это был до такой степени старинный или, лучше сказать, такой правомерный образ действий, что даже не покупали ни у кого ничего за деньги, но это была какая-то честная и открытая война. (49) Теперь же вы, конечно, видите, что большинство дел погубили предатели и ничего не решается выступлениями на поле битвы или правильными сражениями; наоборот, вы слышите, что Филипп проходит, куда ему угодно, не с помощью войска гоплитов, но окружив себя легковооруженными, конницей, стрелками, наемниками – вообще войсками такого рода^54. (50) Когда же с этими войсками он нападет на людей, страдающих внутренними недугами, и никто не выступит на защиту своей страны вследствие взаимного недоверия, вот тогда он установит военные машины и начнет осаду. И я не говорю уж о том, что ему совершенно безразлично, зима ли стоит в это время или лето, и он не делает изъятия ни для какой поры года и ни в какую пору не приостанавливает своих действий. (51) Все, конечно, должны знать и учитывать это обстоятельство, и потому нельзя подпускать войну в свою землю, нельзя оглядываться на простоту тогдашней войны с лакедемонянами, чтобы не сломать шею, дав себя сбросить с коня; но надо оберегать себя мерами предосторожности и военными приготовлениями, держа врага на возможно более далеком расстоянии от себя, следя за тем, чтобы он не двинулся из своей страны, а не ждать того, когда придется вступать с ним в борьбу, схватившись уже грудь с грудью. (52) Правда, с военной точки зрения у нас есть много естественных преимуществ, но, конечно, граждане афинские, при том лишь условии, если у нас будет желание делать то, что нужно, – именно, природные свойства его страны, которую можно свободно грабить и разорять во многих местах, да и еще тысячи других преимуществ; зато к борьбе он подготовлен лучше нас. (53) Однако нужно не только понимать это и не только военными действиями оборонять себя от него, но надо также сознанием и всем помышлением возненавидеть ораторов, выступающих за него перед вами, имея в виду, что невозможно одолеть внешних врагов государства, пока не покараете пособников их внутри самого государства. (54) А этого, клянусь Зевсом и всеми другими богами, вы не в силах будете сделать, *да и не хотите*, но вы дошли до такой глупости или безумия, или чего-то такого, чего я не умею даже назвать (часто на мысль мне приходило даже опасение, не божество ли какое-нибудь преследует дела нашего государства), что ради ли перебранки или из зависти, или ради потехи, или безразлично по какому случайному поводу, – вы велите говорить людям продажным (из которых иные и отрицать не стали бы, что они действительно таковы) и вы смеетесь, когда они кого-нибудь осыпят бранью. (55) И еще не в этом весь ужас, хотя и это само по себе ужасно. Но этим людям вы предоставили возможность даже с большей безопасностью заниматься политическими делами, чем ораторам, защищающим вас самих. Однако посмотрите, сколько гибельных последствий готовит вам это желание слушать подобных людей. Я расскажу вам дела, которые всем вам будут знакомыми.

(56) В Олинфе среди политических деятелей одни держали сторону Филиппа – и они во всем были его пособниками, – другие же, одушевленные наилучшими намерениями, старались всеми силами спасти своих сограждан от порабощения. Так которые же из этих людей погубили свое отечество? Которые предали своих всадников^55 и этим предательством привели к гибели Олинф? Это приверженцы Филиппа, те люди, которые пока существовал еще этот город, опутывали такими сикофантскими происками и осыпали такими клеветами ораторов, подававших честные советы, что, например, убедили народ олинфский даже изгнать Аполлонида^56.

(57) Впрочем, не у них одних такое отношение причинило всевозможные беды; нет, это бывало и в других местах. Так в Эретрии после изгнания Плутарха^57 с его наемниками народ имел в своих руках власть и в этом городе, и в Порфме^58. Тогда одни склонялись в политике на вашу сторону, другие на сторону Филиппа. И вот, большею частью или, вернее сказать, почти все время слушая только этих последних, злополучные и несчастные эретрийцы под конец согласились изгонять тех самых людей, которые в речах отстаивали их же пользу. (58) Тогда Филипп, этот союзник их, прислал к ним Гиппоника с тысячей наемников, разрушил стены Порфма и поставил троих лиц в качестве тиранов: Гиппарха, Автомедонта и Клитарха^59, а после этого он выгнал из страны жителей, когда они уже дважды хотели найти себе спасение, – *сперва он послал для этой цели наемников под начальством Еврилоха, в другой раз – под начальством Пармениона*.

(59) Да к чему тут особенно много распространяться? В Орее^60 в пользу Филиппа действовали (и это было всем известно) Филистид, Менипп, Сократ, Фоант и Агапей – те самые, которые теперь держат город в своей власти; между тем некто Евфрей, – проживавший одно время здесь у нас^61, – хлопотал о том, чтобы жители оставались свободными и не были ни у кого рабами. (60) Каким вообще оскорблениям и унижениям подвергался со стороны народа этот человек, можно было бы много говорить. Но вот за год до взятия города, разгадав замыслы Филистида и его сообщников, он подал заявление^62, обвиняя их в предательстве. Но тогда собралась возбужденная толпа людей, имея своим хорегом и пританом^63 Филиппа, схватила Евфрея и отвела его в тюрьму под предлогом того, будто бы он устраивает смуту в государстве. (61) Народ же орейский видел это, но вместо того, чтобы помогать ему, а тех запороть на колоде^64, на тех не гневался, а про него говорил, что поделом ему это терпеть, и даже злорадствовал по этому поводу. После этого те уже с полной свободой, какой им только и нужно было, повели дело к тому, чтобы город был взят, и стали подготовлять осуществление этого. Из народа же хотя некоторые и видели это, но молчали, пораженные ужасом, помня о той участи, какая постигла Евфрея. У всех было настолько подавленное состояние, что даже под надвигавшейся угрозой такого несчастья никто не осмеливался проронить и слова до тех самых пор, пока к стенам не подступили враги уже в полной боевой готовности. Тут одни взялись за оборону, другие обратились к предательству. (62) И вот, когда город был взят так позорно и подло, эти последние сделались правителями и тиранами; тех же людей, которые тогда ради собственного спасения готовы были что угодно сделать с Евфреем, они частью изгнали, частью перебили, а Евфрей этот закололся сам^65, на деле засвидетельствовав, что честно и бескорыстно стоял за своих сограждан против Филиппа.

(63) «В чем же причина, – может быть, возникает у вас недоумение, – почему и олинфяне, и эретрийцы, и орейцы охотнее слушали ораторов, говоривших в пользу Филиппа, чем тех, которые говорили в пользу их же самих?» Да в том же самом, в чем и у вас: ведь люди, которые руководятся в своих речах наилучшими побуждениями, иногда даже при желании не могут сказать вам ничего приятного, потому что всю заботу им приходится обращать на спасение государства; наоборот, эти люди уже самым своим угодничеством действуют на руку Филиппу. (64) Те предлагали делать взносы, а эти говорили, что в этом нет никакой надобности; те – что надо воевать и относиться с недоверием, а эти – что надо соблюдать мир, – и так до тех пор, пока не оказались в плену. Да и во всем остальном, мне думается, дело шло таким же образом, – не стану уж рассказывать всего шаг за шагом. Одни говорили так, чтобы угождать, *и старались не доставлять никакой неприятности*, другие говорили то, что должно было принести спасение, *но этим навлекали на себя вражду*. А многое, особенно под конец, народ допускал и не так, ради удовольствия, и не по неведению, а покоряясь необходимости, когда видел, что в целом уже все потеряно. (65) Вот этого самого, клянусь Зевсом и Аполлоном, я и боюсь, – не случилось бы и с вами, когда при тщательном подсчете всего вы придете к сознанию, что вам ничего уж нельзя поделать. *И когда я вижу людей, вовлекающих вас в это, я не робею, а чувствую стыд, так как сознательно или бессознательно они вовлекают государство в тяжелое положение*. Только пусть никогда, граждане афинские, наше государство не дойдет до этого: умереть десять тысяч раз лучше, чем сделать что-нибудь из лести перед Филиппом *и покинуть кого-либо из ораторов, имевших в виду вашу пользу*. (66) Да, хорошую награду получил теперь народ орейцев за то, что дал руководить собой друзьям Филиппа, а Евфрея отстранял; хорошую награду получил народ эретрийцев за то, что ваших послов отослал^66, а себя отдал во власть Клитарха: он находится в рабстве, избивается бичами, подвергается *пыткам и* казням. Хорошо пощадил Филипп и олинфян – тех, которые избрали в гиппархи Ласфена^67, а Аполлонида изгнали. (67) Глупость и малодушие – обольщать себя такими надеждами и, принимая негодные решения, не желая делать ничего, что следует, но слушаясь ораторов, говорящих на пользу врагам, воображать, будто мы живем в таком большом государстве, которому не страшна никакая опасность, как бы велика она ни была. (68) Да кроме того, ведь позором будет, если когда-нибудь впоследствии придется сказать: «Кто бы мог подумать, что это случится?! Конечно, клянусь Зевсом, надо было вот то-то и то-то сделать, а того да другого не делать». – Да, много средств, вероятно, указали бы теперь олинфяне таких, которые могли бы спасти их от гибели, если бы тогда они это предвидели. Много могли бы указать орейцы, много фокидяне, много и все вообще, кто теперь уже погибли. (69) Но какая же им от этого польза? Пока кузов корабля будет еще цел, – большой ли он или малый, – до тех пор и матрос, и кормчий, и любой человек на нем без различия должны быть наготове и следить за тем, чтобы никто – ни сознательно, ни бессознательно – не опрокинул судна; но когда вода захлестнет, тогда уж ни к чему все старание. (70) Вот так же и с нами, граждане афинские, – пока мы еще целы и владеем величайшим государством, богатейшими средствами, прекраснейшей славой, может быть, иной человек, сидя здесь, уже хотел бы спросить: «Что же нам делать?» Я, клянусь Зевсом, расскажу об этом и даже внесу письменное предложение, так что, если вам будет угодно, вы утвердите его своим голосованием. Прежде всего, надо самим обороняться и готовиться, – я имею в виду подготовку триер, денег и воинов^68. Ведь если даже все остальные согласятся быть рабами, нам во всяком случае нужно бороться за свободу. (71) Так вот, сначала подготовим все это у себя и притом постараемся сделать так, чтобы все это видели, и тогда обратимся с призывом ко всем остальным; будем для разъяснения дела отправлять послов* во все стороны, как то: в Пелопоннес, на Родос, на Хиос, к царю (ведь и его расчетам не противоречит эта задача – не дать Филиппу покорить все своей власти)* – это затем, чтобы, если вам удастся убедить их, они в случае надобности были у вас соучастниками и в опасностях, и в расходах, а если это не удастся, то чтобы хоть выиграть время для действий^69. (72) Поскольку предстоит война против отдельного человека и против силы еще не окрепшего государства, то и это не бесполезно, равно как и те прошлогодние посольства по разным местам Пелопоннеса с обличительными речами – посольства, в которые вместе со мной отправлялись и наш почтеннейший Полиевкт, и Гегесипп^70, *Клитомах, Ликург* и прочие послы, и этим мы тогда заставили его остановиться и не дали ни пойти на Амбракию^71, ни двинуться в Пелопоннес. (73) Однако, если я предлагаю вам обратиться с призывом к другим, то это отнюдь не значит, чтобы мы сами могли отказываться от принятия всех необходимых мер для собственной обороны. В самом деле, было бы нелепо, отступаясь от защиты своих собственных владений, заявлять, будто заботимся о чужом, и, пренебрегая настоящим, пугать остальных страхом за будущее. Нет, я не предлагаю этого, но зато я настаиваю на том, что воинам в Херсонесе надо посылать деньги и исполнять все другое, чего они просят, надо самим нам готовиться *и делать первыми то, что следует, а тогда уж* и остальных греков созывать и собирать, осведомлять и убеждать. Это является обязанностью государства, обладающего таким значением, как ваше. (74) Если же вы рассчитываете, что Грецию спасут или халкидяне, или мегарцы^72, вам же самим удастся убежать от этих хлопот, то вы неправильно так думаете: довольно будет, если сами они останутся целы – каждый в отдельности. Нет, именно вам надлежит это сделать, так как вам эту почетную задачу стяжали и оставили в наследство ваши предки ценой многих великих опасностей. (75) Если же каждый будет изыскивать средства к исполнению своего желания, но в то же время будет сидеть сложа руки и думать только о том, чтобы самому не делать ничего, тогда, во-первых, он никогда не найдет для этого дела исполнителей, *так как, если бы таковые были, они уже давно бы нашлись, поскольку сами вы ничего не хотите делать, но их нигде нет*; во-вторых, я боюсь, как бы со временем уже необходимость не заставила нас делать сразу все то, чего мы сейчас не хотим.

(76) Итак, вот каково мое мнение: об этом я вношу и письменное предложение. И я думаю, что еще и сейчас наши дела могут поправиться, если оно будет проводиться в жизнь. Впрочем, если кто-нибудь другой может предложить что-нибудь лучшее, чем мое, пусть он говорит и подает свой совет. Но ваше решение, какое вы примете, пусть послужит – да помогут все боги! – нам на пользу.

X

Четвертая речь против Филиппа

Введение Либания

И эта речь имеет одинаковое содержание с предыдущей и не прибавляет ничего нового и особенного, кроме рассуждения о единодушии. Видя враждебное отношение богатых к бедным, Демосфен старается прекратить между ними раздор, причем демократам советует не требовать отобрания в казну имущества богатых, богатым же не возражать против раздачи государственных денег бедным. Кроме того, он убеждает афинян отправить посольство к персидскому царю для переговоров о союзе.

Речь

(1) Признавая вопрос, обсуждаемый вами^1, граждане афинские, и важным, и необходимым для государства, я постараюсь сказать о нем то, что считаю полезным. Конечно, немало ошибок было совершено, и не за короткий срок они накопились, приведя наши дела в расстройство. Но во всем этом, граждане афинские, нет в настоящее время ничего более печального, чем то, что мыслями своими вы далеки от этих дел и уделяете им внимание только в то время, пока сидите здесь, слушая разговоры о них, или когда узна́ете какую-нибудь тревожную новость; а затем, едва лишь уйдете отсюда, как ни один из вас уже не только не заботится, но даже и не помнит об этом. (2) Наглость и захватнические наклонности, которые проявляет Филипп в отношении ко всем людям, действительно так велики, как вы о них слышите; а что его нельзя от этого удержать словом и речью перед народом, это, конечно, знает всякий. Кто не имеет никаких других данных, чтобы судить об этом, тот пускай примет в расчет вот что. Мы никогда еще ни в одном случае, где надо было высказаться по вопросу о справедливости, не оказывались побежденными и не бывали признаны неправыми, но всюду всех побеждаем и превосходим силою своего слова. (3) Ну и что́ же – разве от этого у него идут дела плохо, или у нашего государства хорошо? Да ничуть не бывало! Ведь всякий раз, как он после этих речей идет с оружием в руках, готовый смело подвергать опасности все свое достояние, между тем как мы сидим здесь сложа руки – одни, высказав справедливые соображения, другие, прослушав их, – тогда, естественно, я думаю, дела проходят мимо речей, и все обращают внимание не на речи, хотя бы и справедливые, которые мы когда-нибудь высказывали или могли бы теперь высказать, а на то, что мы делаем. А речи не могут спасти никого из тех, кто подвергается насилию; о них уж ни к чему и распространяться. (4) И вот теперь граждане в государствах разбились на две такие части: одни люди не хотят ни держать кого бы то ни было в подчинении путем насилия, ни самим быть чьими-либо рабами, но хотят оставаться гражданами в свободном государстве и под покровительством законов на началах равноправия, а другие, наоборот, стремятся властвовать над согражданами, хотя бы ради этого пришлось самим быть в подчинении у кого-нибудь – у такого человека, с помощью которого, по их расчету, они могли бы добиться своей цели. При этих условиях приверженцы такого человека^2, – люди, стремящиеся к установлению тираний и династий^3, взяли верх повсюду, и я не знаю, остается ли еще хоть одно государство с прочным демократическим управлением, кроме нашего. (5) К тому же верх взяли люди, устраивающие в государствах дела с помощью того человека, и достигли этого всеми средствами, какими сейчас вершатся дела: первое из всех и самое действительное – это то, что они имеют человека, готового для их защиты платить деньги всем, кто нуждается в получении их; второе и ничуть не менее важное – это то, что всегда, в какое бы время им ни потребовалось, у них в распоряжении есть сила, готовая привести к покорности противников. (6) Мы же уступаем им, граждане афинские, не только в этом отношении, но мы не можем даже пробудиться от спячки и похожи на людей, выпивших мандрагоры^4 или еще какого-то снадобья в этом роде. Затем, мне кажется (нужно, я полагаю, говорить правду), этим образом действий мы навлекли на себя такой позор и пренебрежение, что из людей, подвергающихся уже непосредственной опасности, одни спорят с нами насчет гегемонии^5, другие насчет места, где должно состояться заседание союзного совета^6, а некоторые решили обороняться лучше собственными силами, чем действовать заодно с нами^7.

(7) Так для чего же я говорю и распространяюсь так об этом? Конечно, клянусь Зевсом и всеми богами, вовсе не для того, чтобы вызывать против себя озлобление. Нет, я хочу только каждому из вас, граждане афинские, внушить мысль и вселить такое убеждение, что беспечность и легкомыслие, проявляемые изо дня в день, дают себя почувствовать, как в частной жизни, так и в государствах, не сразу же после того, как сделано то или иное упущение, но обнаруживаются в конечном итоге всех дел. (8) Смотрите, что́ было с Серрием и Дориском^8. Это были первые места, потерянные по беспечности после заключения мира; многим из вас они, может быть, даже неизвестны. Между тем, когда захват их был оставлен нами без возражения и даже без внимания, это привело к потере Фракии и союзника вашего Керсоблепта^9. Когда затем Филипп снова увидел, что и это оставляется без внимания и что от вас не посылается туда никакой помощи, он принялся за разрушение Порфма^10 и устроил, как крепкую опору против вас, тиранию насупротив Аттики – на Эвбее^11. (9) Ввиду того, что этому не придавалось значения, чуть не были взяты Мегары^12. Вы и к этому отнеслись совершенно равнодушно и не выразили никакого беспокойства на этот счет, не дали даже ему понять, что не допустите таких действий с его стороны. Тогда он подкупом взял Антроны^13, а немного времени спустя захватил власть в Орее^14. (10) Еще о многом я уж не упоминаю, как то: о Ферах^15, о походе на Амбракию, о резне в Элиде и о тысячах других дел; говоря об этом, я вовсе не имел в виду перечислить всех пострадавших от насилий и обид со стороны Филиппа, но только хотел вам показать, что Филипп не перестанет наносить обиды всем людям, а некоторые области даже подчинять своей власти, если кто-нибудь его не остановит.

(11) Есть^16 такие люди, которые имеют обыкновение, еще не выслушав рассказа о положении дел, сейчас же спрашивать: «Так что же надо делать?» Но спрашивают они вовсе не для того, чтобы, услыхав на это ответ, что-нибудь сделать (тогда они были бы самыми полезными людьми на свете), но только чтобы отделаться от оратора. Но все-таки нужно сказать, что следует делать. Прежде всего, граждане афинские, вам надо твердо признать самим про себя то, что Филипп ведет войну против нашего государства и что мир он уже нарушил; что он относится к нам недружелюбно и является врагом всему нашему государству и даже самой почве государства – прибавлю еще – и богам, обитающим в городе (да погубят они его окончательно!), но ни с кем не воюет он так ожесточенно, как с свободным государственным строем, ни против кого не питает таких злобных замыслов и ни о чем вообще не хлопочет он так усердно, как о том, чтобы низвергнуть этот строй. (12) И сейчас это приходится ему делать до некоторой степени в силу необходимости^17. В самом деле, рассчитывайте это так. Он хочет властвовать, а в этом он видит противников только в одних вас. Преступления против вас совершает он уже с давних пор и это сам отлично знает. Владея вашим прежним достоянием, он через это обеспечивает себе обладание всем остальным: так если бы он упустил из рук Амфиполь и Потидею, тогда не мог бы и оставаться у себя на родине. (13) Таким образом он знает обе эти вещи: и то, что сам имеет враждебные замыслы против вас, и то, что вы это замечаете. Но поскольку он считает вас за благоразумных людей, он и думает, что вы вправе его ненавидеть. Помимо этих столь важных соображений^18, он знает отлично, что, если даже он всех остальных подчинит себе, никакое владение не будет у него прочным, пока у вас будет демократическое правление, но что, если только его самого постигнет какая-нибудь неудача, каких много может случиться с человеком, тогда все находящиеся сейчас в насильственном подчинении у него придут к вам и у вас будут искать себе прибежища. (14) Ведь вы по природе не имеете такого свойства, чтобы самими польститься на чужое и забрать в руки власть, а наоборот, – способны помешать другому в захвате ее и отнять у похитителя, и вообще готовы оказать противодействие любому, кто стремится к власти, и всех людей готовы сделать свободными. Поэтому он и не хочет, чтобы выгодам его положения угрожала стоящая наготове свежая сила приносимой вами свободы^19, и расчет его не плохой и не напрасный. (15) Таким образом в первую очередь нужно вот что – признать, что он враг свободного государственного строя и демократии и враг непримиримый; во-вторых, надо ясно себе представлять, что все решительно свои теперешние действия и все замыслы он направляет именно против нашего государства. Нет ведь между вами ни одного настолько непонятливого человека, который мог бы вообразить, что Филипп стремится завладеть только трущобами во Фракии (в самом деле, как же иначе можно было бы назвать Дронгил, Кабилу, Мастиру и все те местечки, которыми он, как говорят, сейчас владеет?) и что ради приобретения их терпеливо переносит и труды, и непогоды, и крайние опасности, (16) но что не гонится за обладанием афинскими гаванями, верфями, триерами, *серебряными рудниками, такими большими доходами*, всем местоположением и славой – не дай бог ни ему, ни кому-либо другому подчинить наше государство и сделаться властелином над всем этим! – и что всем этим он предоставит владеть вам, а ради проса да полбы, спрятанных во фракийских погребах, проводит зиму в этой яме. (17) Быть этого не может! Нет, и это, и все остальное он предпринимает ради того только, чтобы завладеть местами здесь. Так вот каждый из вас должен знать это и отчетливо представлять себе, и потому нельзя, клянусь Зевсом, от оратора, выступающего с наилучшими советами и соблюдающего полную справедливость, требовать, чтобы он внес письменное предложение с объявлением войны: этого могут требовать только люди, которые желают найти, с кем бы начать войну, а не действуют на благо государства. (18) Да вот смотрите. Если бы при первом же случае, когда Филипп нарушил мир, или хоть при втором, или при третьем (таких ведь случаев, следовавших один за другим, было много) кто-нибудь внес письменное предложение о том, что надо воевать с ним, а Филипп вот так же, как и теперь, когда никто из вас не вносит предложения о войне, оказывал помощь жителям Кардии^20, – разве тогда не был бы тотчас же схвачен человек, написавший такое предложение, и разве не стали бы все обвинять его в том, что из-за него Филипп подал помощь жителям Кардии? (19) Поэтому не ищите, на кого обратить свою ненависть за те преступления, которые совершает Филипп, и кого отдать на растерзание его наемникам; а если вынесете постановление, что надо вести войну, тогда уж не думайте спорить между собой о том, нужно или не нужно было вам это делать, но каким способом ведет войну он, таким же ведите и вы по его примеру, тех, кто уже сейчас обороняется^21, снабжайте деньгами и всем, в чем они нуждаются, а сами делайте взносы, граждане афинские, и снаряжайте войско, быстроходные триеры, лошадей, корабли для перевозки конницы и вообще все, что требуется для войны. (20) Ведь смешно сказать, как сейчас мы относимся к делам, и сам Филипп, я думаю, не мог бы пожелать, клянусь богами, чтобы наше государство действовало как-нибудь иначе, чем так, как вы действуете теперь: вы запаздываете, растрачиваете средства, ищете, кому бы поручить дела, возмущаетесь, друг друга обвиняете. А что́ за причина этого – я вам объясню да расскажу также и то, ка́к вам это прекратить. (21) Ни разу еще ни одного дела, граждане афинские, вы не поставили и не подготовили правильно с самого же начала, но всегда только гоняетесь вслед за событиями, а потом, когда запоздаете, бросаете начатое дело; затем, случись опять что-нибудь иное, снова начинаете готовиться и поднимаете суматоху. (22) А это не годится^22. Никогда нельзя добиться нужного успеха посылкой одних вспомогательных отрядов, но следует снарядить целое войско, снабдить его продовольствием, назначить к нему казначеев и государственных рабов, установить по мере возможности самую строгую бережливость в деньгах и после этого уже требовать отчета в денежных вопросах с этих лиц, а в военных действиях – с военачальника и не оставлять никакой отговорки для этого начальника, чтобы плыть не туда, куда следует, или действовать не так, как указано. (23) Если вы все так сделаете и подлинно пожелаете держаться такого образа действий, тогда вы принудите Филиппа честно соблюдать мир и оставаться в пределах своей страны или же будете вести войну на равных условиях с ним. И, как теперь вы стараетесь разузнать, что́ делает Филипп и куда он отправляется, так, может быть, да, может быть, *граждане афинские*, тогда он будет беспокоиться, куда пошло войско нашего государства и где оно должно появиться.

(24) С другой стороны, если кто-нибудь думает, что это сопряжено с большими расходами, со многими трудностями и хлопотами, он рассуждает совершенно правильно. Но когда он представит себе последствия, какие ожидают наше государство в дальнейшем, если оно не согласится на эти меры, тогда он увидит все преимущество самим добровольно исполнять то, что требуется… В самом деле, пусть бы даже кто-нибудь поручился – из богов, конечно, так как из людей никто бы не мог быть надежным поручителем в таком важном деле – за то, что, если вы будете оставаться спокойными и все предоставите своему течению, он не придет в конце концов сюда против вас самих; (25) тогда все-таки позорно, клянусь Зевсом и всеми богами, и недостойно вас и установившейся славы нашего государства и деяний наших предков – из-за собственной беспечности ввергнуть в рабство всех решительно остальных греков, и я лично согласился бы скорее умереть, чем это предложить. (26) Впрочем, если кто-нибудь другой говорит так и это вам представляется убедительным, пусть будет по-вашему – не обороняйтесь, бросьте все на произвол судьбы. Но если никто не разделяет такого взгляда, – наоборот, если мы все знаем, что, чем больше владений мы позволим ему захватить у нас, тем более упорного и сильного будем в нем иметь врага, тогда где же тот предел, до которого мы будем все отступать? Чего мы ждем? Когда же, граждане афинские, у нас явится желание исполнять свои обязанности? – «Тогда, клянусь Зевсом, когда это будет необходимо». (27) Но то, что можно назвать необходимостью с точки зрения свободных людей, не только есть налицо, но у нас давно уже позади; что же касается той необходимости, какая бывает у рабов, то надо молиться, чтобы она никогда не наступала. А в чем разница? В том, что, если для свободного человека необходимостью бывает стыд за происходящее (и я не знаю, какую еще можно бы назвать другую выше этой), то для раба это – побои и телесные наказания (да минует нас это!), о чем и говорить-то не пристало.

(28) Затем, конечно, граждане афинские, всякие проволочки с такими обязанностями, которые каждый должен выполнять личным трудом и на собственные средства, неуместны, никоим образом не допустимы, но все-таки они могут находить хоть некоторое оправдание. А вот если вы не хотите даже слушать о таких делах, которые следует не только прослушать, но и обсудить, это уже заслуживает всяческого осуждения. (29) Вы обыкновенно ни о чем не хотите слушать, пока не настанут, как теперь, решительные события, и ничего не хотите обсуждать в спокойных условиях; но в то время, как тот человек готовится, вы вместо того, чтобы самим делать то же самое и со своей стороны приготовляться, относитесь беспечно, и если кто-нибудь говорит об этом, того гоните с трибуны^23; когда же узнаете о падении или хотя бы об осаде какого-нибудь города, тогда только начинаете слушать и готовиться. (30) Между тем выслушать и обсудить дело нужно было именно в то время, когда вы этого не хотели, теперь же нужно бы уже действовать и пользоваться сделанными приготовлениями, тогда как вы еще только слушаете. Разумеется, такие привычки и приводят к тому, что вы одни из всех людей поступаете совсем не так, как остальные: остальные люди обыкновенно, прежде чем приняться за дело, занимаются обсуждением, а вы – тогда, когда дело уже сделано.

(31) Так вот я и буду говорить о том, что остается и что давно следовало бы сделать, но не потеряло значения и теперь. Ни в чем вообще не нуждается наше государство для предстоящих ему теперь дел в такой степени, как в деньгах. Сложилось само собой благоприятное стечение обстоятельств, и, если мы сумеем воспользоваться им надлежащим образом, тогда, может быть, у нас все и выйдет как нужно. Прежде всего, те люди, которым персидский царь верит и которых считает в числе оказавших ему услуги, ненавидят Филиппа и ведут с ним войну^24. (32) Затем, помощник и сообщник Филиппа во всех его замыслах против царя схвачен и увезен^25, и таким образом обо всех этих делах царь услышит не по обвинениям со стороны нас, у которых он может предположить желание говорить в своих собственных расчетах, а со слов самого исполнителя и руководителя, что придаст тем сообщениям достоверность, и останется еще слово за нашими послами, которое царь тогда выслушает с особенным удовольствием (33) – именно о том, что надо совместными силами отомстить нашему общему обидчику и что для царя гораздо опаснее будет Филипп, если нападет сперва на нас, потому что, если мы, оставшись без помощи, потерпим какое-нибудь несчастье, он уже без всякого опасения может пойти против него^26. Так вот насчет всех этих вопросов, я думаю, и надо отправить посольство, чтобы оно договорилось с царем, и надо отказаться от нелепого взгляда, который много раз причинял нам ущерб: «да он варвар», или «он общий враг для всех» и все тому подобное. (34) Так я нередко вижу, как кто-нибудь, с одной стороны, высказывает опасения против лица, находящегося в Сузах или Экбатанах^27, и утверждает, будто оно враждебно относится к нашему государству, хотя оно и прежде помогло нам поправить дела государства^28, да и теперь предлагало это (если же вы вместо того, чтобы принять предложение, отвергли его, в этом не его вина), а с другой стороны, тот же человек говорит совершенно в ином духе про грабителя греков, растущего вот так близко у самых наших ворот в середине Греции. Таким рассуждениям я лично всегда удивляюсь и боюсь этого человека, кто бы он ни был, поскольку он не боится Филиппа.

(35) Далее, есть и еще одно дело, которое весьма вредит нашему государству. Опороченное несправедливой бранью и недостойными речами, оно дает предлог людям, которые не хотят вовсе исполнять справедливых требований в свободном государстве. И на него именно, как вы увидите, сваливают вину за все упущения у нас в делах, когда кто-нибудь не выполняет своих обязанностей. Хотя я и весьма боюсь говорить об этом, но все-таки скажу. (36) Я думаю, что с пользой для государства сумею высказать справедливые соображения и в защиту бедных против богатых, и в защиту состоятельных против неимущих. Если бы нам удалось устранить из обращения как те нарекания, которые некоторыми несправедливо делаются на зрелищную казну, так и опасение, что этот порядок рано или поздно приведет к какому-нибудь крупному несчастью, тогда не было бы дела более важного для государства, которое мы могли бы внести со своей стороны и которое вообще могло бы более укрепить все государство в целом. (37) Но смотрите на дело вот с какой точки зрения. Я скажу сперва о людях, которые, очевидно, находятся в нужде. Было недавно у вас такое время, когда доходы у государства не превышали ста тридцати талантов^29, и все-таки тогда среди людей, могущих по состоянию исполнять триерархию или делать взносы^30, не было никого, кто бы отказывался от исполнения падавших на него обязанностей под предлогом, что не имеет избытков, и у нас и триеры плавали, и деньги находились, и все обязанности мы выполняли. (38) После этого судьба на наше благо умножила общественное достояние, и теперь получается дохода четыреста талантов вместо прежних ста, и при этом никто из состоятельных людей не только не терпит никакого ущерба, но всякий получает еще прибыль, так как все состоятельные приходят, чтобы получить свою долю в этом, – и правильно поступают; (39) Так какое же есть у нас теперь основание бранить за это друг друга и находить в этом отговорку, чтобы не исполнять ничего *из своих обязанностей*, или, может быть, мы завидуем бедным за эту помощь, явившуюся им от самой судьбы? Я со своей стороны не мог бы обвинять их за это, да и не нахожу справедливым. (40) Да ведь и в частных домах я не вижу ни одного решительно человека из людей в зрелом возрасте, который так относился бы к старшим или был настолько несознателен и неразумен, что отказывался бы сам делать что-нибудь, если все не будут делать того же, что и он: он подлежал бы в таком случае ответственности по законам о худом обращении^31, так как, я думаю, справедливость требует исполнять по отношению к родителям тот долг, который определен им одинаково и природой, и законом, и выполнять его чистосердечно. (41) И вот, как у каждого из нас в отдельности есть свой родитель, так и всех вообще родителей надо считать общими родителями всего государства в целом, и у них не только не следует отнимать ничего из тех благ, которые дает им государство, но даже, если бы не было этих благ, так надо бы изыскать их откуда-нибудь еще, чтобы ни в чем у них не было недостатка по нашей невнимательности. (42) Так вот, если богатые будут держаться такого взгляда, их образ действия, мне кажется, будет не только справедливым, но и полезным. И в самом деле, лишать кого-нибудь в государственном порядке необходимых средств – это значит вызывать у многих недовольство существующим положением. А нуждающимся я посоветовал бы отказаться от того требования, которым недовольны состоятельные и за которое справедливо осуждают их. (43) Сейчас я постараюсь таким же образом, как только что сделал относительно бедных, объяснить и точку зрения богатых, не побоявшись высказать правду. Именно, по моему мнению, нет вообще ни одного настолько низкого и жестокого по умственному складу человека, – не говоря уж про афинян, *но и среди остальных людей*, – кто бы стал сожалеть, видя, что эту помощь получают люди бедные и нуждающиеся в необходимом. (44) Но в чем же выходит тут затруднение и чем это дело вызывает против себя неудовольствие? Это бывает тогда, когда видят, что некоторые люди начинают переносить этот порядок от общественной собственности на частную, и что, хотя оратор, предлагающий это, становится у вас сейчас же великим, прямо бессмертным по своей неприкосновенности, но все-таки тайный приговор бывает отличен от явного шума одобрений^32. Вот это и вызывает недоверие и даже возмущение. (45) Да, граждане афинские, нужно установить между собой справедливые взаимоотношения в государстве, – богатые должны иметь уверенность, что у них жизнь вполне обеспечена принадлежащей им собственностью и что им за нее нечего бояться, в случае же опасности они обязаны отдавать ее отечеству на общее дело ради спасения; остальные должны общественное достояние считать общим и иметь в нем свою долю, а частную собственность каждого отдельного лица – достоянием владельца. Так и малое государство становится великим, и великое спасается. Итак, если говорить о том, что́ требуется от обеих сторон, то сказанным, вероятно, все это исчерпывается, а ка́к это может быть осуществлено – это должно быть установлено законом^33.

(46) Что касается настоящего положения вещей и теперешнего тревожного состояния, то это имеет много причин, идущих издалека. Об этом, если вам угодно слушать, я и хочу рассказать. Вы, граждане афинские, отступились от того основания, которого завещали вам держаться ваши предки: вставать во главе греков и, имея наготове постоянное войско, защищать всех притесняемых; это вы теперь, послушавшись некоторых политических деятелей, признали за излишнее дело и за напрасную трату средств, зато в том, чтобы прозябать в спокойствии и не исполнять никаких обязанностей, но уступать одно за другим все свои владения и отдать их таким образом во власть другим, – в этом вы стали находить удивительное счастье и важное средство к безопасности. (47) А воспользовавшись этим, вот этот другой человек занял тот пост, на котором следовало бы стоять вам, и он стал славным и великим и властителем многих областей, – и это естественно; действительно, то почетное, великое и славное дело, из-за которого все время спорили друг с другом величайшие из наших государств, теперь он взял на себя всеми покинутое, после того как лакедемоняне потерпели неудачу^34, фиванцы оказались занятыми фокидской войной, а мы не хотим о нем думать. (48) Вот так, в то время, как на долю всех вообще остался только страх, ему достается много союзников и большая сила; вместе с тем всех греков теперь обступили со всех сторон столько таких трудностей, что нелегко даже найти нужный совет.

(49) Но если, граждане афинские, теперешние обстоятельства создают, как я полагаю, угрозу для всех, то никто во всем свете не подвергается большей опасности, чем вы, не потому только, что против вас более всего направляет свои замыслы Филипп, но и потому, что сами вы наиболее бездеятельные из всех людей. К тому же, если вы, видя у себя большое количество товаров и изобилие продовольствия на рынке, так очарованы этим, что не замечаете никакой опасности для государства, то вы недооцениваете положение дел и неправильно судите о нем. (50) Конечно, о состоянии рынка и праздничной ярмарки, плохо или хорошо они снабжены, по этим данным, пожалуй, можно судить, но насчет государства, которое, по представлению того, кто бы всегда хотел властвовать над греками, одно только могло бы дать ему отпор и вступиться за свободу, – о таком государстве судить надо, клянусь Зевсом, не по тому, хорошо ли снабжено оно товарами, но по тому, может ли оно рассчитывать на преданность союзников и достаточно ли сильно оно своим вооружением. Вот на что надо смотреть в нашем государстве. А это все у вас ненадежно и отнюдь не в благополучном состоянии. (51) Вы убедитесь в этом, если взглянете на дело вот с какой точки зрения. Когда в делах у греков было наиболее тревожное состояние? Да другого такого времени, как теперь, никто, пожалуй, не укажет. Действительно, в прежнее время греческий мир всегда разделялся лишь на две таких стороны – лакедемоняне и мы, а из остальных одни подчинялись нам, другие им. Царь же сам по себе внушал недоверие одинаково всем; но если он оказывал поддержку тем, которые терпели поражение на войне, он сохранял за собой доверие лишь до тех пор, пока не добивался равновесия между теми и другими, но после этого уже и те, кого он спасал, ненавидели его не менее, чем те, которые были его врагами с самого начала. (52) А сейчас, во-первых, у царя установились дружественные отношения со всеми греками, и хуже всего эти отношения именно с нами, если только теперь мы хоть немного не поправим их. Во-вторых, повсеместно образуется много простасий^35 и, хотя на первенство заявляют притязания все, но на деле все отступились от этого и только все завидуют и не доверяют друг другу, а не тем, кому следовало бы; все держатся особняком, сами по себе – аргосцы, фиванцы, лакедемоняне, коринфяне, аркадяне, мы. (53) Но хотя весь греческий мир разделился на столько частей и на столько династий^36, все-таки, если сказать откровенно всю правду, ни у кого из них в государственных учреждениях и советах нельзя увидать, чтобы греческие^37 дела обсуждались так редко, как у нас; и это естественно: любит ли кто-нибудь нас, верит ли нам или боится – все равно никто не вступает с нами в переговоры. (54) А причина этого не в какой-нибудь одной ошибке, граждане афинские (тогда легко было бы вам это исправить), но во многих и разнообразных ошибках, сделанных за все время; все их одну за другой я не стану перечислять, но назову только одну, к которой восходят все остальные, причем попрошу вас, если буду говорить откровенно сущую правду, отнюдь не сердиться на меня за это. Выгоды всякого благоприятного положения у вас проданы, и вы получили на свою долю праздное существование и покой; прельстившись этим, вы не возмущаетесь против своих обидчиков, а награды достаются другим людям. (55) Конечно, всех вообще примеров такого рода не сто́ит нам разбирать сейчас; скажу только об одном^38: всякий раз как зайдет речь об отношениях к Филиппу, сейчас же встает кто-нибудь и заявляет, что не надо заниматься пустыми разговорами и писать предложение о войне, и сейчас же прибавит к этому для сравнения одно за другим: «какое хорошее дело – мир!» – «как тяжело содержать большое войско!» или: «некоторые люди хотят расхищать государственные деньги!» или еще какие-нибудь речи в этом же роде, стараясь придать им вид как можно более правдоподобный. (56) Но, конечно, относительно соблюдения мира не вас надо убеждать, поскольку вы и так вполне убеждены в этом и потому сидите сложа руки, но того, кто войною только и занят: если он согласится на это, то с вашей стороны все это уже есть налицо. А тяжелыми надо считать не те затраты, которые мы делаем на свое спасение, но бедствия, которые постигнут нас в случае, если мы не согласимся на эти затраты; разговоры же о том, что «будут расхищены государственные деньги», надо прекращать, изыскав меры к их сохранению, а вовсе не отказываясь от собственной пользы. (57) Но меня возмущает уже само по себе то обстоятельство, как некоторые из вас сокрушаются при мысли, что будут расхищены деньги, хотя от вас зависит и беречь их, и карать грабителей, но не сокрушаются о том, что Грецию всю, вот так – одно место за другим, расхищает Филипп и притом расхищает, собирая силы против вас. (58) Так в чем же, значит, причина такого несоответствия, граждане афинские, почему про одного человека, который так явно совершает преступления, захватывает города, никто из этих людей ни разу не сказал, что он совершает преступление и является зачинщиком войны, а между тем ораторов, которые советуют не допускать этого и не оставлять без помощи эти города, они обвиняют в том, будто они затевают войну? Это потому, что вину за огорчения, ожидающие нас от войны (неминуемо ведь, конечно, неминуемо, что от войны бывает много горя), они хотят свалить на тех ораторов, которые обычно предлагают ради вашей пользы наилучшие меры. (59) Они думают, что, если вы единодушно и согласно будете обороняться против Филиппа, вы его победите, и им не дадите возможности получать деньги в качестве наемников, а если, наоборот, после первой же тревоги вы начнете обвинять кого-нибудь и привлекать к суду, тогда сами они будут выступать в качестве обвинителей против них и достигнут этим сразу двух целей – и в ваших глазах приобретут себе славу, и от него получат деньги, а вы за то самое, за что следует покарать их, будете карать людей, которые в своих речах защищали вашу же пользу. (60) Вот на что они рассчитывают и на чем строят свои обвинения, будто некоторые люди хотят затеять войну. Но я лично знаю хорошо, что, хотя до сих пор никто из афинян не писал предложения относительно войны, Филипп захватил уже многие города, принадлежащие нашему государству, и вот теперь послал помощь в Кардию^39. Конечно, раз мы сами не хотим видеть того, что он воюет с нами, он был бы самым безумным из всех живых людей, если бы сам стал раскрывать это. Действительно, уж раз сами обижаемые отрицают это, что́ же еще делать обидчику? (61) Но что мы будем говорить тогда, когда он пойдет уже против нас самих? Он, конечно, и тогда не будет говорить, что воюет, как не говорил и орейцам, когда его воины были уже в их стране, как еще раньше того не говорил ферейцам, когда подступил уже к их стенам, и как не говорил вначале олинфянам до тех пор, пока не вступил со своим войском в самую страну их. Или, может быть, и тогда про людей, которые станут призывать к обороне, мы все еще будем говорить, что они затевают войну? В таком случае нам остается только… быть рабами: ведь другого нет ничего. (62) Да кроме того, и опасность, которая угрожает вам, совсем не такова, как всем остальным: ведь Филипп хочет не просто подчинить своей власти наше государство, а совершенно его уничтожить. Он знает отлично, что рабами быть вы и не согласитесь, и хоть бы даже согласились, – не сумеете, так как привыкли главенствовать, затруднений же ему доставить при случае будете способны более всех остальных людей, взятых вместе. Ввиду этого он и не пощадит вас, если выйдет победителем. (63) Итак, следует иметь в виду, что борьба сейчас предстоит за самое существование, и потому людей, явно продавшихся ему, надо *ненавидеть и* запороть на колоде. Нельзя ведь, никак нельзя одолеть внешних врагов государства, пока вы не покараете врагов внутри самого государства, но вы будете натыкаться на них, как на подводные камни, и по необходимости не поспевать за теми. (64) Как вы думаете, почему теперь он надругается над вами (иначе никак нельзя, мне кажется, назвать то, что он делает) и не прибегает даже к обману, хотя бы под видом благодеяния, как это делает по отношению ко всем остальным, но уже прямо угрожает? Так, например, фессалийцев он путем многих подачек вовлек в теперешнее состояние рабства; а уж сколько раз он обманывал злополучных олинфян, когда сначала отдал им Потидею, потом и еще много других мест, про то и сказать никто не мог бы. Вот теперь он старается обольстить фиванцев, передав им под власть Беотию и избавив их от долгой и тяжелой войны. (65) Таким образом все они получили какие-нибудь выгоды сами для себя, но за это одни уже теперь поплатились, как всем известно, другие еще поплатятся, когда только настанет время. А вы – я молчу о том, чего вы лишились прежде, – но ка́к вы были обмануты при самом заключении мира, скольких владений вы лишились при этом! Разве не покорил он фокидян, Пилы, области во Фракии, Дориск, Серрий, самого Керсоблепта? Разве сейчас не завладел он государством кардийцев и разве не признает этого сам? (66) Почему же к вам он относится совершенно иначе, чем ко всем остальным? – А потому, что из всех вообще государств в одном только вашем предоставляется свобода говорить на пользу врагам и, получив взятку, без страха выступать перед вами, хотя бы вам пришлось лишиться вашего собственного достояния. (67) Не было бы безопасно в Олинфе высказываться в пользу Филиппа, если бы заодно с этими людьми не был облагодетельствован и народ олинфский предоставлением в его распоряжение Потидеи. Не было бы безопасно в Фессалии высказываться за Филиппа, если бы народ фессалийцев не был облагодетельствован тем, что Филипп изгнал у них тиранов и вернул им участие в Пилейской амфиктионии. Не было это безопасно в Фивах, пока он не отдал им Беотию и не разгромил фокидян. (68) А вот в Афинах, хотя Филипп не только отнял Амфиполь и землю кардийцев, но и обращает Эвбею в укрепленный оплот против вас и теперь идет походом на Византию, можно безопасно говорить в пользу Филиппа. Да и недаром же некоторые из этих людей быстро делаются из нищих богатыми, из неизвестных и бесславных славными и именитыми, а вы, наоборот, из славных бесславными и из богатых бедными; (69) для государства ведь богатством я считаю союзников, доверие и общее расположение, а всем этим как раз вы теперь и стали бедны. А вследствие того, что к этим вещам вы относитесь беспечно и предоставляете их своему течению, он благоденствует и велик, и страшен всем – грекам и варварам, а вы одиноки и унижены, блистаете изобилием продовольствия на рынке, но до смешного слабы в подготовке того, что нужно для войны.

(70) Между тем некоторые из ораторов, подавая свои советы, руководятся, как я наблюдаю, одними соображениями, когда дело касается вас, и другими, когда касается их самих; именно, вам они говорят, что надо оставаться спокойными, даже если кто-нибудь действует вам во вред, сами же они никак не могут у вас оставаться спокойными, хотя никто не наносит им вреда. Но если бы кто-нибудь, не допуская никакой брани, спросил тебя, Аристомед^40: «Скажи, пожалуйста, – в чем тут дело? – раз ты знаешь определенно (никого ведь нет, кто бы не знал таких вещей), что жизнь частных людей идет без потрясений, без хлопот и опасностей, тогда как жизнь политических деятелей сопряжена с обвинениями, неустойчива и полна изо дня в день борьбы и невзгод, так почему же все-таки ты избираешь не ту спокойную и безмятежную жизнь, а эту полную опасностей?» – что́ бы ты на это ответил? (71) Да, если бы мы предложили тебе указать по правде самое лучшее, какое можешь, основание, – именно, что на все это ты идешь ради чести и славы, тогда я не понимаю, почему же себе самому ты считаешь нужным для достижения этого все делать – и трудиться, и подвергаться опасностям, между тем, когда дело идет о государстве, ты советуешь ему бросить без раздумья все как пришлось. Ведь не скажешь же ты, что тебе самому надо занимать в государстве видное положение, тогда как государству нашему никакого значения среди греков не нужно иметь. (72) Также я не вижу и того, чтобы безопасность нашего государства требовала от него заниматься только своими собственными делами, а чтобы тебе, наоборот, было опасно не вмешиваться вовсе, подобно всем остальным, в чужие дела; нет, напротив, я, вижу, что именно для тебя от твоей деятельности и вмешательства во все дела происходят крайние опасности, тогда как для государства – от бездействия. (73) Или, клянусь Зевсом, может быть, у тебя есть дедовская или отцовская слава, и позорно будет, если на тебе она кончится, тогда как у государства предки были неведомые и ничтожные? – Нет, и это не так! У тебя отец был вор, если он был похож на тебя, а у нашего государства отцами были такие люди, которых знают все греки, поскольку благодаря им сами они *дважды* спаслись от величайших опасностей. (74) Но, как видно, некоторые политические деятели не умеют относиться к делам личным и к делам своего государства так, как того требует справедливость и гражданское сознание. Нет, – если из этих людей некоторые, едва выйдя из тюрьмы, забывают про себя, кто они, разве справедливо допустить, чтобы наше государство, которое до сих пор главенствовало над остальными и занимало первое место, теперь находилось в полном бесславии и унижении?

(75) Хотя много еще я мог бы сказать и о многих делах, я все-таки кончаю, так как думаю, что и сейчас, и во всякое другое время дела государства приходят в упадок не от недостатка речей; но это бывает тогда, когда вы, прослушав обо всех необходимых мерах и единодушно признав правильность сделанных предложений, после этого с таким же вниманием, сидя здесь, слушаете ораторов, которые хотят губить и портить все это, и это вы делаете не потому, чтобы не знали их (вы знаете отлично, едва поглядев на человека, кто говорит за плату и действует в пользу Филиппа и кто в самом деле имеет в виду наилучшие цели), но только для того, чтобы, обвинив последних и подняв на смех и разбранив это дело, самим ничего из своих обязанностей не исполнять. (76) Вот вам истинная правда, наилучший совет, высказанный со всей откровенностью, просто из преданности, – речь, не пропитанная ради лести ни пагубой, ни обманом, не способная принести деньги оратору, но зато и не направленная на то, чтобы предать дела государства в руки врагов. Итак, надо или покончить с этими обычаями, или уж никого другого не винить в плохом состоянии всех дел, кроме самих себя.

XI

В ответ на письмо Филиппа

Введение Либания

Филипп отправил к афинянам письмо, в котором обвинял их и прямо объявлял им войну. Ввиду этого оратор уже не убеждает афинян воевать (это стало уже неизбежным), но ободряет их на опасное дело, доказывая им возможность победы над Филиппом.

Речь

(1) Что мир, граждане афинские, который заключил с вами Филипп, был на самом деле не миром, а только отсрочкой войны, это теперь стало всем вам очевидно. Действительно, после того как он передал Гал^1 фарсальцам, после того, как расправился с фокидянами^2 и покорил всю Фракию, с тех самых пор под разными вымышленными причинами и несправедливыми предлогами он давно уже на деле ведет войну против нашего государства, а на словах он признал это только сейчас в письме, которое прислал. (2) Но что вам не надо ни страшиться его силы, ни впадать в малодушие, выступая против него; что, наоборот, надо и воинов, и средства, и корабли и, коротко говоря, вообще все, ничего не щадя, обратить на войну, вот это я постараюсь вам объяснить. Во-первых, как естественно, граждане афинские, величайшими союзниками и помощниками вам будут боги, по отношению к которым он презрел верность и совершил клятвопреступничество, когда вопреки справедливости нарушил мир. (3) Во-вторых, те средства, которыми он в прежнее время достиг могущества, обманывая каждый раз кого-нибудь и суля великие благодеяния, – все это теперь уже отошло в прошлое; перинфяне, византийцы и их союзники понимают уже, что он хочет поступить с ними так же, как прежде с олинфянами^3; (4) также и фессалийцы знают прекрасно, что он главной целью своей ставит господствовать, а не предводительствовать союзниками; и фиванцы смотрят подозрительно на то, что Никею^4 он занимает своим отрядом, что проник в амфиктионию^5, что посольства, направленные к ним из Пелопоннеса, он уводит к себе и переманивает у них союзников^6. Таким образом, из прежних его друзей одни^7 теперь ведут с ним непримиримую войну, другие уже не выказывают охоты помогать ему в борьбе, но все относятся к нему подозрительно и ненавидят его. (5) Кроме того (и это тоже имеет немаловажное значение), сатрапы, правящие в Азии, недавно помешали ему взять осадой Перинф, послав туда наемные войска, а сейчас, когда у них установились враждебные отношения с ним и стала близкой опасность в том случае, если будет подчинена Византия, (6) не только сами охотно помогут на войне, но и царя персидского побудят, как хорега, снабжать нас деньгами, а он ведь обладает таким богатством, какого нет и у всех остальных вместе, и такой силой для вмешательства в здешние дела, что еще и прежде, когда мы вели войну с лакедемонянами, он давал превосходство над противниками той из двух сторон, к которой сам присоединялся^8, и теперь, если станет на нашу сторону, легко победит на войне силу Филиппа.

(7) Далее^9, как ни важны все эти обстоятельства, но и помимо них, я не могу отрицать еще и того, что, пользуясь миром, он успел взять у нас много укреплений, гаваней и других подобных мест, полезных с точки зрения войны; а с другой стороны, я вижу, что, когда успех в делах обеспечивается взаимным расположением и все участники войн имеют общие выгоды, тогда налаженное единство остается прочно, когда же вследствие злонамеренности и захватнических побуждений это единство поддерживается обманом и насилием, как теперь вот у него, тогда достаточно незначительного повода и случайного толчка, чтобы быстро потрясти и разрушить его. (8) И часто, раздумывая над этим, я прихожу к заключению, граждане афинские, что не только союзники начинают относиться к Филиппу подозрительно и враждебно, но и собственная его держава не имеет хорошей и дружной сплоченности и вовсе не такова, как люди представляют ее себе. Вообще^10 ведь сила Македонии в качестве придачи к чему-нибудь другому может представлять известное значение и пользу; но сама по себе она слаба и с точки зрения таких важных задач не заслуживает особенного внимания. (9) К тому же и этот человек своими войнами, походами и вообще всеми действиями, по которым можно было бы судить о его могуществе, сделал эту силу для себя еще более шаткой. Да, граждане афинские, не думайте, что одно и то же доставляет радость и Филиппу, и его подданным. Наоборот, представьте себе, что он жаждет славы, а им нужна безопасность; что он не может достигнуть своей цели без опасности, а они не видят никакой необходимости покидать на родине детей, родителей и жен, и при этом самим страдать и изо дня в день подвергаться опасности ради него. (10) Так вот по этим данным можно видеть, как относится к Филиппу большинство македонян. Что же касается состоящих при нем дружинников^11 и предводителей наемников, то вы найдете, что, хотя они и составили себе славу своим мужеством, но живут в гораздо большем страхе, чем люди неизвестные: последним угрожает опасность только со стороны врагов, а этим приходится больше бояться льстецов и клеветников, чем сражений. (11) Притом простые люди сражаются вместе со всеми против наступающих врагов, а этим и от военных тягостей выпадает отнюдь не наименьшая доля, да помимо этого еще приходится и лично бояться нрава своего царя. Далее, если из народа кто-нибудь совершит проступок, он получает наказание по своим делам; эти же люди тогда именно, когда достигнут особенного успеха, и подвергаются более всего ненависти^12 и незаслуженным унижениям. (12) И этому легко может поверить всякий понимающий дело человек: честолюбие того человека так велико, как говорят люди, имевшие с ним дело, что он все самые лучшие дела хочет выдавать за свои собственные и потому бывает более недоволен такими полководцами и начальниками, которые сделают что-нибудь достойное похвалы, нежели теми, которые потерпят полную неудачу. (13) Тогда почему же, раз это все так, они вот уже много времени все еще остаются ему верными? Это потому, что сейчас, граждане афинские, успех его оставляет в тени все такие дела, так как удачи бывают способны скрыть и затенить преступления людей; но случись какое-нибудь несчастье, тогда все это разоблачится вполне ясно. (14) Происходит тут то же самое, что бывает в нашем теле: пока человек здоров, он совершенно не замечает недомоганий в отдельных частях, когда же заболеет, то тут все у него дает себя чувствовать – перелом ли, вывих ли, или вообще какое-нибудь из прежних повреждений, которые не вполне залечились; то же самое бывает и с царствами и с династиями^13: пока на войне они имеют успех, недостатки незаметны для большинства, когда же потерпят какую-нибудь неудачу, – что теперь естественно может с ним случиться, так как он берет на себя слишком непосильное бремя, – тогда все их слабые стороны становятся очевидными для всех.

(15) Впрочем, если^14 кто-нибудь из вас, граждане афинские, видя эти успехи на стороне Филиппа, представляет себе его страшным и трудно одолимым на войне, тот рассуждает предусмотрительно, как следует благоразумному человеку: действительно, во всех делах человеческих судьба – это великая сила или, лучше сказать, – это все. Однако есть много данных за то, что всякий, вероятно, скорее согласится взять себе наше счастье, чем его. (16) Именно, наше преуспеяние мы унаследовали от предков еще намного раньше не только чем он, но, коротко говоря, и чем все цари, царствовавшие в Македонии; а эти цари также платили взносы^15 афинянам, тогда как наше государство никогда еще не платило решительно никому. Кроме того, мы имеем тем больше оснований в сравнении с ним рассчитывать на благоволение богов, что всегда более соблюдали в своих поступках благочестие и справедливость. (17) Так почему же он в последнюю войну^16 имел больший успех, чем мы? – Потому, граждане афинские (я уж буду говорить вам откровенно), что он сам отправляется в походы, терпит лишения и участвует в опасностях, не упуская ни удобного случая, ни благоприятной поры года, а мы (придется сказать правду) сидим здесь, ничего не делая, вечно только собираясь, вынося псефисмы и осведомляясь на площади, нет ли каких-нибудь новостей. А что́ может быть более нового, чем то, когда македонянин не считается с афинянами и осмеливается присылать письма вроде тех, какие вы слышали недавно? (18) Кроме того, у него на службе состоят наемные воины да еще, клянусь Зевсом, помимо них и некоторые из наших ораторов; а эти последние, думая только о том, чтобы получить себе в дом подарки от него, не стыдятся жить на пользу Филиппу, и не видят, что за малую подачку продают все решительно – и дела государства, и свое собственное существование. А мы ни мер никаких не принимаем, чтобы хоть внести какое-нибудь расстройство у него в делах, ни наемников не хотим содержать, ни сами не решаемся отправляться в походы. (19) Ввиду этого нет ничего странного, если он получил некоторый перевес над нами в прошлую войну; скорее странно то, как мы, не делая ничего, что следует людям, находящимся в состоянии войны, рассчитываем победить человека, который все выполняет, что нужно для достижения превосходства.

(20) Все это, граждане афинские, нам нужно принять во внимание и дать себе отчет в том, что сейчас даже не от нас зависит говорить о соблюдении нами мира (ведь тот человек уже не только объявил войну, но и на деле ее начал), и таким образом надо не щадить никаких средств^17, ни государственных, ни частных, но выступать в поход, когда это представится нужным, всем с полной решимостью, а полководцев взять лучших, чем до сих пор. (21) Пусть никто из вас не подумает, что те же самые люди, по вине которых дела государства пришли в такой упадок, будут способны потом поправить их и привести в лучшее состояние. Не думайте также, что, если вы будете относиться с такой же беспечностью, как до сих пор, другие будут с особенным усердием бороться за ваше дело. Нет, представьте себе только, какой же это позор – после того как отцы ваши перенесли много трудов и великие опасности в войне с лакедемонянами, (22) вы не хотите проявить решимости в защите даже того, что они вам передали, добыв справедливым путем и в противоположность этому человеку, который хоть он и уроженец Македонии, так смело идет в опасности, что ради расширения своей державы в боях с врагами получил раны по всему телу^18, вы, будучи афинянами, которым отцами завещано никому не покоряться, но всех побеждать на войне, – вы по беспечности или по малодушию покидаете дела предков и пользу отечества.

(23) Не стану слишком распространяться, а скажу только, что надо самим быть готовыми к войне и что греков надо призывать к союзу с нами не словами, а делами, так как всякое слово^19 является пустым, раз не сопровождается делами, а тем более слово, исходящее от нашего государства, поскольку мы, по общему мнению, пользуемся им свободнее, чем все остальные греки.

XII

Письмо Филиппа

(1) Филипп Совету и Народу афинскому привет!

Хотя уже много раз я присылал к вам послов^1 насчет того, чтобы обеим сторонам соблюдать присягу и договоры, вы не придавали этому никакого значения. Вот поэтому я почел нужным направить к вам письмо о тех делах, в которых вижу нарушение своих прав. Не удивляйтесь, однако, обширности моего письма: ввиду того, что причин для неудовольствий много, необходимо по всем делам объясниться вполне ясно.

(2) Во-первых, когда наш глашатай Никий был захвачен и увезен из моих владений, вы не только не подвергли взысканию виновных, но продержали потерпевшего десять месяцев в заключении, а наше письмо, которое он вез, вы прочитали с трибуны^2. Во-вторых, когда фасосцы^3 принимали у себя триеры византийцев^4 и из морских разбойников всех, кто выражал желание, вы оставляли это совершенно без внимания, хотя в договоре определенно сказано, что за врагов надо считать тех, кто так поступает. (3) Далее, около того же времени Диопиф вторгся в нашу страну, причем жителей Кробилы и Тиристасы^5 обратил в рабство, а прилегающую к ним область Фракии опустошил; наконец, он дошел до такого беззакония, что когда в качестве посла для переговоров относительно пленников пришел Амфилох^6, он схватил его и, подвергнув крайне жестокому обращению, отпустил за выкуп в девять талантов, и эти действия его были одобрены народом. (4) Но ведь нарушение прав глашатая и послов у всех вообще людей признается за нечестие, а у вас в особенности. По крайней мере, когда мегарцы убили Анфемокрита^7, ваш народ был так возмущен этим, что отлучил их от мистерий^8, а на память об этом преступлении поставил статую^9 перед воротами. Но разве не возмутительно, что вот теперь вы явно совершаете дела столь же недопустимые, как и те, за которые вы так возненавидели виновников тогда, когда сами были пострадавшими? (5) Далее, ваш полководец Каллий^10 захватил все населенные города у Пагасейского залива, несмотря на то, что неприкосновенность их была обеспечена вашими же клятвами, а со мной они были в союзе; людей же, направлявшихся морем в Македонию, он всех продавал, поступая с ними, как с врагами. И за эти дела вы высказывали ему одобрение в своих псефисмах. Ввиду этого я теперь даже не представляю себе, какая же будет разница, если вы уже прямо признаете, что воюете со мною; ведь и в то время, когда у нас был открытый разрыв, вы посылали разбойников и продавали в рабство людей, направлявшихся к нам, оказывали помощь нашим противникам и разоряли мою страну.

(6) Мало того, вы дошли до такого беззакония и враждебности, что отправляли послов даже к персидскому царю^11 с поручением склонить его к войне против меня. Этому особенно приходится удивляться. Ведь перед тем, как он занял Египет и Финикию, вы вынесли псефисму о том, чтобы в случае каких-либо враждебных действий с его стороны призывать и меня наравне со всеми остальными греками^12 против него. (7) Но теперь у вас накопилось столько ненависти против меня, что вы ведете переговоры с ним о заключении союза. Между тем в прежнее время ваши отцы, как я слышу, ставили в вину Писистратидам то, что они возбуждали персидского царя к походу на греков. А вы не стыдитесь делать то самое, в чем постоянно обвиняли тиранов^13.

(8) Но помимо всего прочего, вы еще пишете в своих псефисмах требования, чтобы я предоставил Теру и Керсоблепту^14 править Фракией, так как они будто бы афинские граждане. Но я лично знаю то, что они и не принимали участия вместе с вами в заключении мирного договора, и что имена их не были записаны на столбах, и что они не были афинскими гражданами; зато я знаю, что Тер вместе со мною отправлялся в поход против вас, а Керсоблепт собирался принести присягу перед моими послами отдельно от вас, но не был допущен к этому вашими военачальниками, заявлявшими, что он враг афинян^15. (9) Ну разве это последовательно или справедливо – то утверждать, когда это для вас выгодно, что он враг государства, то про него же доказывать, когда хотите, как сикофанты, клеветать на меня, что он ваш гражданин? Или, как после смерти Ситалка^16, которому вы дали права гражданства, вы сейчас же завязали дружбу с его убийцей, не так ли и теперь вы хотите из-за Керсоблепта начать войну с нами? А вы ведь знаете отлично, что из людей, получающих подобные награждения^17, никто не считается совершенно ни с законами, ни с вашими псефисмами. (10) Впрочем, если, минуя все остальное, сказать коротко, – вы дали права гражданства Евагору Кипрскому^18 и Дионисию Сиракузскому и их потомкам. Так вот, если вы убедите тех, которые изгнали потомков того и другого, снова вернуть власть изгнанным, тогда берите и у меня Фракию – ту часть ее, которой правили Тер и Керсоблепт. Но раз вы даже обвинять ни в чем не хотите их победителей, тогда как мне ставите всякого рода препятствия, – разве не вправе я принимать оборонительные меры против вас?

(11) Насчет этого я мог бы привести еще много справедливых соображений, но предпочитаю об них не говорить. Кардийцам же я действительно помогаю и признаю это, так как стал их союзником еще до заключения мира^19, но вы не хотели решить дела судом^20, хотя я много раз и предлагал вам это, а нередко просили и они. Таким образом разве я не был бы самым низким из людей, если бы покинул своих союзников и думал более о вас, ставивших мне всякого рода препятствия, чем о людях, которые всегда оставались моими верными друзьями?

(12) Далее нельзя обойти молчанием и этого: вы дошли до такой самоуверенности, что если прежде обвиняли меня только в вышесказанном, теперь, совсем недавно, когда жители Пепарефа^21 стали говорить, будто подверглись жестокой расправе, вы велели своему полководцу отомстить мне за них, хотя их я наказал слабее, чем следовало: именно, несмотря на мир, они заняли Галоннес и не хотели сдать ни крепости, ни занимавшей ее охраны, сколько раз я ни посылал им своих требований об этом. (13) Вы не придали никакого значения тем проступкам, которые совершили жители Пепарефа против меня, но обратили внимание только на постигшее их наказание, хотя обо всем имели точные сведения. Между тем этого острова я не отнимал ни у них, ни у вас, но у разбойника Сострата^22. Значит, если вы утверждаете, что сами передали его Сострату, то этим самым признаете, что посылаете туда разбойников; если же он владел им без вашего разрешения, тогда что же ужасного для вас в том, если я отнял этот остров у него и сделал это место безопасным для проезжающих? (14) Нет, несмотря на то, что я проявлял такую внимательность к вашему государству и предлагал даже в подарок ему этот остров, ваши ораторы не допускали принимать подарка, но советовали вам взять его себе обратно, как свою собственность, – все это в таком расчете, что раз только я подчинюсь этому требованию, я тем самым призна́ю, что владею чужим, а если, наоборот, не уступлю места, вызову подозрение у народа. Рассудив так, я предложил спор с вами об этом разрешить третейским судом, чтобы, если место будет признано моим, оно было мною дано вам в подарок, если же будет признано вашим, я возвратил его народу. (15) И вот, хотя я много раз высказывал такое пожелание, вы не придавали этому значения, а между тем остров заняли жители Пепарефа. Так что же оставалось мне делать? Разве не следовало наказать тех, которые так нагло бесчинствовали? Действительно, если остров принадлежал жителям Пепарефа, тогда какое же основание было у афинян требовать его себе? Если же он был ваш, тогда почему же вы не выражаете негодования на тех, которые захватили чужое владение?

(16) Но враждебные отношения между нами обострились до такой степени, что, когда я хотел перебросить свои корабли в Геллеспонт, я вынужден был провожать их через Херсонес под охраной сухопутного войска^23, так как клерухи^24, согласно постановлению, внесенному Поликратом, вели войну с нами и так как вы утверждали такие действия своими псефисмами, а ваш военачальник призывал к себе на помощь византийцев и всем объявлял, что вы даете ему распоряжение воевать, когда представится удобный случай. И вот, несмотря на такое нарушение моих прав, я все-таки не стал ничего предпринимать ни против города, ни против триер, ни против вашей области, хотя имел возможность завладеть большей частью их или даже всеми; но я все время приглашал вас передать наши обоюдные обвинения на рассмотрение третейского суда. (17) Но смотрите, как лучше решать дело – оружием или переговорами, самим ли быть судьями или убедить кого-нибудь другого взять это на себя. При этом подумайте вот о чем: в прошлое время например, вы, афиняне, заставили фасосцев и маронейцев^25 разрешить их спор из-за Стримы^26 путем словесных переговоров, так какая же несообразность, если вы сами не хотите теперь разрешить таким же способом наших разногласий, особенно когда понимаете, что в случае проигрыша вы ничего на потеряете, а в случае успеха получите то, что сейчас находится под нашей властью.

(18) Но самым нелепым во всем этом мне представляется то, что, хотя я присылал послов от всего союза в целом^27, для того, чтобы они были свидетелями, и хотя я выражал желание установить с вами справедливое соглашение по делам греков, вы даже речей по этому вопросу не стали слушать от послов; а ведь вы могли бы или вывести из опасного положения тех, которые подозревали что-нибудь худое с нашей стороны, или явно изобличить меня как самого низкого из всех людей вообще. (19) Таким образом для народа это было, конечно, полезно, но для ораторов не было выгодно. Недаром у вас люди, опытные в политических делах, мир считают для себя за войну, а войну за мир^28, потому, что действуют ли они заодно с военачальниками или ведут против них сикофантские происки, они всегда что-нибудь получают от них, а кроме того, когда они осыпают с трибуны бранью самых именитых из граждан и самых славных из иноземцев, они таким способом приобретают себе в глазах толпы славу людей, преданных демократии.

(20) Конечно, мне нетрудно прекратить брань с их стороны, – сто́ит только хоть немного потратить своих денег^29, – и нетрудно заставить их произносить хвалебные речи в честь нас. Но мне было бы стыдно, если бы у вас получалось впечатление, будто ваше расположение я покупаю у тех самых людей, которые, помимо всего прочего, дошли до такой дерзости, что пытаются оспаривать наши права даже на Амфиполь^30, насчет которого, я думаю, мои собственные слова будут гораздо более справедливыми, чем речи этих ораторов, заявляющих на него притязания. (21) В самом деле, если он должен принадлежать тому, кто с самого начала им овладел, тогда разве не по праву мы им теперь владеем, так как предок наш Александр^31 первым занял это место и даже послал оттуда в качестве начатков добычи от пленных мидян золотую статую для постановки в Дельфах? Если, с другой стороны, против этого кто-нибудь будет возражать и станет заявлять, что он должен принадлежать тому, кто позднее им завладел, тогда на моей стороне и это право, так как я овладел этим местом, взяв осадой тех, которые изгнали оттуда вас и были там поселены лакедемонянами. (22) Но ведь все мы живем в городах или потому, что наши предки передали нам по наследству, или потому, что мы сами подчинили их военной силой. Между тем вы, хотя и не взяли этот город первыми, да и теперь не занимаете его и только самое короткое время пробыли в этих местах, все-таки выражаете притязание на него, да еще после того, как сами же дали вернейшее подтверждение в нашу пользу; ведь уж много раз, когда я в письмах затрагивал вопрос относительно него, вы признавали законность нашего обладания им, так как заключили мир в то время, когда город был в моих руках, а потом заключили и союз на тех же самых условиях^32. (23) А разве может какое-нибудь иное владение быть прочнее, чем это, оставленное нам первоначально по наследству предками, потом опять ставшее моим в силу войны, и, наконец, уступленное вами, – людьми, привыкшими спорить даже из-за вещей, на которые не имеете никаких прав?

Итак, вот к чему сводятся жалобы с моей стороны. А так как вы нападаете первыми и, пользуясь моей сдержанностью, проявляете уже все более враждебный образ действий по отношению ко мне, кроме того, стараетесь всеми возможными средствами наносить вред, то я с полным правом буду обороняться против вас и, взяв богов в свидетели, разрешу наш спор с вами^33.

XIII

О распределении средств

Введение Либания

Эта речь не принадлежит к числу «филиппик», а просто совещательная. Именно, когда афиняне на одном заседании Народного собрания обсуждали вопрос о зрелищных деньгах, Демосфен выступил с речью. Он убеждает их ввести у себя правильное распределение средств и восстановить старый порядок, именно, выступать самим в походы и нести на себе опасности за греков; при этом он сравнивает теперешнее состояние с тем, какое оно было при предках, и показывает, что оно гораздо хуже и ниже прежнего.

Речь

(1) Что касается наличного запаса денег и того вопроса, который сегодня поставлен на обсуждение Народного собрания, граждане афинские, то, по-моему, ни одна из двух имеющихся у нас возможностей не представляет трудности: если я стану порицать сторонников распределения и раздачи общественных средств, через это легко будет заслужить добрую славу в глазах людей, видящих в этом вред для государства; с другой стороны, если я стану поддерживать предложение и доказывать, что надо получать деньги, нетрудно будет угодить людям, которые особенно нуждаются в получении их. Все дело в том, что ни те, которые хвалят, ни те, которые порицают это дело, не думают о пользе государства, но те и другие рассуждают так, как им подсказывает их собственное положение, – живут ли они в нужде или в избытке. (2) Я же со своей стороны не взял бы на себя ни предложить этого, ни сказать, что не следует получать; я советую только вам самим про себя иметь в виду и принимать в расчет, что деньги, о которых у вас обсуждается вопрос, невелики, зато порядок, который устанавливается вместе с этим, имеет важное значение. Таким образом, если вы обеспечите каждому за исполнение каких-нибудь обязанностей соответствующую оплату, вы не только не повредите, но и принесете величайшую пользу государству и самим себе. Если же для получения денег достаточно будет праздника и любого подобного повода, а насчет исполнения помимо этого каких-нибудь обязанностей вы не пожелаете слушать даже речей, тогда смотрите, как бы те самые действия, которые вы сейчас считаете правильными, не пришлось вам со временем признать крупной ошибкой. (3) Я лично считаю необходимым вот что (уж вы, пожалуйста, не прерывайте криками того, что я собираюсь говорить, но сначала выслушайте, а потом судите!): как по вопросу о получении денег мы назначили заседание Народного собрания, так и насчет распределения средств и подготовки к войне надо тоже назначить заседание Народного собрания, и каждый пусть проявит со своей стороны не только охоту об этом слушать, но и желание исполнять намеченное: тогда вы, граждане афинские, свои расчеты на хороший исход поставите в зависимость от самих себя, и вам не нужно будет справляться о том, что́ делает такой-то или такой-то. (4) При этом из всех поступающих в государство доходов, – как из ваших собственных средств, которые вы сейчас растрачиваете без всякой нужды, так и из тех, которые поступают к вам от союзников, – вы должны получать, по моему мнению, каждый справедливую долю – люди призывного возраста в качестве воинского жалованья, люди, не включенные в призывной список по возрасту, в качестве вознаграждения за надзор или за исполнение какой-нибудь другой обязанности, как бы ни назвать эту оплату, а в походы вы должны отправляться сами и не уступать этого дела никому другому; (5) войско должно быть у государства свое собственное^1, составленное за счет указанных средств, – тогда и средств у вас будет вполне достаточно, и вместе с тем вы будете выполнять свои обязанности; военачальник должен стоять во главе этого войска и тогда с вами, граждане афинские, не будет происходить таких случаев, как теперь: вы привлекаете к суду военачальников и в итоге этих дел у вас остается только одно: «такой-то, сын такого-то, внес на такого-то исангелию^2», а кроме этого, ничего другого. (6) Но что́ же в таком случае вам нужно? Во-первых, нужно, чтобы союзники дружественно относились к вам не под угрозой поставленных у них отрядов, но в сознании общей для вас и для них пользы; во-вторых, военачальники с отрядами наемников не должны никоим образом грабить и разорять союзников, в глаза не видя врагов, – выгоды от этого достаются им самим, а ненависть и обвинения падают на все государство в целом; вместо этого они должны иметь в своем распоряжении войско из граждан и с помощью его поступать с врагами так, как они сейчас поступают с друзьями. (7) А помимо этого, еще много других обстоятельств требует вашего личного присутствия на местах, и не только нам в своих домашних войнах выгодно пользоваться собственным войском, но это необходимо и для всех остальных дел. Ведь если бы для вас было вполне достаточно самим оставаться спокойными и совершенно не вмешиваться в то, как идут дела у остальных греков, тогда был бы другой разговор. (8) Но вы хотите первенствовать и разрешать правовые споры между остальными; однако такого войска, которое бы наблюдало за этим и стояло на страже, вы не подготовили и не подготовляете. Напротив, при полном бездействии с вашей стороны и при вашей оторванности от остальных низвергнута демократия у митиленцев^3, при полном бездействии низвергнута демократия у родосцев^4. «Это потому, что они – наши враги,» – скажет, пожалуй, кто-нибудь; но надо, граждане афинские, придавать больше значения вражде к олигархиям, в силу самого их направления, чем к демократиям из-за чего бы то ни было. (9) Но вернусь к тому, с чего я начал. По-моему, вам надо ввести правильное распределение средств у себя и установить строгое соответствие между получением денег и исполнением обязанностей. Я беседовал с вами об этом и прежде^5 и объяснял подробно, как вы можете ввести у себя правильное распределение средств – между гоплитами, всадниками и теми, кто уже вышел из их состава, – и как у всех в общем может получиться некоторый достаток. (10) А что более всего показалось мне досадным, об этом я скажу вам прямо и без утайки: это то, что хотя во всем этом деле есть много важных и прекрасных соображений, но ни о чем другом никто не помнит, а помнят все только о двух оболах^6. Между тем они больше двух оболов и не могут стоить, остальные же вещи, о которых я говорил в связи с этим, сто́ят сокровищ персидского царя – именно, если государство, имеющее столько гоплитов, триер, лошадей и денежных доходов, будет иметь правильное распределение средств и будет подготовлено.

(11) Так зачем же я говорю сейчас об этом? Затем, что, раз некоторые находят недопустимым всем получать оплату, но зато все признают полезным ввести у себя правильное распределение средств и подготовиться к войне, то с этого, по-моему, вам и нужно начать дело, и надо предоставить всем желающим высказать по этому вопросу свое мнение. Дело обстоит так: если вы согласитесь, что сейчас действительно своевременно заняться этим, то потом, когда это вам потребуется, у вас будет все готово; если же призна́ете это неуместным теперь и оставите без внимания, то вам придется по необходимости заниматься приготовлениями тогда, когда нужно будет уже пользоваться готовым.

(12) Но кто-то уже, граждане афинские, – конечно, не из числа вас, не из народа, а из людей, готовых лопнуть от досады, если это сбудется, – уже говорил, заявляя что-то в таком роде: «Какая вам польза от речей Демосфена? Выступит он, когда ему вздумается, прокричит вам все уши своими речами, разбранит теперешние порядки, превознесет похвалами предков и, подняв ваш дух и преисполнив гордостью, сойдет с трибуны». (13) Но что касается меня, то будь я действительно в силах склонить вас на какое-нибудь из моих предложений, я принес бы, мне кажется, столько пользы нашему государству, что многие не поверили бы мне, если бы все это я попробовал сейчас подсчитать, и сочли бы это прямо невыполнимым. Впрочем, я вижу немалую заслугу с моей стороны уже и в том, если приучаю вас слушать наилучшие советы. Действительно, кто хочет, граждане афинские, сделать что-нибудь хорошее для нашего государства, тот должен прежде всего исцелить ваши уши: они совсем испорчены – так много лживого и всякого, что угодно, только не наилучшего, привыкли вы слушать. (14) Вот, например (пусть только никто не прерывает меня криками, пока я не выскажу всего!), вскрыли недавно какие-то люди описфодом^7. Так все ораторы стали говорить, что демократия низвергнута, что законов более нет, и тому подобное. Но, граждане афинские, – смотрите, правильно ли я говорю, – виновные в этом, конечно, заслуживали за свое преступление смертной казни, но демократия низвергается не этими делами. В другой раз кто-то украл весла^8. «Бичевать, пытать! – стали кричать все ораторы, – демократия низвергается!» – А я как думаю? Да, конечно, похититель за свое преступление заслуживает смертной казни – в этом я согласен с ними^9, но демократия низвергается не этими делами. (15) А ка́к она низвергается, этого никто не говорит и не осмеливается сказать. Ну, так я вам скажу. – Тогда, когда вы, граждане афинские, – и вас много, – из-за плохого руководства оказываетесь без средств, без оружия, без надлежащего распределения и без единомыслия между собой, когда ни военачальник, ни кто-либо другой не считается с вашими псефисмами и когда никто не хочет об этом заявлять, не старается поправить дело и никаких мер не предпринимает, чтобы прекратить это, – а это как раз теперь постоянно и бывает. (16) И к тому же, клянусь Зевсом, граждане афинские, к вам нахлынули еще и другие речи – лживые и весьма вредные для государственного порядка, вроде того, что «в судах для вас спасение!» и что «голосованием вы должны охранять государственный строй!»10 Но я лично знаю, что, хотя эти суды действительно определяют у вас правовые взаимоотношения между людьми, однако врагов надо побеждать оружием, и именно им обеспечивается спасение государства. (17) Ведь вовсе не голосование^11 обеспечивает победу воинам, стоящим под оружием, а наоборот, воины, которые с оружием в руках будут побеждать врагов, доставят вам возможность и безопасность подавать голоса и вообще делать все, что вам будет угодно: да, с оружием в руках надо быть страшными, а в судах надо быть человечными!

(18) Если кому-нибудь представляется, что я говорю речи, которые обещают больше, чем от меня зависит, то в этом самом есть доля справедливости. Действительно, всякая речь, коль скоро она будет говориться о таком государстве и о подобных вопросах, всегда должна казаться выше способностей отдельного оратора, – она должна близко соответствовать вашему достоинству, а не достоинству говорящего. А почему никто из ораторов, пользующихся у вас уважением, не говорит этого, причины этого я постараюсь вам объяснить. (19) Люди, добивающиеся избрания на государственные должности и желающие занять такой пост^12, обращаются ко всем, как рабы того расположения, которого ищут при голосовании, так как каждый из них хлопочет только быть как бы посвященным в стратеги, а вовсе не о том, чтобы совершить дело, достойное мужа. Если же кто-нибудь и обладает достаточными способностями, чтобы взяться за какое-нибудь дело, то он понимает, что при теперешнем положении он может, опираясь на славу и имя нашего государства, и при отсутствии достаточно сильных противников манить вас надеждами, не давая ничего другого, и, таким образом, сам наследовать ваше достояние, как это и бывает на самом деле; но помимо этого, он знает и то, что если все дела вы будете исполнять своими собственными силами, тогда ему придется разделять как труды, так и проистекающие из них выгоды наравне с остальными^13. (20) Между тем политические деятели, всецело посвятившие себя этим делам, предоставили вам думать о наилучшем устройстве, а сами примкнули к этим людям. И, если прежде вы делали взносы по симмориям, то теперь ведете общественные дела по симмориям. Оратор является предводителем^14, и полководец у него в подчинении, и еще триста человек, готовых кричать ему в лад, вы же, все остальные, распределены кто к одним, кто к другим. В итоге всего этого получается у вас, что такому-то воздвигнута бронзовая статуя, такой-то разбогател, – один или двое; они стоят выше всего государства, а вы, все остальные, сидите, как свидетели благополучия этих людей, и ради своей повседневной беспечности уступаете им многообразные и огромные богатства, имеющиеся у вас.

(21) Между тем, посмотрите, как дело обстояло при предках ваших. Да^15, не с чужих людей можно вам брать примеры, а со своих собственных, чтобы знать, как вам следует поступать. Они^16 не ставили, клянусь Зевсом, бронзовых изображений ни Фемистокла, начальствовавшего в морской битве при Саламине, ни Мильтиада, предводительствовавшего при Марафоне, ни многих других, оказавших услуги не такие, как теперешние военачальники, но чествовали их как людей, ничуть не лучших, чем они сами. (22) Именно, они ни одного из деяний, граждане афинские, совершенных тогда, не отнимали у себя, и нет никого, кто бы назвал морское сражение при Саламине делом Фемистокла, но называли это делом афинян, и битву при Марафоне не делом Мильтиада, а делом нашего государства. Теперь же многие так именно и говорят, будто Керкиру взял Тимофей^17, мору спартанцев перебил Ификрат^18 и в морском сражении при Наксосе одержал победу Хабрий^19. Да, вы сами как будто отказываетесь от этих деяний, воздавая за них чрезмерные почести каждому из этих лиц. (23) Итак, они воздавали почести своим согражданам так прекрасно, а вы так неумеренно. А как иностранцам? Фарсальцу Менону, давшему двенадцать талантов серебром на войну у Эиона близ Амфиполя^20 и приславшему на помощь отряд из двухсот всадников, своих собственных пенестов^21, они не постановили дать гражданские права, а даровали только освобождение от повинностей^22. (24) Да и прежде этого Пердикку, который, будучи царем Македонии во времена нашествия варваров^23, уничтожил части варваров, отступавшие из-под Платей после понесенного ими там поражения, и довершил этим их гибель, не постановили дать гражданские права, а даровали только освобождение от повинностей, потому, вероятно, что считали свое отечество великим, славным и почтенным и стоящим выше какой бы то ни было оказываемой ему услуги. А теперь вы, граждане афинские, делаете своими гражданами негодных людей из домашних рабов, первых бездельников, и получаете за это плату, как и за всякий другой товар. (25) А к такому образу действий вы пришли не потому, чтобы по природе были хуже своих предков, но потому, что они имели основание гордиться собой, вы же, граждане афинские, такую возможность утратили. Но никогда^24 нельзя, я думаю, если занимаетесь мелкими и ничтожными делами, приобрести великий и юношеский смелый образ мыслей, равно, как и, наоборот, если занимаетесь блестящими и прекрасными делами, нельзя иметь ничтожного и низменного образа мыслей: каковы ведь у людей привычки, таков же необходимо бывает у них и образ мыслей.

(26) Но посмотрите^25, какие дела в общем можно бы назвать из того, что совершено ими и что вами: может быть, прослушав это, вы сумеете, если не по своему собственному, так хотя бы по их примеру исправить к лучшему свой образ действий. В течение сорока пяти лет они правили греками с их собственного согласия, более десяти тысяч талантов собрали на Акрополе и много прекрасных трофеев воздвигли в сухопутных и морских сражениях, которыми еще и теперь мы гордимся. Но вы имейте в виду^26, что они их воздвигли не для того только, чтобы мы восхищались, созерцая их, но для того, чтобы мы и подражали доблестям воздвигших их людей. (27) Так вот они поступали так; ну, а мы, имея вокруг себя такое безлюдье, какое все вы видите, посмотрите, поступаем ли мы хоть приблизительно так, как они. Разве у нас не растрачено попусту более полуторы тысячи талантов на греческих бедняков^27, разве не истрачены и все частные состояния отдельных лиц^28, и общественное достояние государства, и взносы союзников, а те, кого мы во время войны приобрели себе в качестве союзников, разве не утеряны теперь во время мира? (28) – «Но, клянусь Зевсом, – возразит мне кто-нибудь, – это одно только и было тогда лучше, чем теперь; все же остальное тогда было хуже». – Нет, ничуть не бывало! Но давайте рассмотрим, что хотите. По крайней мере, что касается построек и украшения города, храмов, гаваней и тому подобных сооружений – все это оставили они после себя в таком прекрасном виде и в таком множестве, что ни для кого из следующих поколений уже не осталось возможности их превзойти: так они передали нам в наследство вот эти Пропилеи^29, корабельные дома, портики и прочие сооружения, которыми они украсили город; (29) наоборот, частные дома людей, достигавших влиятельного положения, они оставили настолько скромными и соответствующими самому названию демократического государства, что, например, дома Фемистокла, Кимона, Аристида и других знаменитых людей того времени, – если кто-нибудь из вас знает, каковы они, тот это видит, – каждый из них в отдельности не был нисколько великолепнее, чем дом соседа. (30) А теперь, граждане афинские, в общественной жизни наше государство довольствуется тем, что сооружает дороги, водопроводы, белит стены и делает еще разные пустяки – и не в упрек предложившим это говорю я, отнюдь нет, но вам самим, раз вы это считаете достаточным для себя: зато в частной жизни из таких людей, которые ведали каким-нибудь из общественных дел, одни соорудили себе частные дома роскошнее общественных зданий, не говорю уж – великолепнее, чем у большинства людей, другие занимаются сельским хозяйством, скупив себе столько земли, сколько никогда и во сне не мечтали иметь. (31) Причина всего этого в том, что тогда народ был господином и хозяином над всем, и каждому из граждан было лестно получать от народа свою долю в почете, управлении и вообще в чем-нибудь хорошем, а сейчас наоборот, всеми благами распоряжаются эти люди и через их посредство ведутся все дела, а народ оказался в положении слуги и какого-то придатка, и вы бываете довольны, если получаете то, что эти люди вам уделяют.

(32) Так вот те причины, почему дела нашего государства и оказываются в таком состоянии, что ни один человек, которому пришлось бы прочитать ваши псефисмы и вслед за тем разобрать подробно все ваши действия, не мог бы поверить, что и то, и другое принадлежит одним и тем же людям. Так, например, в деле с проклятыми мегарцами^30, когда они пытались захватить священный участок, вы постановили в своей псефисме выступать в поход против них, мешать им и не допускать этого; затем, в деле с флиасийцами^31, когда они в недавнее время были изгнаны, вы постановили идти на помощь, не допускать этого злодеям, призывать на помощь всех охочих людей в Пелопоннесе. (33) Все эти решения, граждане афинские, прекрасны, справедливы и достойны нашего государства, но действия, последовавшие за этим, ничего не стоят. Таким образом этими псефисмами вы только навлекаете на себя ненависть, а выполнить ни одного из дел вы не оказываетесь в состоянии, так как, хотя псефисмы вы выносите и отвечающие достоинству государства, но войска, способного осуществить ваши постановления, вы не имеете. (34) Я со своей стороны предложил бы вам (уж вы на меня за это не прогневайтесь!) смирить свою гордость и ограничиваться ведением своих собственных дел, а если не хотите этого, то готовьте себе более сильное войско. Конечно, если бы я знал, что вы – сифнийцы^32 или кифнийцы, или какие-нибудь люди в этом роде, тогда я и советовал бы вам смириться; но так как вы – афиняне, то я предлагаю вам подготовить себе войско: ведь позорно вам, граждане афинские, позорно покинуть пост вашего высокого сознания, который передали вам в наследство ваши предки. (35) А кроме того, это и не в вашей власти, даже если вы захотите отступиться от греческих дел; ведь много дел совершено вами за все время, и позорно будет покинуть своих наличных друзей без помощи, нельзя довериться своим действительным врагам и дать им возможность усилиться. Вообще же, как это бывает у вас с политическими деятелями, которым нельзя отказаться от своей деятельности тогда, когда захотят, вот так теперь обстоит дело и с вами, поскольку вы являетесь политическими руководителями среди греков.

(36) А сущность всего, граждане афинские, что было высказано мной, сводится вот к чему. Никогда не бывает, чтобы ораторы делали вас негодными или честными; наоборот, вы делаете их какими хотите: не вам ведь приходится угадывать, чего они хотят, а они стараются угадать то, что, по их мнению, желательно для вас. Значит, вы сами в первую очередь должны иметь благородные желания, и все тогда пойдет хорошо, потому что или вообще никто не скажет ничего худого, или же сказавший это ничего не добьется для себя, раз не будет людей, готовых его слушаться.

XIV. О симмориях

Введение Либания

Так как распространилась молва, что персидский царь делает приготовления к походу против греков, афинский народ встревожился и уже готов был созывать греков и сейчас же начать войну. Но Демосфен советует не спешить с выступлением, а дожидаться, пока сам царь не начнет враждебных действий. Сейчас ведь, рассуждает он, мы не сумеем убедить греков вступить в союз с нами, так как они воображают, что им не грозит никакой опасности; тогда же сама опасность заставит их присоединиться к нам. Таким образом он убеждает их, не нарушая спокойствия, наладить у себя порядок и подготовиться к войне. При этом он подробно излагает им, каким образом им следует установить этот порядок. Поэтому речь и озаглавлена «О симмориях»: симморией у жителей Аттики называется объединение граждан, исполняющих литургию.

Речь

(1) Люди, восхваляющие ваших предков, граждане афинские, задаются, мне кажется, целью сказать приятную речь, но делают дело бесполезное для тех, кого они прославляют. Именно, принимаясь говорить о делах, которых ни один из них по достоинству не мог бы выразить своим словом, они сами себе снискивают славу искусных ораторов, но доблесть тех людей представляют ниже сложившегося о ней у слушателей мнения. Я же полагаю, что для них высшей похвалой является время: хотя с тех пор прошел уже большой срок, выше тех деяний, которые совершены ими, никто другой ничего не мог исполнить. (2) Я сам лично постараюсь рассказать вам, каким способом вы лучше всего, на мой взгляд, можете подготовиться. Дело вот в чем: если бы мы все, собирающиеся выступать с речами, оказались искусными ораторами, то ваши дела, я уверен, от этого ничуть не улучшились бы; но если бы один кто-нибудь, кто бы это ни был, выступив, сумел разъяснить дело и убедить вас, какое снаряжение потребуется, в каком количестве и откуда оно может быть взято, чтобы послужило на пользу государства, тогда весь наш теперешний страх рассеется. Я со своей стороны вот это по мере возможности и постараюсь сделать; но только предварительно скажу вам коротко, как я смотрю на вопрос об отношениях к царю^1.

(3) Я лично считаю царя общим врагом всех греков, но все-таки в этом я еще не вижу основания к тому, чтобы посоветовать вам совершенно одним без чужой помощи начать войну против него. Ведь и сами греки, как я вижу, не все находятся между собой в дружелюбных отношениях, но некоторые доверяют больше ему, чем иным из своей среды. Вот почему и важно для вас, я думаю, если уж начинать войну, то соблюдать такое условие, чтобы ее начало было для всех равным и справедливым, а приготовления следует делать все, какие нужны, и это должно быть главным. (4) По-моему, граждане афинские, если бы грекам стало ясно и очевидно, что царь предпринимает что-то против них, они не только заключили бы союз, но и были бы весьма благодарны тем людям, которые стали бы за них и вместе с ними бороться против него. Но если уж теперь, когда это еще не стало очевидным, мы сами наперед навлечем на себя враждебное отношение, тогда я боюсь, граждане афинские, как бы нам по необходимости не пришлось воевать не только с царем, но и с теми людьми, за которых мы теперь хлопочем. (5) Царь, конечно, выждет временно со своими военными предприятиями, если действительно решил выступать против греков; он одарит деньгами некоторых из них и посулит им дружбу, а они, желая поправить дела в своих частных войнах и думая только об этом, проглядят общее спасение всех. Но мой совет вам – смотрите, не ввергните наше государство в эту свалку и в это безрассудство.

(6) Да нет! – остальные греки, как я вижу, держатся совершенно иных взглядов на вопрос об отношениях к царю, чем вы; но в то время как многие из них считают, мне кажется, допустимым ради какой-нибудь выгоды лично для себя пожертвовать остальными греками, вам, наоборот, даже когда терпите обиду, честь не позволяет применить по отношению к своим обидчикам такого возмездия, – допустить, чтобы некоторые из них подпали под власть варвара. (7) А раз это так, надо смотреть, чтобы ни мы в случае войны не оказались в неравных условиях, ни он, который наверное, как мы думаем, что-нибудь замышляет против греков, не снискал у них доверия под видом друга. Ка́к же это может быть достигнуто? – При том условии, если сила нашего государства будет у всех на виду как испытанная и подготовленная, и если всем будет ясно, что государство, опираясь на нее, стремится блюсти справедливость^2. (8) Людям же, которые кичатся отвагой и с большой охотой предлагают воевать, я могу сказать, что нетрудно и тогда, когда требуется обсуждение, приобрести славу мужества, и тогда, когда близка какая-нибудь опасность, показать себя искусным оратором, но вот что трудно и что именно нужно: в опасностях – выказывать свое мужество, а на совещаниях – уметь внести предложения благоразумнее остальных. (9) Я лично, граждане афинские, думаю, что война с царем может оказаться тяжелой для государства, но военные действия, с ней сопряженные, легкими. Почему? Да потому, что все войны обязательно, как я думаю, требуют триер^3, денег и подходящих мест, а это все у него, по моему расчету, есть в большей степени, чем у нас. Военные же действия ни в чем другом, как я вижу, не нуждаются столько, как в доблестных воинах, а этих последних, я полагаю, больше у нас и у тех, кто решается воевать на нашей стороне.

(10) Так вот по этим соображениям я и советую войну никоим образом не начинать первым, но к военным действиям, по-моему, нам необходимо подготовиться как следует. Конечно, если бы военные силы для обороны от варваров были одного какого-нибудь рода, а для борьбы с греками – другого рода, тогда естественно, может быть, мы и выдали бы себя, что собираемся выступать против царя. (11) Но так как всякое военное приготовление ведется одним и тем же способом и всякая военная сила должна иметь своей главной задачей одно и то же – именно, чтобы была способна отразить врагов, помогать своим наличным союзникам, спасать имеющееся достояние, тогда зачем же мы, имея врагов общепризнанных^4, ищем еще других? Нет, будем готовиться против них, а тем самым мы защитим себя и от царя на случай, если он станет предпринимать что-нибудь против нас. (12) И вот теперь вы призываете к себе на помощь греков^5; но если вы не будете исполнять того, что они предлагают, поскольку некоторые относятся к вам недоброжелательно, тогда ка́к же можно рассчитывать, чтобы кто-нибудь вас послушался? – «Да ведь они, клянусь Зевсом, от нас услышат, что царь имеет замыслы против них». А сами они, – скажите ради Зевса, – разве, вы думаете, не видят этого? Я по крайнем мере, полагаю, что видят. Но только боязнь этого еще не пересилила у некоторых вражды к вам и друг к другу. Значит, не чем иным, как пустыми сказами рапсодов^6, будут речи послов, когда они станут обходить города. (13) Но, если только будет исполняться то, что сейчас имеем в виду мы, тогда, конечно, из всех решительно греков не будет уже ни одного столь самоуверенного, который, видя в вашем распоряжении тысячу всадников, гоплитов^7 в любом количестве, корабли в числе трехсот, не пришел бы к вам и не стал обращаться с ходатайствами, понимая, что при наличии этих данных он всего вернее может найти спасение. Таким образом, если станете приглашать теперь, то придется просить и в случае безуспешности получить даже отказ; если же вы выждете время и вместе с тем подготовите заранее свои собственные силы, тогда вы будете в состоянии спасать тех, кто станет обращаться к вам за помощью, и можете быть уверенными, что все к вам придут.

(14) Я, граждане афинские, принимая во внимание эти и подобные им соображения, не хотел придумывать никакого слишком смелого или широковещательного, но несбыточного предложения. Зато относительно подготовки, чтобы она была проведена как можно лучше и быстрее, я весьма много потрудился, стараясь тщательно продумать этот вопрос. Я полагаю таким образом, что вам следует прослушать этот план и, если будет угодно, принять его своим голосованием. Итак, первым условием этой подготовки, граждане афинские, и самым важным является такое отношение с вашей стороны, чтобы каждый сознательно и с охотой исполнял все, что потребуется. (15) Вы, разумеется, видите, граждане афинские, что, если когда-либо по каким-нибудь делам вы все согласно высказывали свое пожелание и, если после этого каждый в отдельности признавал исполнение этого дела своей личной обязанностью, ни одно никогда не ускользало от вас; но в тех случаях, когда вы, раз высказав пожелание, после этого обращали взоры друг на друга, причем каждый думал про себя, что сам не будет этим заниматься, а что исполнит кто-то другой, в этих случаях ничего никогда у вас не удавалось. (16) Ввиду того что у вас сейчас такое настроение и что вы так возбуждены, я предлагаю число тысячу двести^8 пополнить и довести до двух тысяч, прибавив к прежним еще восемьсот. Дело в том, что если вы поставите это число, то, я думаю, когда выключить наследниц^9, сирот^10, имения клерухов^11, общие владения^12 и таких людей, которые окажутся неплатежеспособными, то и получится у вас тысяча двести лиц. (17) Так вот из этих лиц, по-моему, надо составить двадцать симморий, как это есть теперь, по шестидесяти лиц в каждой. Из этих симморий я предлагаю каждую разделить на пять частей по двенадцати человек, пополняя их состав каждый раз равномерно с расчетом, чтобы на одного особенно богатого приходилось всегда несколько наименее состоятельных. И вот личный состав я предлагаю распределить таким образом; а почему – это вы узна́ете, когда прослушаете весь порядок этого устройства^13. (18) А как же с триерами? – Все количество их я предлагаю определить в триста, затем образовать двадцать частей по пятнадцати в каждой, причем предоставить из первой сотни на каждую часть по пяти, из второй по пяти и из третьей по пяти; затем по жребию распределить на каждую симморию людей по пятнадцати кораблей, а симмория в свою очередь должна каждой своей части дать заказ на три триеры. (19) Когда все это будет так сделано, я в дальнейшем предлагаю, – ввиду того, что ценз всей страны составляет шесть тысяч талантов^14, а ведь у вас должен быть составлен расчет и на деньги, – разделить эту сумму и образовать сто частей по шестидесяти талантов в каждой, затем пять таких частей в шестьдесят талантов назначить по жребию на каждую из двадцати больших симморий, а симмория должна каждому из своих подразделений дать по одной единице в шестьдесят талантов. (20) Таким образом, если вам потребуется сто триер, расход на каждую будет оплачиваться с суммы в шестьдесят талантов, и триерархов^15 будет двенадцать; если потребуется двести триер, сумма в тридцать талантов будет оплачивать расход на каждую, и шесть лиц будут исполнять обязанности триерархов; если потребуется триста триер, тогда двадцать талантов будут оплачивать расход на каждую, и четыре лица будут нести обязанности триерархов^16. (21) Таким же точно образом и оснастку для триер, оставшуюся сейчас, граждане афинские, невыполненной^17, я предлагаю всю подвергнуть оценке по расчетной ведомости и распределить на двадцать частей; затем по жребию разложить между большими симмориями – по одной части должников на каждую, а каждой симмории назначить их на каждую из ее частей поровну: двенадцать лиц в каждой такой части обязаны будут взыскать недоимки и представить в готовом виде триеры, какие каждому из них достанутся по жребию. (22) Покрытие расходов, постройка корабельных кузовов, назначение триерархов и поставка снастей – все это, я думаю, таким именно способом могло бы лучше всего быть достигнуто и подготовлено. Что же касается набора экипажа – ка́к сделать его верным и легким, об этом я буду говорить позднее^18. По моему мнению, стратегам^19 следует распределить верфи^20 на десять участков с таким расчетом, чтобы корабельные дома были расположены по тридцати как можно ближе друг к другу: когда сделают это, пускай они назначат две симмории и тридцать триер на каждый из этих участков, а затем по жребию наметят филы^21. (23) В свою очередь и каждый таксиарх^22 должен тот участок, который достанется ему по жребию, разделить на три части, а таким же порядком и корабли, затем кинуть жребий между триттиями^23, так чтобы среди всех вообще верфей для каждой из фил был отведен один участок, а в каждом участке третью часть занимала триттия: тогда в случае надобности вы будете знать, во-первых, где размещена данная фила, затем, где данная триттия, далее, кто – триерархи и какие там триеры, и тогда каждая фила будет иметь тридцать триер, а каждая триттия десять^24. Когда это будет таким образом поставлено на правильный путь, то если даже что-нибудь мы сейчас упускаем из виду (сразу все предусмотреть, конечно, нелегко), само дело найдет себе средство исправления, и будет тогда единый порядок и со всеми вообще триерами, и с каждой частью их.

(24) Что касается денег и некоторого, теперь уже очевидного, их источника, то хотя я и знаю, что слова мои покажутся неожиданными, но все-таки это надо будет сказать. Именно, я уверен, что для всякого, кто сумеет правильно взглянуть на вещи, станет очевидно, что один только я говорил правильно и предвидел будущее. Я лично полагаю, что сейчас ни к чему говорить о деньгах. Дело в том, что у нас есть в случае надобности источник – большой, прекрасный и справедливый; но если мы будем его искать сейчас, мы должны будем себе представить, что потом в нужное время у нас его может не оказаться; тем более не следует нам пользоваться им теперь. А если сейчас мы оставим его в неприкосновенности, он у нас будет. Что́ же это за источник, которого сейчас нет, но который потом явится? Да, это похоже на загадку. (25) Я объясню. Вы видите наше государство, граждане афинские, все вот это^25. В нем богатств чуть ли не столько же, сколько во всех остальных государствах вместе взятых. Но владельцы этих богатств держатся такого взгляда, что если бы все ораторы стали пугать их, говоря, будто придет царь, будто он уже пришел, будто иначе и быть не может, и если бы наряду с ораторами столько же прорицателей^26 стали предсказывать это же самое, они и тогда не только не сделали бы взносов^27, но и в ведомости не показали бы и даже не признались бы, что имеют такие средства. (26) Но если бы они воочию увидели, как эти вещи, сейчас столь страшные на словах, сбываются на деле, тогда не будет ни одного столь глупого человека, который сам не предложил бы и даже первым не сделал бы взносов. Кто в самом деле предпочтет погибнуть сам со всем своим состоянием, чем внести часть своего имущества ради спасения себя и остального достояния? Так вот насчет денег я и говорю, что они будут тогда, в случае действительной надобности, а ранее этого – нет. Поэтому и искать их я не советую. Ведь то, что́ вы теперь сумели бы достать, если бы решили доставать, еще более смехотворно, чем ничего. (27) Ну что, если, представим себе, кто-нибудь предложит вносить сотую часть?28 Это составит шестьдесят талантов^29. Или может быть, кто-нибудь предложит пятидесятую часть, двойное количество? Это составит сто двадцать талантов^30. Но что́ это значит по сравнению с тысячей двумястами верблюдов, которые возят для царя деньги, как утверждают вот они?31 Или, если вам угодно, мне надо положить, что мы внесем двенадцатую часть, т. е. пятьсот талантов?32 Но и вы не согласитесь на это; да если и внесете эти деньги, они слишком ничтожны для предстоящей войны. (28) Вы должны, значит, сделать все остальные приготовления; что же касается денег, то в настоящее время надо оставить их на руках у владельцев, так как нигде в другом месте не будут они в лучшей сохранности у государства. Если же когда-нибудь наступит такая крайность, тогда они будут сами добровольно вносить их, и вы так получите их. Это и возможно, граждане афинские, и кроме того, будет благородным и полезным для вас делом; да и кстати будет, если про вас будет сообщено царю; это вызовет у него немалый страх. (29) Он, конечно, знает, что в битве с двумястами триер^33, из которых сто выставили мы, его предки потеряли тысячу кораблей; а тут он услышит, что теперь вы сами наготове имеете их триста. Таким образом он и поймет, хотя бы был совсем помешанным, что окажется в далеко не легком положении, если сделает своим врагом наше государство. Но, конечно, если он имеет основание кичиться своим богатством, то все-таки и в нем он найдет более слабую опору, чем та, какая есть у вас. (30) Он, говорят, золота получает много. Но если он раздаст его, ему придется искать нового: ведь и источники, и колодцы, естественно иссякают, если из них часто берут все целиком. Про нас же, наоборот, он услышит, что у нас основой является ценз всей страны, *именно шесть тысяч талантов*34; а как мы будем защищать ее от наступления врагов, это лучше всего могли бы знать те из его предков, которые сражались при Марафоне^35, а пока мы будем владеть своей землей, средства у нас, конечно, не могут истощиться.

(31) Далее, если некоторые опасаются, что он, обладая средствами, соберет себе большое войско наемников, то и это тоже не представляется мне верным. Именно, я полагаю, что против Египта и Оронта^36 и вообще против некоторых из варваров охотно пошли бы к нему на службу в качестве наемников многие из греков – вовсе не из такого расчета, чтобы он победил кого-нибудь из этих людей, но каждый в отдельности думал бы только о том, чтобы получить какое-нибудь обеспечение для самого себя и через это освободиться от теперешней своей бедности. Но против Греции, я думаю, не пошел бы ни один грек. Действительно, куда он сам обратится тогда? Во Фригию^37 что ли пойдет, чтобы быть там рабом? (32) Ведь никакой другой цели не преследует война с варваром^38, как защиту страны, жизни, обычаев, свободы и всего тому подобного. Кто же настолько несчастный человек, что захочет предать себя, родителей, могилы, отечество из-за ничтожной корысти? Я лично думаю, что никто на это не решится. Да, с другой стороны, и царю нет расчета с помощью наемников одолеть греков, так как те, кто победят нас, уж конечно, сильнее его; но он хочет вовсе не того, чтобы, уничтожив нас, оказаться под властью других, но главным образом того, чтобы самому властвовать, если не над всеми, то по крайней мере над имеющимися у него теперь рабами.

(33) Далее, если кто-нибудь думает, что фиванцы будут на его стороне, трудно перед вами говорить о них, потому что вы из-за ненависти к ним не захотите послушать доброго слова о них, хотя бы то была и правда. А все-таки людям, которые берутся за рассмотрение важных вопросов, не следует упускать из виду ни одного полезного соображения ни под каким предлогом. Я, со своей стороны, думаю, что фиванцы не только никогда не пойдут совместно с ним против греков, (34) но, наоборот, сами дали бы большие деньги, – если бы могли их дать, – за то только, чтобы представился им какой-нибудь случай искупить свои прежние прегрешения по отношению к грекам^39. Ну, а если уж кто-нибудь считает фиванцев от природы настолько несчастными во всех отношениях, то все вы, конечно, понимаете то, что раз фиванцы будут настроены в его пользу, тогда их противники^40 обязательно будут держать сторону греков.

(35) Итак, я лично держусь того мнения, что в этом и заключается дело справедливости и что сторонники ее одержат верх над предателями и над варваром во всех отношениях. Следовательно, не надо, по-моему, ни чрезмерно предаваться страху, ни дать себя увлечь, чтобы первыми начать войну. Да и из остальных греков никто, как я вижу, естественно, не устрашился бы этой войны. (36) Ведь кто́ же из них не знает, что, пока они считали его своим общим врагом и хранили согласие между собой, они обладали многими благами, но как только они стали считать его своим другом и завели между собой распри из-за личных споров – вот тут и постигли их такие бедствия, каких ни один даже заклятый враг не мог бы придумать для них? Так неужели же нам бояться того человека, кого судьба и божество показывают бесполезным в качестве друга и полезным в качестве врага? Ни в коем случае! Но зато не будем и задевать его: этого не следует, как ради нас самих, так и ввиду неладов и взаимного недоверия среди прочих греков; (37) ведь конечно, если бы можно было единодушно всем вместе напасть на него одного, тогда я такое действие против него даже не почел бы за несправедливость. Но раз этого нет, то, по-моему, надо соблюдать осторожность, чтобы не дать предлога царю выступать в качестве защитника за права остальных греков. Ведь если вы будете держаться спокойно, он всяким действием такого рода будет возбуждать подозрение; если же вы первыми начнете войну, тогда, естественно, будет казаться, что он из вражды к вам хочет быть другом всем остальным. (38) Итак, смотрите же, не раскройте, в каком плохом состоянии находятся дела в Греции, – не созывайте людей в такое время, когда они не откликнутся, и не начинайте войны, когда не в состоянии будете ее вести. Нет, держитесь спокойно, сохраняя мужество и делая приготовления; и если будут доходить о вас сведения до царя, – то пускай он слышит не о том, клянусь Зевсом, будто все греки, и афиняне в том числе, испытывают затруднения, будто находятся в страхе или в тревоге, (39) – нет, совсем не об этом, а, наоборот, о том, что если бы ложь и клятвопреступление не считались у греков таким же позором, как у него считаются славным делом, тогда уж давно бы вы пошли походом против него; но что в данное время вы этого не сделали бы из своих собственных соображений, а только мо́лите всех богов наслать на него такое же безумие, как некогда на его предков. И если он станет вдумываться в такое положение, он найдет, что вы не плохо принимаете свои решения. (40) Ему по крайней мере известно, что благодаря войнам с его предками наше государство сделалось богатым и великим, а вследствие спокойствия, которое оно некогда хранило^41, оно не могло тогда возвыситься ни над одним из греческих государств в такой степени, как теперь. Кроме того, он видит, что и грекам нужен какой-то посредник – сам ли взявший это на себя, или в силу обстоятельств – и таковым мог бы явиться для них – он знает это – он сам^42, если бы начал войну. Значит, знакомыми и правдоподобными будут для него сообщения, которые он услышит от своих осведомителей.

(41) Однако чтобы не утомлять вас, граждане афинские, слишком длинной речью, я сейчас уйду, указав только главные черты своего предложения. Готовиться надо против явных врагов – вот что я предлагаю; обороняться же и против царя, и против всех, кто только сделает попытку нанести вам обиду, надо, по-моему, с помощью все одних и тех же сил, но самим не быть зачинщиками в несправедливости ни словом, ни делом. Надо стараться, чтобы не только речи на трибуне, но и дела наши были достойны предков. И если вы будете так поступать, вы сделаете полезное не только для самих себя, но и для тех людей, которые стараются убедить вас в противном, так как вам не придется на них гневаться потом, совершив ошибку теперь.

XV. О свободе родосцев

Введение Либания

Так называемую Союзническую войну начали против афинян хиосцы, родосцы и византийцы, бывшие прежде в подчинении у них, а в это время заключившие между собой союз против афинян. Родосцы, находясь в соседстве с Карией, воображали, что находятся в дружественных отношениях с правителем ее Мавсолом. Однако он, добившись мало-помалу доверия с их стороны, подстроил заговор против народа и, низвергнув у родосцев демократию, отдал государство в рабство немногим особенно богатым. Так вот Демосфен и советует не допускать этого, но подать помощь народу родосцев; он указывает при этом, что для афинян выгодно существование в городах демократического строя. «А если родосцы, – говорит он, – и виноваты перед нами, то все-таки честь наша и обычай требуют обеспечивать свободу даже таким из греков, которые причинили нам какую-нибудь неприятность, и не помнить обид за теми, кто делал что-нибудь против нашего государства».

Речь

(1) Я думаю, граждане афинские, что, раз мы обсуждаем такие важные вопросы, надо предоставлять свободу высказываться всякому, кто выступает со своим советом. Я лично никогда не видел трудности в том, чтобы объяснить вам, какие меры будут наилучшими (вообще говоря, все вы, мне кажется, понимаете это), но трудность я вижу в том, чтобы убедить вас их выполнять. Ведь когда вопрос решен и принят голосованием, тогда он еще так же далек от осуществления, как и до принятия решения. (2) Напротив, одним из таких обстоятельств, за которые, как я полагаю, вы должны благодарить богов, является то, что те самые люди, которые недавно по своей самонадеянности вели с вами войну, теперь в вас одних видят надежду на свое спасение. Сто́ит порадоваться представившемуся случаю: он дает вам возможность, если вы примете надлежащее решение на этот счет, все нарекания на наше государство, распространяемые его клеветниками, опровергнуть на деле и с доброй славой. (3) Именно, нас обвиняли хиосцы, византийцы и родосцы в злых умыслах против них и под этим предлогом затеяли против нас совместно эту последнюю войну^1. Но сейчас выяснится, что тот, кто во всем этом был зачинщиком и кто убедил это сделать, Мавсол, выдававший себя за друга родосцев, на самом деле отнял у них свободу, а те, которые объявили себя союзниками, – хиосцы и византийцы, не помогли им в несчастьях; зато вы, которых они боялись, одни на всем свете будете виновниками их спасения. (4) Если для всех это станет очевидным, вы достигнете того, что народное большинство во всех государствах будет считать условием своего спасения быть в дружбе с вами. А для вас не может быть никакого блага выше того, как снискать добровольное и вполне искреннее расположение со стороны всех людей.

(5) Но я удивляюсь, что те же самые люди, которые в вопросе об египтянах убеждали наше государство действовать против царя, в вопросе о родосской демократии выражают боязнь перед ним. Между тем одни, как все это знают, – греки, другие же – подданные его державы. (6) Некоторые из вас, я думаю, помнят, что, когда вы обсуждали вопрос об отношениях к царю, я выступил и первый дал этот совет – и, кажется, даже я единственный или, может быть, с кем-нибудь вдвоем – высказал этот взгляд, именно, что, по-моему, с вашей стороны было бы благоразумно не выставлять в качестве предлога для военных приготовлений вражду к нему, но, подготовляясь против наличных врагов, в то же время принимать меры для обороны и против него, если бы он начал наносить вам обиды^2. И если я тогда высказал такую мысль, то и вам не казались мои слова неправильными; но вы и сами их также одобряли. (7) Таким образом моя сегодняшняя речь продолжает ту мысль, которая была высказана тогда. Действительно, что касается меня, то, если бы я находился при дворце царя и он взял меня в советники, я посоветовал бы ему то же самое, что и вам – за свои собственные владения вести войну в случае сопротивления со стороны кого-нибудь из греков, а на те области, на которые у него нет никаких прав, совершенно не предъявлять притязаний. (8) Значит, если вы, граждане афинские, вообще решили уступать все области, которыми завладеет царь, сумев опередить или обмануть некоторых людей в городах, то ваше решение неудачно, как я лично думаю. Если же за свои права вы считаете нужным и воевать в случае надобности, и переносить какие бы то ни было невзгоды, тогда, во-первых, у вас будет настолько же меньше необходимости в этом, насколько тверже будет ваше решение на этот счет; а во-вторых, вы покажете, что вы держитесь правильного взгляда на дело.

(9) А нового ничего нет ни в том, что я сейчас говорю, предлагая освободить родосцев, ни в том, что вы сделаете, если послушаете меня; на этот счет я напомню вам кое-что из того, что уже делалось раньше и оказалось полезным. Вы, граждане афинские, однажды послали Тимофея^3 на помощь к Ариобарзану^4, сделав в своей псефисме^5 оговорку: «с тем условием, чтобы он не нарушал мирного договора с царем^6». Но когда Тимофей увидел, что Ариобарзан явно отложился от царя, а Самос занят отрядами Кипрофемида, которого назначил царский управитель Тигран, Ариобарзану он прекратил помощь, а остров обложил осадой и, подав помощь, освободил^7. (10) И вот у вас до сего дня не было никакой войны из-за этого. Ведь конечно, не одинаково будет воевать человек, – ведется ли война с целями захвата или в защиту своих владений, но когда у людей отнимают достояние, в защиту его все воюют до последних сил; когда же война идет в целях захвата, относятся уже иначе – проявляют настойчивость, пока противник уступает, но когда встретят отпор, не бывают нисколько в обиде на тех, кто окажет сопротивление.

(11) А мне кажется, что теперь, если бы наше государство вмешалось в эти дела, Артемисия^8 даже не оказала бы никакого сопротивления таким действиям. Относительно этого выслушайте короткое объяснение и судите на основании его, правильны ли мои расчеты или нет. Я лично думаю, что, если бы у царя в Египте все шло так, как он хотел^9, тогда Артемисия особенно постаралась бы подчинить Родос его власти – не из расположения к царю, но просто из желания, оказав ему важную услугу во время его пребывания поблизости от нее, снискать через это наиболее милостивое отношение к себе. (12) Но раз дела идут у него так, как рассказывает молва, и раз он потерпел неудачу в своих замыслах, она понимает, что этот остров, как это и есть на самом деле, ни для какой другой цели не может быть нужен царю в настоящее время, как только в качестве оплота против ее собственной власти на случай каких-нибудь враждебных действий с ее стороны. Поэтому мне кажется, она скорее согласится на то, чтобы вы владели им, хотя и не уступит его вам открыто, чем пожелает, чтобы царь завладел им. Напротив, я думаю, она и помогать ему не станет, а если и будет это делать, то кое-как и плохо. (13) Также и насчет царя, – сказать наверное, что он предпримет, этого, клянусь Зевсом, я не берусь, но что для нашего государства важно выяснить теперь же, будет ли он делать попытки подчинить себе государство родосцев или не будет, это я могу утверждать решительно. Дело в том, что не о родосцах только нужно нам думать, если их он не станет подчинять себе, но и о нас самих, и обо всех вообще греках.

(14) Впрочем, если бы даже родосцы, проживающие там теперь^10, самостоятельно управлялись в своем государстве, я не советовал бы вам вступать в дружбу с ними, хотя бы все ваши пожелания они обещали вам исполнить. Я ведь вижу, что они сначала в целях низвергнуть демократию привлекли себе на помощь некоторых из граждан; когда же добились своего, то в свою очередь изгнали их. Вот я и думаю, что люди, которые не соблюдали верности ни тем, ни другим, и по отношению к вам не могут стать надежными союзниками. (15) И этого я никогда бы не сказал, если бы считал это полезным только для родосской демократии: ведь ни я не состою их проксеном^11, ни из них никто не является лично мне гостем^12. Да будь я даже тем и другим, я и тогда не сказал бы этого, если бы не считал полезным для вас. Ведь что касается родосцев, то если позволительно это сказать человеку, выступающему в своей речи за их спасение, я одинаково с вами радуюсь тому, что с ними случилось. Ведь, помешав вам получить то, что должно быть вашим, они потеряли свою свободу и, хотя имели возможность участвовать в союзе на равных правах с другими греками и даже с лучшими, чем сами, они оказываются теперь в рабстве у варваров-рабов^13, которых приняли в свои акрополи. (16) Я почти готов сказать, что, если вы согласитесь им помочь, это несчастье даже послужит им на пользу. Ведь будь у них все благополучно, они едва ли пожелали бы образумиться, будучи родосцами^14; но когда на деле по опыту познали, что неразумие становится причиной многих бедствий для народа, они, может быть, доведись дело до этого, станут более благоразумными на будущее время. А это я считаю для них немалой пользой. Итак, по-моему, надо стараться спасти и лихом не поминать прошлого, представляя себе, что иной раз и вы сами бывали введены в обман злонамеренными людьми и все-таки ни за одно из этих дел не сочли бы справедливым самим понести наказание.

(17) А вы, граждане афинские, имейте в виду также и то, что много войн вы вели и с демократиями, и с олигархиями. Впрочем, это вы знаете и сами. Но из-за чего с теми и с другими бывает у вас война, этого, может быть, никто из вас не представляет себе. Так из-за чего же ведется война? С демократиями – или из-за частных недоразумений, когда отдельные государства не сумеют разрешить споров в общественном порядке, или же из-за участка земли, о границах, из-за соперничества или из-за гегемонии. А с олигархиями – уже совсем не по таким причинам, а из-за государственного устройства и за свободу. (18) Поэтому я со своей стороны не задумался бы сказать, что, по-моему, выгоднее было бы, если бы все греки, имеющие демократическое управление, с вами воевали, чем если бы государства с олигархическим устройством были вашими друзьями. Именно, с людьми свободными, я думаю, вам не трудно было бы заключить мир, когда пожелаете, с людьми же, имеющими олигархическое устройство, даже и дружбу я не считаю надежной. Невозможно ведь допустить, чтобы олигархическое меньшинство относилось благожелательно к народному большинству и чтобы люди, домогающиеся власти, питали расположение к людям, избравшим себе жизнь с равноправием слова^15.

(19) Я удивляюсь, как никто из вас не представляет себе того, что если у хиосцев и митиленцев^16 существует олигархическое управление и если теперь родосцы и, можно сказать, чуть ли не все люди вовлекаются в такое рабство, тогда вместе с этим подвергается известной опасности и наш государственный строй, и как никто не учитывает того, что если повсюду установится олигархический строй, тогда никоим образом не оставят демократии у вас. Все ведь знают, что тогда никого другого уж не будет, кто мог бы возвратить опять свободу государствам. Так вот то место, откуда ожидают возможность какой-нибудь беды для самих себя, и захотят уничтожить. (20) Таким образом, если вообще всех людей, наносящих кому-нибудь обиды, надо считать врагами самих потерпевших, то людей, низвергающих демократический строй и изменяющих его на олигархию, я советую считать общими врагами всех, кто стремится к свободе. (21) Затем, это и справедливо, граждане афинские, раз вы сами имеете демократическое устройство, показывать и другим людям, что когда другие демократии терпят несчастье, вы переживаете это с таким же чувством, какое вы сами хотели бы встретить со стороны остальных, если бы когда-нибудь – не будь того никогда! – с вами случилось что-нибудь подобное. Вот так и тут, если даже кто-нибудь скажет, что родосцы потерпели по заслугам, то не подходящее теперь время этому радоваться: счастливые всегда должны проявлять благожелательное отношение к несчастным, так как никому из людей не известно, что́ их ожидает впереди.

(22) А вот еще я слышу, как здесь у вас часто кое-кто повторяет, что, когда у нас демократию постигло несчастье^17, некоторые люди выражали согласное желание ее спасти. Из этих людей я коротко упомяну сейчас об одних аргосцах. Я не хотел бы, чтобы вы, которые всегда пользуетесь славой как спасители людей в несчастьях, показались в этом отношении хуже аргосцев. А эти последние, живя в области, пограничной с областью лакедемонян, хотя и видели, что те господствуют на суше и на море, не смутились и не побоялись открыто показать свое сочувствие к вам, но даже, когда пришли из Лакедемона послы, как говорят, с требованием выдачи некоторых из ваших изгнанников, они вынесли постановление такого рода, что, если эти послы не удалятся от них до захода солнца, они будут считать их за врагов^18. (23) Так после этого разве не позорно, граждане афинские, имея перед собой пример того, как народ аргосцев в тогдашних условиях не побоялся власти и силы лакедемонян, вам, настоящим афинянам, бояться какого-то варвара, да при том еще женщины? А между тем аргосцы могли бы сослаться на то, что часто терпели поражения от лакедемонян, тогда как вы, наоборот, много раз побеждали царя, а поражения не потерпели ни разу^19 ни от рабов царя, ни от него самого. Ведь если царь где-нибудь и побеждал наше государство, то только благодаря тому, что подкупал деньгами самых негодных из греков или предателей из их числа, а иным способом не побеждал никогда. (24) Да и это ему не помогло, но вы найдете, что, хотя наше государство он и ослабил с помощью лакедемонян^20, но и сам в то же время подвергался опасности потерять свой престол в столкновении с Клеархом и Киром^21. Таким образом, ни в открытых действиях он не победил, ни в тайных происках не имел успеха. А все-таки я вижу, что некоторые из вас, относясь часто с пренебрежением к Филиппу как к совершенно ничтожной величине, боятся царя как сильного врага для тех, против кого он наметит свой удар. Но если от одного мы не будем обороняться как от ничтожного, другому будем во всем уступать как слишком страшному, тогда против кого же, граждане афинские, мы будем ополчаться?

(25) Да, есть у вас, граждане афинские, люди, умеющие очень хорошо говорить перед вами о справедливости, когда дело касается других. Им я посоветовал бы только одно – стараться перед всеми другими говорить о справедливости по отношению к вам; тогда они и показали бы первые, что исполняют свой долг. Нелепо ведь поучать вас насчет требований справедливости тому, кто сам не соблюдает справедливости; а конечно, не справедливо, будучи вашим гражданином, иметь наготове речи^22 против вас, а не в защиту вас. (26) Вот, например, смотрите, ради богов, почему же в Византии никто не разъяснит гражданам, что им не следует занимать Халкедон^23, который сейчас принадлежит царю, но прежде принадлежал вам и на который у них не было никаких прав; или что Селимбрию, город, который в прежнее время был в союзе с вами, им нельзя вводить в свое податное объединение и включать ее область в границы владений Византии вопреки присяге и договору, в котором значится, что они должны быть самостоятельными?24 (27) Равным образом и Мавсолу, пока он был жив, а после его смерти – Артемисии никто не объяснит, что нельзя захватывать Кос, Родос и некоторые другие греческие города, которые царь, господин их, по договору^25 уступил грекам и из-за которых много опасностей и славные бои выдержали греки в те времена^26. А если и говорит кто-нибудь тем и другим непосредственно, то нет, как видно, людей, которые бы послушались такого человека. (28) Я лично считаю справедливым вернуть родосских демократов. Впрочем, если бы это и не было справедливо, то все-таки, когда я погляжу на то, что́ эти люди делают, я нахожу уместным давать этот совет о необходимости их возвращения. Почему? Дело вот в чем, граждане афинские: если бы все задались целью поступать справедливо, позорно было бы вам одним отказываться от этого; но когда все остальные подготовляют свои силы к совершению каких-нибудь несправедливостей, нам одним выставлять соображения справедливости, ничего не предпринимая со своей стороны, – это я считаю не справедливостью, а малодушием. Я вижу, что все люди могут рассчитывать на осуществление своего права лишь постольку, поскольку сами имеют в распоряжении силу. (29) И я могу сослаться на всем вам известный пример. Есть у греков с царем два договора – один, который заключило наше государство и который все восхваляют, и есть еще другой, который после этого заключили лакедемоняне и который все осуждают^27. В обоих этих договорах не одинаково определяются правовые положения. Частное право, какое применяется в свободных государствах, законы распространяют в одинаковой и равной степени как на слабых, так и на сильных; наоборот, права общегреческие определяются сильными в отношении слабых.

(30) И вот теперь, когда вы уяснили себе, в чем заключаются требования справедливости, вам надо подумать о том, чтобы и осуществить их было в ваших руках. А это возможно, если в вас будут видеть общих заступников свободы всех. Но для вас, мне кажется, будет, естественно, особенно трудным делом выполнить то, что требуется. У всех остальных людей есть одна борьба – это борьба против явных врагов, и если их они победят, тогда им уже ничто не мешает быть распорядителями своих благ. (31) У вас же, граждане афинские, борьба двоякая – одна такая же, как у всех остальных, а кроме того, другая, еще более срочная и важная, чем первая, – именно, вы должны, когда обсуждаете дела, еще преодолеть сопротивление таких людей, которые задались целью действовать у вас во вред государству. Таким образом, пока по вине этих людей ни одна из насущных потребностей не может удовлетворяться без напряжения сил, вам, естественно, приходится терпеть много неудач. (32) Но если многие без всякого опасения избирают себе такой именно путь в государственной деятельности, то, вероятно, причиной этого являются главным образом те выгоды, которые получают они от людей, содержащих их у себя на жалованье; впрочем, по справедливости и вас самих можно винить за это. Ведь, конечно, вам, граждане афинские, нужно бы смотреть на пост, занимаемый человеком в государственной деятельности, совершенно так же, как и на пост в военном строю. В чем же состоит этот взгляд? Человека, покинувшего свой пост в строю, назначенный ему начальником, вы считаете нужным подвергать лишению гражданской чести и не допускать к участию ни в каких общественных делах^28. (33) Вот так же нужно бы и людей, покинувших завещанный предками пост в государстве и поддерживающих олигархический порядок, лишать чести подавать советы вам самим. Но в действительности выходит так, что, если из союзников вы признаете самыми преданными тех, которые поклялись одного и того же с вами иметь врагом и другом^29, то из политических деятелей вы считаете самыми верными тех, кто заведомо для вас держит сторону врагов.

(34) Впрочем, главная трудность заключается не в том, чтобы найти, какое обвинение выставить против них или какой упрек бросить остальным, т. е. именно вам, а нужно найти такие слова и такие действия, с помощью которых можно было бы исправить то, что сейчас у нас неблагополучно. Конечно, может быть, сейчас и не время говорить обо всем. Но если то, что вы себе наметили, вы сумеете подкрепить каким-нибудь полезным действием, тогда, может быть, шаг за шагом постепенно поправится и все остальное. (35) Я, со своей стороны, думаю, что вам надо взяться за эти дела решительно и действовать так, как того требует достоинство государства, памятуя все время о том, с каким удовольствием вы слушаете, когда кто-нибудь восхваляет ваших предков, рассказывает о совершенных ими делах и говорит о воздвигнутых трофеях^30. Так имейте же в виду, что ваши предки воздвигли эти памятники не для того только, чтобы вы восхищались, созерцая их, но для того, чтобы вы и подражали доблестям воздвигших их людей.

XVI. За мегалопольцев

Введение Либания

Когда лакедемоняне, побежденные фиванцами при Левктрах в Беотии, оказались в крайне опасном положении вследствие того, что аркадяне отпали от них и примкнули к фиванцам, афиняне заключили союз с лакедемонянами и тем самым спасли их. Позднее лакедемоняне, оправившись от опасностей и снова приобретая силу, повели наступление против Мегалополя, города в Аркадии, и через послов приглашали афинян принять участие вместе с ними в войне. Со своей стороны и мегалопольцы прислали послов в Афины, призывая их к себе на помощь. Так вот Демосфен и советует не допускать, чтобы Мегалополь был уничтожен и чтобы усилились лакедемоняне. Он указывает при этом, что для афинян выгодно, если не будет опасности со стороны Лакедемона.

Речь

(1) Обе стороны, мне кажется, граждане афинские, одинаково заблуждаются – как те, которые высказывались в пользу аркадян, так и те, которые говорили в пользу лакедемонян. Словно все это люди, пришедшие сюда в качестве уполномоченных от двух противных сторон, а не сограждане вас самих, к которым те и другие присылают посольства, – так они сыплют обвинения и клеветы друг на друга. Но так говорить подобало бы только каким-нибудь пришлым людям; тем же, которые здесь хотят быть советниками, следовало бы говорить беспристрастно по существу дела и думать без всякой зависти только о наилучшем ради вашей пользы. (2) А на самом деле – если только отнять у них, что они всем вам известны и говорят на аттическом наречии, многие, я думаю, приняли бы их – кого за аркадян, кого за лаконцев. Я, конечно, вижу, как трудно говорить самое лучшее. Когда вы все введены в обман и одни рассчитывают на одно, другие на другое, при таких условиях, если кто-нибудь станет предлагать нечто среднее и при этом у вас не хватит терпения дослушать до конца, он не угодит ни тем, ни другим, но только навлечет на себя недовольство с обеих сторон. (3) И все-таки я предпочту скорее сам, если уж на то пошло, прослыть за пустого болтуна, чем вопреки тому, что считаю наилучшим для государства, позволить некоторым людям ввести вас в обман. Итак, отдельные подробности я изложу, если вам будет угодно, позднее; сейчас же начну с того, что согласно признается всеми, и на основании этого постараюсь прежде всего показать, что, по-моему, является самым существенным.

(4) Итак, ни один человек не может оспаривать того мнения, что выгоды нашего государства требуют ослабления как лакедемонян, так и этих вот фиванцев. Притом дела наши сейчас, если судить по речам, часто высказывавшимся у вас, находятся в таком приблизительно положении, что фиванцы в случае восстановления Орхомена, Феспий и Платей^1 будут ослаблены, лакедемоняне же, если подчинят себе Аркадию и возьмут Мегалополь, опять сделаются сильными. (5) Значит, нам надо наблюдать за тем, чтобы не дать этим последним сделаться опасными и могущественными ранее, чем те будут уже слабыми, и как бы не проглядеть, если лакедемоняне усилятся значительно более того, насколько нам выгодно ослабление фиванцев. Ведь конечно, у нас не может быть речи, чтобы вместо фиванцев мы хотели приобрести себе противниками лакедемонян, и вовсе не об этом мы хлопочем, а только о том, чтобы ни те, ни другие не могли причинять нам вреда, так как при этом условии лучше всего была бы обеспечена наша безопасность.

(6) «Правда, клянусь Зевсом, – скажем мы, – это действительно так и должно быть, а все-таки странно будет, если тех самых людей, против кого мы выступали при Мантинее^2, мы теперь возьмем себе в союзники, да при том еще будем помогать им против тех, с которыми тогда сами делили опасности». – Да, я и сам это признаю; но тут, по-моему, требуется еще условие, чтобы и другая сторона была согласна соблюдать справедливость. (7) Значит, если все согласятся соблюдать мир, мы не будем помогать мегалопольцам, так как в этом не будет никакой надобности. В таком случае с нашей стороны ничего не будет сделано против тех, которые выступали совместно с нами; но одни уже сейчас состоят нашими союзниками, как и сами они указывают, другие же присоединятся теперь. Чего же еще другого можно было бы нам желать? (8) Ну, а если лакедемоняне будут нарушать справедливость и почтут нужным вести войну?.. Если тогда нам придется решать вопрос только о том, следует ли отдать Мегалополь в руки лакедемонян или нет, тогда, пожалуй, хоть это, конечно, и не будет справедливым, но я допускаю, что мы согласимся на такую уступку и не станем оказывать никакого сопротивления этим людям, поскольку они делили с нами опасности. Но раз все вы знаете, что, стоит им взять его, они пойдут на Мессену, так пусть же ответит кто-нибудь из тех людей, которые сейчас так сурово относятся к мегалопольцам, что́ тогда посоветует он нам делать. Но нет! Этого никто не скажет. (9) Кроме того, вы все, конечно, понимаете, что советуют ли это они или нет, все равно помощь надо оказать, как по условиям присяги, которую мы дали мессенцам^3, так и ради нашей собственной выгоды, которая требует, чтобы этот город существовал. Так сообразите же сами про себя, с чего вам будет прекраснее и благороднее начать, если хотите не допускать, чтобы лакедемоняне совершали несправедливости, – с защиты ли Мегалополя или с защиты Мессены. (10) Сейчас вы покажете, что, если помогаете аркадянам, то вместе с тем стараетесь обеспечить прочность мира, ради которого вы подвергались опасностям и выступали в походы. А тогда вы обнаружите перед всеми, что отстаиваете существование Мессены не столько из соображений справедливости, сколько из страха перед лакедемонянами. Между тем во всех расчетах и действиях надо, конечно, руководствоваться требованиями справедливости, хотя в то же время надо следить и за тем, чтобы при этом соблюдалась и собственная польза.

(11) Далее, мои противники делают такого рода возражение, что нам нужно что-то предпринимать для возвращения себе Оропа^4 и что, если мы в тех людях, которые могли бы нам оказать помощь в деле возвращения его, наживем себе врагов, мы останемся без союзников. Я лично насчет того, что надо пытаться вернуть Ороп, согласен и сам; о том же, что лакедемоняне якобы будут нам теперь врагами, если мы примем к себе в союзники тех из аркадян, которые хотят быть нашими друзьями, об этом, по-моему, даже и говорить нельзя одним людям – именно тем, которые убедили вас помогать лакедемонянам, когда они находились в опасности. (12) Да, ведь вовсе не такие речи говорили они в то время, когда все пелопоннесцы^5 пришли к вам и совместно с вами хотели идти против лакедемонян, – и вот тогда они убедили вас не принимать их к себе, что и заставило их обратиться к фиванцам, так как другого им ничего не оставалось; а ради спасения лакедемонян они убедили вас и деньги вносить, и лично подвергаться опасностям^6. Но у вас, конечно, и желания не было бы их спасать, если бы эти люди предупреждали вас, что спасенные вами, они никакой благодарности не будут питать к вам за спасение, если вы снова не предоставите им свободы делать, что им будет угодно, и наносить обиды. (13) Право же, если большой помехой для замыслов лакедемонян оказывается заключение нами союза с аркадянами, то им следует все-таки больше быть благодарными за то, что были спасены нами, когда подверглись крайней опасности, чем сердиться за то, что встречают теперь отпор в своих несправедливых поступках. Следовательно, ка́к же не должны они помочь нам в деле с Оропом, и разве в противном случае не заслужат они славу самых подлых людей? Нет, клянусь богами, я этого себе не представляю.

(14) Далее, я удивляюсь также и ораторам, которые высказывают такой взгляд, будто если мы сделаем своими союзниками аркадян и если будем действовать подобным образом, то государство обнаружит изменчивость своего направления и отсутствие твердых устоев. Нет, граждане афинские, я представляю себе как раз обратное. Почему? – Потому, что из всех решительно людей никто, я думаю, не мог бы возразить, что и лакедемонян, и еще прежде^7 фиванцев, и, наконец, эвбейцев^8 наше государство спасло и что после этого оно сделало их своими союзниками, причем во всех случаях оно стремилось к одной и той же цели. (15) В чем же она заключается? – В том, чтобы спасать притесняемых. Значит, если дело обстоит так, то уже не мы должны оказаться этими «изменчивыми», но те, которые не хотят соблюдать требований справедливости, и тогда ясно, что по вине людей, преследующих свои захватнические цели, вечно изменяется общее положение, а вовсе не наше государство.

(16) А по-моему, лакедемоняне действуют как весьма хитрые люди. Вот, например, теперь они говорят, что элейцы^9 должны получить некоторые области Трифилии, флиасийцы^10 – Трикаран, еще некоторые из аркадян – свои исконные области, а мы – Ороп, но говорят это вовсе не потому, чтобы хотели каждого из нас видеть в обладании своими областями, – вовсе не поэтому – это было бы запоздалым благородством с их стороны. (17) Нет, этим они хотят только всем показать, будто помогают отдельным государствам получить то, что те считают своим достоянием; в действительности же они делают это с тем расчетом, чтобы, когда сами пойдут на Мессену, все эти люди приняли участие в походе вместе с ними и помогали им со всей охотой: ведь в противном случае все они явно показали бы свою несправедливость, так как заручившись их согласием в своих притязаниях на те области, на которые отдельные из них предъявляли права, потом не воздавали бы им соответствующей благодарности. (18) Я лично полагаю, прежде всего, что, если даже мы не отдадим некоторых из аркадян во власть лакедемонян, государство и без того может получить Ороп – как с их помощью, если они пожелают быть справедливыми, так и с помощью остальных, которые не считают допустимым, чтобы фиванцы владели чужой собственностью. А уж если бы выяснилось для нас, что, не позволяя лакедемонянам покорить Пелопоннес, мы тем самым отнимем у себя возможность получить Ороп, тогда, я думаю, для нас предпочтительнее, если можно так выразиться, отказаться от Оропа, чем отдать лакедемонянам Мессену и Пелопоннес. Ведь, я думаю, не об этих местах только пришлось бы нам вести переговоры с ними^11, а… нет, уж не стану говорить того, что приходит мне сейчас на мысль; но, вероятно, многие места оказались бы у нас в опасности.

(19) Но, конечно, если мегалопольцам ставить в вину то, что было сделано ими против нас^12, – как говорят, под давлением фиванцев, – то странно будет теперь, когда они, наоборот, хотят сделаться друзьями и помогать нам, за это самое порицать их и изыскивать способы, как бы помешать им в этом, и, наконец, странно не понимать того, что, чем большей представят эти люди преданность, проявленную тогда ими по отношению к фиванцам, тем большего негодования будут заслуживать по справедливости они сами, раз лишили наше государство таких союзников, когда они к вам приходили раньше, чем к фиванцам^13. (20) Но так рассуждать, я думаю, могут только люди, которые вторично хотят их сделать союзниками других^14. Я же уверен – насколько вообще может предполагать человек по своему разумению – я думаю и большинство из вас сказало бы то же самое, – что если лакедемоняне возьмут Мегалополь, тогда опасность будет грозить Мессене, а если они и ее возьмут, тогда уж мы – я могу это сказать наверняка – станем союзниками фиванцев. (21) Таким образом, гораздо благороднее и лучше самим принять к себе фиванских союзников и не допустить посягательства лакедемонян, чем, не решаясь сейчас спасти фиванских союзников, бросить их на произвол судьбы, но зато потом спасать самих фиванцев, да к тому же еще и находиться в страхе за самих себя. (22) Да, я по крайней мере считаю это не безопасным для нашего государства, если лакедемоняне возьмут Мегалополь и снова сделаются могущественными. Они ведь и теперь, как я вижу, рассчитывают воевать не с той целью, чтобы предотвратить от себя какое-нибудь несчастье, но для того, чтобы вернуть себе прежнюю силу. А к чему они стремились тогда, когда ей обладали, это вы, вероятно, знаете лучше меня и потому, естественно, станете этого бояться.

(23) Я хотел бы спросить у ораторов, заявляющих о своей ненависти, как к фиванцам, так и к лакедемонянам, что́ побуждает их ненавидеть тех, кого они ненавидят, – сочувствие ли к вам и желание вашей пользы, или все дело в том, что одни ненавидят фиванцев из-за сочувствия к лакедемонянам, другие ненавидят лакедемонян из-за сочувствия к фиванцам. Если – сочувствие к этим государствам, так не следует слушать ни тех, ни других, как выживших из ума. Если же ответят, что – сочувствие к вам, тогда зачем же они так непомерно возвышают других? (24) Есть ведь, есть способ смирять фиванцев, не давая усилиться лакедемонянам, и даже гораздо более легкий; а какой – это я постараюсь вам рассказать. Все мы знаем, что все люди, хотя бы и не хотели, все-таки до известной степени стыдятся не соблюдать требования справедливости, а несправедливому противятся явно, особенно те, которые сами страдают от этого. И губит все, как мы увидим, и является началом всех своих бедствий именно то, что люди просто не желают соблюдать справедливость. (25) Так вот, чтобы предлагаемое дело не помешало ослаблению фиванцев, будем настаивать на необходимости восстановить Феспии, Орхомен и Платеи, будем сами помогать в этом их гражданам и от других требовать того же самого (ведь дело благородства и справедливости – не допускать, чтобы оставались разоренными старинные города), а с другой стороны, не покинем Мегалополь и Мессену на произвол их притеснителей и ради Платей и Феспий не будем закрывать глаза на разорение существовавших населенных городов. (26) И если такое положение дел будет всем ясно, тогда не найдется никого, кто бы не захотел принудить фиванцев отказаться от обладания чужими землями. Иначе же мы прежде всего будем, естественно, иметь в этих людях^15 противников в данном вопросе, раз они будут представлять себе, что восстановление тех мест несет гибель им самим; в таком случае тщетными будут и наши собственные старания. Ведь где же будет действительно конец, когда вечно мы будем допускать разорение существующих городов и требовать восстановления разрушенных?

(27) Далее, некоторые – и это как раз те, чьи слова как будто представляются наиболее справедливыми, – говорят, что мегалопольцы должны убрать все столбы^16, содержащие договоры с фиванцами, если хотят прочно оставаться нашими союзниками. Но те возражают, что с их точки зрения не столбы с договорами создают дружбу, а приносимая польза и что за союзников они считают лишь тех, кто им помогает. Я же лично, если в большинстве своем они и держатся таких взглядов, сам смотрю на дело вот каким образом. По-моему, надо одновременно и от них требовать, чтобы убрали столбы, и от лакедемонян, чтобы соблюдали мир, а если какая-нибудь из сторон не захочет выполнить этого, тогда уже мы должны действовать рука об руку с теми, которые соглашаются на эти условия. (28) Так, например, если мегалопольцы, несмотря на заключенный мир, все-таки будут держаться союза с фиванцами, тогда всем станет очевидно, что они отдают предпочтение захватническим стремлениям фиванцев перед справедливостью; точно так же, если мегалопольцы сделаются вполне честно нашими союзниками, но лакедемоняне не захотят соблюдать мир, то всем станет, конечно, ясно, что лакедемоняне хлопочут вовсе не о восстановлении Феспий, а о том, как бы самим в такое время, когда фиванцам со всех сторон грозит война^17, подчинить своей власти Пелопоннес. (29) К моему удивлению, находятся такие люди, которые высказывают опасение, как бы в союз с фиванцами не вступили враги лакедемонян, а в то же время не находят ничего страшного в том, если их покорят лакедемоняне. И это мне тем более удивительно, что время на деле уже показало нам примеры того, как фиванцы всегда пользуются ими в качестве союзников против лакедемонян, лакедемоняне же, когда имели их под своей властью, пользовались ими против нас.

(30) Наконец, по-моему, нужно иметь в виду еще и такое соображение, что если вы не примете под свое покровительство мегалопольцев и они вследствие этого будут побеждены и расселены по разным местам^18, тогда сразу же могут сделаться сильными лакедемоняне; если же только мегалопольцы спасутся, как это не раз уже бывало даже против ожидания, они будут – и справедливо – верными союзниками фиванцев. Но в том случае, если вы примете их под свое покровительство, им тотчас же будет обеспечено спасение благодаря вам. Что же касается дальнейшего, то предоставим другим учитывать размеры опасности, а сами будемте наблюдать все это на примере фиванцев и лакедемонян^19. (31) Таким образом, если будут окончательно побеждены фиванцы, как им и следует, тогда лакедемоняне не усилятся чрезмерно, так как будут иметь себе противников вот в них, в своих близких соседях – аркадянах. Ну, а если фиванцы соберутся с силами и выйдут целыми, они будут все-таки слабее, так как на нашей стороне будут союзниками аркадяне и так как нам они будут обязаны своим спасением. Следовательно, со всех точек зрения выгодно и не бросить на произвол судьбы аркадян, и не допустить того, чтобы, если они спасутся, создалось впечатление, будто спасением своим они обязаны самим себе или кому-нибудь другому, кроме вас.

(32) Итак, что касается меня, граждане афинские, то клянусь богами, я говорил сейчас, не имея ни к той, ни к другой стороне ни пристрастия, ни вражды, но высказал то, что считаю полезным для вас. И я советую вам не отдать на произвол судьбы мегалопольцев, да и вообще никого из более слабых во власть более сильному.

XVII. О договоре с Александром

Введение Либания

Так как Александр вернул в Мессену сыновей тирана Филиада, оратор обвиняет его в том, что он сделал это вопреки договору его с афинянами и прочими греками. Он говорит также, что македоняне нарушили договор еще и во многих других отношениях, и советует не оставлять этого без внимания. Однако Демосфену эта речь приписывается, по-видимому, неправильно. По своему стилю и внешним признакам эта речь не похожа на остальные речи Демосфена, но более подходит к свойствам речи Гиперида; она содержит, между прочим, некоторые выражения, подходящие более ему, чем Демосфену, как, например, «новоявленные богачи» или «обнаглеет»1.

Речь

(1) Надо прислушиваться, граждане афинские, с особенным вниманием к речам тех людей, которые призывают соблюдать присягу и договоры, если только они делают это по убеждению. Я по крайней мере думаю, что ни о чем в такой степени не подобает хлопотать людям, имеющим демократическое устройство, как о равенстве и справедливости. Значит, тому, кто особенно настойчиво призывает к этому, уже нельзя, нагоняя только тоску пустыми речами об этом, на деле поступать совершенно иначе, но надо сначала подвергнуть это все тщательному рассмотрению и таким образом или обеспечить за собой в дальнейшем ваше согласие по этим вопросам, или же устраниться самим и дать возможность высказаться таким людям, которые лучше умеют выразить требования справедливости. (2) В таком случае вы или сами добровольно будете выносить обиды и тем самым будете потворствовать своему обидчику, или же, поставив выше всего справедливость, будете без всяких нареканий с чьей-либо стороны соблюдать свою пользу^2 и действовать без всякого промедления. Но если посмотреть на дело с точки зрения самого договора и присяги о соблюдении общего мира^3, тогда можно сейчас же увидеть, кто его нарушители. Со всей краткостью, какую только допускает важность этого предмета, я изложу вам его сущность.

(3) Так вот, если бы кто-нибудь спросил вас, граждане афинские, кто особенно вызвал бы ваше негодование, если бы стал вас к чему-нибудь принуждать, я думаю, это такой человек, который насильственно заставлял бы вас вернуть сюда Писистратидов, будь они еще живы в настоящее время, и вы тогда, я думаю, сразу же взялись бы за оружие и пошли на любую опасность, чтобы только не допустить их к себе, так как иначе, раз согласившись на это, сделались бы рабами наподобие каких-то купленных за деньги – и это тем более, что раба своего никто не убьет умышленно, тогда как люди, живущие под властью тиранов, как можно видеть, не только погибают без суда сами, но и страдают еще от оскорблений, наносимых их детям и женам. (4) Значит, если Александр вопреки присяге и условиям, значащимся в общем договоре о мире, возвратил в Мессену бывших тиранов, сыновей Филиада^4, разве он помышлял о справедливости, разве не проявил, наоборот, свой нрав настоящего тирана, мало считаясь с вами и с общим договором? (5) Стало быть, как вы были бы сильно возмущены, если бы кто-нибудь стал насильственно принуждать вас к этому, так нельзя относиться спокойно и не принять мер к соблюдению присяги и в том случае, когда это случилось где-нибудь в другом месте вопреки данной вам присяге; так же точно, если вот тут некоторые выступают с призывами к нам соблюдать присягу, тем более мы не должны потворствовать столь явным нарушителям ее. (6) Нет, нельзя этого допускать, если с вашей стороны будет желание, чтобы соблюдалась справедливость: ведь в договоре прибавлена еще такая оговорка, что за врага все участники мира должны считать того, кто поступает, как теперь Александр, а равно и страну его, и что все должны идти против него войной. Таким образом, если мы хотим исполнять условия договора, мы должны смотреть как на врага, на того, кто возвращает изгнанных. (7) Но, конечно, эти сторонники тиранов могут, пожалуй, сказать, что сыновья Филиада правили мессенцами в качестве тиранов еще до заключения договора и что на этом основании их и восстанавливает Александр. Однако, если с Лесбоса, именно из Антиссы и Эреса, он изгнал тиранов^5 под предлогом того, что это есть беззаконное правление, хотя они были тиранами еще до заключения договора, то смехотворно утверждение, будто он вовсе не придает такого значения тирании в Мессене, хотя и тут она остается одинаково ненавистной. (8) К тому же и договор прямо в самом же начале говорит, что греки должны быть свободными и самостоятельными. Поэтому, раз вы признаете одним из условий договора требование самостоятельности и свободы, то разве не является высшей нелепостью, что в действиях человека, обратившего людей в рабство, вы не хотите видеть преступления против общего договора? Значит, нам, граждане афинские, если мы хотим соблюдать договоры и присягу и поступать по справедливости, к чему, как я только что сказал, призывают эти договоры, необходимо взяться за оружие и идти в поход против нарушителей всего этого со всеми желающими. (9) Или вы думаете, что когда-нибудь благоприятное стечение обстоятельств может и независимо от справедливости приносить пользу? А сейчас, когда сошлись сразу к одному и справедливость, и благоприятные условия, и польза, неужели вы будете ждать еще какого-то другого времени, чтобы взяться за дело не только своей собственной свободы, но и свободы всех вообще греков?

(10) Обращаюсь теперь к другому правовому вопросу из числа тех, которые значатся в договоре. Именно, в нем сказано, что, ежели какие люди попытаются низвергнуть государственный строй, существовавший в каждом отдельном государстве в то время, когда приносили присягу на соблюдение мира, все такие люди да будут врагами всем участникам мира. Представьте же себе, граждане афинские, что ахейцы в Пелопоннесе имели демократическое управление, и вот теперь в Пеллене у них низверг демократию македонский царь, причем изгнал большинство граждан, имущество же их отдал рабам, а борца Херона^6 поставил тираном. (11) Но мы ведь принимаем участие в мирном договоре, который требует считать врагами тех, кто так поступает. А в таком случае что же – не должны ли мы подчиняться общим требованиям и относиться к этим людям как к врагам, или может быть, кто-нибудь из этих людей, состоящих на жалованье у македонского царя и разбогатевших во вред вам, настолько обнаглеет, что станет отрицать это? (12) Ведь для них, конечно, не составляет тайны ни одно из этих данных, но они дошли до такой дерзости, что, находясь под охраной вооруженных отрядов тирана, призывают вас соблюдать им же нарушенную присягу, как будто он и в клятвопреступничестве является полновластным владыкой, заставляют вас нарушать собственные законы, освобождая преступников, осужденных в судебных отделениях, и вынуждая совершать и еще великое множество подобных же противозаконий. (13) Это и естественно: тем, которые продали себя, чтобы совершать действия, противные благу отечества, не может быть дела до законов и присяги; они только прикрываются этими словами и вводят в заблуждение людей, которые, заседая тут в Народном собрании, относятся поверхностно, не вникают в суть дела и не думают о том, что теперешнее их равнодушие может когда-нибудь впоследствии сделаться причиной нелепого и большого потрясения. (14) Я со своей стороны предлагаю, как сказал в самом начале, следовать советам вот этих ораторов, которые твердят, что нужно соблюдать общие договоры; но, конечно, это возможно лишь при том условии, если они, говоря так о необходимости соблюдения присяги, не имеют в виду задней мысли – они рассчитывают, что никто этого не заметит, – будто нет никакого вреда от того, если вместо демократии устанавливаются тирании и если в государствах низвергается свободный политический строй.

(15) Но вот что еще более смехотворно: в договоре значится, что члены Союзного совета^7 и лица, поставленные на страже общего дела, должны заботиться о том, чтобы в государствах, участниках мирного договора, не применялись ни казни, ни изгнания, вопреки установленным в этих государствах законам, ни отобрания в казну имуществ, ни передел земли, ни отмена долгов, ни освобождение рабов в целях государственного переворота^8. Между тем эти люди не только не препятствуют таким мероприятиям, но еще и сами содействуют им. Так разве не заслуживают они за это погибели? Ведь они подготовляют в государствах такие тяжелые бедствия, что сама их важность заставляла заботу об их предотвращении возложить на Совет во всем его составе.

(16) Укажу и еще на одно обстоятельство, являющееся нарушением договора. Там значится, что из государств, участников мирного договора, изгнанникам воспрещается предпринимать вооруженные походы с военными целями против какого бы то ни было из государств, участников этого договора; в противном случае то государство, из которого они предпримут поход, подлежит исключению из договора. И несмотря на это, македонский царь с такой легкостью повел военные действия, что не только ни разу не останавливал их до сих пор, но еще и теперь ходит с войском всюду, куда только может, а сейчас даже в большей степени, чем прежде: давая только распоряжения, он возвратил разных лиц по отдельным местам и в том числе педотриба^9 в Сикион. (17) Следовательно, если уж соблюдать общие условия договора, как настаивают эти люди, то государства, позволившие себе такой образ действий, должны быть исключены у нас из договора. Конечно, если нужно скрывать истину, тогда не стоит объяснять, что это – македонские города. Но раз прислужники македонского царя, действующие против нас, не перестают требовать исполнения условий общего договора, тогда удовлетворим их, поскольку эти требования справедливы, исключим согласно с тем, как велит присяга, те города^10 из договора и обсудим, как надо поступать с людьми, которые ведут себя, как господа, ничем не стесняясь, и все время либо затевают что-нибудь против нас, либо предъявляют нам свои требования и насмехаются над общим мирным договором. (18) В самом деле, зачем эти люди будут возражать против такого порядка вещей? И разве не настаивают они соблюдать в нерушимости договор лишь постольку, поскольку он идет в ущерб нашему государству, и разве допустят оставаться в силе тому, что служит нам на пользу? Разве можно признать справедливым такое положение дела? И разве не будут они всегда стараться придать силу такому условию в присяге, которое выгодно врагам и идет в ущерб нашему государству? Наоборот, если что-нибудь с нашей стороны, справедливое и вместе с тем полезное для нас, будет идти во вред им, разве не будут они считать своей обязанностью вести против этого непрестанную борьбу?

(19) Но вам, конечно, полезно будет знать еще определеннее, что никто из греков никогда не будет вас обвинять в нарушении какого-нибудь из принятых всеми условий, но, наоборот, все будут вам даже благодарны, так как вы одни изобличите людей виновных в этом; с этой целью я расскажу вам кое-что на этот счет из многих случаев такого рода. В договоре, например, сказано, что все участники мирного договора имеют право плавать по морю и никто не должен препятствовать им и захватывать принадлежащие кому-либо из них суда; всякий же, кто окажется виновным в нарушении этого, должен почитаться за врага всеми участниками мира. (20) Так вот, граждане афинские, вы видели совершенно ясно, что это как раз и делали македоняне. Они дошли до такой наглости, что увели к Тенеду все суда, шедшие из Понта^11, и не прекращали своих преследований до тех пор, пока вы не постановили в псефисме производить посадку людей на сто триер и спускать их сейчас же на воду и не поставили военачальником над ними Менесфея^12. (21) Так разве не странно это, что, хотя так много столь важных проступков совершено другими, их здешние друзья останавливают вовсе не тех нарушителей права, а убеждают вас соблюдать столь грубо попранные условия? Словно в договоре прибавлено еще и такое условие, что одним позволительно делать всякие правонарушения, другим же нельзя даже обороняться! (22) А разве это не было с их стороны не только беззаконием, но вместе с тем и безрассудством, так как, нарушив присягу, они из-за этого едва не лишились, как того заслуживали, гегемонии на море?13 Да еще и теперь они предоставляют это право без возражений нам во всякое время, когда мы захотим действовать, потому что, если они и перестали совершать преступления, от этого нисколько не уменьшается допущенное ими нарушение общего договора. (23) Но их счастье в том, что они могут пользоваться вашей беспечностью, которая не выказывает намерения добиваться даже своих прав. Вот это и является верхом наглости с их стороны, что в то время, как все остальные греки и варвары боятся вступать во враждебные отношения с вами, одни эти новоявленные богачи^14 заставляют вас презирать самих себя, действуя на вас то убеждением, то насилием, словно они ведут политическую деятельность где-нибудь среди абдерцев и маронейцев^15, а не среди афинян. (24) И вот, с одной стороны, они умаляют ваши силы и преувеличивают силы врагов, а в то же время, с другой стороны, сами того не замечая, признают наше государство неодолимым, поскольку убеждают его охранять справедливость несправедливыми мерами^16, как будто ему легко будет справиться со своими врагами, если только оно поставит себе целью достижение собственных выгод. (25) А до этого дошли они естественным образом. Действительно, пока у нас будет возможность неоспоримо оставаться господами на море, и притом единственными, то против соперников на суше, конечно, можно найти, помимо наличных сил, еще и другие, более сильные средства обороны, тем более что теперь судьба положила конец могуществу людей, действовавших под охраной войск тирана^17, причем некоторые из них погибли, другие разоблачены и показали свое полное ничтожество.

(26) Итак, македонский царь, помимо всего уже сказанного, совершил такие правонарушения в отношении торговых судов. Но верхом наглости и высокомерия со стороны македонян является случай, происшедший недавно, именно – они посмели войти в Пирей вопреки взаимному договору у нас с ними. И хотя это была всего одна триера, граждане афинские, однако нельзя умалять значения этого дела, так как очевидно, что это была лишь попытка узнать, оставим ли мы это дело без внимания и не представится ли потом возможности делать это уже с более крупными силами, а также и потому, что они не считались с общими постановлениями, совершенно так же, как и с ранее упомянутыми. (27) Действительно, что это было способом постепенного проникновения и средством приучать нас к таким наездам, видно вот из чего: человек, заехавший тогда на корабле, – его тогда нужно было бы вам немедленно уничтожить вместе с триерой! – просил о разрешении ему построить мелкие суда в наших гаванях; судя по этому, разве не очевидно, что они изобретали способ не просто заходить сюда, а водвориться тут прочно? И если мы допустим постройку мелких судов, то спустя немного времени допустим строить и триеры, и если сначала немного, то вскоре и в большом количестве. (28) Ведь нельзя же сказать, что в Афинах есть в изобилии кораблестроительный лес (отсюда его подвозят издалека и с трудом) и что, наоборот, запасов его не хватает в Македонии – она и всем остальным, кто только желает, поставляет его по самым низким ценам, – нет, они рассчитывали, что тут в гавани они не только будут строить себе корабли, но будут набирать и состав людей, хотя в общем договоре точно разъяснена недопустимость чего-либо подобного, а также рассчитывали, что это можно будет продолжать и потом и каждый раз все в более крупных размерах. (29) Вот так те люди во всех делах проявляют пренебрежительное отношение к нашему государству, действуя по указаниям здешних учителей, которые подсказывают им, что надо делать. Вот так же признали они совместно с этими людьми и какой-то неописуемый упадок и малодушие в нашем государстве и не предполагают, чтобы у нас была способность предвидеть дальнейшие события или сколько-нибудь умения учитывать то, как относится тиран к общим договорам.

(30) Этих требований договора, граждане афинские, советую вам строго держаться таким именно образом, как я уже объяснял, и я могу вас уверить, насколько это позволяет опыт человека в моем возрасте^18, что мы и справедливость соблюдем, не навлекая на себя нареканий, и с наибольшей безопасностью воспользуемся благоприятными условиями, направляющими нас к нашей же пользе. Ведь в договоре еще прибавлено: «Если нам будет угодно участвовать в общем договоре о мире». А это выражение: «если нам будет угодно» имеет и обратный смысл^19, если иметь в виду, что надо же нам когда-нибудь покончить с этим позорным положением – ходить только по следам за другими, а иначе никогда и не вспоминать про ту любовь к славе, которая была нам присуща с древнейших времен и проявлялась чаще и в большей степени, чем у кого бы то ни было другого. Итак, если вы, граждане афинские, найдете это нужным, я готов внести письменное предложение сообразно с тем, как повелевает договор, именно, что надо вести войну с его нарушителями.

XVIII. За Ктесифонта о венке

Введение Либания

(1) Оратор воздвиг для защиты афинян стену более несокрушимую и благородную, чем эти обычные стены, создание человеческих рук – именно, свою преданность родному государству и свое ораторское мастерство, как сам он выразился: «не камнями и кирпичами укрепил я Афины, а большими силами и многочисленными союзами, как сухопутными, так и морскими»1. Впрочем, он сделал немалый вклад в создание для государства ограды и рукотворной. Именно, ввиду того, что стены у афинян во многих частях были повреждены, решено было их поправить, и были выбраны для этой цели десять человек по одному от каждой филы, которые должны были взять на себя только хлопоты, тогда как расходы принимались на счет государства. (2) В числе этих лиц был и наш оратор, и он, не в пример остальным, внес в это дело не только свои хлопоты, но и выполнил его безукоризненно, а кроме того, пожертвовал в пользу государства и деньги из собственных средств. Эту преданность его одобрил Совет и за усердие наградил золотым венком^2: афиняне ведь всегда охотно воздают благодарность своим благодетелям. (3) Ктесифонт был тем лицом, которое внесло предложение о том, что надо увенчать Демосфена, и притом в определенное время – на празднике Дионисий, и в определенном месте – в театре Диониса, перед глазами всех греков, которых привлечет это общее собрание; далее глашатай должен объявить в присутствии их, что государство увенчивает Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, за все его заслуги и преданность по отношению к государству. (4) Эта честь была удивительной со всех точек зрения и потому возбудила зависть, и против псефисмы внесена была жалоба на противозаконие. Именно, Эсхин, бывший врагом Демосфена, возбудил против Ктесифонта дело о противозаконии, ссылаясь на то, что Демосфен, как человек, занимавший государственную должность и еще не сдавший отчета, является подотчетным, закон же не разрешает увенчивать подотчетных; затем он приводил еще закон, повелевающий, если народ афинский кого-либо увенчивает, объявлять об этом увенчании в Народном собрании, если же Совет, то в здании Совета, но отнюдь не в каком другом месте. (5) Кроме того, он утверждает, что в отношении Демосфена эти похвалы являются лживыми, так как политическая деятельность оратора является якобы негодной, а он сам – взяточник и виновник многих бедствий для государства. При этом Эсхин строит свое обвинение в таком порядке, что сначала говорит относительно закона о подотчетных, потом – относительно закона об объявлениях через глашатаев и наконец – о политической деятельности; при этом он требовал, чтобы и Демосфен держался того же порядка. (6) Однако наш оратор и начал со своей политической деятельности и потом снова обратил свою речь к этому вопросу – и в этом проявил свое мастерство: ведь так и нужно начинать с более сильных данных и такими же кончать. В среднюю же часть он поставил вопрос о законах, причем закону о подотчетных лицах он противопоставил собственные соображения, закону об объявлении через глашатая – другой закон или вернее часть закона, как сам он говорит, в которой разрешается и объявление в театре, если такое постановление сделают Народ и Совет.

Другое введение^3

(1) Афиняне и фиванцы, ведя войну с Филиппом, потерпели поражение при Херонее, городе Беотии. Македонский царь после этой победы поставил гарнизон в Фивах и держал это государство под своей властью в порабощении. Афиняне опасались такой же участи и для себя и, ожидая с часу на час нападение тирана, приняли меры к тому, чтобы поправить пострадавшие от времени части стен, и ввиду этого от каждой филы были назначены «строители стен». В качестве такого и Пандионида^4 выбрала с этой целью из своей среды нашего оратора. Взяв работу в свои руки, оратор ввиду недостаточности денег, отпущенных государством, покрыл расходы из своих собственных средств и не поставил их в счет государству, а отдал в дар. (2) Это и дало основание одному из политических деятелей, Ктесифонту, внести относительно него в Совете следующее предложение: «Ввиду того, что Демосфен, сын Демосфена, в течение всей своей жизни всегда выказывает преданность государству, а теперь в должности строителя стен, видя недостаток денег, взял их из собственных средств и отдал в дар, – ввиду этого Совет и Народ решили увенчать его золотым венком в театре при постановке новых трагедий» [вероятно, именно в такое время, когда собирается особенно много народа, желающего смотреть новые драмы^5]. (3) Когда эта пробулевма вносилась затем на рассмотрение Народа, против Ктесифонта выступил в качестве обвинителя Эсхин, бывший их противником на политической почве, и заявил, что псефисма противоречит трем законам – во-первых, тому, который не позволяет увенчивать человека подотчетного, пока он не сдаст отчета; а Демосфен, по его словам, еще не сдал его и в качестве распорядителя зрелищных денег, и в качестве строителя стен, и таким образом нужно было выждать и отсрочить вопрос о награде до тех пор, пока проверка не покажет его чистоту. (4) Во-вторых, он прочитал закон, повелевающий увенчивать на Пниксе в Народном собрании, и при этом обвинял граждан, принявших решение провозгласить об увенчании Демосфена в театре. Третий закон имеет в виду всестороннюю проверку жизни и политической деятельности, – именно, он решительно не позволяет вносить неправильных грамот в храм Матери^6, где находятся все вообще государственные грамоты; а Ктесифонт, по словам Эсхина, дал ложное показание о преданности и ревности Демосфена, так как тот оказывается якобы скорее злонамеренным и враждебным государству. (5) Поскольку этот третий закон оказывался на пользу нашему оратору, он, ухватившись за него, как за какой-то якорь, побил своего противника, прибегнув к самому искусному и остроумному приему против обвинителя, – нашел слабое место, чтобы одолеть и положить на землю своего врага. Два других закона (о подотчетных лицах и об объявлении через глашатая) он отнес в среднюю часть речи, как настоящий стратег – «слабых отвел в середину»7; наиболее же сильным он воспользовался по краям, подкрепляя с обеих сторон слабости остальных частей. (6) В построении своей речи он явно руководствовался соображением пользы и не выставлял слишком откровенно напоказ своего искусства. Хотя в начальных частях он как будто обходит требования законности, но на самом деле он пользуется законностью для иной цели. Так, Эсхин привел закон относительно людей, вносящих ложные предложения, а наш оратор, отвечая ему, нашел случай включить в свою речь объяснение собственной политической деятельности, под видом того, что борется оружием этой законности. Таково построение речи; главную силу Эсхин полагает в законности, а наш оратор в справедливости; общим же у обоих является в одинаковой степени вопрос пользы, хотя он прямо и не рассматривается. Постановка вопроса^8 – «буквальная, деловая», так как вопрос идет о точном выражении.

(7) Хотя обвинение было внесено еще при жизни Филиппа, но речь и судебное разбирательство относятся к тому времени, когда принял власть Александр. Дело в том, что когда был убит Филипп и фиванцы, ободрившись, прогнали от себя гарнизон, Александр, увидав в этом пренебрежение к себе, разрушил до основания Фивы, но потом сам раскаялся в сделанном и, стыдясь этого, ушел из Греции и предпринял поход против варваров; тогда афиняне признали это время подходящим, чтобы предать суду изменников, совершивших преступление против Греции, и таким образом было устроено судебное разбирательство^9.

Речь

(1) Прежде всего, граждане афинские, я молю всех богов и богинь, чтобы такая же благожелательность, какую я всегда питаю по отношению к государству и всем вам^1, была и мне оказана вами в настоящем процессе; затем, – и это особенно важно для вас и вашего благочестия и славы, – чтобы боги внушили вам руководствоваться не советами моего противника^2 о том, как надо вам слушать меня (это было бы ужасно!), (2) а законами и присягой, в которой наряду с различными требованиями справедливости имеется в виду и обязанность выслушать одинаково обе стороны^3. А это значит, – что у вас не только не должно быть никакого предвзятого мнения и не только вы обязаны отнестись с одинаковым вниманием, но также что вы должны дать возможность каждому защищающемуся применить такой порядок и способ защиты, какой он пожелает и найдет наилучшим.

(3) Конечно, много у меня есть в настоящем процессе невыгодных условий в сравнении с Эсхином, но два из них, граждане афинские, имеют и важное значение. Во-первых, это – то, что цели нашей борьбы не равные: не одинаковое ведь дело – я ли лишусь теперь вашего расположения, или он не выиграет дела; но для меня это… не хочу уж сказать какого-нибудь недоброго слова^4 в начале своей речи; между тем он обвиняет меня из тщеславия. Во-вторых, от природы присуща всем людям такая черта, что, выслушивая охотно брань и обвинения, они возмущаются, когда кто-нибудь восхваляет сам себя. (4) Так вот то из этих условий, которое приносит удовольствие, досталось ему, а то, которое у всех, можно сказать, вызывает досаду, остается на долю мне. И конечно, если я, опасаясь этого, не стану рассказывать о том, что сделано мной, получится впечатление будто я не могу опровергнуть возведенных на меня обвинений и представить доказательств, за какие заслуги я рассчитываю получить почетную награду; если же я буду обращаться к тому, что́ я сделал и какова была моя политическая деятельность, я буду вынужден часто говорить о себе самом. Итак, я постараюсь делать это как можно реже. Но если о некоторых вещах я буду вынужден говорить обстоятельствами самого дела, вину за это по справедливости должен нести вот он – тот, кто затеял весь этот процесс.

(5) Я думаю, все вы, граждане афинские, согласитесь, что настоящий процесс является общим для меня и для Ктесифонта и от меня он требует ничуть не меньшего внимания, потому что если вообще лишаться чего бы то ни было бывает обидно и тягостно, – тем более когда это случается с человеком по проискам врага, – особенно тяжело лишаться расположения и милости с вашей стороны, поскольку и достигнуть этого является величайшим преимуществом^5. (6) А так как из-за этого именно идет настоящий процесс, я убедительно прошу одинаково всех вас выслушать беспристрастно мои возражения против высказанных обвинений – так именно, как требуют те законы, за которыми сам законодатель Солон, искренний друг ваш и подлинный демократ, при самом же издании их считал нужным обеспечить постоянную силу не только тем, что написал их, но и тем, что судей обязывал приносить присягу. (7) И это он сделал, на мой по крайней мере взгляд, вовсе не из недоверия к вам, а просто по наблюдению, что поскольку обвинитель имеет преимущество, выступая с речью первым, подсудимому невозможно преодолеть обвинений и клеветнических наветов, если каждый из вас, судей, не будет, как и велит ему благочестие по отношению к богам, доброжелательно принимать справедливых доводов также и от последующего оратора и если не будет разбираться во всех обстоятельствах дела, выслушивая обоих беспристрастно и с одинаковым вниманием.

(8) Предполагая сегодня давать отчет во всей, кажется, личной жизни и в общественно-политической деятельности, я хочу еще раз призвать богов, и вот здесь перед вами молюсь прежде всего о том, чтобы такое же расположение, какое я неизменно питаю к нашему государству и ко всем вам, было оказано вами в сегодняшнем процессе по отношению ко мне; затем, чтобы они помогли всем вам по данному делу найти решение, которое оказалось бы полезным и для доброй славы всех вообще, и для совести каждого в отдельности.

(9) Конечно, если бы Эсхин ограничился в своем обвинении только теми вопросами, по которым начал судебное преследование, тогда и я сейчас же стал бы отвечать относительно самой пробулевмы^6. Но поскольку он не меньшую часть речи потратил на посторонние рассуждения и поскольку большая часть сказанного им про меня была ложью, я считаю необходимым, а вместе с тем и справедливым, граждане афинские, сказать вкратце сперва об этом, чтобы никто из вас, под впечатлением не идущих к делу разговоров, не стал относиться с некоторой предубежденностью, слушая справедливые доводы с моей стороны насчет самого обвинения.

(10) Что касается клеветы, которую он, браня меня, наговорил о моих личных делах^7, посмотрите, как просто и справедливо то, что я на это отвечаю. Если вы знаете, что я действительно таков, каким он представлял меня в своем обвинении (ведь жил я не где-нибудь в другом месте, а именно у вас), тогда не терпите и голоса моего, хотя бы я все общественные дела выполнил самым отличным образом, но встаньте сейчас же и подайте голоса за обвинение; если же вы имели случай убедиться и знаете, что и я сам, и мои родственники гораздо лучше его, что мы происходим от лучших людей и не уступаем, – не в обиду будь это сказано, – никакому из средних людей, тогда ему вы не верьте и ни в чем другом, потому что, очевидно, и все остальное он одинаково выдумал, ко мне же отнеситесь и теперь с той же благосклонностью, какую вы всегда выказывали во многих прежних процессах^8. (11) Ты, Эсхин, при всем твоем злобном хитроумии оказался на этот раз совершенно неразумным^9, если подумал, что я не стану говорить о выполненных мною делах и о моей политической деятельности и обращусь к высказанной тобой брани. Нет, этого я не сделаю: не настолько же я потерял рассудок; но я разберу свою политическую деятельность, про которую ты распространял ложь и клевету, а об этой шутовской ругани^10, рассыпанной тобою без удержу, я поговорю позднее, если им^11 будет угодно это слушать.

(12) Так вот, обвинений высказано много и некоторые из них имеют в виду такие преступления, за которые по законам полагаются тяжелые и даже высшие наказания. Но суть настоящего процесса такова, что в основе его лежит озлобление врага, кичливость, брань вместе с надругательством и все тому подобное; однако, если бы высказанные жалобы и обвинения были и справедливы, все-таки государство не может подвергнуть, хотя бы и приблизительно, достойному наказанию виновного. (13) Ведь нельзя никого лишать права обращаться к народу и получать слово^12, а тем более не годится делать это из чувства злобы и из зависти: это, клянусь богами, неправильно, не соответствует духу свободного государства и несправедливо, граждане афинские. Нет, если он видел какие-нибудь преступления с моей стороны против государства, – притом столь тяжкие, как он это сейчас так трагически^13 и так пространно представлял, следовало бы ему требовать наказания по законам тотчас же вслед за преступлениями; если он видел, что они заслуживали исангелии^14, надо было вносить об этом заявление и таким способом привлекать на суд к вам; если находил, что я вношу незаконные предложения, подавать жалобу на противозаконие. Ведь если Ктесифонта он может преследовать из-за меня, не может же быть, чтобы он не сумел привлечь к суду меня самого, если бы рассчитывал доказать мою вину. (14) Затем, если уж он видел, что я совершаю преступления против вас вообще в чем-нибудь таком, о чем он сейчас клеветал и пространно говорил, или в чем-нибудь другом, то ведь существуют по всем этим делам законы, наказания, процессы и суды,* располагающие средствами суровых и строгих взысканий*: все это было в его распоряжении, и, если бы видно было, что он выполнил и использовал эти средства против меня, тогда теперешнее обвинение согласовалось бы с его действиями. (15) Но на самом деле он отступил от прямого и справедливого пути и, вместо того чтобы воспользоваться уликами сразу же вслед за делами, он спустя столько времени^15 собрал груду обвинений, едких острот и брани и разыгрывает свою роль. Кроме того, хотя он обвиняет меня, но судит он его^16, и, хотя главным основанием в этом процессе он выставляет вражду против меня, однако как вы видите, до сих пор ни разу не выступал с этой целью против меня, а теперь он явно добивается лишить гражданской чести другого^17. (16) Между тем, граждане афинские, помимо всего прочего, что можно было бы сказать в оправдание Ктесифонта, было бы, по моему мнению, даже очень уместно привести еще и такое соображение: ведь в нашей взаимной вражде справедливо было бы, по-моему, разбираться между собой нам самим, а не оставлять в стороне этот личный спор, для того только, чтобы изыскивать, кому бы другому причинить вред. Это уж есть верх несправедливости.

(17) Так вот из этого и можно увидеть, что и во всех его обвинениях точно так же нет ни слова справедливости и истины. Но я хочу разобрать еще и каждое из них в отдельности, особенно те обвинения, в которых он наговорил столько лжи про меня в вопросе относительно мира и о посольстве^18, сваливая на меня то, что сам сделал совместно с Филократом. Необходимо, граждане афинские, и даже, может быть, кстати будет напомнить вам, каково было положение дел в то время, чтобы каждое обстоятельство вы представляли себе применительно к тогдашним условиям.

(18) Когда началась фокидская война^19, – а это произошло не по моей вине (я тогда еще не выступал в качестве политического деятеля^20), – у вас сначала было такое настроение, что фокидянам вы желали остаться целыми, хотя вы и видели несправедливость их образа действий; в отношении же фиванцев, какое бы несчастье ни постигло их, вы готовы были порадоваться этому, так как не без основания и по справедливости были сердиты на них ввиду того, что успехом, который им достался при Левктрах^21, они не сумели воспользоваться с умеренностью. Далее, в Пелопоннесе был полный разброд, и при этом ни те, которые ненавидели лакедемонян^22, не были настолько сильны, чтобы одолеть их, ни те, которые прежде благодаря им получили власть над государствами^23, не могли удержать ее, но между ними и между всеми другими был какой-то неразрешимый спор и смута. (19) Это видел Филипп – да этого и нельзя было не видеть – и, расходуя деньги на предателей, которые у всех были^24, натравлял одних на других и поселял между ними смуты. И вот, пользуясь ошибками и недальновидностью других, он сам делал приготовления и усиливался за счет всех. А так как было для всех очевидно, что утомленные длительной войной^25 фиванцы, в то время еще надменные, теперь же несчастные^26, будут вынуждены обратиться за помощью к вам, Филипп, чтобы предотвратить это и не допустить сближения между нашими государствами, вам предложил мир^27, а им – свою помощь. (20) Что́ же поспособствовало ему в том, что вы дали почти добровольно ввести себя в обман? Это было – не знаю уж, как назвать это – малодушием ли остальных греков, или недальновидностью, или тем и другим вместе, но во всяком случае в то время, когда вы вели упорную и продолжительную войну^28, и притом войну ради общей пользы, как это обнаружилось на деле, они не помогали вам ни деньгами, ни людьми, ни чем бы то ни было другим. Вот за это вы справедливо и основательно сердились на них и потому охотно согласились на предложение Филиппа. Итак, вот каковы были причины, почему мы тогда согласились заключить мир, а вовсе не по моей вине, как он клеветнически утверждал. Нет, причиной создавшегося теперь положения были преступления и взяточничество их самих при заключении мира, как в этом может убедиться всякий, кто станет по справедливости разбирать дело. (21) Об этом обо всем я распространяюсь со всей точностью ради восстановления истины. Ведь если в этих именно делах и можно видеть какое-нибудь преступление, то ко мне оно во всяком случае не имеет никакого отношения. Но первый, кто заговорил и упомянул о мире, был актер Аристодем, а подхватил его мысль, внес письменное предложение и продался с этой целью совместно с ним^29 – это Филократ из Гагнунта^30 – твой сообщник, Эсхин, а не мой, хотя бы ты надорвался от лжи! – поддержали же его, по каким бы то ни было соображениям (я пока этого не касаюсь), Евбул^31 и Кефисофонт; меня же вовсе нет тут нигде^32. (22) Но, хотя все это и так и таким оказывается в самой действительности, Эсхин дошел до такого бесстыдства, что осмеливался говорить, будто я не только оказался виновником мира, но и помешал государству заключить его совместно с общим советов греков^33. Ну, а ты – уж не знаю, как тебя правильно было бы назвать! – ты, лично присутствуя и видя, как я отнимаю у государства осуществление этого дела и заключение такого союза, о каком ты сейчас подробно говорил, выразил ли когда-нибудь свое негодование, сообщил ли, выступив с речью, и разъяснил ли то, в чем сейчас меня обвиняешь? (23) А ведь если я в самом деле продался Филиппу с тем, чтобы помешать объединению греков, тебе следовало бы не молчать, а кричать, свидетельствовать перед всеми и разъяснять дело вот им. Однако ты ни разу не сделал этого, и никто не слыхал даже твоего голоса об этом. *Оно и понятно*. Ведь тогда ни посольства ни к кому из греков не было послано, так как отношение всех их было давно выяснено, ни он сам не сказал об этом ничего здравого. (24) Но кроме этого, он еще и на государство навлекает величайший позор своими лживыми заявлениями. Ведь если бы вы призывали греков воевать, а сами в то же время посылали послов к Филиппу относительно мира, тогда вы делали бы дело Еврибата^34, а не дело государства и честных людей. Но это не так; да, не так! Да и с какой стати вы стали бы в такое время приглашать их? Ради мира? Но он уже предоставлялся всем. Или ради войны? Но ведь вы сами обсуждали вопрос о мире. Таким образом ясно, что не я первый подал мысль о мире и не я был виновником его; да и вообще во всем, в чем он лживо обвинил меня, не видно ни слова правды.

(25) Ну, а вот в то время, когда наше государство заключило мир, поглядите опять-таки, какими делами тогда каждый из нас предпочитал заниматься. Из этого вы и узна́ете, кто тогда во всех делах был приспешником Филиппа и кто действовал за вас и добивался пользы для государства. Так вот я тогда, будучи членом Совета^35, внес письменное предложение, чтобы послы немедленно отплыли в те места, где, по их сведениям, будет находиться Филипп, и там принимали от него присягу. Однако эти люди, несмотря даже на внесенное мною письменное предложение^36, не захотели выполнять его. (26) А какое значение имело это, граждане афинские? Я вам объясню. Для Филиппа было выгодно как можно дольше затянуть принесение присяги, для вас же, наоборот, – добиться этого как можно скорее. Почему? Да потому, что вы не только с того дня, когда принесли присягу, но еще с того, когда только явилась надежда на заключение мира, уже прекратили все военные приготовления, он же все время об этом только и хлопотал, понимая (как оно и вышло на самом деле), что будет прочно владеть всеми теми местами из владений нашего государства, которые успеет захватить, прежде чем принесет присягу: не станет ведь никто из-за этого разрывать мир. (27) Вот это я и предвидел, граждане афинские, и принимал в расчет, когда писал псефисму о том, чтобы плыть в те места, где будет находиться Филипп, и как можно скорее принимать присягу от него. Это было нужно для того, чтобы присяга состоялась, пока ваши союзники фракийцы^37 еще занимали те крепости, над которыми сейчас издевался этот человек, – Серрий, Миртен и Эргиску^38, и чтобы он не успел раньше завладеть этими выгодными местами и не стал через это хозяином Фракии, а затем, запасшись там в избытке деньгами^39 и воинами, не прибрал легко к своим рукам всего остального. (28) Так вот про эту псефисму он не упоминает и не требует ее прочтения. Между тем, если я в качестве члена Совета высказывался за то, что надо допустить послов^40, это он ставит мне в вину. Но что же было мне делать? Написать предложение, что не следует допускать послов, которые за тем и пришли, чтобы вести переговоры с вами? Или предложить, чтобы архитектор не отводил им почетных мест в театре?41 Но если бы им не было сделано приглашение, они смотрели бы, сидя на местах за два обола^42. Что же? Мне нужно было беречь у государства пустяки, а целое продать – вот так, как они? Нет, никогда! Так возьми-ка да прочитай^43 вот эту псефисму, которую нарочно он обошел, хотя и отлично ее знал.

(Псефисма Демосфена^44)

(29) [При архонте Мнесифиле, тридцатого Гекатомбеона^45, в пританию филы Пандиониды, Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, заявил: «Так как Филипп, прислав послов для переговоров относительно мира, заключил с обоюдного согласия договор, Совет и Народ афинский постановили: для того, чтобы был утвержден мирный договор, принятый на первом заседании Народного собрания, избрать из всех афинян в качестве послов тотчас же пятерых, а им после избрания поднятием рук отправиться без всякого промедления туда, где, по их сведениям, будет находиться Филипп, принять от него присягу и самим принести ему со всей возможной скоростью на основании договора, состоявшегося между ним и народом афинским, включая в него и союзников той и другой стороны. В качестве послов были избраны: Евбул анафлистиец, Эсхин кофокидец, Кефисофонт рамнусиец, Демократ флииец, Клеон кофокидец.]

(30) Хотя я тогда написал это, добиваясь пользы для государства, а не для Филиппа, вот эти честные послы мало считались с этим и просидели в Македонии целых три месяца^46, пока не пришел из Фракии Филипп, успев уже покорить все. А ведь можно было в течение десяти дней, а в лучшем случае даже трех-четырех дней проехать на Геллеспонт и спасти те крепости, приняв от него присягу прежде, чем он успел бы их захватить, так как в нашем присутствии он не тронул бы их, в противном же случае мы не согласились бы принимать от него присягу, и тогда расстроилось бы заключение мира, и он не получил бы ни того, ни другого – ни мира, ни крепостей.

(31) Итак, в деле с посольством это был первый обман со стороны Филиппа, а со стороны этих преступных людей первая продажность – то самое, из-за чего, должен признаться, я и тогда, и теперь, и всегда воюю и спорю с ними. А вот посмотрите; каково другое, следовавшее сейчас же вслед за этим еще большее злодеяние. (32) После того как Филипп присягнул на соблюдение мира, успев предварительно захватить Фракию благодаря тому, что эти люди не послушались моей псефисмы, он еще раз подкупает их, чтобы помешать нам выехать из Македонии, пока он не подготовит всего необходимого для похода на фокидян. А это нужно было для того, чтобы мы не успели сообщить здесь о его намерениях и приготовлениях к походу и вы не могли выступить сами и обходным движением на триерах в Пилы, как однажды в прежнее время^47, не заперли этого места, но чтобы наше сообщение об этом вы услышали одновременно с тем, когда он будет уже в Пилах, и вы уже не в состоянии будете что-либо предпринять. (33) Но Филипп до крайней степени был охвачен сильным страхом и тревогой, как бы даже при достигнутых им преимуществах дела не ускользнули из его рук, если вы успеете предупредить гибель фокидян, вынеся постановление о посылке им помощи; ввиду этого он и нанимает себе вот этого презренного и на этот раз уже не совместно с остальными послами, а его единолично, поручая ему сделать доклад и сообщить вам о делах в таком виде, что это сообщение и было причиной гибели всего.

(34) Я считаю нужным, граждане афинские, и прошу вас помнить это в течение всего процесса, что, если бы Эсхин в своей обвинительной речи не выходил совершенно из границ своего обвинения, тогда и я не стал бы делать никаких отступлений; но так как он допускал всякие наветы и брань, то необходимо и мне коротко ответить на каждое из его обвинений.

(35) Так вот, что́ же за речи были им тогда сказаны, из-за которых все тогда погибло? Это – речи о том, будто не следует волноваться по поводу того, что Филипп прошел уже Пилы, так как якобы все будет так, как вы хотите, если только вы будете относиться спокойно и будто через два-три дня вы услышите, что он оказался другом тех, к кому шел врагом, и, наоборот, врагом тех, кому был другом^48. Не слова будто бы укрепляют дружественные отношения, – говорил он тогда, выражаясь весьма высокопарно, – а общая выгода; а выгода будто бы как для Филиппа, так и для фокидян и для всех вас одинакова – избавиться от грубости и тупоумия фиванцев^49. (36) Эти слова его некоторые слушали тогда с удовлетворением ввиду таившейся тогда вражды против фиванцев. Ну, а что произошло тотчас же после этого, недолго спустя? А то, что фокидяне^50 погибли и даже города их были разрушены, а вам, после спокойствия, которое вы сохраняли, послушавшись его, вскоре же затем пришлось перевозить из деревень свой скарб^51, этому человеку удалось получить золото, причем ненависть, которую люди питали к фиванцам и фессалийцам, обратилась на наше государство, а благодарность за все случившееся досталась Филиппу. (37) Что дело обстоит именно так, в доказательство прочитай-ка псефисму Каллисфена и письмо Филиппа. Из того и другого все это будет вам ясно. Читай же.

(Псефисма^52)

[При архонте Мнесифиле в чрезвычайном заседании Народного собрания, созванном стратегами и пританами, по предложению Совета, 21-го Мемактериона^53, Каллисфен, сын Этеоника, фалерец, заявил: никто из афинян ни под каким предлогом не должен оставаться на ночь за городом, но должен находиться в городе или в Пирее, за исключением тех, которые назначены в охрану крепостей. А из этих лиц все должны оставаться на том посту, который получили, не отлучаясь ни днем, ни ночью. (38) А кто нарушит эту псефисму, подлежит взысканиям, как за измену, если не представит какого-нибудь оправдания своего отсутствия. А о причине отсутствия пусть разбирают стратег, ведающий гоплитами, заведующий хозяйственной частью^54 и секретарь Совета. Перевозить же все имущество, находящееся за городом, надлежит немедленно: то, что в пределах 120 стадиев, – в город и в Пирей, что далее 120 стадиев – в Элевсин, Филу, Афидну, Рамнунт и Суний.]

Разве на это вы рассчитывали, когда заключали мир, и разве это сулил вам этот наймит?

(39) Теперь читай письмо, которое прислал после этого Филипп.

(Письмо^55)

[Царь македонян Филипп – Совету и Народу афинян привет! Вы знаете, что мы прошли через Пилы и подчинили себе области в Фокиде и в те города, которые добровольно к нам примкнули, мы ввели свои отряды, те же, которые не покорились, мы взяли силой, и, обратив в рабство жителей, разрушили до основания. Я слышу, что вы собираетесь помогать им, почему я пишу вам, чтобы вы более не хлопотали об этом. Ведь в общем вы, мне кажется, затеваете даже необычное дело, если, и заключив мир, теперь все-таки собираетесь выступать в поход, тем более что фокидяне не были даже включены в общий наш договор. Поэтому, если вы не будете соблюдать заключенного нами договора, вы ничего не выиграете, а только первыми совершите несправедливость.]

(40) Вы слышите, как ясно он в этом письме показывает и определяет свои отношения к вам, своим союзникам: «Я, – говорит он, – это сделал наперекор желанию афинян и несмотря на неудовольствие их, так что, если вы, фиванцы и фессалийцы, умеете здраво судить, будете к ним относиться, как к врагам, а мне будете верить». Конечно, он написал не этими словами, но именно это хотел им дать понять. Вот таким образом действуя, он, уходя оттуда, и довел их до того, что они уж совершенно утратили способность хоть что-нибудь предвидеть или понимать в дальнейшем ходе событий, но предоставили ему возможность все подчинить своей власти. Вот в этом и заключалась причина тех несчастий, которые теперь постигли их, злополучных^56. (41) А пособник и соратник его, помогавший ему снискать их доверие, сообщивший здесь ложные сведения и обморочивший вас, – это вот он, человек, скорбящий сейчас о бедствиях фиванцев и рассказывающий, как это печально^57, он – настоящий виновник и этих несчастий, и несчастий в Фокиде, и вообще всего, что претерпели греки. Ясно ведь, что ты, Эсхин, скорбишь о случившемся и жалеешь фиванцев, так как имеешь владения в Беотии^58 и ведешь там хозяйство на их земле, а я радуюсь, хотя тогда же немедленно моей выдачи требовал человек, сделавший это!59

(42) Впрочем, я зашел в область таких дел, о которых, может быть, уместнее будет говорить несколько позже. Поэтому я вернусь опять к доказательству того, что преступления этих людей сделались причиной создавшегося теперь положения.

В самом деле, после того как вы оказались обманутыми Филиппом при посредстве людей, ставших его наймитами во время исполнения посольских обязанностей и не сообщивших вам ни одного слова правды, и после того как оказались обманутыми злополучные фокидяне и были разорены их города, что́ произошло с тех пор? (43) Эти «презренные» фессалийцы и «тупоголовые» фиванцы считали Филиппа другом, благодетелем и спасителем. Он для них был всем. Они даже и слушать не хотели, если кто-нибудь начинал говорить иное. А вы хоть и стали догадываться, что произошло, и возмущались этим, все-таки соблюдали мир, так как ничего другого не оставалось^60; да и остальные греки, обмороченные одинаково, как и вы, и обманувшиеся в своих ожиданиях, рады были соблюдать мир, хотя и на самих уже с давних пор так или иначе направлялись военные действия. (44) Именно уже тогда, когда Филипп, передвигаясь с одного места на другое, покорял то иллирийцев, то трибаллов, то кого-нибудь из греков^61 и сосредоточивал в своих руках во многих местах крупные силы и когда представители государств, пользуясь возможностью по условиям мирного времени приезжать туда, там давали себя подкупить, а в числе их был и вот этот человек, – уже тогда велась война против всех, против кого тот человек^62 делал приготовления. Если они не замечали, это – другой вопрос, не имеющий ко мне отношения. (45) Что же касается меня, то я об этом предупреждал и свидетельствовал и перед вами постоянно, и везде, куда бы меня ни отправляли в качестве посла^63. Но в государствах было нездоровое состояние, так как руководители их и политические деятели были подкуплены и льстились на деньги, а простые граждане и большинство людей частью не обладали дальновидностью, частью прельщались беспечностью и праздностью в повседневной жизни и все вообще переживали подобные чувства, – именно, воображали, что беда обратится на кого угодно другого, только не на них самих, и что все у них уладится благополучно за счет чужих опасностей, когда им самим будет это желательно.

(46) Вот тогда, мне думается, и случилось, что во многих местах народ за счет своей крайней и неуместной беспечности потерял свободу, а руководители, воображавшие, что все продают, кроме самих себя, увидали, что первыми и продали самих себя: теперь они уж слывут не друзьями и гостями^64, как называли их тогда, когда они занимались взяточничеством, а называются льстецами, богопротивными и вообще всякими подобающими им названиями. (47) Ведь никто, граждане афинские, не тратит денег ради выгоды предателя, и никто, раз только сделается обладателем того, что покупал, не берет потом предателя в советники относительно дальнейшего: тогда не было бы существа счастливее предателя^65. Однако так не бывает. И с какой бы стати? Отнюдь нет. Наоборот, когда человек, стремящийся к власти, возьмет дела в свои руки, он оказывается вместе с тем господином и тех, кто продал эти дела, но тогда (да, именно тогда), зная их подлость, он и ненавидит их, и не доверяет им, и презирает их. (48) Однако смотрите, – хотя пора этих событий уже миновала, но знать такие дела людям благоразумным всегда своевременно, – до тех пор назывался другом Ласфен^66, пока не предал Олинфа; до тех пор Тимолай^67, пока не погубил Фивы; до тех пор Эвдик и Сим в Лариссе^68, пока не отдали Фессалию под власть Филиппу. И вот эти люди, которых гонят, оскорбляют и подвергают всякому позору, теперь рассеяны по всему свету. Ну, а что же Аристократ в Сиконе и что Перилл в Мегарах?69 Разве они не отвергнуты? (49) По этим примерам и можно увидеть яснее всего, что тот, кто в наибольшей степени оберегает свое отечество и сильнее всего возражает этим людям, тот и обеспечивает вам, Есхин, предателям и наймитам, предлог, чтобы брать взятки, и благодаря большинству вот их^70 и благодаря людям, которые противятся вашим замыслам, вы целы и имеете заработок, так как сами по себе вы давно бы уже пропали.

(50) И вот теперь, хоть я мог бы еще многое рассказать о тогдашних событиях, я все-таки полагаю, что и сказанного более чем достаточно. Виною этого был он, так как облил меня словно какими-то подонками своей подлости и преступлений, и мне таким образом необходимо было оправдаться в них перед более молодыми людьми, не видавшими непосредственно этих событий^71. С другой стороны, может быть, это уже наскучило тем из вас, которые и до того, как я что-нибудь сказал, знали о подкупности его. (51) Впрочем, он называет это дружбой и гостеприимством и сейчас в своей речи как-то он сказал: «Человек, бранивший меня за отношения гостеприимства с Александром»72. Чтобы я бранил тебя за отношения гостеприимства с Александром? Да откуда ты их взял и чем их заслужил? Ни гостем Филиппа, ни другом Александра я не мог бы назвать тебя – я еще не выжил до такой степени из ума – разве только и жнецов, и вообще наемников, исполняющих что-нибудь за плату, надо называть друзьями и гостями их нанимателей! (52) [Нет, так не бывает. И с какой бы стати? Отнюдь нет. ]73 Но я и прежде называл тебя наймитом Филиппа, и сейчас называю наймитом Александра, да и все они. Если не веришь – спроси их, или лучше я сам вместо тебя сделаю это. Как вам кажется, граждане афинские, кем является по отношению к Александру Эсхин – наймитом или гостем? – Слышишь, что́ они говорят^74.

(53) Итак, я хочу сейчас ответить и на самое обвинение и рассказать о моей деятельности, чтобы Эсхин, хоть он это и знает, все-таки услышал, на каком основании я считаю себя достойным не только этих намеченных в предварительном постановлении наград, но и еще более важных. Возьми-ка и прочитай самое обвинение.

(Жалоба^75)

(54) [При архонте Херонде, 6-го Элафеболиона^76, Эсхин, сын Атромета, кофокидец, подал архонту жалобу на противозаконие против Ктесифонта, сына Леосфена, анафлистийца, по обвинению в том, что он внес противозаконную псефисму о том, что следует увенчать золотым венком Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, и объявить в театре на Великих Дионисиях при представлении новых трагедий, что Народ увенчивает Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, золотым венком за доблесть и за расположение, которое он постоянно проявляет ко всем грекам и народу афинскому, за благородство и за то, что постоянно делает и говорит наилучшее для народа и готов делать, какое только может, добро; (55) что все то, что он тут написал, ложно и противно законам, так как законы, во-первых, не разрешают лживые записи вносить в общественные грамоты, во-вторых, увенчивать человека, подлежащего отчетности (Демосфен состоит строителем стен и заведующим зрелищными деньгами), кроме того, объявлять о венке в театре на Дионисиях при представлении новых трагедий, но в случае, если увенчивает Совет, повелевает объявить в Совете, если же государство – на Пниксе, в Народном собрании. Штраф – пятьдесят талантов. Понятые^77: Кефисофонт, сын Кефисофонта, рамнунтец, Клеон, сын Клеона, кофокидец.]

(56) Вот те места псефисмы, граждане афинские, против которых он ведет обвинение. Я же со своей стороны рассчитываю сразу же на основании самых этих данных показать вам, что во всех отношениях моя защита будет справедливой. Расположив свою речь в том самом порядке, как и он свое обвинение, я расскажу обо всем последовательно одно за другим и не пропущу ничего умышленно. (57) Итак, если внесший предложение написал, что я всегда делаю и говорю наилучшее для народа и всегда готов, как только могу, делать ему добро, и что за это следует меня хвалить, то, на мой взгляд, суждение об этом обусловливается моей политической деятельностью. Рассмотрение ее и должно показать вам, правильно ли и соответствует ли действительности то, что написал обо мне Ктесифонт, или это – просто ложь. (58) А если, внеся предложение, что надо увенчать и объявить об увенчании в театре, он не прибавил к этому: «когда сдаст отчет»78, то, по-моему, и это относится к вопросу о моей политической деятельности, – заслуживаю ли я венка и объявления перед всем народом или нет; кроме того, мне кажется, еще нужно указать и законы, на основании которых он вправе был написать это предложение. Вот таким именно образом, граждане афинские, справедливо и просто, я решил вести свою защиту. Но теперь я перейду непосредственно к тому, что сделано мной. (59) И пусть никто не подумает, что в своей речи я уклоняюсь в сторону от обвинения, если мне придется остановиться на общегреческих делах и на обсуждении их. В самом деле, ведь кто нападает на то место псефисмы, где сказано, что я говорю и делаю наилучшее, и кто внес обвинение, будто это неверно, вот тот именно человек и сделал естественным и необходимым в связи с этим обвинением говорить о всей вообще моей политической деятельности. Наконец, из многих видов политической деятельности я избрал себе именно тот, который касается общегреческих дел, а следовательно, вправе и доказательства вести на основании этих данных.

(60) Так вот о тех местах, которые успел захватить и присвоить Филипп еще до того, как я стал заниматься политической деятельностью и выступать с речами перед народом, я не буду говорить (все это, я думаю, не имеет отношения ко мне); о тех же случаях, когда Филипп был задержан, с того самого дня, как я приступил к делам, я напомню вам и представлю вам отчет, но сделаю предварительно одно предупреждение. У Филиппа было, граждане афинские, важное преимущество. (61) Действительно, у греков – не у каких-нибудь одних, но у всех одинаково – оказался такой урожай предателей, взяточников и богопротивных людей, какого никогда еще не бывало прежде, насколько помнят люди. Их он и взял себе в соратники и сотрудники и с помощью их довел греков, у которых и прежде были плохие отношения и нелады друг с другом, до еще худшего состояния, одних обманывая, другим что-нибудь давая, третьих всеми способами обольщая, и таким образом разделил их на много партий, а между тем для всех польза была в одном – не допускать, чтобы он становился сильным. (62) А в то время, как все решительно греки находились в таком положении и были еще в неведении относительно собирающегося и растущего бедствия, какой же образ поведения и какой образ действия нашему государству следовало предпочесть? – вот что нужно иметь вам в виду, граждане афинские, и вот в чем надо получить отчет от меня, так как именно я поставил себя на этом посту государственной деятельности. (63) Что́ же, по-твоему, Эсхин, наше государство должно было отказаться от своего самосознания и чувства собственного достоинства и в одном ряду с фессалийцами и долопами^79 помогать Филиппу в достижении власти над греками, попирая при этом славу и честь своих предков? Или, хотя и не делать этого (ведь это было бы поистине ужасно!), но все-таки, видя неизбежность такого оборота дел в том случае, если никто не остановит Филиппа, и, как естественно, уже задолго предугадывая это, спокойно допустить происходящее? (64) Но сейчас мне хотелось бы спросить того, кто особенно сильно порицает случившееся, – ка́к он желал бы, на чью сторону, по его мнению, должно было стать наше государство, на ту ли, которая несет на себе также вину за постигшие греков несчастья и позор – к ней можно причислить фессалийцев и их сторонников^80, – или на ту, которая допустила такое положение в расчете на свои собственные выгоды – сюда мы можем отнести аркадян, мессенцев и аргосцев^81. (65) Однако и из этих народов многие, или лучше сказать все, нашли конец худший, чем мы. И в самом деле, если бы Филипп, одержав победу, сейчас же ушел и после этого стал держаться спокойно, не причиняя никакой обиды никому ни из своих союзников, ни из остальных греков, тогда было бы какое-нибудь основание, чтобы жаловаться и обвинять тех, кто оказал сопротивление его действиям; но раз он у всех одинаково отнял честь, гегемонию и свободу^82, – более того, даже политическую самостоятельность, у кого только мог, – тогда разве не было самым благородным то решение, которое вы приняли, послушавшись меня?

(66) Но я возвращаюсь опять к своему предмету. Что́ подобало, Эсхин, делать нашему государству, когда оно видело, что Филипп старается создать себе власть и тиранию над греками? Что надо было говорить или письменно предлагать мне, как советнику именно в Афинах (это ведь особенно важно), когда я все время и до того самого дня, как сам стал выступать на этой трибуне, знал, что наше отечество всегда борется за первенство, за честь и славу и что оно потратило больше денег и людей ради славы и общей пользы, чем отдельные из остальных греков сами для себя; (67) да к тому же, когда я видел, что у самого Филиппа, с которым у нас шла война, в борьбе за власть и господство выбит глаз^83, сломана ключица, рука, повреждена голень, что он готов пожертвовать любой частью тела, какую только захочет отнять у него судьба, лишь бы только с уцелевшими частями жить в почете и славе. (68) И, конечно, никто не решился бы сказать и того, что, если у человека, воспитанного в Пелле, в местечке, тогда еще неизвестном и незначительном, было естественным такое величие духа, которое могло возбудить у него желание властвовать над греками и могло заронить ему в сознание такую мысль, то у вас, у афинян, изо дня в день во всевозможных речах и во всем, что находится перед глазами, видящих напоминания о доблести предков, оказалось такое малодушие, которое заставило вас самих по собственному почину добровольно отступиться от своей свободы в пользу Филиппа. Нет, этого никто не мог бы сказать! (69) Значит, тогда по справедливости оставалось одно и притом необходимое средство – противиться всему тому, что делал он несправедливо по отношению к вам. Это вы и делали с самого же начала^84 естественно и подобающим образом, а письменные предложения и советы подавал также и я в те времена, когда выступал в качестве политического деятеля. Да, я признаю это. Но что́ нужно было мне делать? Вот сейчас я спрашиваю тебя, оставив все остальное – Амфиполь, Пидну, Потидею, Галоннес^85: ни о чем из них я не поминаю. (70) Про Серрий, Дориск, о разорении Пепарефа^86 и о всех других обидах, которые наносились нашему государству, я даже не знаю, были ли они. А между тем ты по крайней мере утверждал^87, будто я своими речами вызвал вражду вот у них^88, хотя об этих делах псефисмы вносились Евбулом, Аристофонтом и Диопифом^89, а вовсе не мною – ах, ты говорящий с такой беззастенчивостью все, что тебе вздумается! Да и сейчас я буду говорить не о них. (71) Но тот, кто старался подчинить Эвбею и устроить себе в ней оплот против Аттики [пытался завладеть Мегарами^90], захватить Орей, разрушить Порфм, поставить в качестве тиранов в Орее Филистида, в Эретрии Клитарха, кто пытался подчинить себе Геллеспонт, осаждал Византию, из греческих городов одни уничтожал, в другие возвращал изгнанников, – так вот, если он, делая все это, совершал ли он преступления, порывал ли договор, нарушал ли мир или нет? И нужно ли было, чтобы явился кто-нибудь из греков, способный остановить эти действия его, или нет? (72) Если это было не нужно, а нужно было, чтобы явно Греция оказалась, как говорится, мисийской добычей^91 в то время, когда живы и существуют афиняне, тогда, конечно, я попусту хлопотал об этом, выступив со своими заявлениями, попусту хлопотало и государство, послушавшись меня, и пусть тогда все, что случилось, есть преступления и ошибки с моей стороны. Если же нужно было, чтобы кто-нибудь остановил его в этих делах, то кому же другому подобало это сделать, как не афинскому народу? Так вот эту задачу и ставил себе в своей политической деятельности я, и видя, как он стремится поработить всех людей, я стал оказывать сопротивление, постоянно предупреждая и объясняя, что не следует уступать. Но все-таки мир нарушил, захватив суда^92, он, а не наше государство, Эсхин. (73) Возьми-ка самые псефисмы и письмо Филиппа и прочитай одно за другим. Из этого и станет ясно, кто́ виновен и в чем.

(Псефисма^93)

[При архонте Неокле, в месяце Боэдромионе^94, на чрезвычайном заседании Народного собрания, созванном стратегами, Евбул, сын Мнесифея, коприец^95, заявил: ввиду того, что стратеги на заседании Народного собрания сообщили, что наварха^96 Леодаманта и двадцать судов, посланных с ним для препровождения хлеба в Геллеспонт, стратег Филиппа Аминт отвел в Македонию и держит там под охраной, то пусть пританы и стратеги примут меры, чтобы собрать Совет и избрать послов к Филиппу, (74) а эти последние пусть отправятся к нему и договорятся с ним об освобождении наварха, судов и воинов. А если Аминт сделал это по недоразумению, пусть они заявят, что народ не выражает ему никакого неудовольствия; если же он задержал его за какие-нибудь нарушения данных ему распоряжений, афиняне рассмотрят дело и наложат взыскание в соответствии с проступком. Если же не оказывается ни того, ни другого, а совершили проступок по собственным соображениям или пославший, или посланный, надо заявить и об этом, чтобы народ, получив сведения, принял решение о том, что́ надо делать.]

(75) Таким образом эту псефисму написал Евбул, а не я, следующую Аристофонт, затем Гегесипп, далее опять Аристофонт, затем Филократ, еще одну Кефисофонт, и дальше так все вообще, я же не имею к ним никакого отношения. Читай.

(Псефисмы^97)

[При архонте Неокле, тридцатого Боэдромиона^98, предложение Совета: пританы и стратеги доложили и поставили на обсуждение вопросы, указанные Народным собранием, именно, что народ постановил избрать послов к Филиппу о возвращении судов и дать этим послам наказ согласно с псефисмами Народного собрания. Избрали следующих: Кефисофонта, сына Клеона, анафлистийца, Демокрита, сына Демофонта, анагирасийца, Поликрита, сына Апеманта, кофокидца. Притания филы Гиппофонтиды; предложение внес проедр Аристофонт из Коллита^99.]

(76) Так вот, как я показываю эти псефисмы, так и ты, Эсхин, покажи, что́ это за псефисма, из-за написания которой я сделался виновником войны. Но ты не можешь этого сделать: если бы ты мог, ты бы ни на что бы другое сейчас не ссылался прежде, чем на нее. Да и Филипп меня вовсе не обвиняет за войну, а винит других. Читай же самое письмо Филиппа.

(Письмо^100)

(77) [Царь македонян Филипп – Совету и Народу афинян привет! Прибывшие ко мне от вас в качестве послов Кефисофонт, Демокрит и Поликрит вели переговоры относительно освобождения судов, которыми начальствовал наварх Леодамант. Вообще, как мне лично кажется, с вашей стороны будет большой глупостью думать, будто я не понимаю, что эти суда под предлогом препровождения хлеба, направляемого из Геллеспонта на Лемнос, на самом деле были посланы для оказания помощи осаждаемым мною жителям Селимбрии, которые не были включены в договор дружбы, установленный сообща между нами. (78) И это распоряжение было дано наварху без ведома народа афинского некоторыми должностными и другими лицами, сейчас уже не занимающими должностей, но всячески добивающимися того, чтобы народ вместо существующей сейчас между нами дружбы начал снова войну, причем они гораздо более хлопочут об этом, чем об оказании помощи селимбрийцам. И они предполагают, что такой образ действий принесет им выгоду. Однако мне кажется, что от этого нет пользы ни вам, ни мне. Ввиду этого суда, теперь приведенные к нам, я отпускаю вам, и впредь, если вы будете согласны не потворствовать вашим руководителям в их злонамеренной политике, но будете их наказывать, тогда и я постараюсь охранять мир. Будьте счастливы!]

(79) Здесь нигде он не называет Демосфена и не выставляет никакого обвинения против меня. Почему же он, обвиняя остальных, о моих действиях даже не упоминает? Да потому, что если бы он написал что-нибудь относительно меня, ему пришлось бы упомянуть о своих собственных преступлениях, так как на них я постоянно указывал и с ними вел борьбу. И прежде всего я внес письменное предложение о посольстве в Пелопоннес, когда он впервые хотел проникнуть в Пелопоннес^101, затем о посольстве на Эвбею, когда он стал посягать на Эвбею, затем о походе – уж не о посольстве – под Орей и в Эретрию^102, когда он поставил тиранов в этих государствах. (80) А после этого я отправлял^103 уже все морские походы, и благодаря им спасены были Херсонес, Византия и все союзники. Это приносило вам прекраснейшие последствия – похвалы, славу, почести, венки, благодарность от получивших вашу помощь, а кто, подвергаясь притеснениям, слушался ваших советов, тем доставалось спасение; тем же, которые пренебрегали ими^104, приходилось потом многократно вспоминать о высказанных вами предупреждениях и убеждаться, что вы не только благожелательно относились к ним, но и были людьми разумными и прозорливыми, так как сбывалось все, о чем вы предупреждали. (81) И конечно, дорого бы заплатил Филистид за то, чтобы владеть Ореем, дорого бы заплатил Клитарх, чтобы владеть Эретрией, дорого бы заплатил и сам Филипп за то, чтобы эти места были у него оплотом против вас, за то, чтобы не раскрывалось ничего из остальных его дел и чтобы никто нигде не расследовал его преступных действий, – это все ни для кого не составляет тайны, а меньше всех для тебя. (82) Ведь приезжавшие сюда в то время от Клитарха и Филистида послы останавливались у тебя, Эсхин, и ты был их проксеном^105. Люди, которых наше государство выслало как врагов, предлагавших несправедливые и вредные советы, тебе были друзьями. Правда, из их предложений ничего не вышло, – ты, бранящий меня и говорящий, будто бы я молчу, если получил, и кричу, когда что-нибудь потратил!106 Не то у тебя: ты кричишь, потому что получил, и не перестанешь никогда, если они^107 сегодня не остановят тебя, предав бесчестью. (83) И вот вы тогда наградили меня по этому случаю венком, причем написал предложение Аристоник^108 слово в слово так же, как теперь написал вот этот Ктесифонт, и тогда об этом увенчании было провозглашено в театре, – следовательно, теперешнее провозглашение является уже вторичным^109, но Эсхин тогда, хотя и присутствовал лично, ничего не возражал и предложившего не привлек к суду. Ну-ка возьми и прочитай мне также и эту псефисму.

(Псефисма^110)

(84) [При архонте Херонде, сыне Гегемона, 24-го Гамелиона^111, в пританию филы Леонтиды, Аристоник, фреарриец, заявил: ввиду того, что Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, оказал много важных услуг народу афинскому, оказал помощь псефисмами многим из союзников, как прежде, так и в настоящее время, освободил некоторые из городов на Эвбее и постоянно проявляет свою преданность народу афинскому, говорит и делает, что только может, на благо самим афинянам и всем вообще грекам, Совет и Народ афинский постановили похвалить Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, увенчать золотым венком и провозгласить об увенчании в театре на Дионисиях при постановке новых трагедий. А провозглашение об увенчании должна принять на себя фила, исполняющая обязанности пританов, и агонофет^112. Предложение внес Аристоник, фреарриец.]

(85) Так вот есть ли среди вас кто-нибудь, кто бы знал, что государство подверглось за эту псефисму какому-нибудь позору, поруганию или насмешкам, какие сейчас предсказывал этот человек, в дальнейшем, если я буду увенчан^113. Но, конечно, когда события случились недавно и у всех в памяти, они, если хорошо идут, заслуживают благодарности, если же идут плохо, навлекают возмездие. Значит, я, как оказывается, заслужил тогда благодарность, а не порицание или возмездие.

(86) Таким образом, можно считать признанным, что вплоть до того времени, когда произошли обсуждаемые события, все мои действия были наилучшими для государства, поскольку у вас на совещаниях я выходил победителем, выступая с заявлениями или письменными предложениями, поскольку мои предложения выполнялись и заслуживали венки и государству, и мне самому, и всем вообще; наконец, поскольку вы устраивали жертвоприношения и шествия в честь богов, считая эти действия благодетельными.

(87) Далее, когда Филипп был прогнан вами с Эвбеи, силою оружия – вашего, а политическими мерами и псефисмами (пускай хоть разорвутся некоторые из этих людей!) моими, – тогда он стал искать другой опоры в борьбе против нашего государства. Он видел, что мы более всех людей пользуемся хлебом привозным^114, и потому, желая овладеть подвозом хлеба, прошел во Фракию и стал требовать, чтобы византийцы, бывшие его союзниками^115, приняли участие в войне против вас. Но те стали отказываться и ссылались на то, что этого не предусмотрено в условиях заключенного ими союза, и это было вполне справедливо. Ввиду этого он, устроив заграждения перед городом и подведя осадные сооружения, начал осаду. (88) А что́ при таких обстоятельствах вам нужно было делать, об этом я не стану снова еще спрашивать, так как это всем очевидно. Но кто же помог византийцам и спас их? Кто не допустил в то время, чтобы Геллеспонт попал в чужие руки? Это вы, граждане афинские. Но когда я говорю «вы», я имею в виду государство. А кто говорил, писал, действовал и, прямо не щадя своих сил, отдавал себя на это дело? Это я. (89) А какую пользу принесло это всем, об этом надо судить уже не на основании моих слов, но это вы испытали на деле. Именно, начавшаяся тогда война, помимо того, что принесла прекрасную славу, позволила вам жить в условиях большего изобилия и дешевизны, чем позволяет теперешний мир^116, который эти «честные» люди берегут в ущерб своему отечеству в расчетах на будущие блага^117, – пусть же они в них ошибутся и получат то, чего молите у богов вы^118, руководящиеся наилучшими пожеланиями, а им пусть не удастся наградить вас тем, что они сами себе избрали наперед^119. Но прочитай им постановления о венках от византийцев и перинфян, которыми они увенчивали наше государство по этому поводу.

(Псефисма византийцев^120)

(90) [При гиеромнамоне^121 Боспорихе в Народном собрании Дамагет заявил, получив решение от Совета: ввиду того, что народ афинский и в прежнее время всегда относился благожелательно к византийцам и их союзникам и к сородичам их, перинфянам, и оказал много важных услуг, а в настоящее время, когда Филипп македонский повел наступление на страну и город с целью уничтожения византийцев и перинфян и стал выжигать страну и вырубать деревья, народ афинский, послав на помощь 120 кораблей, с продовольствием, метательным оружием и гоплитами, избавил нас от больших опасностей и восстановил отеческий строй, законы и могилы (91), – ввиду этого народ византийцев и перинфян постановил дать афинянам брачное право^122, права гражданства, права владения землей и домами, проедрию на состязаниях, право непосредственного обращения к Совету и Народу в первую очередь после жертвоприношений и тем, которые пожелают поселиться в нашем городе, дать освобождение от всех литургий; кроме того, поставить в Боспорее^123 три изображения в 16 локтей высотой Народа афинского, увенчиваемого народом византийцев и перинфян; послать также священные посольства на всеобщие собрания в Греции – на Истмийские, Немейские, Олимпийские и Пифийские игры и провозгласить о том, как увенчан нами Народ афинский, чтобы греки знали как о доблести афинян, так и о благодарности византийцев и перинфян.]

(92) Читай еще и о венках от жителей Херсонеса.

(Псефисма херсонесцев^124)

[Херсонесцы, проживающие в Сеете, Элеунте, Мадите и Алопеконнесе, увенчивают Совет и Народ афинский золотым венком стоимостью в 60 талантов^125 и воздвигают алтарь Благодарности и Народа афинского за то, что он доставил херсонесцам величайшие из всех блага, освободив их из-под власти Филиппа и вернув им родину, законы, свободу, святыни. Во все последующее время народ никогда не перестанет сохранять благодарность и делать все, что в состоянии, ему на благо. Это постановили в общем Совете.]

(93) Итак, моей предусмотрительности и вообще моей политической деятельности удалось не только спасти Херсонес и Византию и не допустить, чтобы Геллеспонт оказался тогда под властью Филиппа, и не только удалось благодаря этому доставить почести нашему государству, но удалось еще и показать всем людям благородство нашего государства и низость Филиппа. Ведь все могли видеть, что он осаждал византийцев, хотя был их союзником, – а что́ может быть позорнее и гнуснее этого? (94) Вы же, наоборот, хотя, естественно, могли много и по справедливости даже попенять на них за ошибки, допущенные в прошлом по отношению к вам^126, не только не показали себя злопамятными и не только не оставляли обижаемых без помощи, но и явно оказывались спасителями их и тем приобретали в глазах у всех славу и расположение. И вот, что многих из политических деятелей вы уже награждали венками, это все знают; но кого-нибудь другого, благодаря кому было увенчано наше государство^127, – я имею в виду советника и оратора, – никого, кроме меня, ни один человек не мог бы назвать.

(95) Далее, и те обвинения, которые Эсхин выставлял против эвбейцев и византийцев^128, напоминая кое-какие неловкости их по отношению к вам, это – лишь приемы сикофанта, и я покажу это не только потому, что они лживы (это, я думаю, вы и так знаете), но еще и потому, что, будь они даже и вполне правильны, дела вести полезно было именно так, как делал это я. Для подтверждения этого я хочу рассказать об одном-двух славных делах, совершенных государством в ваше время, – конечно, вкратце. Ведь как отдельному человеку, так и государству в целом всегда нужно стараться в своих дальнейших поступках руководиться наилучшими примерами из прошлого. (96) Вот, например, в то время, когда лакедемоняне властвовали на суше и на море и занимали своими гармостами^129 и отрядами все окружные области – Эвбею, Танагру, всю Беотию, Мегары, Эгину, Кеос и прочие острова, а у нашего государства не было еще ни флота, ни стен^130, вы, граждане афинские, все-таки выступили под Галиарт^131 и еще раз через несколько дней после этого под Коринф132, хотя афиняне того времени могли бы много худого припомнить и коринфянам, и фиванцам из того, что было сделано ими во время Декелейской войны^133. Нет, они не делали этого, даже ничего похожего. (97) Однако тогда они в том и в другом случае поступали так, Эсхин, не для защиты своих благодетелей и не потому, чтобы видели безопасность этого. Но все-таки они не оставляли из-за этих соображений на произвол судьбы обращавшихся к ним за помощью, но во имя доброй славы и чести соглашались подвергать себя опасностям, и это было правильное и прекрасное решение. Ведь у всех людей конец жизни – смерть, хотя бы ты берег себя, замкнувшись в своем уголке; но благородным людям нужно всегда стремиться ко всему прекрасному, воодушевляя себя доброй надеждой, и, что бы ни посылал бог, все переносить с достоинством. (98) Так поступали ваши предки, так же и старшие из вас, например, по отношению к лакедемонянам, которые не были вам ни друзьями, ни благодетелями, но нанесли много тяжелых обид нашему государству; когда фиванцы, победив их при Левктрах, пытались их уничтожить^134, вы не допустили этого, не побоявшись тогдашней силы и славы фиванцев и не считаясь с тем, что сделали вам люди, за которых вы собирались подвергаться опасности. (99) Этим самым вы показали всем грекам, что, как бы кто ни погрешил против вас, вы гнев за это держите только до поры до времени, но если существованию или свободе тех людей будет угрожать какая-нибудь опасность, вы не будете злопамятны и не станете с этим считаться. И не только по отношению к ним вы держали себя так, но и в другой раз, когда фиванцы хотели подчинить себе Эвбею^135, вы не допустили этого, не попомнили тех обид, которые были нанесены вам Фемисоном и Феодором в деле с Оропом^136, но пошли на помощь и эвбейцам – тогда в первый раз у нашего государства в качестве триерархов появились добровольцы, и в числе их был я^137. (100) Но вопрос сейчас еще не об этом. Прекрасно было уже то, что вы спасли этот остров, но много прекраснее было еще то, что вы, ставши владыками и людей, и городов, вернули все это по справедливости тем самым людям, которые погрешили против вас, и что вы при этом в делах, в которых вам было оказано доверие, не посмотрели на нанесенные вам прежде обиды. Я мог бы привести еще тысячи других случаев, но не останавливаюсь на них, именно на морских битвах, сухопутных походах и военных действиях – как прежних, как и теперешних, из нашего времени; их все наше государство предпринимало ради свободы и спасения остальных греков. (101) И вот я, столько раз на таких примерах видавший, как наше государство было готово бороться за пользу всех остальных, что же должен был предложить и посоветовать ему делать, когда обсуждался вопрос до некоторой степени о нем самом? – Мстить что ли, клянусь Зевсом, за прошлое людям, которые думали о своем спасении, и изыскивать предлоги, чтобы всем пожертвовать! Да разве не вправе был бы всякий убить меня, если бы я хоть только на словах попробовал позорить какое-нибудь из прекрасных свойств нашего государства? На деле вы, конечно, так не поступили бы, – я в этом твердо уверен. Ведь будь у вас такое желание, что́ тогда вам мешало это сделать? Разве нельзя было? Разве не было вот этих людей, готовых это предложить?

(102) Так вот я и хочу вернуться опять к своей политической деятельности, следовавшей непосредственно за этим. И по этим данным судите опять-таки, что́ было тогда самым лучшим для нашего государства. Так как я, граждане афинские, видел, что корабельное дело у вас приходит в расстройство, что богатые люди уклоняются от несения повинностей, отделываясь ничтожными затратами, тогда как люди со средним и малым достатком совсем разоряются, и что от этого государство пропускает благоприятные условия^138, то ввиду этого я провел закон, по которому одних – именно богатых – заставил исполнять их обязанности, бедных освободил от притеснений, а для государства, сообразно с тем, как это было для него наиболее полезным, добился того, чтобы военные снаряжения исполнялись вовремя. (103) Привлеченный по этому делу к суду^139, я явился перед вами и был оправдан, а мой обвинитель не получил необходимой ему части голосов^140. А как вы думаете, – сколько денег предлагали мне предводители симморий, вторые и третьи члены их^141, чтобы я в лучшем случае вовсе не вносил этого закона или по крайней мере оставил его без движения во время присяги?142 Столько, граждане афинские, что я не решился бы вам назвать эту сумму. (104) И они имели на это основание. Дело в том, что по прежним законам они могли исполнять литургию совместно – по шестнадцати человек^143, сами немного или даже вовсе ничего не тратя, но взваливая всю тяжесть на малоимущих; по моему же закону каждый должен был делать полагающийся взнос сообразно со своим состоянием, и таким образом оказывался триерархом двух триер тот, кто прежде был сам шестнадцатый^144 участник одной; они уж даже не называли себя триерархами, а соучастниками повинности. Так вот, чтобы добиться отмены этого и чтобы не быть вынужденными исполнять свои обязанности, они не останавливались ни перед какими тратами. (105) Прочитай-ка мне сначала ту псефисму, на основании которой я был привлечен к суду, затем списки – один согласно прежнему закону, другой – согласно моему. Читай.

(Псефисма^145)

[При архонте Поликле, 16-го Боэдромиона^146 месяца, в пританию филы Гиппофонтиды, Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, внес закон о триерархии вместо прежнего, по которому существовали налоговые объединения триерархов. Совет и Народ приняли через голосование поднятием рук. Патрокл, флииец, внес против Демосфена обвинение в противозаконии и, не получив нужной части голосов, заплатил штраф в пятьсот драхм.]

(106) Ну, прочитай и тот прекрасный список.

(Список^147)

[Триерархи должны приглашаться на каждую триеру по 16 человек из налоговых объединений в лохах в возрасте от 25 и до 40 лет, причем исполнять обязанности на равных основаниях.]

А теперь для сравнения с ним прочитай список по моему закону.

(Список^148)

[Триерархи должны избираться на каждую триеру по имущественному состоянию согласно оценке с имущества в 10 талантов; если же имущество будет расценено в большую сумму, тогда литургия должна выполняться по расчету до трех судов и одного служебного. Соответственный расчет должен быть и в отношении тех граждан, имущество которых менее 10 талантов, причем они должны составлять объединения на сумму в 10 талантов.]

(107) Ну, как вам кажется, – разве малую помощь оказал я бедным из вашей среды и разве малые деньги готовы были бы потратить богачи ради того, чтобы не исполнять своих обязанностей? Значит, я могу гордиться не только тем, что не допустил слабости в этом вопросе и что, привлеченный к суду, оправдался, но и тем, что внес полезный закон и доказал его пригодность на деле. Ведь хотя в течение всей войны морские походы отправлялись согласно моему закону, ни один триерарх ни разу не положил молитвенной ветви у вас с жалобой на несправедливость^149, ни один не садился у алтаря в Мунихии^150, ни один не был заключен в тюрьму заведующими отправкой походов^151, ни одна триера не пропала у государства, брошенная где-нибудь в море, и ни одна не была оставлена здесь как негодная к отплытию. (108) А между тем по прежним законам такие случаи бывали. Причина же этого заключалась в том, что литургия всей тяжестью ложилась на бедных; таким образом, часто это дело оказывалось для них непосильным. Я же переложил триерархии с бедных на богатых, и тогда стало исполняться все, что требовалось. Кроме того, я заслуживаю получить похвалу уже и по тому одному, что я всегда ставил своей задачей такие политические действия, благодаря которым нашему государству доставались в одно и то же время и слава, и почет, и сила. Зависти же, обиды или недоброжелательства нет ни в одном из моих мероприятий, нет и ничего унизительного или недостойного для нашего государства. (109) Одних и тех же правил я держался, как это будет видно далее, и в делах внутренней политики нашего государства, и в общегреческих делах: как внутри государства я никогда в угоду богатым не жертвовал правами большинства, так в общегреческих делах я не искал даров или гостеприимства Филиппа за счет общей пользы всех греков.

(110) Итак, теперь, я полагаю, мне остается сказать относительно объявления через глашатая и об отчетности. Ведь о том, что я действовал наилучшим образом и что во всем выказываю преданность и готовность действовать вам на благо, это, мне кажется, стало вам совершенно очевидно из сказанного мной сейчас. Однако наиболее важные из моих политических предложений и мероприятий я пока опускаю из того соображения, что мне нужно прежде всего сейчас же^152 дать надлежащий ответ относительно самой противозаконности, затем, еще и потому, что, если даже я ничего не скажу об остальных моих политических действиях, у каждого из вас все равно есть достаточное представление о них.

(111) Что касается речей, которые он говорил, переворачивая все и так и сяк относительно нарушенных законов^153, то, клянусь богами, ни вы, я думаю, не поняли, ни я сам не мог уразуметь большинства из них. Но я скажу вам просто и напрямик о правовой стороне. Я не только не отрицаю того, что подлежу отчетности, в чем он сейчас клеветнически обвинял меня, подводя свои определения, но и в течение всей своей жизни признавал себя подотчетным во всех делах, какими или руководил, или вообще занимался у вас. (112) Но в тех деньгах, которые я по собственному почину дал народу из своих личных средств, я ни за один день не считаю себя подлежащим отчету (слышишь, Эсхин?), да и никого другого, будь то хотя бы один из девяти архонтов. Что́ же это за закон, полный такой несправедливости и человеконенавистничества, который лишает благодарности человека, пожертвовавшего что-нибудь из личных средств и совершившего благородное и щедрое дело, и который вместо этого отдает его на суд сикофантам и им поручает проверять отчеты по его пожертвованиям? Да нет ни одного такого! Если же Эсхин это утверждает, пусть покажет, и я тогда соглашусь и буду молчать. (113) Но такого закона нет, граждане афинские, и это только он, как настоящий сикофант, может ссылаться на то, что я приложил свои деньги тогда, когда был заведующим зрелищными деньгами^154, и утверждает: «Ктесифонт^155 похвалил его, хотя он в то время был подотчетным». Да, но вопрос вовсе не о том деле, по которому я подлежал отчетности, а относительно того, сикофант, что́ я приложил из своих средств. «Но ты был также строителем стен». – Да, и меня справедливо хвалили именно за то, что я из своих средств оплатил расходы и не ставил этого в счет. Действительно, для отчета требуются проверка и люди, которые будут ее производить^156, а дар по справедливости заслуживает благодарности и похвалы. Потому вот он^157 и написал это про меня в своем предложении. (114) Что так определяется дело не только в законах, но и в принятых у вас порядках, я легко покажу вам по многим данным. Прежде всего, например, Навсикл^158 в бытность свою стратегом был вами много раз увенчан за те пожертвования, которые сделал из своих средств; затем, когда Диотим^159 и, в другой раз, когда Харидем^160 подарили щиты, они награждались венками; далее, вот этот Неоптолем^161, заведовавший многими работами, был награжден почестями за то, что приложил собственные средства. Нелепо, в самом деле, было бы это, если человеку, исполняющему какую-нибудь должность, или нельзя будет из-за этой должности дарить собственные средства государству, или придется, вместо того чтобы получить благодарность за свое дарение, давать в нем отчет. (115) В подтверждение правильности того, что я говорю вам, возьми-ка и прочитай самые псефисмы, вынесенные в честь них. Читай-ка.

(Псефисма^162)

[Архонт Демоник, флииец, 26-го Боэдромиона^163, на основании мнения Совета и Народа Каллий, фреарриец, заявил, что Совет и Народ решили увенчать Навсикла, стратега гоплитов, за то, что когда афинские гоплиты в числе двух тысяч стояли на Имбросе и оказывали помощь афинским поселенцам на этом острове, а Филон, избранный в качестве заведующего хозяйством, вследствие бурь не мог отплыть и выплатить жалованье воинам, он выдал им из собственных средств и после не взял их с народа, и об увенчании объявить на Дионисиях во время представления новых трагедий.]

(Другая псефисма^164)

(116) [Каллий, фреарриец, заявил от имени пританов и на основании мнения Совета: принимая во внимание, что Харидем, стратег гоплитов, посланный на Саламин, и Диотим, стратег конницы, когда с некоторых из воинов, павших в сражении у реки, было снято врагами оружие, на своей счет вооружили молодых людей, дав им 800 щитов, Совет и Народ решили увенчать Харидема и Диотима золотым венком и объявить на Великих Панафинеях во время гимнического состязания и на Дионисиях во время представления новых трагедий, а об устройстве объявления должны позаботиться фесмофеты, пританы и агонофеты.]

(117) Из этих людей каждый подлежал, Эсхин, отчету по той должности, которую занимал, но по тем делам, за которые награждался венком, не был подотчетным; следовательно, так и я. Ведь права в одних и тех же делах у меня, конечно, те же самые, что и у остальных людей. Пожертвовал я – получаю за это похвалу и не подлежу отчетности в том, что пожертвовал. Исправлял должность, – значит, и сдаю отчет в этом, а не в том, что пожертвовал. Но, клянусь Зевсом, положим, я исправлял должность нечестно – тогда что же ты – ведь ты был тогда здесь – не обвинял меня в то время, когда у меня принимали отчет логисты?165

(118) Да он и сам, как вы сейчас увидите, подтверждает то, что я награжден венком за дела, по которым не подлежал отчетности; в доказательство этого возьми-ка и прочитай целиком псефисму, написанную относительно меня. По тем разделам пробулевмы, которых он не коснулся в своем обвинении, будет видно, что свои нападки он делает, как настоящий сикофант. Читай.

(Псефисма^166)

[При архонте Эвфикле, 22-го Пианепсиона^167, когда обязанности пританов исполняла фила Энеида, Ктесифонт, сын Леосфена, анафлистиец, заявил: ввиду того, что Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, будучи попечителем работ по починке стен, истратил дополнительно на работы из собственных средств три таланта и пожертвовал это народу и, кроме того, назначенный заведующим зрелищными деньгами, добавочно пожертвовал для зрителей из всех фил 100 мин на жертвоприношения, Совет и Народ афинский решили похвалить Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, за доблесть и благородство, которые он постоянно высказывал при всяком случае по отношению к народу афинскому, увенчать золотым венком и провозгласить об увенчании в театре на Дионисиях при постановке новых трагедий; а об устройстве провозглашения позаботиться агонофету.]

(119) Итак, вот что я пожертвовал, а этого как раз ты и не коснулся совершенно в своем обвинении. Наоборот, ты нападаешь на те награждения, которые считает Совет нужным назначить мне за эти дела. Следовательно, принять подарок ты признаешь законным; когда же за это хотят воздать благодарность, ты преследуешь это как противозаконие. Кого же в таком случае, скажи ради богов, надо считать за человека в полном смысле слова негодного, богопротивного и настоящего клеветника? Разве не такого, как ты?

(120) Далее, по вопросу о провозглашении в театре – я оставляю в стороне, что тысячи раз о тысячах людей делались такие провозглашения и что много раз это делалось ранее по отношению ко мне самому^168. Но, ради богов, неужели ты, Эсхин, настолько туп и непонятлив, не можешь сообразить того, что для награждаемого венок имеет одинаковую ценность, где бы о нем ни было объявлено, а провозглашение делается в театре ради пользы самих награждающих? Ведь у всех, кто послушает об этом, возбуждается желание приносить пользу государству, и тех, кто выражает благодарность, хвалят еще более, чем самого награждаемого венком^169. Ради этого государство и написало этот закон. Возьми-ка и прочитай самый закон.

(Закон^170)

[Если кого увенчивают какие-нибудь из демов, об увенчании того провозглашение делать о каждом в его собственном деме, кроме того случая, когда кого-нибудь будут увенчивать Народ афинский и Совет; о таковых можно провозглашать в театре на Дионисиях…]

(121) Ты слышишь, Эсхин, что закон говорит ясно: «Кроме того случая, когда о ком-нибудь постановит Народ или Совет; а о таковых пусть провозглашает глашатай»171. Так что́ же ты, несчастный, делаешь придирки, как сикофант? Что ты сочиняешь басни? Почему не принимаешь чемерицу от своей болезни?172 Но разве не стыдно тебе начинать судебное дело из зависти, а не из-за какого-нибудь преступления, да еще искажать законы, из иных выкидывать части, хотя справедливость требовала читать их полностью – по крайней мере перед людьми, присягавшими голосовать по законам?173 (122) И прибегая к таким действиям, ты еще рассуждаешь о том, какими качествами должен обладать демократический деятель^174; словно ты заказал статую на определенных условиях и теперь, принимая заказ, не находишь в ней того, что было поставлено в условии; или, по-твоему, демократические деятели познаются по словам, а не по делам и не по их политической деятельности. И ты кричишь, употребляя позволительные и непозволительные выражения, словно с повозки^175: это пристало тебе и твоей породе, но отнюдь не мне^176. (123) Но кстати и насчет этого, граждане афинские. На мой взгляд, брань тем и отличается от обвинения, что обвинение имеет в виду какие-нибудь проступки, за которые по законам полагаются наказания, а брань содержит клеветы, которые врагам случается говорить друг про друга сообразно со своими природными наклонностями. Я же держусь того взгляда, что наши предки построили вот эти судебные здания^177 вовсе не для того, чтобы мы, собрав в них вас, поносили друг друга непозволительными словами^178 из-за личных счетов, а для того, чтобы изобличали человека в случае, если бы он совершил какое-нибудь преступление против государства. (124) И вот Эсхин, хоть он и знает это не хуже меня, предпочел шутовскую брань вместо обвинения. Однако и тут несправедливо ему так уйти, не получив от меня по заслугам. Сейчас я и обращусь к этому, задам ему только предварительно один вопрос. Чьим врагом нужно будет тебя назвать, Эсхин, – врагом государства или моим личным? Моим, очевидно. Тогда что́ же это значит? Те дела, за которые я в случае виновности подлежал ответственности по законам ради блага их^179, как то: при сдаче отчета в государственных исках и вообще при всякого рода судебных делах, ты оставлял без внимания; (125) наоборот, там, где на мне не лежало никакой ответственности – ни по законам, ни по давности времени, ни за истечением срока, ни в силу уже ранее по всем ним многократно состоявшихся судебных решений^180, ни в силу того, что еще никогда я не был изобличен ни в каком преступлении против вас, там, где на долю государства в большей или меньшей степени должна была доставаться слава, поскольку эти дела имеют общественное значение, – вот там ты выступил со своими возражениями? Смотри, не их ли врагом ты являешься, тогда как моим только прикидываешься!

(126) Итак, теперь, когда всем показано, какое должно быть благочестивое и справедливое суждение, мне приходится, как и естественно, хотя я и не любитель брани, все-таки ввиду высказанных им клеветнических обвинений ответить на эту обильную ложь его, сказав только самое необходимое про него, и разъяснить, кто он и каких родителей сын, раз так легко первый начинает порочить людей и издеваться^181 над некоторыми выражениями, тогда как сам говорил такие вещи, которых не решился бы произнести ни один порядочный человек. (127) Будь обвинитель Эак, Радаманф или Минос^182, а не крохобор, площадной крикун, жалкий писарь, он, я думаю, никогда не сказал бы этого и не изливал бы таких высокопарных слов, крича, как в трагедии: «О Земля, Солнце, Добродетель» и т. п. или, при другом случае, призывая «Разум и Образование, которым распознается прекрасное и позорное». Ведь вы, конечно, слышали, как он это говорил^183. (128) Да что́ есть общего с добродетелью у тебя, дрянной человек, или у таких, как ты? Ка́к же тебе разбираться в том, что прекрасно, что нет? Кто́ и как тебя на это уполномочил? Кто́ дал тебе право поминать про образование? Ведь из людей, которые действительно его получили, ни один не сказал бы про себя ничего подобного, но покраснел бы, если бы это сказал про него даже кто-нибудь другой; только таким, как ты, не получившим его, но по своему невежеству имеющим на него притязание, остается докучать слушателям своими разговорами об этом, а отнюдь не походить действительно на образованных.

(129) Хотя я не вижу трудности относительно того, что́ мне сказать про тебя и про твоих, но я затрудняюсь насчет того, о чем упомянуть в первую очередь – о том ли, что твой отец Тромет^184 был рабом у Эльпия, державшего школу грамоты возле храма Фесея, и носил толстые колодки и деревянный ошейник, или о том, что мать твоя, занимавшаяся среди бела дня развратными делами в лачужке возле героя Каламита^185, воспитала из тебя хорошенького кукленка и превосходного… тритагониста?186 Но об этом все знают, если даже я не буду говорить? Или, может быть, сказать о том, как флейтист с триеры^187 Фермион, раб Диона, фреаррийца, дал ей подняться от этого прекрасного ремесла? Но, клянусь Зевсом и другими богами, боюсь, как бы не показалось, что я, рассказывая, как подобает, про тебя, выбрал речи, не подобающие мне самому. (130) Так лучше уж я оставлю это и начну прямо с того, как жил он сам. Ведь он был сыном не обыкновенных людей^188, а таких, которых народ предает проклятию. Он когда-то поздно – поздно, говорю я? – да нет, всего только вчера, совсем недавно, сделался сразу и афинским гражданином, и оратором^189 и, прибавив два слога, отца своего из Тромета сделал Атрометом^190, а мать очень торжественно назвал Главкофеей – ту, которую все знают под именем Эмпусы^191; это прозвище ей дали, очевидно, потому, что она все делала, и все позволяла с собой делать, становилась чем угодно – иначе от чего же другого? (131) Но все-таки ты настолько неблагодарный и негодный от природы, что, сделавшись благодаря вот им^192 свободным из раба и богатым из нищего, не только не питаешь к ним благодарности, но отдал себя внаймы и направляешь свою политическую деятельность против них. Таких случаев, когда может быть какое-нибудь сомнение насчет того, говорил ли он в самом деле в защиту нашего государства, я не стану касаться; я напомню только о таких делах, в которых явно обнаружилось, что он действовал на пользу врагов.

(132) Кто из вас не знает Антифонта, исключенного из списка граждан^193, того самого, который обещал Филиппу сжечь у нас верфи и с этой целью пришел к нам в город? Когда я захватил его, скрывшегося в Пирее, и представил в Народное собрание, этот клеветник стал кричать и вопить, что я при демократическом строе творю ужасные дела, так как оскорбляю граждан, попавших в беду, и вхожу в дом, не имея на то псефисмы, и таким образом он добился его освобождения. (133) И если бы Совет Ареопага не узнал об этом деле и, увидав, что ваша неосведомленность обращается в ущерб для вас, не разыскал его и, задержав, не представил обратно к вам на суд^194, тогда такой человек был бы вырван у вас из рук и, ускользнув от судебной ответственности, был бы выпущен вот этим хвастуном. Но вы подвергли его пытке и казнили, как следовало бы и этого человека^195. (134) Таким образом, Совету Ареопага было известно, что он тогда сделал, и потому, когда вы избрали его поверенным по делу о святыне на Делосе^196 – опять-таки по той же вашей неосведомленности, из-за которой вы много теряли в общественных делах, – когда потом пригласили к участию в этом деле также и Совет Ареопага и дали ему полномочия, он немедленно отстранил его как предателя, а с речью выступать поручил Гипериду. И Совет это сделал, взяв камешки^197 от алтаря, и ни одного голоса не было тогда подано за этого нечестивца. (135) В подтверждение правильности моих слов пригласи-ка свидетелей этого.

(Свидетели^198)

[За Демосфена от лица всех свидетельствуют следующие: Каллий, суниец, Зенон, флииец, Клеон, фалерец, Демоник, марафонец; они заявляют, что, когда однажды народ избрал Эсхина поверенным по делу о святыне на Делосе на заседание амфиктионов, мы, собравшись, рассудили, что Гиперид более достоин говорить от имени государства, и был послан Гиперид.]

(136) Итак, раз Совет не допустил его выступать оратором и поручил это дело другому, этим самым он показал, что считает его предателем и человеком, враждебно относящимся к вам.

Так вот каково было одно политическое выступление этого молодца: похоже оно – не правда ли? – на то, в чем он обвиняет меня! А припомните еще другое. Когда Филипп прислал византийца Пифона и одновременно собрал сюда послов от всех своих союзников с тем, чтобы посрамить наше государство и показать несправедливость его действий^199, тогда я не отступил перед Пифоном, как ни самоуверенно и многоречиво изливал он против вас потоки красноречия; но я выступил и возразил ему, не предал правого дела нашего государства; я с такой очевидностью изобличал здесь преступные действия Филиппа, что сами его союзники, поднимаясь с мест, подтверждали мои слова; а Эсхин, наоборот, поддерживал его и свидетельствовал против отечества, да притом еще лживо.

(137) Но и этого было недостаточно, и он еще раз был уличен спустя некоторое время после этого, когда пришел в дом Фрасона для свидания с соглядатаем Анаксином^200. Но кто один на один сходился и совещался с соглядатаем, подосланным врагами, тот сам был прирожденным соглядатаем и врагом отечества. В подтверждение того, что я говорю правду, пригласи-ка свидетелей этого.

(Свидетели^201)

[Теледем, сын Клеона, Гиперид, сын Каллесхра, и Никомах, сын Диофанта, свидетельствуют в пользу Демосфена и дали присягу в присутствии стратегов в том, что, как им известно, Эсхин, сын Атромета, кофокидец, ночью приходил в дом Фрасона и совещался с Анаксином, который был осужден как соглядатай Филиппа. Эти свидетельские показания были представлены при архонте Никии 3-го Гекатомбеона^202.]

(138) Хотя я мог бы о нем привести еще тысячи данных, я опускаю это. Дело ведь вот какого рода. Я мог бы указать еще много таких случаев, когда было установлено, что он в те времена был прислужником врагов, а надо мною издевался. Но это у вас не остается точно в памяти и не вызывает должного гнева; наоборот, вы завели у себя дурное обыкновение, давая любому желающему широкую возможность подставлять ногу и опорочивать средствами сикофантов всякого, кто говорит что-нибудь полезное для вас, и при этом жертвуете пользой государства ради потехи и удовольствия слушать перебранку^203. Поэтому всегда бывает легче и безопаснее получать жалованье на службе у врагов, чем вести политическую деятельность в рядах ваших защитников.

(139) Конечно, если еще до того, как началась открытая война, Эсхин уже сотрудничал с Филиппом, это ужасно, о Земля и боги! разве не правда? – и тем более, если сотрудничал против своей родины. Однако пусть уж, если вам угодно, пусть это так ему проходит. Но когда ваши суда уже явно были захвачены, когда Херсонес подвергался опустошению, когда тот человек собирался идти на Аттику, когда дела уже не оставляли сомнения и нам уже непосредственно грозила война, что́ сделал хоть раз для нашей защиты этот клеветник, сочинитель ямбов?204 Ничего он не может указать и нет ни одной – ни большой, ни короткой псефисмы, предложенной Эсхином, по вопросу о пользе государству. Если же он хочет сказать, что есть, пусть укажет это в мою воду^205. Однако нет ни одной. А между тем от него требовалось одно из двух – или не писать никаких предложений против моих действий, раз он не мог в них найти ничего плохого, или, раз он хлопотал о пользе врагов, не предлагать взамен их никаких лучших.

(140) Так что́ же, если он не вносил письменных предложений, разве это значит, что он молчал, когда нужно было сделать что-нибудь вредное? Нет, никому другому тогда и слова сказать не было возможности. И если некоторые действия этого человека государство могло, кажется, терпеть и они могли проходить незамеченными, то одно дело он сделал, граждане афинские, такое, которым завершил все прежние, – это то самое, на объяснение которого он потратил большую часть своей речи, когда распространялся о решениях относительно локрийцев в Амфиссе^206, стараясь совершенно извратить истину. Но этого дела не скроешь. Почему же? – Никогда тебе не смыть того, что было там сделано тобой, – сколько бы ты ни говорил.

(141) Я призываю перед вами, граждане афинские, всех богов и богинь, которые владеют Аттической землею, и Аполлона Пифийского, который является отчим у нашего государства^207, и молю всех их, – если скажу правду сейчас перед вами и если говорил ее перед народом уже тогда, немедленно, как только увидал, что этот вот нечестивец затевает это дело (я понял это, сразу понял), – да пошлют они мне счастье и спасение, если же по вражде или из-за личной зависти ложно поднимаю против него обвинение, да лишат меня всех благ!208

(142) Почему же об этом я говорю с таким волнением и проявляю в этом деле столько настойчивости? Это потому, что, хотя я и имею в своем распоряжении письменные данные из государственного хранилища^209, на основании которых могу доказать вам это вполне ясно, и, хотя вы, я уверен, вспомните прошлые дела, я все-таки боюсь, как бы в сравнении с совершенными им злодеяниями он не показался в вашем представлении слишком ничтожным. Это ведь произошло ранее – тогда, когда он отдал на погибель злосчастных фокидян, сообщив сюда ложные сведения^210. (143) Эту войну под Амфиссой, которая повод Филиппу^211 дала вступить в Элатею и благодаря которой он был избран вождем амфиктионов и получил таким образом возможность все перевернуть в делах греков, эту войну подстроил вот он, Эсхин, и он один из всех есть виновник величайших бедствий. И, когда я тотчас же в Народном собрании стал решительно возражать и восклицал: «Ты войну направляешь на Аттику, Эсхин, амфиктионовскую войну!» – тогда сидевшие в собрании подговоренные им люди не давали мне говорить, другие же были в недоумении и предполагали, что я попусту обвиняю, сводя личные счеты. (144) А в чем же заключалась, граждане афинские, сущность этих событий, ради чего это было подстроено и как это все произошло, об этом послушайте сейчас, так как тогда вам в этом помешали. Вы увидите, что дело было хорошо придумано, и знать это будет вам очень полезно для понимания общего положения, а кроме того, вы убедитесь, с какой ловкостью действовал Филипп^212.

(145) Война с вами у Филиппа затягивалась до бесконечности, и он не видел возможности к ее прекращению иначе, как возбудив у фиванцев и фессалийцев враждебное отношение к нашему государству. Хотя ваши стратеги неудачно и плохо воевали с ним, но все-таки он испытывал тысячи трудностей, как от самой войны, так и от разбойников, так как ни из его страны не вывозилось ничего из производимых в ней предметов, ни к нему не подвозилось того, что было ему нужно. (146) А он в то время ни на море не имел превосходства над вами, ни в Аттику не был в силах пройти при условии, если ни фессалийцы не пойдут с ним вместе, ни фиванцы не откроют ему прохода через свою страну. Выходило даже так, что, хотя на войне он и побеждал всех, каких вы посылали против него стратегов, каковы бы они ни были (этого я уж не касаюсь), но вследствие самих природных условий местности и наличных данных у каждой стороны ему приходилось нести потери. (147) Поэтому он полагал, что если бы он стал убеждать или фессалийцев, или фиванцев пойти совместно с ним против вас ради его собственной вражды, тогда никто не придал бы значения его призыву; если же он будет избран ими предводителем под видом общего их защитника, тогда, по его расчетам, ему легче будет одних обмануть, других убедить. И что́ же? Он затевает – поглядите, как ловко! – втянуть в войну амфиктионов и вызвать смуту на собрании в Пилах^213: он имел в виду, что для этого им сейчас же потребуется его помощь. (148) Вместе с тем он понимал, что, если это станет предлагать кто-нибудь из гиеромнемонов^214, посылаемых им самим или его союзниками, это возбудит у всех подозрение и заставит как фиванцев, так и фессалийцев и всех вообще принять меры предосторожности; если же дело это возьмет на себя афинянин, представитель вас, его противников, тогда его замыслы легко пройдут незамеченными. Так оно и случилось. Ка́к же он это устроил? – Он нанимает вот этого человека. (149) Так как никто, надо полагать, не был к этому подготовлен и не соблюдал осторожности, как обыкновенно у вас делаются подобные дела, этот человек был предложен в пилагоры; трое или четверо подняли за него руки^215, и он был объявлен избранным. Затем, когда Эсхин, приняв от государства эту почетную обязанность, прибыл на собрание амфиктионов^216, он отложил в сторону все другие дела и, ни с чем не считаясь, стал выполнять то дело, ради которого был нанят. Сочинив благовидные речи и сказки и подробно перебрав все обстоятельства, начиная с того, как заклятие было наложено на Киррейскую землю^217, (150) он убеждает гиеромнемонов, людей неопытных в речах и не предвидевших дальнейшего, вынести постановление, что надо сделать обход той земли, которую амфиссейцы, по их утверждению, обрабатывали как свою собственность, но которую он в своем обвинении представлял как принадлежащую к священной области, хотя локрийцы не предъявляли никакого обвинения против нас и ничего такого, на что сейчас ссылается он^218, говоря вам неправду. Вы убедитесь в этом вот из чего. Ведь конечно, не могли же локрийцы, не сделав вызова^219, провести судебное дело против нашего государства. Так кто же делал вызов нам? Перед каким должностным лицом был сделан вызов? Назови, кому это известно, укажи это лицо. Но нет, ты не мог бы этого сделать. Все это было у тебя лишь пустым и лживым предлогом. (151) И вот когда амфиктионы под предводительством этого человека совершали обход земли^220, неожиданно на них напали локрийцы и чуть не перебили всех дротиками, а некоторых из гиеромнемонов даже захватили. Когда из-за этого поднялись обвинения и даже война против амфиссейцев, сперва во главе войска самих амфиктионов стал Коттиф^221, однако вследствие того, что некоторые не явились^222, а другие хотя и пришли, но бездействовали, сразу же люди, нарочно подобранные для этой цели и давно уже показавшие свою негодность, из фессалийцев да и из остальных государств, стали вести дело к тому, чтобы на следующем собрании в Пилах^223 избрать предводителем Филиппа. (152) И к этому они нашли благовидные предлоги. Они заявили, что приходится или самим делать взносы и содержать наемников, и при этом налагать взыскания на тех, кто будет от этого уклоняться, или же избрать его. Да что много говорить? Вот так и был он избран предводителем. После этого он сейчас же собрал войско и прошел Пилы под видом того, что направляется в Киррейскую землю, на самом же деле, пожелав доброго здоровья киррейцам и локрийцам, захватил Элатею^224. (153) Конечно, если бы фиванцы сразу же, как увидали это, не одумались и не примкнули к нам, этот удар, точно горный поток, обрушился бы всецело на наше государство; но тут, по крайней мере на первых порах, сдержали его они, – главным образом, граждане афинские, по милости к вам кого-то из богов, но кроме того, насколько это по силам одному человеку, также и благодаря мне. Дай-ка мне эти постановления и указания сроков, когда какое событие происходило, чтобы вы знали, какие дела замутила эта мерзкая голова, не понеся никакого наказания. (154) Читай постановления.

(Постановление амфиктионов^225)

[При жреце^226 Клинагоре, на весеннем собрании в Пилах пилагоры, синедры амфиктионов и общее собрание амфиктионов постановили: ввиду того, что амфиссейцы ступают на священную землю, засевают ее и пасут на ней скот, пусть пилагоры и синедры пойдут туда и размежуют столбами границы, а амфиссейцам пусть объявят, что впредь запрещается на нее вступать.]

(Другое постановление)

(155) [При жреце Клинагоре, на весеннем собрании в Пилах пилагоры, синедры амфиктионов и общее собрание амфиктионов постановили: ввиду того, что граждане Амфиссы поделили между собой священную землю, обрабатывают ее и пасут на ней скот, а когда им было запрещено это делать, они явились с оружием в руках, силою оказали сопротивление общему Совету греков, а некоторых даже ранили, – поэтому избранному в стратеги амфиктионов аркадянину Коттифу поручается отправиться послом к Филиппу македонскому с ходатайством, чтобы он помог Аполлону и амфиктионам и не допустил оскорбления бога со стороны нечестивых амфиссейцев, и что по этим соображениям греки, участники совета амфиктионов, избирают его полномочным стратегом.]

Читай теперь также и указания сроков, когда это происходило. Ведь это приходится на то время, когда он был пилагором. Читай.

(Сроки)

[Архонт Мнесифид, 16–20-го Анфестериона^227.]

(156) Дай теперь то письмо, которое Филипп послал своим союзникам в Пелопоннесе^228, когда фиванцы не исполнили его требования: из него вы ясно себе представите, что он скрывал настоящую цель своих действий, именно, что всех их он направляет против Греции, против фиванцев и против вас, но прикидывался, будто выполняет общее дело и постановление амфиктионов. А человеком, который представил ему эти средства и поводы, был вот он. Читай.

(Письмо^229)

(157) [Царь македонян Филипп шлет привет демиургам и синедрам пелопоннесцев, состоящих в союзе, и вообще всем союзникам – привет! Так как локрийцы, именуемые озольскими, живущие в Амфиссе, совершают грех по отношению к святилищу Аполлона в Дельфах и, заходя с оружием, грабят священную землю, я хочу совместно с вами прийти на помощь богу и наказать оскорбителей какой бы то ни было святыни, чтимой людьми. Поэтому выступайте с оружием в руках для встречи со мной в Фокиду, взяв с собой продовольствия на 40 дней, в наступающем месяце Лое, как мы его называем, или в Боэдромионе^230, как называют его афиняне, или Панеме, как – коринфяне. Тех, которые с нами не выступят всеми силами, мы подвергнем установленному наказанию^231… Будьте счастливы!]

(158) Как видите, он избегает писать о своих личных целях, а прибегает к ссылке на требования амфиктионов. Так кто́ же помог ему подготовить это? Кто́ дал ему в руки эти поводы? Кто́ главный виновник случившихся несчастий? Разве не он? Однако не рассказывайте, граждане афинские, расхаживая по улицам, будто от одного человека^232 так пострадала Греция. Не от одного, а от многих негодных людей, бывших повсюду в разных местах – о Земля и боги! (159) Одним из их числа был вот он, – Эсхин, и если бы уж говорить правду без всякого опасения, я бы не задумался назвать его общим проклятием всего^233, что после этого погибло, – людей, областей, государств: ведь кто бросил семя, тот и есть виновник уродившихся плодов. Удивляюсь я только, почему вы сразу же, как увидели его, не отвернулись от него. Но, должно быть, какой-то густой мрак заслоняет от вас истину.

(160) Вот так пришлось мне, когда я затронул дела, совершенные им против отечества, обратиться к моей собственной политической деятельности, которую я вел, стараясь помешать им. А об этом вам по многим соображениям было бы полезно послушать меня, в особенности же потому, что, раз я на деле выносил труды на защиту вас, для вас, граждане афинские, будет стыдно не допустить даже речей об этом. (161) Я ведь видел, что фиванцы, почти так же, как и вы сами, под влиянием сторонников Филиппа и людей, подкупленных им у тех и других, не замечали, как опасно было для обоих государств и какой большой бдительности требовало то обстоятельство, что вы позволяли усиливаться Филиппу и не принимали никаких решительно мер предосторожности, а, наоборот, готовы были относиться друг к другу враждебно и даже вступать между собой в столкновения. Я все время старался это предотвратить, так как не только по своему собственному убеждению считал такой образ действий полезным, (162) но и положительно знал, что установить эту дружбу все время хотели также и Аристофонт, а затем и Евбул^234 и что, хотя в остальных вопросах они часто расходились между собой, здесь были всегда единодушны. За этими людьми, пока они были живы, ты, лиса, ухаживал, льстя им^235, а теперь, когда они умерли, ты, сам не замечая этого, их обвиняешь. Ведь если ты винишь меня за отношение к фиванцам, ты гораздо больше, чем меня, обвиняешь их, так как они раньше меня одобрили союз. (163) Но я возвращаюсь опять к тому же^236, что, когда Эсхин возбудил войну в Амфиссе, а остальные, действуя, как его сообщники, довели до крайней степени вражду к фиванцам, в это именно время Филипп пошел против нас, – то есть произошло то, ради чего они старались вызвать столкновения между государствами, и, если бы мы немного ранее не спохватились, мы не смогли бы и собраться с силами: вот до чего довели уже дело эти люди. А каковы были тогда у вас взаимоотношения, вы узнаете, если прослушаете вот эти псефисмы и ответы. Ну-ка возьми и прочитай их.

(Псефисмы^237)

(164) [При архонте Геропифе, 25-го числа месяца Элафеболиона^238, в пританию филы Эрехфеиды, мнение Совета и стратегов: ввиду того, что Филипп некоторые из соседних городов захватил, другие опустошает, а в общем готовится к походу в Аттику, ни во что ставя наши договоры, и намерен нарушить присягу и мир, преступая взаимные обещания, – поэтому Совет и Народ пусть примут решение отправить к нему послов, чтобы договориться с ним и убедить его хранить согласие с нами и договоры или, по крайней мере, дать государству время обсудить дело и заключить перемирие до месяца Фаргелиона^239. Избраны были из состава Совета Сим анагирасиец, Эвфидем филасиец, Булагор из Алопеки.]

(Другая псефисма)

(165) [При архонте Геропифе, 30-го числа месяца Мунихиона^240, мнение полемарха: ввиду того, что Филипп старается вовлечь фиванцев во вражду с нами и подготовился со всем войском вступить в ближайшие к Аттике места вопреки существующим у него с вами договорам, Совет и Народ пусть примут решение послать к нему глашатая и послов с тем, чтобы предложить и убедить его заключить перемирие и дать народу возможность соответствующим образом обсудить положение, так как сейчас у него не решено посылать помощь, если будут предложены приемлемые условия. Избраны были из состава Совета Неарх, сын Сосинома, Поликрат, сын Эпифрона, и в качестве глашатая Эвном, анафлистиец.]

(166) Читай же и ответы.

(Ответ афинянам^241)

[Царь македонян Филипп Совету и Народу афинян – привет! Какую цель имели вы в виду с самого начала по отношению к нам, я хорошо понимаю, а равно и то, какие старания вы прилагали, желая привлечь на свою сторону фессалийцев и фиванцев, а с ними и других беотийцев. Но так как они оказываются более благоразумными и не хотят свое решение поставить в зависимость от вас, а сообразуют его со своей собственной пользой, вы сейчас, наоборот, прислали ко мне послов и глашатая и напоминаете через них о договоре и просите о перемирии, хотя с нашей стороны не имели ни в чем обиды. Я лично, выслушав послов, соглашаюсь на ваше ходатайство и готов заключить перемирие при условии, если вы оставите людей, подающих вам неправильные советы, и подвергнете их заслуженной атимии^242. Будьте здоровы!]

(Ответ фиванцам)

(167) [Царь македонян Филипп Совету и Народу фиванцев – привет! Я получил от вас письмо, в котором вы предлагаете возобновить со мной согласие и мир. Однако я слышу, что афиняне всеми средствами стараются увлечь вас на свою сторону и желают добиться вашего согласия на их предложения. Прежде я осуждал вас за то, что вы готовы были согласиться на их обещания и следовать их целям. Но теперь я был рад убедиться, что вы добиваетесь скорее иметь мир с нами, чем подчиняться чужим решениям, и еще более одобряю вас вообще за многое, а особенно за то, что вы в этом вопросе приняли не только более безопасное для себя решение, но и проявляете благожелательность по отношению к нам. Это, я надеюсь, будет иметь немалое значение для вас, если только вы и в дальнейшем будете держаться такого же взгляда. Будьте здоровы!]

(168) Устроив с помощью этих людей такие взаимоотношения между государствами и ободренный этими псефисмами и ответами^243, Филипп пришел с войском и захватил Элатею в расчете на то, что ни в каком случае между нами и фиванцами не может быть достигнуто согласие. Какой переполох произошел тогда в городе, вы, конечно, знаете все; но все-таки прослушайте об этом вкратце, хотя бы самое необходимое.

(169) Был вечер. Вдруг пришел кто-то к пританам и принес известие, что Элатея захвачена. Тут некоторые, – это было как раз во время обеда^244, – поднялись с мест и стали удалять из палаток на площади торговцев и устраивать костер из их щитков^245, другие пошли приглашать стратегов и вызывать трубача. По всему городу поднялась тревога. На следующий день с самого рассвета пританы стали созывать Совет булевтерий, а вы направились в Народное собрание и, не успел еще Совет обсудить дело и составить пробулевму^246, как весь народ сидел уже там наверху^247. (170) После этого туда явился Совет. Пританы доложили о полученных ими известиях, представили самого прибывшего, и тот рассказал обо всем. Тогда глашатай стал спрашивать: «Кто желает говорить?» Но не выступил никто. И хотя уже много раз глашатай повторял свой вопрос, все-таки не поднимался никто. А ведь были налицо все стратеги, все обычные ораторы, и отечество призывало, кто бы высказался о мерах спасения. Ведь тот голос, который возвышает глашатай по воле законов, справедливо считать общим голосом отечества. (171) Но если бы требовалось выступить тем, кто желал спасения государству, все бы вы, да и вообще все афиняне, встали с мест и пошли на трибуну, потому что все вы, я знаю, желали ему спасения; если бы требовалось это от богатейших граждан, тогда сделали бы это триста^248, если бы от людей, обладавших тем и другим – и преданных государству, и богатых, – тогда выступили бы люди, сделавшие потом крупные пожертвования: ведь они сделали это, обладая и преданностью и богатством. (172) Но, как видно, обстоятельства требовали не только преданного и богатого человека, но и следившего за событиями с самого начала и верно понявшего, ради чего так действовал Филипп и чего он хотел добиться. Человек, не знавший и не изучивший хода дел с давних пор, будь он и преданный, и богатый, все-таки не мог бы от одного этого лучше знать, что нужно делать, и не сумел бы давать вам советы. (173) Так вот таким человеком оказался в тот день я, и, выступив, я изложил перед вами свое мнение. Вы с особенным вниманием выслушайте меня по двум соображениям: во-первых, таким образом вы убедитесь, что из всех выступавших тогда ораторов и политических деятелей я один не покинул поста своей преданности, но показывал на деле, что и говорил, и писал предложения именно так, как требовалось среди крайних опасностей; во-вторых, потратив лишь немного времени, вы в дальнейшем будете значительно лучше разбираться во всем вообще политическом положении.

(174) Итак, я тогда сказал, что, по-моему, «те, кто слишком тревожатся, считая фиванцев за сторонников Филиппа, не знают настоящего положения дел: будь это действительно так, я уверен, мы бы уж слышали сейчас не о том, что он в Элатее, а о том, что он у наших границ. А вот что туда он пришел с целью подготовить себе подходящие условия, – это я точно себе представляю. (175) А в чем тут дело, – говорил я, – вот послушайте меня. Филипп уже всех из фиванцев, кого только можно было прельстить деньгами или обмануть, склонил на свою сторону; кто же с самого начала был его противником и кто до сих пор продолжает сопротивляться ему, тех он никак не может склонить. Так чего же он хочет и для чего он захватил Элатею? – Он хочет показать свою силу вблизи, придвинуть свое войско и тем самым ободрить своих друзей и придать им смелость, а сопротивляющихся запугать, чтобы они или сами в страхе согласились на то, чего сейчас не хотят, или были вынуждены к тому силою. (176) Стало быть, если мы предпочтем, – так продолжал я, – при настоящем положении дел помнить какие-нибудь неприятности, которые были причинены нам фиванцами, и не будем доверять им, представляя их в числе своих врагов, прежде всего мы сделаем именно то, чего только мог бы пожелать себе Филипп; затем, я боюсь, как бы в таком случае те, кто сейчас противится ему, не примкнули к нему и, сделавшись все единодушно сторонниками Филиппа, не пришли потом в Аттику с ним вместе. Но, если вы послушаетесь меня и будете внимательно вдумываться в то, что я предлагаю, а не вести споров из-за моих слов, тогда, я думаю, вы признаете правильность моей мысли, и мне удастся предотвратить угрожающую государству опасность. (177) Так что́ же я предлагаю? – Прежде всего оставить охвативший нас теперь страх; затем переменить свой образ мыслей и беспокоиться всем за фиванцев, так как они гораздо ближе к несчастью, чем мы, и им прежде грозит опасность; далее, людям призывного возраста^249 и всадникам выступить в Элевсин^250 и показать всем, что вы сами^251 стоите под оружием: этим вы дадите вашим сторонникам в Фивах возможность на равных условиях свободно высказываться за справедливое дело, раз они увидят, что не только у тех, кто продает свое отечество Филиппу, есть под рукой сила в Элатее, готовая им помочь, но что одинаково и у тех, кто хочет бороться за свободу, стоите наготове вы и что вы поможете, если кто-нибудь пойдет на них. (178) После этого я предлагаю избрать поднятием рук десятерых послов и уполномочить их решить совместно со стратегами как вопрос о сроке, когда им надо отправляться туда, так и вопрос о выступлении войска. А что́ надо, по моему мнению, делать послам, когда они придут в Фивы? На это, прошу вас, обратите особенное внимание. Не просить у фиванцев ничего – время неподходящее, – но самим обещать свою помощь, если они этого пожелают, так как они находятся в крайней опасности, мы же имеем больше возможности себя обеспечить, чем они; тогда, если они примут наше предложение и согласятся с нами, мы добьемся того, чего хотим, и сделаем это с достоинством, подобающим государству; если же у нас дело кончится неудачей, то потом они должны будут винить уж самих себя за ошибку, которую допустят теперь, а с нашей стороны не будет сделано ничего позорного и низкого».

(179) Вот это и еще кое-что сказал я и сошел с трибуны. Если все вы одобрили и никто мне ни слова не возразил, то я не только заявил, но и написал свое предложение, не только написал, но и отправился послом, не только отправился послом, но и убедил фиванцев, нет – я прошел через все испытания от начала до конца и отдавал себя за вас решительно во всех обступивших государство опасностях^252. Дай-ка сюда принятую тогда псефисму.

(180) Но, ка́к ты хочешь, в качестве кого бы представить мне тебя, Эсхин, и в качестве кого меня самого в тот день? Хочешь меня таким, каким ты меня назвал бы, ругаясь и насмехаясь, Батталом^253, а тебя героем – не первым попавшимся, а кем-нибудь из известных, представляемых на сцене, – Кресфонтом, Креонтом или Эномаем, которого ты однажды в Коллите^254 злосчастно провалил? Да, тогда, в ту пору – я, пеаниец^255 Баттал, оказался для отечества более достойным, чем ты, Эномай, кофокидец^256: ты тогда оказался совсем ни на что не годным, а я выполнял все, что подобало честному гражданину. Читай же псефисму.

(Псефисма Демосфена^257)

(181) [При архонте Навсикле, в пританию филы Эантиды, 16–20-го Скирофориона^258 Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, заявил, что Филипп, царь македонян, и в прежнее время явно нарушал заключенные им договоры с народом афинским относительно мира и вопреки присяге и признаваемым у всех греков понятиям справедливости захватывает города без всякого на то права, причем некоторые из взятых оружием городов принадлежали афинянам, хотя до этого ему не было нанесено никакой обиды народом афинским, а в настоящее время прибегает к еще бо́льшим насилиям и жестокости: (182) в одних греческих городах он держит свои отряды и низвергает государственный строй, другие даже разрушает и обращает жителей в рабство, в некоторые же на место греков поселяет варваров, допуская их попирать святилища и могилы, и таким образом нисколько не отступает от обычаев своего отечества и от своего собственного права, злоупотребляя выпавшим на его долю счастьем и забыв, что сам из ничтожного и заурядного сделался против ожидания великим. (183) И пока народ афинский видел, что он захватывает варварские города, хотя и ему самому принадлежащие, он не придавал важного значения этим преступлениям против него самого; теперь же, когда видит, что подвергаются притеснениям или разоряются греческие города, он полагает ужасным и недостойным славы отцов допускать порабощения греков. (184) Ввиду этого пусть Совет и Народ афинский постановят: помолиться и принести жертвы богам и героям, владеющим городом и страной афинян и, памятуя о доблести предков, что они более дорожили сохранением свободы греков, чем спасением собственного отечества, спустить в море двести кораблей, наварху плыть к Пилам, а стратегу и гиппарху выводить пешие и конные силы в Элевсин; затем отправить послов к остальным грекам, а прежде всего к фиванцам, поскольку Филипп находится ближе всего к их стране, (185) призывать их к тому, чтобы они, нисколько не устрашившись Филиппа, отстаивали свободу, как свою собственную, так и всех остальных греков, и указать им, что народ афинский, не помня ни о каких враждебных отношениях, бывших прежде между их государствами, поможет им и войсками, и деньгами, и метательными снарядами, и оружием, так как знает, что, хотя для них, как греков, прекрасно спорить между собой из-за гегемонии, но быть под властью иноплеменника и лишиться гегемонии недостойно славы греков и доблести предков. (186) Кроме того, афинский народ и не считает фиванский народ чужим себе ни по происхождению, ни по племени. Он вспоминает также и благодеяния своих предков, оказанные предкам фиванцев. Например, когда пелопоннесцы пытались отнять у детей Геракла^259 отцовские владения, афиняне вернули их туда, победив оружием людей, пытавшихся выступать против потомков Геракла; затем мы приняли под защиту Эдипа и изгнанных вместе с ним^260, и еще много других благородных и славных дел совершено нами по отношению к фиванцам. (187) Поэтому и теперь афинский народ не отступится от того, что полезно фиванцам и остальным грекам; он готов заключить с ними союз и договор о брачном праве^261, дать им присягу и принять от них. Послы: Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, Гиперид, сын Клеандра, сфеттиец, Мнесифид, сын Антифана, фреарриец, Демократ, сын Софила, флииец, Каллесхр, сын Диотима, кофокидец.]

(188) Таково было начало и первый шаг к установлению правильных отношений с Фивами, тогда как в прежнее время оба государства были вовлечены этими людьми во вражду, ненависть и недоверие друг к другу. Эта псефисма отвела, словно тучу, опасность, грозившую тогда отовсюду государству. Обязанностью всякого честного гражданина, если он знал какую-нибудь меру лучше этих, и было именно тогда указать ее всем, а не высказывать порицания теперь. (189) Ведь главное различие между советником и сикофантом, – хотя и вообще они не имеют ничего общего между собой, – заключается в том, что один высказывает свое мнение, предупреждая события, и принимает на себя ответственность за тех, кто его послушается, – перед судьбой, перед обстоятельствами, перед любым человеком; а тот промолчит, когда нужно было говорить, зато потом, случись какая-нибудь неудача, распространяет об этом клевету. (190) Так вот, как я сказал, тот случай и требовал человека, заботившегося о государстве, требовал честных речей. А я допускаю даже такую крайность, что, если сейчас найдется человек, который сумеет указать какую-либо лучшую меру, или вообще тогда были возможны какие-нибудь иные меры, кроме тех, которые выбрал я, тогда я готов признать себя виноватым. Именно, если кто-нибудь хоть только сейчас увидал такое средство, которое могло бы оказаться полезным тогда, будь оно приведено в исполнение, оно – я это прямо говорю – не должно было укрыться от меня. Но если такого средства нет и не было, и ни один человек вплоть до сегодняшнего дня не мог бы назвать его, тогда что́ же оставалось делать советнику? Разве он не должен был избрать наилучшее из того, что представлялось и что было тогда возможным? (191) Так вот это я и сделал тогда, так как глашатай спрашивал, Эсхин: «кто желает говорить?», а не о том: «кто желает обвинять за прошлое?» и не о том: «кто желает ручаться за будущее?» И вот в то время, как ты в ту пору сидел, бывало, на заседаниях Народного собрания, не произнося ни слова, я выступал и говорил. Но если ты не объяснил своей мысли тогда, так сделай это хоть теперь. Скажи, какое еще соображение тогда надо было бы принять в расчет, или какое благоприятное для государства обстоятельство было мной упущено? Какой представлялся союз, какое мероприятие, на которое мне скорее следовало бы направить их?262

(192) Но, конечно, то, что прошло, всегда у всех теряет живое значение, и никто нигде не предлагает о нем советов. Будущее же, как и настоящее, требует, чтобы был на своем посту советник. Так вот тогда некоторые опасности явно предстояли впереди, другие были уже налицо^263. В этих условиях ты и рассматривай, какую задачу ставила моя политическая деятельность, а не опорачивай, как сикофант, того, что произошло. Конец всему ведь бывает такой, как пожелает божество; постановка же задачи уж сама выражает образ мыслей советника. (193) Поэтому не ставь в вину мне, что Филипп оказался победителем в сражении: этот конец зависел от бога, а не от меня. Но, если я не все принял в расчет из того, что было по силам человеческому разуму, если не все это выполнил честно, тщательно и с усердием превыше своих сил, или если я затеял дела нехорошие, недостойные нашего государства и не вызванные необходимостью, – их укажи мне и тогда уж обвиняй меня. (194) А если ударившая молния или разразившаяся буря оказалась выше сил не только для нас, но и для всех греков вообще, что тогда нам делать? Это было бы то же самое, как если бы судовладельца, который принял все меры предосторожности и снабдил свой корабль всем, что считал необходимым для его целости, стали потом обвинять за кораблекрушение, когда его постигла буря и у него пострадали или даже совершенно порвались снасти. «Но я не был кормчим корабля, – возразил бы он (как не был стратегом и я), – и не был властен над судьбой, а она над всем». (195) Нет, ты вот что учитывай и вот на что смотри: если такая судьба постигла нас, когда мы вели борьбу совместно с фиванцами, то чего же надо было бы ожидать, если бы и их мы не привлекли себе в качестве союзников, а они, наоборот, примкнули к Филиппу, как тогда об этом на все лады кричал он? И если теперь, когда бой произошел в трех днях пути от Аттики^264, такая опасность и страх предстали отовсюду перед нашим государством, то чего же пришлось бы нам ожидать, если бы это же самое несчастье случилось где-нибудь в нашей стране? Разве ты не знаешь, что при настоящих условиях отсрочка в один, два, даже три дня дала возможность остановиться, собраться^265, перевести дух, вообще сделать многое для спасения государства, а тогда… впрочем, не сто́ит уж говорить о том, чего не пришлось даже частично изведать нам по милости кого-то из богов и благодаря тому, что наше государство имело прикрытие в этом союзе, за который ты теперь меня обвиняешь.

(196) Все это с такими многочисленными подробностями рассказано мной для вас, граждане судьи, и для собравшегося вокруг народа и слушателей^266, так как по отношению к этому презренному достаточно было бы сказать только коротко и ясно: если тебе, Эсхин, одному из всех было уже заранее ведомо будущее, тебе следовало бы заявлять об этом тогда, когда государство обсуждало этот вопрос; а если ты этого заранее не знал, то ты повинен в таком же незнании, как и остальные. Стало быть, почему же ты имеешь больше оснований представлять такое обвинение ко мне, чем я – к тебе? (197) Ведь даже в тех самых событиях, о которых я говорю (я пока не касаюсь остальных), я уже потому оказался лучшим гражданином, чем ты, что я отдал себя на дела, которые всем казались полезными, и при этом не устрашился никакой личной опасности и не задумался перед ней, между тем как ты не только не предложил никаких других, лучших решений (тогда мои и не потребовались бы), но и для выполнения принятых ни в чем не показал себя полезным, – наоборот, как выяснилось в ходе дальнейших событий, ты занимался такими делами, на которые способен только самый негодный человек и злейший враг нашего государства, да вот и сейчас в то самое время, когда Аристрат на Наксосе и Аристолей на Фасосе^267, эти отъявленные враги нашего государства, привлекают к суду друзей афинян, в Афинах Эсхин обвиняет Демосфена! (198) Но тот человек, кто на несчастиях греков полагал расчет своей славы^268, по справедливости заслуживает скорее сам погибнуть, чем обвинять другого. Кто пользу себе находил в тех же обстоятельствах, в каких и враги государства, тот не может быть преданным своему отечеству. Ты это доказываешь и тем, как ты живешь, и тем, что делаешь, и тем, какую политическую деятельность ведешь, и тем, какой не ведешь. Исполняется что-нибудь такое, что вы признаете полезным, – молчит Эсхин; случилась незадача и произошло что-нибудь нежелательное, – тут как тут Эсхин – точь-в-точь как и с телом: только случись какое-нибудь заболевание, как сразу же начнут чувствоваться всякие поломы и вывихи^269.

(199) Но уж раз он с такой силой напал на постигшие нас неудачи, мне хочется сказать кое-что для вас даже неожиданное. Только, пожалуйста, ради Зевса и всех вообще богов, пускай никто не удивляется преувеличению с моей стороны, но отнеситесь благосклонно к моим словам. Ведь если бы всем людям было ясно наперед то, что нас ожидало, и все уже заранее знали это, и если бы ты, Эсхин, предупреждал и уверял нас, крича и вопя об этом – хотя в действительности ты ни словом не обмолвился, – даже и в таком случае нашему государству нельзя было отступиться от этого, раз только оно помнило о славе, о предках или о своем будущем. (200) Конечно, теперь очевидно, что оно потерпело неудачу в своих делах, но это – общий удел всех людей, когда такова бывает воля божества. А если бы в то время, когда оно все еще рассчитывало главенствовать над остальными, оно отступилось от этого в пользу Филиппа, тогда оно навлекло бы на себя обвинение в том, что предало всех. Если бы оно пожертвовало, не запылившись^270, тем, ради чего наши предки не уклонялись, ни от каких опасностей, кто́ же не плюнул бы тогда в лицо… тебе? Ведь конечно, не государству и не мне. (201) А какими глазами, скажи ради Зевса, стали бы мы глядеть на приезжающих к нам в город людей, если бы дела приняли такой оборот, как сейчас, если бы вождем^271 и распорядителем всего был избран Филипп, а борьбу за то, чтобы не допустить этого, провели другие, без нашего участия – тем более что никогда в прежние времена наше государство ради бесславного благополучия не отказывалось от опасностей борьбы за прекрасные задачи? (202) Кто́ же из греков, кто́ из варваров не знает, что и фиванцы, и достигшие силы еще ранее их лакедемоняне, и персидский царь^272 – все они с большим удовольствием и радостью предоставили бы нашему государству эту возможность – получить самому, что хочет, сохраняя в то же время собственные владения, – с тем, однако, чтобы подчиняться их приказаниям и допускать постороннему главенствовать над греками? (203) Но, как видно, у афинян этого не было в обычаях отцов, это не было терпимым, не было прирожденным, и никогда еще во все времена никто не мог убедить наше государство примкнуть хотя бы и к сильным, но поступающим несправедливо и, живя в безопасности, быть рабами; нет, оно в течение всего своего существования всегда шло в опасности, борясь за первенство, честь и славу. (204) И вы теперь считаете настолько благородным и настолько естественным для ваших нравов, что и в ряду своих предков более всего восхваляете тех, которые так действовали. Это и понятно: кто же может не восторгаться доблестью людей, которые согласились даже покинуть страну и город и сесть на триеры ради того, чтобы не исполнять чужих приказаний, и которые давшего такой совет Фемистокла избрали стратегом, а Кирсила^273, предложившего подчиниться приказаниям, побили камнями – и не только его самого, но и жены ваши побили жену его? (205) Да, действительно, тогдашние афиняне не искали ни оратора, ни стратега такого, по милости которого они стали бы рабами под видом благополучия, но они не хотели даже и жить, если бы при этом не была им обеспечена свобода. Каждый из них держался того взгляда, что он рожден не только для отца и для матери, но и для отечества^274. А в чем разница? – В том, что человек, представляющий себя рожденным только для родителей, ждет смерти от судьбы и от естественной причины; человек же, считающий себя рожденным также и для отечества, согласится умереть, чтобы только не увидать его в рабстве, и будет почитать страшнее смерти те оскорбления и бесчестия, которые придется переносить в государстве в случае его порабощения.

(206) Конечно, если бы я пытался говорить о том, что именно я пробудил у вас чувства, достойные ваших предков, тогда всякий человек был бы вправе порицать меня за это. Но я приписываю себе такие же взгляды, как ваши собственные, и объясняю, что и до меня государство имело этот образ мыслей; я только утверждаю, что в выполнении каждого из тех дел в отдельности есть доля и моего участия. (207) Эсхин же, обвиняя меня огульно во всем и возбуждая у вас враждебное отношение ко мне как к виновнику тревог и опасностей для государства, старается не только на данное время лишить почести меня, но хочет и на будущее время отнять славу у вас. В самом деле, если вы осудите вот его^275, признав негодной мою политическую деятельность, этим вы покажете только, что все произошло по вашей собственной вине, а не вследствие несправедливости судьбы. (208) Но нет, не могло, никак не могло быть, граждане афинские, вины с вашей стороны в том, что вы подвергли себя опасности за свободу и спасение всех, – клянусь теми из наших предков, которые бились при Марафоне, и теми, которые выступали под Платеями^276, и теми, которые сражались на море при Саламине, и теми, которые сражались при Артемисии, и многими другими доблестными воинами, прах которых покоится на общественном кладбище^277; их всех одинаково наше государство предало погребению, удостоив одной и той же чести, Эсхин, а не только тех, которые имели успех и вышли победителями. И это справедливо. Ведь то, что было долгом доблестных людей, выполнено ими всеми, а судьба каждому из них досталась такая, какую определило божество.

(209) И после этого ты, проклятый писаришка^278, для того только, чтобы лишить меня чести и уважения со стороны их, рассказывал о трофеях, о битвах и о древних подвигах^279. Но какое же отношение имело это все к настоящему делу? А мне, тритагонист^280, как оратору, выступавшему перед государством в качестве советника по вопросу о первенстве, у кого, по-твоему, надо было позаимствовать образ мыслей перед тем, как подниматься сюда на трибуну? У того ли, кто стал бы говорить речи, недостойные всего этого? Но тогда я, конечно, заслуживал бы казни. (210) Да и вам, граждане афинские, нельзя с одной и той же точки зрения судить о всех делах, как частных, так и общественных; но дела о повседневных житейских отношениях следует рассматривать, руководствуясь частными законами и примерами, задачи же общественного значения – собразуясь с достоинством предков. И каждому из вас, когда вы входите в суд для рассмотрения общественных дел, надлежит представлять себе, что вместе с тростью и значком^281 вы приняли и образ мыслей своего государства, раз только считаете нужным в своих действиях быть достойными тех людей.

(211) Впрочем, занявшись делами ваших предков, я обошел некоторые псефисмы и ваши собственные действия. Поэтому я хочу вернуться опять к тому, от чего отклонился^282.

Так вот, когда мы прибыли в Фивы, мы застали там уже ранее явившихся послов Филиппа, фессалийцев и остальных союзников^283 и при этом наших друзей нашли в страхе, а его друзей полными самоуверенности. В доказательство того, что я говорю это не сейчас только ради собственной выгоды, прочитай-ка письмо, которое послали тогда немедленно же мы, послы. (212) Но этот человек^284 дошел до такой недобросовестности настоящего сикофанта, что в случае какой-нибудь удачи в делах он утверждает, будто причиной этого является стечение обстоятельств^285, а не я; если же дела шли неблагополучно, виновником всего он объявлял меня и мою судьбу^286. Выходит по его утверждению так, как будто я, советник и оратор, в действиях, совершавшихся на основании речей и обсуждений, никакого участия не принимал; в неудачах же, понесенных в бою и в военном руководстве, я являюсь единственным виновником. Можно ли представить себе более бессовестного и более проклятого сикофанта? Читай письмо.

(Письмо^287)

(213) Итак, когда фиванцы открыли Народное собрание, они предоставляли слово в первую очередь той стороне^288 ввиду того, что те были у них на положении союзников. И они, выступая с речами перед народом, много восхваляли Филиппа, много обвиняли вас и напоминали при этом обо всем, что когда-либо вы сделали против фиванцев. В общем же они настаивали на том, что фиванцы должны доказать Филиппу свою благодарность за полученные от него благодеяния^289, вам же отомстить за понесенные от вас обиды любым способом, – либо пропустив их самих к вам, либо совместно с ними вторгшись в Аттику. И они старались ясно, как им думалось, показать, что если фиванцы последуют их совету, – в Беотию пойдут из Аттики и скот, и рабы, и прочие блага, а в случае принятия наших предложений, как они их старались представить, область Беотии подвергнется опустошению вследствие военных действий. Они говорили и еще много другого помимо этого, но все клонилось к одному и тому же. (214) Что́ мы отвечали на их слова, – будь у меня возможность рассказать вам подробно обо всем, я отдал бы за это хоть всю жизнь, – но я боюсь, поскольку эти события уже миновали, не явилось бы у вас даже представление, точно все снесено потопом, и потому не сочли бы вы напрасным беспокойством рассказ о переговорах^290. Но во всяком случае послушайте, в чем нам удалось убедить их и что они нам ответили. Возьми-ка вот это и прочитай.

(Ответ фиванцев^291)

(215) Так вот после этого фиванцы обратились к вам и послали вам приглашение. Вы тогда выступили и пошли к ним на помощь, – опущу то, что происходило в промежуточное время, – они встречали вас с таким радушием, что, оставляя своих собственных гоплитов и всадников стоять за городом, они принимали наше войско к себе в дома в самом городе, к детям и женам, словом, к самому им дорогому. В тот день фиванцы перед всеми людьми выразили вам три прекраснейших похвалы: одну за мужество, другую за справедливость, третью за строгость нравов. В самом деле, раз они предпочли начать борьбу совместно с вами, а не против вас, они этим самым признали, что вы и доблестнее Филиппа, и ставите более справедливые задачи, чем он; а если они к тому же отдали на ваше попечение то, что у них, как и у всех вообще, оберегается с наибольшей заботой, детей и жен, этим они показали, что уверены в вашей скромности. (216) Во всем этом, граждане афинские, насчет вас, по крайней мере, явно подтвердилась правильность их решения. И правда, когда в городе расположилось войско, никто ни в чем даже неправильно не пожаловался на вас (настолько выдержанными проявляли вы себя); затем, дважды выступая совместно в первых делах, – один раз на берегу реки^292, другой раз – в зимнюю непогоду, вы проявили себя не только безупречными, но и достойными удивления по выдержке, по подготовленности, по бодрости духа. За это все вообще воздавали вам похвалы, а вы сами устраивали жертвоприношения и праздничные шествия в честь богов. (217) И вот мне, со своей стороны, хотелось бы спросить Эсхина: что же он все время, когда это происходило и когда весь город был полон такого подъема и радости и слышал столько похвал, приносил ли тоже жертвы и разделял ли радость вместе со всем народом или, наоборот, сидел дома, печалясь, вздыхая и возмущаясь общим благополучием? Если он участвовал в этом и делал вид, как будто держал себя в согласии со всеми остальными, тогда не ужасно ли или, лучше сказать, даже не кощунственно ли с его стороны требовать от вас, чтобы вы, поклявшиеся богами теперь, в своем постановлении отказались признать наилучшими^293 те именно дела, которые сам же он, призывая богов в свидетели, признавал наилучшими? Если же он не участвовал, то разве не заслуживает по справедливости много раз погибнуть за то, что огорчался при виде того, чему радовались остальные? Так читай же мне и эти псефисмы.

(Псефисмы о жертвоприношениях^294)

(218) Итак, мы тогда были заняты жертвоприношениями, а фиванцы были полны сознания, что нам обязаны своим спасением. Дело приняло такой оборот, что вам не только не пришлось просить помощи у других, как можно было ожидать вследствие деятельности этих людей^295, но вы сами могли помогать другим благодаря тому, что послушались моего совета. А какие слова выкрикивал тогда Филипп и какое было у него смятение под влиянием этих событий, вы увидите по его письмам, которые он посылал в Пелопоннес^296. Возьми-ка их и прочитай, чтобы вы знали, чего достигла моя настойчивость, мои поездки^297, мои труды и те многочисленные псефисмы, которые он сейчас высмеивал^298.

(219) А ведь много было у вас, граждане афинские, и до меня славных и выдающихся ораторов – знаменитый Каллистрат, Аристофонт, Кефал, Фрасибул^299 и тысячи других. Однако ни один из них никогда еще не отдавал себя полностью ни на какое дело для государства; один, бывало, вносил письменные предложения, но не отправлялся в качестве посла, другой исполнял посольские обязанности, но не писал предложений. Каждый из них оставлял себе заодно и облегчение, и возможность в случае чего-нибудь сваливать ответственность на других. (220) Так что́ же? – спросит, пожалуй, кто-нибудь, – ты настолько превосходил всех остальных силой и смелостью, что все мог выполнить сам? Нет, я не про это говорю, но, по моему убеждению, опасность, угрожавшая нашему государству, была так велика, что она, как мне казалось, не давала вовсе ни места, ни возможности думать о личной безопасности, но требовала от всякого неукоснительного исполнения своих обязанностей. (221) Нет, я был убежден относительно самого себя, – может быть, я и ошибался, но все же я был так убежден, – что никто, случись ему писать какие-нибудь предложения, не написал бы их, или, случись исполнять какое-нибудь дело, не выполнял бы его, или, случись отправляться в качестве посла, не нес бы посольских обязанностей с большим усердием и добросовестностью, чем я. Вот поэтому я и ставил на все места самого себя. Читай письма Филиппа.

(Письма^300)

(222) Вот в какое положение поставила Филиппа моя политическая деятельность, Эсхин. Вот каким голосом заговорил он; а ведь перед этим он много в вызывающих речах нападал на ваше государство. За это вот по справедливости они^301 и награждали меня венком, и ты, хотя присутствовал, не возражал, а Дионд^302, обжаловавший постановление, не получил и необходимой части голосов. Возьми-ка и прочитай эти получившие оправдание псефисмы, а им даже не обжалованные.

(Псефисмы^303)

(223) Эти псефисмы, граждане афинские, сходятся слог в слог и слово в слово с теми, которые прежде вносил Аристоник^304, а теперь вот этот Ктесифонт. И против них Эсхин ни сам не возбуждал обвинения, ни другого не поддерживал, кто выступал в качестве обвинителя. А между тем, уж если справедливо он обвиняет меня сейчас, тем более естественно было обвинять тогда Демомела^305, внесшего это предложение, и Гиперида, чем теперь вот его. (224) Почему? Да потому, что Ктесифонт вправе сослаться на их пример и на решения судов, и на то, что Эсхин и сам не обвинял их, хотя они тогда внесли такое же точно предложение, как тогда Ктесифонт, и на то, что законы не позволяют вторично обвинять по делам, о которых уже состоялось судебное решение, и еще на многое другое. Между тем тогда дело разбиралось бы само по себе, пока еще у вас не было на этот счет принятого решения. (225) Но тогда, я полагаю, невозможно было делать того, что сейчас, – вот так, выбрав какие-нибудь данные из прошлых времен и из многих псефисм, основывать на этом свои клеветы, между тем как тогда никто не предвидел и даже не представлял себе, чтобы сегодня могли пойти разговоры о тогдашних делах, тогда невозможно было также, переставив нарочно время событий и выдав свои вымыслы за подлинную действительность, производить такой речью впечатление чего-то дельного. (226) Да, тогда это было невозможно; но тогда все речи об этих делах основывались бы на действительности, так как велись бы сейчас же вслед за событиями, когда эти события были еще свежи у вас в памяти и вы чуть ли не держали каждое из них в руках^306. Вот почему он, уклонившись от выяснения дела прямо после событий, пришел сюда теперь, воображая, – как мне по крайней мере кажется, – что вы здесь собираетесь устроить состязание ораторов, а не проверку политической деятельности, и что здесь будет суд о речах, а не о пользе государства.

(227) Затем он еще прибегает к разным хитросплетениям и заявляет, что вам следует забыть то мнение о нас, с которым вы пришли сюда из дому, но что, как при проверке отчета у человека^307, вы, хоть и предполагаете за ним задолженность, все-таки должны бываете согласиться, если подсчеты вас разубеждают и все сходится без остатка, вот так и теперь вам следует присоединиться к тому, что выяснится при подведении итога. Так поглядите же, как негодно бывает и должно быть по самой природе своей все то, что сделано не по справедливости. (228) Ведь сам по себе этот хитроумный пример является с его стороны признанием, что сейчас, по крайней мере, относительно нас существует определенное мнение, что я говорю ради блага родины, а он на благо Филиппа. И в самом деле, он не пытался бы вас переубеждать, если бы не таково было ваше мнение о каждом из нас. (229) К тому же всю несправедливость таких его речей, когда он настаивает, чтобы вы изменили это мнение, я докажу вам без труда, причем не стану прибегать к выкладкам на счетных камнях^308 (таким способом не учитываются политические действия), буду напоминать вам вкратце о каждом из них, обращаясь к вам, своим слушателям, одновременно и как к логистам^309, и как к свидетелям. Да, моя политическая деятельность, против которой он ведет обвинение, достигла того, что фиванцы не только не вторглись в нашу страну вместе с Филиппом, чего все ожидали, а, наоборот, вместе с нами выступили в поход и преграждали ему путь; (230) что война разразилась не в Аттике, а в 700 стадиях от города в пределах беотийцев^310; что не только разбойники^311 из Эвбеи не грабили и не разоряли нас, а, наоборот, в течение всей войны Аттика была в безопасности со стороны моря; что Филиппу не только не удалось овладеть Византией и благодаря этому держать в своих руках Геллеспонт, а, наоборот, византийцы стали в союзе с нами воевать против него. (231) Что́ же, – как тебе кажется, – похож ли этот расчет действий на расчет с камнями? Или, по-твоему, лучше все это погасить одно другим и вовсе не думать о том, чтобы это оставалось памятным на все времена? И я уже не прибавляю, что жестокость, которую можно увидеть во всех случаях, когда только Филиппу удавалось овладеть какими-нибудь местами, пришлось испытать другим, плодами же благородства, в которое он притворно рядился, стараясь подчинить себе все остальное, вы успели уже, к счастью, воспользоваться^312. Но об этом я не стану говорить.

(232) Далее, скажу прямо, что, кто хочет добросовестно проверять деятельность политического оратора, а не клеветать, как сикофант, тот не стал бы обвинять в таких делах, о которых говорил сейчас ты, не стал бы придумывать сравнения или подражать моим словам и телодвижениям^313 (да, конечно, совершенно иначе – разве ты не видишь? – пошли дела греков от того, что я сказал это слово, а не то, сюда протянул руку, а не туда!), (233) но он стал бы на основании самих дел судить о том, какие средства и какие силы были у нашего государства в то время, когда я начинал свою политическую деятельность, какие после этого собрал ему я, ставши сам у дел, и в каком состоянии были дела противников. Затем уж, если бы я ослабил наши силы, он вину за это возлагал бы на меня; если же я значительно приумножил их, он не стал бы клеветать, как сикофант. Но раз ты уклонился от этого пути, я сам это сделаю. А вы судите, справедливо ли я поведу свою речь.

(234) Так вот, что касается сил нашего государства, то их составляли жители островов^314 – не всех, а наиболее слабых, так как ни Хиос, ни Родос, ни Керкира не были с нами; денежное обложение у нас доходило до 45 талантов^315, да и оно было уже собрано вперед; гоплитов же и всадников не было, кроме своих собственных, ни одного. Но страшнее всего для нас и наиболее на руку врагам было то, что эти люди^316 внушили всем окрестным жителям скорее враждебные, чем дружественные чувства к нам – именно, мегарцам, фиванцам, эвбейцам.

(235) В таком положении были дела нашего государства, и никто не мог бы ничего возразить против этого. А посмотрите, как было у Филиппа, с которым у нас шла борьба^317. Во-первых, он распоряжался своими подчиненными сам полновластно, а это в делах войны – самое важное из всего. Затем, его люди никогда не выпускали из рук оружия. Далее, денежные средства у него были в избытке, и делал он то, что сам находил нужным, причем не объявлял об этом наперед в псефисмах и не обсуждал открыто на совещаниях, не привлекался к суду сикофантами, не судился по обвинению в противозаконии, никому не должен был давать отчета, – словом, был сам над всем господином, вождем и хозяином. (236) Ну, а я, поставленный один на один против него (справедливо разобрать и это), над чем имел власть? – Ни над чем! Ведь прежде всего, само это право выступать с речами перед народом, единственное, что было в моем распоряжении, вы мне предоставляли в такой же степени, как и людям, состоявшим на жалованье у него, и в чем им удавалось одержать верх надо мной (а такие случаи бывали часто и по любому поводу), это самое вы и постановляли на пользу своим врагам перед тем, как разойтись из Собрания. (237) Но все-таки, несмотря на такие невыгоды в нашем положении, я привлек к союзу с вами эвбейцев, ахейцев, коринфян, фиванцев, мегарцев, левкадян, керкирцев^318, – у них у всех удалось набрать в общем пятнадцать тысяч наемников и две тысячи всадников, помимо гражданских сил; денег я постарался собрать насколько мог больше^319. (238) Если же ты, Эсхин, говоришь о справедливости в отношениях с фиванцами, византийцами или эвбейцами, или сейчас вот занимаешься разговорами о равенстве^320, то, во-первых, ты не знаешь, что и прежде из тех триер, сражавшихся на стороне греков, из общего числа трехсот двести выставило наше государство^321 и что оно, как всем было очевидно, не находило в этом для себя умаления, не привлекало к суду людей, давших такой совет, не выражало своего неудовольствия (это было бы стыдно!), но было благодарно богам, коль скоро при общей опасности, обступившей греков, оно могло выставить на общее спасение вдвое больше сил, чем все остальные. (239) Во-вторых, впустую ты стараешься выслужиться перед ними^322, клевеща на меня, как сикофант. Зачем же ты говоришь сейчас о том, что следовало бы сделать, а сам тогда не вносил об этом письменных продолжений, хоть находился в городе и лично присутствовал в собрании, и раз по-твоему это было возможно при тех условиях, когда нам приходилось принимать не то, чего мы хотели, а то, что позволяли обстоятельства? Это – потому, что был налицо покупатель, переманивший от нас людей и готовый не только сейчас же принять к себе всех, кого гнали от себя мы, но еще и давать им плату.

(240) Но если мне теперь даже за удачно выполненные дела бросают обвинения, то ка́к вы думаете – что стали бы делать и что стали бы говорить вот эти нечестивые люди, если бы тогда из-за таких мелочных требований с моей стороны эти государства отошли от нас и примкнули к Филиппу и если бы ему в то же время удалось подчинить себе и Эвбею, и Фивы, и Византию? (241) Разве не стали бы говорить, что эти города преданы, что их оттолкнули, несмотря на желание их быть с нами? и далее, что, благодаря византийцам, Филипп стал властителем Геллеспонта и овладел путями хлебного снабжения греков; что пограничная тяжелая война по милости фиванцев перенесена в Аттику, что море стало непроезжим из-за разбойников, делающих налеты из Эвбеи? Разве не говорили бы этого, да помимо этого и еще много другого? (242) Подлое, граждане афинские, подлое существо – сикофант всегда и со всех точек зрения, клеветник и ябедник. А этот человечишка, кроме того, и от природы лиса, от роду не делавший ничего порядочного и благородного, настоящая трагическая обезьяна, деревенский Эномай^323, ложный оратор. Какой же, в самом деле, прок для отечества от твоего искусства? (243) Что же сейчас ты говоришь нам о прошлых делах? Да это – то же самое, как если бы врач ничего не говорил своим больным, навещая их в тяжелом состоянии, и не указывал средств, чтобы излечиться от болезни, а потом, когда какой-нибудь из них умер, на поминках в честь него^324 он пошел бы вместе с другими на могилу и стал объяснять: «если бы этот человек сделал то-то и то-то, он не умер бы». Сумасшедший, что же теперь ты об этом говоришь?325

(244) Далее, вот и насчет поражения, – если ты торжествуешь по поводу его, хотя тебе, проклятый, следовало бы его оплакивать, – вы найдете, что государство потерпело его вовсе не по моей вине. Примите только в расчет вот что. Ни из одного места никогда, куда бы вы ни отправляли меня в качестве посла, я не уходил побежденный послами Филиппа – ни из Фессалии, ни из Амбракии^326, ни из Иллирии, ни от фракийских царей, ни из Византии и ниоткуда из другой страны, ни, наконец, из Фив; но зато, где только его послы терпели поражение в речах, на все те места он нападал и покорял их оружием. (245) Так вот по этим делам ты требуешь от меня отчета и не стыдишься от человека, которого только что высмеивал за слабость^327, требовать, чтобы он сам в одиночку одолел силу Филиппа, да еще только словами? В самом деле, что́ же другое было в моем распоряжении? Не было власти ни над волей, ни над судьбой каждого из выступающих в поход воинов, не было и власти стратега, в которой ты требуешь у меня отчета: вот какой ты несуразный! (246) Но, конечно, по всем делам, за которые только может нести ответственность оратор, берите с меня отчет в полной степени; я не прошу о снисходительности. Ну, а в чем же эти обязанности заключаются? – В том, чтобы увидеть события еще при самом их начале, предугадать их течение и предупредить об этом всех остальных. Это сделано мной. Кроме того, бывающие в каждом деле промедления, остановки, недоразумения, соперничество, эти естественные, присущие всем свободным государствам и неизбежные недостатки – все это надо сократить по возможности до самой незначительной степени и, наоборот, обратить граждан к согласию, дружбе, к ревностному исполнению долга. И это все мной выполнено, и вряд ли кто найдет когда-нибудь в этом хоть малейшее упущение с моей стороны. (247) И у кого бы ни спросить, какими средствами Филипп добился большинства своих успехов, все ответили бы, что войсками, подарками и подкупами руководящих деятелей. Так вот я военных сил в своем распоряжении не имел никаких, не был военачальником, а следовательно, и ответственность за совершенное в этой области не должна ложиться на меня. Что же касается того, удалось ли меня подкупить деньгами или нет, то в этом я, конечно, победил Филиппа: как подкупающий побеждает получившего деньги, если подкупит его, так не взявший и оставшийся неподкупным побеждает покупателя. Таким образом, наше государство осталось непобежденным в том, что зависело от меня.

(248) Итак, те данные, которые я представил в оправдание внесенного им^328 предложения относительно меня, помимо еще многих других, вот таковы и подобны этим. А о том, какие показания дали все вы вообще, я расскажу сейчас. Именно, тотчас же после сражения^329 народ, знавший и видевший все, что я делал, посреди самых ужасов и тревоги, в которой находился (когда неудивительно было бы людям допустить какую-нибудь ошибку по отношению ко мне), в первую же очередь принимал поднятием рук мои предложения о мерах к спасению государства, и все, что делалось в целях обороны, расстановка стражи, рытье рвов, сбор денег на поправку стен – все это производилось по моим псефисмам^330. Затем, избирая закупщика хлеба^331, народ из всех граждан утвердил поднятием рук именно меня. (249) И после этого объединились люди, поставившие себе целью вредить мне, и стали против меня вносить письменные обвинения, требования отчетов, исангелии^332, вообще все такого рода меры, сначала не самолично, а через посредство других людей, за которыми рассчитывали скорее всего остаться незамеченными. Вы, конечно, знаете и помните, что первое время я привлекался к суду ежедневно, и тогда у этих людей не осталось неиспытанным против меня ни одно средство – ни бессовестность Сосикла, ни сикофантское искусство Филократа, ни безумная страсть Дионда и Меланта^333, ни все другое. Так вот со всем этим я справлялся благополучно главным образом благодаря богам, а потом благодаря вам^334 и всем вообще афинянам. Это справедливо, потому что так оно и было в действительности и так подобает принявшим присягу и честно по присяге рассудившим дело судьям. (250) Итак, когда вы оправдывали меня по обвинениям в порядке исангелии и не давали в пользу обвинителей даже необходимой им части голосов^335, тогда своим голосованием вы подтверждали, что мои действия были наилучшими. В тех же случаях, когда я выходил оправданным по судебным обвинениям, это являлось доказательством законности моих предложений и письменных, и устных; наконец, когда вы утверждали мои отчеты^336, вы этим самым выражали, кроме того, еще и свое согласие, что все исполнено мной честно и неподкупно. Следовательно, раз все это было так, то каким же словом подобало и каким справедливо было Ктесифонту определить совершенные мною действия? Разве не тем именно, которым, как он видел, называл их народ, разве не тем, которым называли принесшие присягу судьи, разве не тем, которое истина утверждала перед всеми?

(251) «Хорошо, – говорит Эсхин, – но как прекрасно замечание Кефала^337, что он никогда не привлекался к суду!» – Да, это кроме того, и счастье, клянусь Зевсом. Но разве справедливо, чтобы на этом основании более заслуживал осуждения человек, который, хотя и много раз привлекался к суду, но никогда не был уличен в преступлении? Однако вот этому человеку^338, граждане афинские, я могу ответить славным замечанием Кефала. Ведь ты ни разу ни одного обвинения не написал и не возбуждал против меня и, значит, ты сам признавал, что я, как гражданин, ничуть не хуже, чем Кефал.

(252) Итак, со всех точек зрения можно увидать его недобросовестность и желание клеветать, но особенно можно видеть из того, что он говорил о судьбе^339. Что же касается меня, то я вообще считаю неразумным того, кто, будучи сам человеком, ставит в вину другому человеку его судьбу. Ведь если человек, уверенный, что у него все отлично, и воображающий, что имеет наилучшую судьбу, не знает сам, останется ли она у него такой до вечера, то ка́к же можно говорить о ней и бранить за нее другого? Но так как Эсхин, помимо многого другого, с крайним самомнением рассуждает и об этом предмете, посмотрите, граждане афинские, и вдумайтесь, насколько правильнее и человечнее его буду говорить относительно судьбы я. (253) Я лично считаю судьбу нашего государства доброй, и это, как я вижу, предрекал вам и Зевс Додонский^340, но только общую судьбу всех людей, нависшую сейчас над ними, я считаю тяжелой и ужасной. Кто же в самом деле из греков и кто из варваров не испытал в настоящее время многих бедствий^341. (254) Таким образом, уже одно то, что мы предпочли благороднейшее дело и лучше живем, чем сами те греки, которые вообразили, будто, если покинут нас, будут жить в благополучии, – это я отношу к доброй судьбе нашего государства. А если мы потерпели неудачу и если у нас не все вышло так, как мы хотели, то в этом отношении наше государство только получило, как мне кажется, приходящуюся на нас долю от общей судьбы всех людей вообще. (255) Что же касается моей личной судьбы, как и судьбы каждого из нас в отдельности, то, по-моему, справедливо разбирать это в ряду частных дел. Я лично держусь такого взгляда на судьбу – правильно и справедливо, как кажется мне, да, вероятно, и вам. А он утверждает, будто моя личная судьба значительнее, чем общая судьба государства, – моя скромная и худая важнее, чем эта добрая и великая. Да как это может быть?

(256) Но, конечно, если ты, Эсхин, задаешься целью во что бы то ни стало разбирать мою судьбу, ты сопоставляй ее со своей собственной, и, если найдешь, что моя лучше твоей, перестань бранить мою. Таким образом рассматривай вопрос прямо с самого начала. Однако, ради Зевса, пускай никто не осудит меня за резкость! Ведь я, конечно, не вижу ума ни в том, кто поносит бедность, ни в том, кто, будучи воспитан в богатстве, кичится своим воспитанием; но клеветы и сикофантские действия этого злобного человека вынуждают меня прибегать к таким речам; однако при существующем положении^342 я постараюсь соблюдать, насколько возможно, умеренность.

(257) Так вот у меня, Эсхин, была возможность, когда я был мальчиком, ходить в подобающие мне школы и иметь в своем распоряжении все, что необходимо человеку, которому не приходится из-за нужды делать ничего унизительного; а по выходе из детского возраста я мог вести соответствующий же образ жизни – исполнять хорегии, триерархии, делать взносы^343, не уступать другим в делах чести, как личных, так и общественных, но быть полезным и государству, и друзьям; затем, когда я решил обратиться к общественной деятельности, я избрал такой образ действий, что и своим отечеством, и многими другими греками многократно был увенчан, и даже вы, мои враги, не пытались опорочить, как негодные, те задачи, которые я себе поставил. (258) Так вот какова судьба, с которой я прожил все время^344, и, хотя я мог бы еще много рассказать про нее, обхожу это молчанием, остерегаясь кому-нибудь досадить, если буду этим превозноситься. А ты, кичащийся собой и оплевывающий остальных, смотри, какова в сравнении с этой твоя судьба; ведь она привела к тому, что ты мальчиком воспитывался в большой нужде, сидел бывало вместе с отцом, выжидая у школы, растирал чернила и вытирал губкой скамьи, подметал помещение педагогов^345, исполняя таким образом обязанности домашнего раба, а не свободного мальчика. (259) Сделавшись взрослым, ты читал матери книги, когда она исполняла таинства, и вообще прислуживал ей^346, по ночам обряжал посвящаемых в оленьи шкуры, разливал им вино из кратеров, очищал и обтирал их грязью и отрубями и, поднимая после очищения, заставлял говорить: «бежал зла, нашел лучшее». Ты похвалялся бывало, что никогда еще ни один человек не мог так громко возгласить, как ты (и я вполне верю этому: не думайте, что если он так громко кричит^347, он не умеет возглашать презвонким голосом!), (260) а днем он водил по улицам эти прекрасные сонмища людей, увенчанных укропом и белым тополем, сжимая в руках змей-горланов, размахивал ими над головой, выкликая: «эвге! сабе!» и приплясывая при этом: «гиэс, аттес! аттес, гиэс!»348 Старушонки звали его запевалой и предводителем, плющеносцем, кошниценосцем и тому подобными названиями, и в оплату ему давали тюрю из печений, крендели и пряники. Ну, кто же не прославил бы за все это поистине, как счастливца, себя и свою судьбу?! (261) Когда же ты был записан в число демотов^349 – все равно, каким способом (молчу уж об этом), – словом, когда ты был записан, ты сейчас же избрал себе прекраснейшее из занятий – быть писарем и прислужником у мелких должностных лиц. Когда же, наконец, ты расстался и с этим, проделав сам все то, в чем обвиняешь остальных, (262) ты своей дальнейшей жизнью не посрамил, клянусь Зевсом, ничего из совершенного ранее, но ты нанялся к тем, как их называли, тяжко воздыхающим^350 актерам Симикку и Сократу и был у них тритагонистом^351, причем ты собирал, словно арендатор с чужих усадеб, смоквы, виноград, и оливки, получая от этого больше прибыли, чем от состязаний^352, в которых вы бились не на жизнь, а на смерть; у вас велась непримиримая и необъявленная война со зрителями, и потому естественно, что ты, получив от них много ран, высмеиваешь как трусов тех, кто не испытывал таких опасностей. (263) Но я оставлю те дела, за которые можно, пожалуй, винить бедность, и обращусь к самим порокам твоего нрава. Ты избрал ведь, – когда, наконец, и это решил сделать, – такое направление политической деятельности, при котором, пока отечество было счастливо, тебе приходилось вести жизнь зайца в страхе и трепете и вечном ожидании, что будешь побит за свои преступления, поскольку сам ты сознавал их за собой; когда же остальных постигло несчастье, ты обнаглел, как все это видят. (264) Но какого наказания по справедливости заслуживает из оставшихся в живых тот, кто обнаглел тогда, когда тысяча граждан была убита?353 Хотя я мог бы рассказать про него еще многое, я не стану об этом распространяться, так как не о всех мерзких и постыдных его делах, о которых я мог бы сообщить, я считаю позволительным свободно рассказывать, но говорю лишь о том, что без всякого стыда мне можно передать.

(265) Так вот разбери-ка и сопоставь одни с другими обстоятельства твоей и моей жизни – спокойно, без озлобления, Эсхин, а потом спроси вот их^354, чью из нас двоих судьбу предпочел бы иметь каждый из них. Ты учил грамоте, я ходил в школу. Ты посвящал в таинства, я посвящался^355. Ты секретарствовал, я заседал в Народном собрании. Ты был тритагонистом, я был зрителем. Ты провалился, я свистал. Ты во всех политических делах работал на врагов, я – на благо родины. (266) Оставляю все прочее, но вот теперь сегодня я прохожу докимасию^356 на получение венка. Что за мной нет никакого преступления, это всеми признано; тебя же общее мнение считает за сикофанта; дело идет только о том, продолжать ли тебе еще заниматься этим или пора уж покончить, когда не получишь пятой части голосов^357. Хороша же – не видишь разве? – судьба, с которой ты живешь все время; а ты еще смеешь винить мою.

(267) Ну, так давайте же я прочитаю вам свидетельские показания о литургиях, выполненных мною. А ты в свою очередь прочитай роли, которые ты коверкал:

Усопших мир и тьмы врата покинул я…

или еще:

Дурным быть вестником я не хочу, поверь.

Или «пусть злого зло тебя»358 погубят более всего боги, а за ними^359 и все они – негодного и гражданина, и тритагониста.

Читай свидетельские показания.

(Свидетельские показания^360)

(268) Так вот каков я в делах, касающихся государства. В личных же делах если не все вы знаете меня как человека доступного, обходительного и готового помогать нуждающимся, то я молчу и, пожалуй, не стану ничего говорить, и не стану представлять об этом никаких свидетельств – ни о том, выкупал ли я кого-нибудь из плена у врагов, ни о том, помогал ли я кому-нибудь выдавать замуж дочерей^361, ни вообще о чем-либо подобном. (269) В общем мои убеждения вот каковы. Я лично держусь того взгляда, что человек, получивший благодеяния, должен всю жизнь помнить об этом, а человек, оказавший благодеяние, должен сейчас же забыть об этом, если один хочет поступать, как порядочный человек, а другой не хочет быть мелочным. А напоминать и говорить о собственных благодеяниях это почти то же, что бранить. Так я и не стану делать ничего подобного и не поддамся на его вызов; с меня достаточно того мнения, которое сложилось обо мне на этот счет у вас.

(270) Но я хочу, оставив личные отношения, сказать вам еще несколько слов насчет общего дела. Если из людей, живущих под этим солнцем, ты, Эсхин, можешь назвать хоть одного, кто бы не пострадал в прежнее время от самовластия Филиппа, а теперь от того же со стороны Александра – из греков или из варваров, – тогда будь по-твоему, я готов признать, что мое счастье или несчастье – называй это как хочешь – стало причиной всего. (271) Но если даже из людей, никогда не видевших меня и не слышавших моего голоса, многие претерпели много ужасных несчастий, не только каждый в отдельности, но и целые государства и народы, насколько же справедливее и правдоподобнее причиной этого считать общую судьбу всех, кажется, людей и какой-то тяжкий поток событий – такой, какому не надлежало бы быть? (272) Так вот ты, не считаясь с этим, обвиняешь меня, политического деятеля, выступавшего вот перед ними^362, хотя и знаешь, что если не в целом, то, по крайней мере, частично твое обвинение падает на всех вообще и особенно на самого тебя. Ведь если бы я принимал решения по делам сам по себе полновластно, тогда можно было бы вам, остальным ораторам, обвинять меня; (273) но раз вы присутствовали на всех заседаниях Народного собрания, а вопросы о пользе наше государство всегда предоставляло рассматривать на общих собраниях, и раз всем тогда это решение казалось наилучшим и особенно тебе (ты, конечно, не из расположения уступал мне надежды, уважение и почести – все, что мне выпадало за мои тогдашние действия, – а очевидно, только потому, что должен был покоряться истине, да и не мог предложить ничего лучшего), то разве не преступно и не возмутительно с твоей стороны – обвинять меня за эти меры, хотя лучше их сам ты в то время ничего не мог предложить? (274) У всех прочих людей, как я вижу, в делах такого рода существует известная определенность и установившаяся точка зрения. Совершил кто-нибудь проступок умышленно – гнев и наказание ему. Погрешил кто-нибудь неумышленно – прощение ему, а не наказание. А другой не имел за собой никакой вины, никакого проступка, но только потерпел неудачу вместе со всеми, когда отдал себя на дело, которое всем казалось полезным, – такого человека по справедливости нельзя ни порицать, ни бранить, но следует разделять с ним его скорбь. (275) Все это будет представляться в таком виде не только с точки зрения законов, но и сама природа так определила в своих неписаных законоположениях и в человеческих обычаях. Стало быть, Эсхин настолько превзошел всех людей бессовестностью и наклонностями сикофанта, что даже те события, которые, как сам он помнит, были нашими несчастиями, все равно ставит в вину мне^363.

(276) И вдобавок ко всему остальному, он, прикинувшись, будто высказывает все свои слова искренне и из преданности к вам, советовал вам остерегаться меня и наблюдать, чтобы я не перехитрил и не обманул вас, причем называл меня ловким оратором, обманщиком, софистом и тому подобными именами^364, как будто стоит только человеку первым сказать про другого что-нибудь такое, что относится к нему самому, как он сразу же таким и окажется в действительности, и как будто тогда слушатели уже не разберутся, кто же такой сам говорящий. Но вы все, я уверен, знаете его и понимаете, что это гораздо более свойственно ему, чем мне. (277) Я уверен также и в том, что это мое искусство… ну, пусть будет так! Однако я, по крайней мере, вижу, что сила ораторов по большей части зависит от слушателей, так как, смотря по тому, как вы примете и в какой степени будете каждому выказывать одобрение, сообразно с этим признается и правота за говорящим. Так вот, если и в самом деле у меня есть некоторая опытность такого рода, то вы все найдете, что она у меня всегда проявляется в общественных делах на пользу вам и ни в коем случае не против вас и не ради личной моей выгоды, а его опытность, наоборот, выражается не только в том, что он говорит на пользу врагам, но и против всякого, кто чем-нибудь досадил ему или задел его^365. Да, он пользуется ею не по совести и не на пользу государству. (278) Ведь гражданин прекрасный и добрый^366 должен думать не о том, чтобы у судей, пришедших сюда во имя общественного дела, обеспечивать в свою пользу гнев или вражду или еще что-нибудь подобное, и не за этим обращаться к вам, но лучше всего ему вообще не иметь подобных чувств у себя в природе, а уж если это неизбежно, то пользоваться ими осторожно и умеренно. Значит, в каких же случаях политический деятель и оратор должен действовать со всей решительностью? – В тех, когда самой целости государства угрожает какая-нибудь опасность и когда народу приходится вести борьбу с противником, – вот в таких случаях; тут именно и нужен благородный и честный гражданин. (279) Но задаться целью наказать меня, хотя бы за мной никогда не было никакого преступления общественного – прибавлю, также и частного, – и притом не ради государства и не ради собственной выгоды, нет, прийти сюда только за тем, чтобы с помощью подстроенного обвинения лишить венка и похвалы, и потратить на это столько речей – это есть признак личной злобы, зависти и мелочности, а отнюдь не порядочности. А тем более выступать теперь с обвинением против него^367, вместо того чтобы преследовать меня лично, – это уж полная низость. (280) Судя по этому, мне кажется, что ты, Эсхин, хотел, должно быть, просто покрасоваться^368 своим красноречием и постановкой голоса и с такой именно целью и избрал настоящий судебный процесс, а вовсе не для того, чтобы добиться возмездия за какое-нибудь преступление. А между тем, Эсхин, ценность представляет не сама по себе речь оратора и не звучность его голоса, а то, насколько он разделяет точку зрения народа и насколько ненавидит и любит тех же людей, каких и отечество. (281) Кто держится таких взглядов, у того и все речи будут проникнуты преданностью; а кто ухаживает за людьми, от которых наше государство предвидит для себя какую-нибудь опасность, тот держится не на одном якоре с большинством, а следовательно, и не одинаково представляет себе дело безопасности. Но видишь, – вот я, – я свою пользу нашел в том же, в чем и они^369, и ни в одном деле не допустил исключения для самого себя, никакого личного преимущества. (282) А ты, разве так? – Да еще как! – Ты сейчас же после битвы отправился послом к Филиппу^370, который был виновником тогдашних несчастий для нашего отечества, хотя до этих пор ты всегда, как все это знают, отказывался от таких обязанностей. Ну, а кто же есть обманщик государства?371 Разве это не тот, кто говорит одно, а думает другое? На кого глашатай по справедливости произносит проклятие? Разве не на такого человека? А можно ли назвать еще другое преступление со стороны оратора, которое заслуживало бы более тяжелого обвинения, чем то, когда он про себя думает не то, что говорит на словах? И вот ты, как оказалось, и являешься таким человеком. (283) И после всего этого ты еще говоришь и смеешь глядеть в лицо им? Неужели ты думаешь, что они не понимают, каков ты в самом деле? Или ты думаешь, всеми овладел такой сон и беспамятство, что никто не помнит тех речей, которые ты произносил перед народом во время войны, когда ты клялся и божился, будто у тебя нет никаких дел с Филиппом, но будто бы я возвожу на тебя это обвинение по личной злобе, как сущую напраслину. (284) Однако едва только пришло известие о битве, как ты, нисколько не смущаясь прежними заявлениями, сразу же стал признавать это и стал даже утверждать, что у тебя существует с ним дружба и гостеприимство^372, такими словами именуя свою продажность. Какое же, в самом деле, могло быть подобающее и справедливое основание, чтобы Эсхину, сыну тимпанистки^373 Главкофеи, был гостеприимцем, другом или знакомым Филипп? Я лично не вижу никакого, но просто ты был подкуплен, с тем чтобы расстраивать всякие мероприятия, полезные для народа. И хотя ты сам настолько явно изобличен как изменник и даже сам себя выдал в последовавших затем событиях, ты все-таки бранишь и хулишь меня за то, в чем мог бы с еще большим правом винить всех вообще.

(285) Много прекрасных и великих задач наше государство, Эсхин, и приняло на себя, и выполнило с моей помощью, и этого оно не забыло. Вот доказательство. Когда народ немедленно после происшедших событий стал выбирать человека, который бы произнес слово в честь павших^374, он выбрал не тебя, как ни хорош у тебя голос, хотя твое имя было предложено, и не Демада, только что устроившего мир, и не Гегемона^375, ни кого-либо другого из вас, а меня. И хотя ты и Пифокл^376 выступали грубо и бесстыдно, – о Зевс и все боги! – и обвиняли меня в том же самом, в чем и ты теперь, и бранили, народ тем более подал голоса за меня. (286) А причину этого ты сам, конечно, знаешь хорошо, но все-таки и я тебе скажу об этом. Граждане знали сами обе вещи – как мою преданность и усердие, с которым я вел дела, так и вашу бесчестность. То, что вы, клятвами заверяя, отрицали, пока наши дела шли благополучно^377, все это вы потом признали во время бедствий, постигших наше государство. Вот тут, когда среди общих несчастий вы получили возможность безнаказанно высказывать свои мысли, и всем стало понятно, что вы были врагами уже с давних пор, но только теперь стали ими открыто. (287) Тогда у всех и являлась естественная мысль, что оратором, которому предстоит говорить в честь убитых и прославлять их доблесть, не может быть домашний друг или соучастник в священных возлияниях людей, сражавшихся против них; считали также недопустимым, чтобы человек, который там участвовал в комах и пеанах^378 по случаю несчастий греков совместно с непосредственными убийцами^379, после этого, придя сюда, пользовался почетом; наоборот, казалось естественным, чтобы оратор не выражением голоса только притворно оплакивал судьбу погибших, а чтобы скорбел за них всей душой. Это качество люди видели у себя и у меня, а у вас нет. Вот почему они избрали меня, а не вас. (288) И не только весь народ рассуждал так, но не иначе рассуждали и отцы и братья убитых, избранные тогда народом для устройства похорон; ввиду того, что им нужно было устроить поминальный обед у человека, самого близкого покойным, как вообще это принято делать, они устроили его у меня. И это понятно: если по рождению каждый в отдельности имел какого-нибудь более близкого человека, чем я, то в общественном отношении у всех не было никого ближе меня. Да и в самом деле кто более всех думал о том, чтобы они спаслись и вышли победителями, тот, конечно, и в постигшем их, к сожалению, несчастье более всех разделял общую скорбь.

(289) Но прочитай ему вот эту эпиграмму^380, которую государство решило всенародно написать в честь них: даже из нее самой ты, Эсхин, узна́ешь, какой ты – бесчувственный, какой сикофант и нечестивец. Читай.

Мужи сии на защиту отчизны с оружием встали

И, ополчившись на брань, дерзость смирили врагов.

Но, хоть и доблестно бились, не ведая страха^381, а жизни

Не сохранили: Аид общим судьею им стал.

Бились за греков они, чтоб на шею ярма не надели

И не несли на себе гнусного рабства позор.

Здесь после многих страданий родная земля в своем лоне

Скрыла их прах: так судил смертным владыка Зевес.

Бедствий не знать и во всем успевать – на то божия воля

В жизни людей, а судьбы им не дано избежать.

(290) Слышишь, Эсхин, что и в этих самых стихах говорится: «бедствий не знать и во всем успевать – на то божия воля»? Не советнику приписывается тут сила давать успех борющимся, а богам. Так что́ же ты, проклятый, бранишь меня за это и говоришь такие слова? – да обратят боги их на голову тебе и твоим близким!

(291) Много, граждане афинские, еще и других обвинений и лжи приводил он против меня; но более всего меня удивило то, что, упомянув о постигших тогда государство несчастьях, он относился к ним совсем не так, как подобало бы преданному и честному гражданину, не оплакивал случившегося и нисколько не болел о том душой, но говорил повышенным голосом, был весел и кричал во все горло, воображая, должно быть, будто обвиняет меня, на самом же деле всем этим к стыду своему выставлял напоказ, что к случившимся печальным событиям относится совсем не так, как все остальные. (292). Но кто уверяет, что заботится о законах^382 и о государственном порядке – вот так, как он сейчас, тот должен бы, если уж не имеет никаких других заслуг, обладать по крайней мере таким качеством – разделять с народом и горе, и радость, а не стоять по своему общественному направлению на стороне противников; а это самое, как теперь стало очевидно, ты и делал, коль скоро утверждал, будто я был всему виной и будто из-за меня^383 государство попало в трудное положение, тогда как на самом деле вы начали помогать грекам вовсе не по моему побуждению и не по моим указаниям. (293) Ведь если бы за мной вы согласились признать эту заслугу, как будто именно благодаря мне велась вами борьба против установления власти над греками, тогда мне была бы оказана честь большая, чем все, какие вы воздавали кому бы то ни было другому. Но ни я не решился бы сказать этого (с моей стороны это было бы обидой для вас), ни вы, я уверен, не допустили бы этого; да и он сам, если бы хотел держаться справедливости, не стал бы из одной ненависти ко мне умалять и порочить величайших ваших заслуг.

(294) Но зачем мне упрекать его за это, когда он высказывал и другие, гораздо более возмутительные и притом лживые обвинения? Кто меня обвиняет – Земля и боги! – в приверженности Филиппу^384, чего тот не решится сказать? Между тем, клянусь Гераклом и всеми богами, если бы уж надо было исключить совершенно всякую ложь и личную злобу из своих утверждений и рассматривать по правде, кто же такие в самом деле те люди, которым естественно и с полным правом все могли бы возложить на головы ответственность за происшедшее, тогда бы вы нашли, что в каждом из городов это были как раз люди, подобные ему, а не мне. (295) Действительно, еще в то время, когда силы Филиппа были слабы и довольно незначительны, мы часто предупреждали, советовали и разъясняли, как лучше всего было действовать, и, несмотря на это, именно они тогда ради своей личной корысти жертвовали общим благом, причем каждый со своей стороны старался обмануть и совратить своих собственных сограждан, пока не превратили их в рабов: фессалийцев – Даох^385, Киней и Фрасидей; аркадян – Керкид, Гиероним и Евкампид; аргосцев – Миртид, Теледам и Мнасей; элейцев – Евксифей, Клеотим и Аристехм; мессенцев – сыновья богопротивного Филиала, Неон и Фрасилох; сикионцев – Аристрат и Эпихар; коринфян – Динарх и Демарет; мегарцев – Птеодор, Геликс и Перилл; фиванцев – Тимолай, Феогитон и Анемет; эвбейцев – Гиппарх, Клитарх и Сосистрат. (296) Мне не хватит дня, если я стану перечислять имена изменников. Все эти люди, граждане афинские, каждый у себя на родине задаются теми же целями, что и эти у вас: это – люди богомерзкие, льстецы, сущее проклятие^386, они искалечили каждый свое отечество, пропили^387 свободу в прежнее время Филиппу, а теперь Александру; чревом своим и позорнейшими страстями^388 они измеряют благополучие; они опрокинули свободу и независимость от чьего-либо господства – то, что в прежнее время служило грекам определением и мерилом блага.

(297) Так вот в этом столь позорном и бесстыдном сговоре и подлости, а вернее, граждане афинские, если уж говорить без околичностей, – просто в предательстве свободы греков, государство наше выходит неповинным перед всеми людьми благодаря предложенным мною политическим мерам, как и я перед вами. А ты еще спрашиваешь меня^389, за какую доблесть я считаю себя достойным почести? Я тебе на это отвечаю: это – потому, что в то время, как политические деятели у греков были подкуплены все, начиная с тебя в прежнее время Филиппом, а теперь Александром, (298) меня ни благоприятный случай, ни любезные беседы^390, ни громадные посулы, ни надежды, ни страх и ничто другое не увлекло и не соблазнило предать ни одного из таких дел, которые я признавал справедливыми и полезными для отечества, и какие бы советы я когда-либо ни подавал вот им^391, я никогда не склонялся, как вы, словно стрелка весов^392, в сторону взятки, но всегда подавал их от прямой, честной и неподкупной души. И вот, став во главе важнейших дел, какие выпадали на долю людей моего времени, я руководил всем честно и справедливо. (299) Это все, я думаю, и дает мне право на почесть. Что же касается работ по укреплению стен, которые ты высмеивал^393, и по проведению рвов, то, конечно, и они, мне кажется, заслуживают награды и похвалы – ка́к же это отрицать? – Но я отвожу им далеко не первое место в моей политической деятельности. Не камнями и кирпичами укреплял я свое государство и не этим я более всего горжусь в своей деятельности. Нет, если ты пожелаешь справедливо судить о моей работе по обороне, то ты найдешь вооружение, города́, области, гавани, корабли, лошадей, да и людей, готовых сражаться за наших граждан. (300) Вот что я выставил на оборону Аттики, насколько это было возможно человеческому разумению, и вот какими средствами я укрепил страну – не только окружность Пирея^394 и города. И я не был побежден ни расчетами Филиппа – ничуть не бывало! – ни сделанными им приготовлениями, но полководцы и силы союзников^395 были побеждены судьбой. Каковы доказательства этого? – Ясные и очевидные. Смотрите.

(301) Что́ требовалось тогда от всякого преданного гражданина, что́ от любого политического деятеля, который действовал со всей предупредительностью, усердием и добросовестностью на благо отечества? Разве не следовало со стороны моря в качестве заслона перед Аттикой выставить Эвбею^396, со стороны суши Беотию, со стороны мест, примыкающих к Пелопоннесу, пограничные его области?397 Разве не следовало обеспечить доставку хлеба так, чтобы подвоз велся сплошь через дружественные места вплоть до самого Пирея? (302) При этом разве не следовало одни из принадлежавших нам мест спасти, высылая им на помощь отряды, заявляя об этом и внося такого рода письменные предложения – относительно Проконнеса^398, Херсонеса и Тенеда, других постараться расположить в свою пользу и привлечь в союз – Византию, Абид^399, Эвбею? Затем, разве не следовало крупнейшие из тех сил, которые были на стороне врагов^400, отнять у них, а те, содействия которых недоставало нашему государству, присоединить? Все это и было достигнуто моими псефисмами и моими политическими мероприятиями. (303) Таким образом, всякий, граждане афинские, кто только пожелает рассматривать их беспристрастно, найдет, что они были и задуманы правильно, и выполнены с полной добросовестностью и что благоприятные условия ни в одном случае не были мною упущены, не были не распознаны, не были оставлены неиспользованными и что вообще во всех делах, какие только доступны силам и расчету одного человека, ничего не было непредусмотренным. Ну, а если сила какого-нибудь божества или судьбы, или бездарность стратегов^401, или подлость людей, предававших ваши города, или все это вместе наносило ущерб целому, пока не опрокинуло его совершенно, тогда чем же виноват Демосфен? (304) Нет, будь тогда в каждом из греческих городов хоть один человек такой, как я у вас на своем месте, или даже будь тогда один человек только в Фессалии, да один в Аркадии, которые держались бы таких же взглядов, как я, никого бы из греков ни по сю, ни по ту сторону Пил не постигли бы теперешние бедствия (305), но все оставались бы свободными и самостоятельными, жили бы без всяких опасений, спокойно и благополучно каждый у себя на родине, питая к вам и вообще ко всем афинянам благодарность за все такие многочисленные и важные благодеяния, – и все это через меня. А чтобы вы знали, что выражения, которыми я пользуюсь из-за опасения возбудить зависть, далеко не передают всей важности этих дел, возьми-ка вот это и прочитай подсчет подкреплений, посланных по моим псефисмам.

(Список подкреплений^402)

(306) Вот как и в каком роде следовало действовать, Эсхин, всякому прекрасному и доброму^403 гражданину, и, если бы это все сбылось, мы могли бы быть бесспорно самыми великими, и при этом на нашей стороне была бы еще и справедливость; но раз все произошло не так, как мы хотели, за нами остается все-таки добрая слава и то, что никто не может осуждать нашего государства и взятого им направления, но приходится только жаловаться на судьбу, которая так решила эти дела; (307) но никакой честный человек, клянусь Зевсом, никогда не отступился бы от пользы государства и не стал бы, продавшись врагам, способствовать их успехам за счет своего отечества; он не только никогда не стал бы порочить человека, поставившего себе задачей говорить и писать предложения, отвечающие достоинству государства, и решившего твердо держаться принятого направления, но не стал бы помнить и таить про себя обиду, если бы кто-нибудь в частной жизни чем-либо досадил ему^404; и во всяком случае он уж не оставался бы спокойным, когда такое спокойствие становится преступным и вредным, как это часто делаешь ты. (308) Действительно, бывает ведь, бывает спокойствие справедливое и полезное для государства, – такое, какое просто, без всякой задней мысли, храните вы, большинство граждан. Но не таково спокойствие, которое хранит он, далеко не таково! Он, когда находит это нужным (а это бывает с ним часто), отстраняется от государственных дел и выжидает, когда вы досыта наслушаетесь какого-нибудь обычно выступающего оратора, или когда судьба вдруг принесет какое-нибудь осложнение, или случится вообще какая-нибудь неприятность (много ведь таких дел бывает в жизни человека): вот тут при таком случае и появится он вдруг в качестве оратора, точно порыв ветра, выйдя из своего спокойствия^405, и, развив свои голосовые средства и подобрав словечки и выражения, станет нанизывать их одно на другое громогласно и без передышки: пользы от них не будет никакой и ничего доброго они не дадут в обладание, но одно только несчастье всем и каждому из граждан и общий позор. (309) Конечно, от этих упражнений и стараний, Эсхин, если бы только они велись от чистого сердца, поставившего себе целью пользу государству, должны бы получаться благородные, прекрасные и общеполезные плоды – союзы между государствами, денежные доходы, благоустройство рынка, издание полезных законов, отпор разоблаченным врагам. (310) Все это ведь – признаки, по которым в прежние времена узнавали людей, а недавнее прошлое давало всякому человеку прекрасному и доброму много случаев показать себя; но в числе таких людей тебя нигде не было, как сейчас будет видно, ни на первом, ни на втором, ни на третьем, ни на четвертом, ни на пятом, ни на шестом, и вообще ни на каком бы то ни было месте – во всяком случае, нигде на таком месте, где бы можно было способствовать приращению своего отечества. (311) В самом деле, какой союз был заключен нашим государством благодаря твоим стараниям? Какая была послана помощь, чье приобретено расположение или какая слава? Какое отправлено посольство, кому оказаны такие услуги, которые принесли бы большее уважение государству? Какое дело было налажено благодаря твоему руководству у нас дома, у греков или где-нибудь в чужих странах? Какие построены триеры? Какие подготовлены метательные орудия? Какие сооружены корабельные дома?406 Где поправлены стены? Какая образована конская часть? В чем вообще ты оказался полезен? Какая оказана тобой денежная помощь богатым или бедным^407 – государственная и общественная? – Никакой! (312) «Нет, милейший, хоть не было ничего такого, но во всяком случае выказано доброе расположение и усердие». – Да где же и когда? Нет, несправедливейший из всех людей, ты даже тогда, когда все, кто когда-либо говорил на трибуне, делали взносы на спасение^408, наконец, когда Аристоник отдал даже деньги, собранные на восстановление в гражданских правах^409, ты и тогда не выступил и не сделал никакого взноса – не потому, чтобы не имел средств – как не иметь? Ведь ты получил в наследство состояние своего шурина Филона^410 более чем в пять талантов, да два таланта у тебя было, полученных в подарок из складчины от предводителей симморий за то, что ты испортил закон о триерархиях^411. (313) Однако, чтобы мне, излагая так одно за другим, не уклониться в сторону от настоящей моей задачи, я обойду этот вопрос. Что ты вовсе не из-за нужды не сделал взноса, ясно из этого; но просто у тебя был расчет ничего не делать против тех, на службу кому ты направляешь всю свою деятельность. Так в чем же ты ведешь себя молодцом и когда ты показываешь себя во всем блеске? – Тогда, когда требуется сделать что-нибудь против них^412. Да, в этих случаях у тебя и голос звучит с наибольшим блеском, и память особенно хороша, и актером ты бываешь превосходным, прямо трагическим Феокрином^413.

(314) Далее, ты вспомнил о доблестных людях прежних времен^414. Это хорошо с твоей стороны. Однако несправедливо, граждане афинские, воспользовавшись вашим благоговейным отношением к покойным, по ним судить обо мне и с ними сравнивать меня, живущего сейчас вместе с вами. (315) Кто же из всех решительно людей не знает, что к живым всегда таится некоторая – бо́льшая или меньшая – зависть, к мертвым же никто уже даже из врагов не питает ненависти? Стало быть, если так ведется от природы, следует ли теперь судить и рядить обо мне, руководясь примером людей, живших до меня? Никак нельзя. Это несправедливо и неуместно, Эсхин; но сравнивать надо с тобой или с другим – с кем хочешь, – из твоих единомышленников и притом из живых. (316) А кроме того, имей в виду еще вот какое обстоятельство: что́ лучше и благороднее для государства – превозносить ли заслуги прежних людей, хотя и весьма большие (даже и сказать невозможно, насколько они велики), до такой степени, что ради них оставлять непризнанными и хулить те, которые относятся к настоящему времени, или, наоборот, всем, кто добросовестно выполняет какое-нибудь дело, предоставлять право на почет и уважение со стороны их?415 (317) Конечно, если уж мне нужно сказать и об этом, то кто только внимательно поглядит на мою политическую деятельность и все ее направление, всякий убедится, что они похожи на деятельность людей, получивших в те времена похвалы, и что они преследуют те же самые цели, а твои окажутся похожими на происки, какие вели тогда против таких людей сикофанты. Ведь очевидно, что и в их время бывали люди, которые, стараясь унизить своих современников, восхваляли деятелей прошлого времени, словом, занимались клеветническим делом совершенно так же, как и ты теперь. (318) И после этого ты еще говоришь, будто я совсем не похож на тех? Не ты ли, Эсхин, похож? Или твой брат?416 Или кто-нибудь другой из теперешних ораторов? Я лично утверждаю, что нет никого. Но ты, достопочтенный, – уж не хочу сказать ничего другого, – с живыми сравнивай, когда судишь о живом, притом с современниками, так же как и во всех остальных делах, – будь то поэты, хоры или борцы. (319) Филаммон не ушел из Олимпии, не удостоившись венка^417, потому только, что был слабее Главка каристийца и некоторых других атлетов прежнего времени, а получал венок и был объявлен победителем потому, что бился лучше всех выступавших против него. Вот так и ты, если рассматриваешь мою деятельность, сравнивай с теперешними ораторами, с собой, с любыми, с кем хочешь из всех вообще, я никого не отвожу. (320) И вот, когда у государства была еще возможность сделать наилучший выбор и когда всем в равной степени предоставлялось соревноваться в преданности своему отечеству, тогда мои предложения оказывались наилучшими, и моими псефисмами, законами и выступлениями в качестве посла направлялись все дела, из вас же не было тогда никого нигде, разве только если требовалось как-нибудь повредить согражданам. А когда произошло то несчастье – о, если бы никогда этого не было! – и когда производилось испытание уже не советников, а услужливых исполнителей приказаний, людей, готовых наниматься на службу против своей родины, готовых на всякую лесть перед другим человеком^418, вот тогда ты и каждый из этих вот людей оказываетесь на месте – великими и блестящими коннозаводчиками^419, я же человек бессильный, – признаю это, – но зато более вас преданный вот им^420. (321) Два качества, граждане афинские, необходимы для всякого порядочного по природе гражданина (так ведь всего безобиднее будет мне выразиться про самого себя): в пору могущества поддерживать у своего государства стремление к благородству и первенству, при всех же вообще условиях и при всяком положении сохранять к нему преданность – она зависит от природы, а власть и сила от других условий. Эта самая преданность, как вы убедитесь, просто-напросто остается у меня всегда.

(322) Вот смотрите. Ни тогда, когда требовали моей выдачи^421, ни тогда, когда возбуждали обвинение перед амфиктионами^422, ни тогда, когда угрожали, ни тогда, когда манили обещаниями, ни тогда, когда напускали на меня этих проклятых^423, словно диких зверей, – ни при каких условиях я не изменил своей преданности вам. Да, я с самого же начала избрал себе путь политической деятельности прямой и справедливой – блюсти честь, могущество и добрую славу своего отечества, их умножать и с ними не расставаться. (323) Я не только не расхаживаю сияющий и радостный по площади при удачах других^424, простирая правую руку и поздравляя с доброй вестью тех, кто, по моим предположениям, сообщит об этом туда^425, но никогда и об успехах нашего государства^426 не слушал я с содроганием, со стонами и потупив глаза в землю, как вот эти нечестивцы, которые насмехаются над нашим государством (как будто, поступая так, они не насмехаются над самими собой!), которые сами все время оглядываются в чужую сторону, восхваляя то, что идет на счастье другому, за счет несчастий греков, и которые твердят, что такой порядок надо сохранить навсегда и впредь.

(324) Нет, нет, о все боги! да не допустит этого никто из вас, но лучше всего внушите и этим людям какое-нибудь лучшее сознание и помыслы, а если они неизлечимы, то сделайте так, чтобы они на земле и на море сами по себе сгинули и пропали, а нам, всем остальным, дайте наискорейшее избавление от нависших страхов^427 и верное спасение.

XIX

О преступном посольстве

Введение Либания

(1) Эсхин был афинянин, сын Атромета и Главкофеи, которые оба, как утверждает Демосфен, были низкого происхождения – именно, отец, по его словам, жил тем, что учил грамоте, а мать исполняла очистительные обряды и совершала некоторые мелкие таинства. Передают также, что и сам Эсхин был сначала трагическим актером, а затем государственным секретарем, – это была незначительная должность. (2) Однако позднее он сделался одним из политических ораторов и участвовал в посольстве к Филиппу относительно мира. Дело в том, что афиняне во время войны с Филиппом из-за Амфиполя несли много тяжелых потерь, не достигая ни в чем значительного успеха, и потому согласились отправить послов к Филиппу для переговоров о мире. И вот они отправили в качестве послов десятерых лиц, в том числе Эсхина и Демосфена. После того, как Филипп принял предложенные условия, они же отправились в качестве послов еще вторично для того, чтобы состоялось принесение присяги относительно мира. (3) Так вот по этому поводу Демосфен и обвиняет Эсхина в трех преступлениях: в том, что он поддержал Филократа, когда тот внес письменное предложение о заключении позорного и невыгодного мира; в том, что он допустил проволочку, вследствие которой была потеряна Фракия; в том, что он дал ложные сведения афинянам и этим самым погубил фокидян, – а именно, он, по словам Демосфена, «заявил, будто Филипп не собирается уничтожить фокидян, и вы, поверив этому, не оказали помощи этим людям». Демосфен утверждает, что Эсхин совершил эти преступления за взятку, получив подарки. (4) Постановка вопроса здесь относится к наличию поступка и является «предположительной»1. Начало вражды, как говорят, идет из-за друга Демосфена Тимарха^2, которого лишил гражданской чести Эсхин, обвинив его в позорном образе жизни, так как он будто бы, обладая красивой наружностью, ходил к птичнику Питталаку под предлогом того, чтобы смотреть птичьи бои^3, а на самом деле занимался развратом, обольщаемый сам и обольщая других.

Другое введение

(1) Между Филиппом и афинянами велась продолжительная война с тех пор, как он вопреки договору с ними взял у олинфян Амфиполь, город, принадлежавший ранее афинскому государству. Этот город находился под властью олинфян в то время, когда они, как и другие союзники, отложились от афинян. В это же время происходила и другая война – у фокидян с фессалийцами и фиванцами: с фессалийцами – из-за святилища в Пифо́, с фиванцами – из-за Орхомена и Коронеи. Из истории ведь известно, что у последних фокидяне отняли эти два соседних с ними города, а фессалийцев отстранили от участия в амфиктионии, поскольку дельфийское святилище расположено посредине Фокиды. (2) Так как война между афинянами и Филиппом продолжалась много времени, обе стороны были готовы, наконец, заключить мир, но ни та, ни другая не считала для себя приличным выступать первой с таким предложением. Были в это время трагические актеры Аристодем и Неоптолем. Занимаясь этим искусством, они имели право свободно выезжать, куда пожелают, хотя бы даже в неприятельскую страну. Так вот они, отправившись в Македонию, показали там свое искусство, и Филипп так благосклонно принял их, что помимо обычной оплаты он наградил их из собственных средств. А узнав, что фокидяне, фессалийцы и фиванцы собираются отправить к нему послов, он решил обмануть афинян. Филипп воспользовался этим как предлогом и, провожая Аристодема и Неоптолема, говорил им: «Я – друг афинянам». (3) Случилось и еще одно обстоятельство такого же рода: один афинянин – Фринон, отправившись на Олимпийские игры то ли на состязания, то ли просто в качестве зрителя был захвачен какими-то воинами Филиппа в пору священного месяца^4, и у него было отнято все, что было с ним. Вернувшись в Афины, он стал убеждать афинян, чтобы они избрали его послом и чтобы он таким образом, отправившись к Филиппу, мог получить отнятое. Афиняне согласились и избрали его и вместе с ним Ктесифонта. Когда эти послы прибыли в Македонию, Филипп принял их настолько любезно, что не только вернул Фринону отнятое у него воинами, но и прибавил еще вознаграждение от себя и даже извинялся за своих воинов, которые, вероятно, не знали того, что шел священный месяц. Он одинаково повторил и им: «Я – друг афинянам». И эти лица, вернувшись в Аттику, сообщили афинянам то же, что и первые. (4) Афиняне, услыхав это, хотели узнать, действительно ли Филипп думает заключить мир. И вот они избрали десятерых лиц в качестве послов. Это были Ктесифонт, Аристодем, Иатрокл, Кимон, Навсикл, Деркил, Фринон, Филократ, Эсхин и Демосфен. Они отправили их в Македонию с тем, чтобы они узнали, действительно ли Филипп хочет заключить мир, и, если это верно, чтобы привезли от него послов для принятия присяги. (5) И вот эти десять послов, в числе которых был и Демосфен, вернувшись из поездки, привезли от Филиппа троих послов – Антипатра, Пармениона и Еврилоха, которые должны были принять присягу. Но пока союзникам афинян посылались приглашения, чтобы дать присягу, время проходило. Тогда Демосфен, понимая стремление Филиппа при каждом случае постоянно подчинять себе и притеснять других, советовал афинянам поскорее принести присягу, даже не дожидаясь прибытия Керсоблепта. Он говорил, что Керсоблепт может принести присягу тогда, когда мы отправимся во Фракию. (6) Надо, однако, иметь в виду, что Демосфен отправился во второе посольство по следующей причине. Во время первого посольства он нашел в Македонии в числе пленников некоторых из афинян и обещал внести за них выкуп из собственных средств и освободить их, но не мог этого сделать иначе, как в качестве посла. (7) Он предлагал также, чтобы посольство для скорости путешествия ехало морем и, узнав, где будет находиться Филипп, сейчас же направилось туда и там приняло у него присягу. Однако послы, не послушавшись его, отправились сухим путем и, прибыв в Македонию, просидели там целых три месяца, пока не вернулся Филипп, покорив уже многие принадлежавшие афинянам крепости, а вместе с ними и Керсоблепта. И даже по прибытии он не сразу принес им присягу, а продержал их до тех пор, пока не подготовил похода на фокидян, несмотря на то, что фокидяне отправили к нему послов относительно окончания войны. И вот, когда он выступил против фокидян, он вместо того, чтобы принести присягу в храме, принес ее в гостинице и притом в таких словах: «Я заключаю мир с афинянами и их союзниками, за исключением галейцев^5 и фокидян». Он ссылался на то, что галейцы были врагами его друзей – фарсальцев. «А с фокидянами я не заключаю мира по той причине, что они совершили кощунство по отношению к святилищу». (8) Итак, когда второе посольство вернулось в Аттику, Демосфен стал спорить, говоря, что не может согласиться с решением Филиппа. Но Эсхин возражал, что Филипп говорил это только для виду: «Мне же на ухо он шепнул: оговорку относительно галейцев и фокидян я внес для того, чтобы фиванцы не догадались и не успели принять мер предосторожности: когда я приду в их страну, я погублю их, а этих я спасу». (9) Афиняне, поверив Эсхину, постановили отправить третье посольство, желая убедиться, будет ли Филипп действительно поступать так, как говорил Эсхин. При этом Демосфен клятвенно заявил об отказе участвовать как в посольстве, так и во всем этом деле – все равно, хорошо или плохо кончится это посольство. Тогда Эсхин, побоявшись, чтобы Демосфен, если будет оставаться дома, не убедил народ послать помощь фокидянам, притворился, как говорит Демосфен, больным. Брат его Эвном^6 пришел даже с врачом, клянясь, что действительно Эсхин болен. Тогда народ избрал послом вместо него самого Евнома. Так эти послы отбыли; но, когда, достигнув Эвбеи, они услыхали, что Филипп покорил фокидян, им пришлось с позором вернуться назад. Когда же это третье посольство возвратилось в Аттику, Эсхин, «сам себя избрав послом», как говорит Демосфен, отправился к Филиппу.

(10) Надо иметь в виду, что по возвращении каждый из послов должен был представлять отчет. Первое посольство сдало отчет так хорошо, что Демосфен внес предложение пригласить их на завтрак. Тогда было в обычае приглашать послов, хорошо исполнивших свои обязанности, на общественный завтрак. Некоторые высказывают, однако, недоумение, зачем же Демосфен, если он знал о их предательстве, предложил пригласить их на общественный завтрак. На это мы отвечаем, что только после этого завтрака он распознал их цели. Но из всех участников второго посольства лишь один Демосфен сдал отчет. Когда же Эсхину предстояло давать отчет, в это время с обвинениями против него выступили Тимарх и Демосфен. Тогда Эсхин потребовал, чтобы было произведено расследование^7, и в итоге расследования показал, что Тимарх занимался развратом, и на этом основании его устранили, так как был закон, запрещавший развратнику заниматься политическими делами. (11) Тогда выступил со своим обвинением Демосфен. Некоторые спрашивают: как же он упоминает о третьем посольстве? Мы объясняем это тем, что он выступал с обвинительной речью спустя три года после внесения жалобы. Именно, после возвращения второго посольства, когда афиняне узнали о гибели фокидян, они стали свозить пожитки из деревень^8 и находились в большой тревоге, и только спустя три года после этого Демосфен выступил с обвинением против Эсхина. Он обвинял его в двух преступлениях – в том, что он погубил фокидян, и в том, что был подкуплен. Разумеется, главным тут было обвинение в том, что из-за него погибли фокидяне. Но в связи с этим всплыл и другой вопрос – что Эсхин решился на это ради денег, что может служить подтверждением первому обвинению – относительно фокидян. (12) Есть данные, свидетельствующие о том, что все было давно подстроено и подготовлено, и Демосфен пользуется этими данными, чтобы разоблачить «краски» доказательств^9 Эсхина, когда тот прибегает к ссылкам на незнание и рассчитывает на снисхождение. Одни из этих доказательств Демосфен берет из сделанных Эсхином упущений, другие из его образа действий. Так, Эсхин поддержал Филократа, когда тот предложил заключить мир без участия фокидян. Он не принял присяги от фессалийцев, бывших в союзе с Филиппом, а они не пошли бы вместе с ним походом на фокидян, если бы уже принесли присягу. Он дал время Филиппу подготовиться к походу на фокидян, – он нарочно тянул дело, тратя попусту время, чтобы афинский народ не зашел с моря и не запер Пилы. По возвращении он нарочно обманул государство, обнадежив его двойным расчетом: во-первых, что погибнут фиванцы, во-вторых, что фокидяне останутся целы; а вследствие этого не было возможности своевременно принять какого-нибудь правильного решения в пользу фокидян. Он сказал, что Филиппу надо верить и что он обещал нашему государству пощадить их. (13) Таковы основания первого обвинения. А вот доказательства второго – относительно продажности; тут показывается, что Эсхин получил деньги. Также и эти доказательства выводятся частью из его упущений, частью из его личных действий. У него нет ненависти к Филиппу, хотя он и говорит, что был обманут им. Он поддержал притязания Филиппа на то, чтобы сделаться амфиктионом, когда амфиктионы прислали посольство относительно него. Он всегда выступает заодно с Филократом, получившим деньги. Вызванный в качестве свидетеля, когда Гиперид привлек Филократа к суду через исангелию^10, он, хоть и явился, ни слова не сказал. Выбранный послом к Филиппу в Фокиду, он, несмотря на все свои обещания, отговорился болезнью. После же поражения фокидян, несмотря на прежний отказ под присягой, он отправился туда, никем не избранный, между тем как в данное время ему следовало остеречься. Таковы основания второго обвинения. Из приведенных доказательств самым сильным, на которое Демосфен более всего и напирает, является заверение Эсхина и обещание относительно фиванцев и фокидян.

«Подкладка»11 настоящей речи – «предположительная», так как Эсхин не только не соглашается с обвинениями, но отрицает их полностью. Данный вид «постановки вопроса» некоторые считают простым, хотя, как это и бывает в действительности, здесь соединилось многообразное содержание; другие, наоборот, считают его составным, имея в виду два обвинения: одно – относительно фокидян, другое – относительно Фракии. Менандр^12 же называет его «привходящим»13. Вступление исходит из стремления опорочить противника. Представляя, будто Эсхин повержен в страх и прибегает к просьбам, Демосфен показывает его неуверенность в своей правоте. А вместе с тем он, вероятно, рассчитывает на то, чтобы вызвать столкновение, опорочивая противника и его защитников, например Евбула^14 и его сторонников. Дело в том, что Евбул постоянно воевал с Демосфеном со времени обвинения Аристарха^15, как нам известно из речи «Против Мидия».

Речь

(1) Какое возбуждение, граждане афинские, и какая борьба поднялась вокруг настоящего процесса, это, я думаю, почти все вы заметили, как только что сейчас, во время вашей жеребьевки^1 вы уже видели людей, беспокоивших вас и обращавшихся к вам с ходатайствами. Но я буду просить вас всех, – хотя на это вправе рассчитывать всякий и без просьбы, – не ставить ни личные чувства, ни отдельного человека^2 выше, чем справедливость и присягу, которую каждый из вас принес, вступая в это место. Вы ведь, конечно, должны понимать, что этого требует и ваше личное благо, и благо всего государства; между тем ходатайства и хлопоты приглашенных лиц^3 преследуют частные выгоды, законы же собрали вас сюда именно для того, чтобы не допускать этого, а вовсе не затем, чтобы предоставлять выгоды преступникам. (2) И вот все вообще люди, которые честно исполняют общественные обязанности, всегда бывают готовы, я вижу, даже после того, как сдадут отчет, снова представлять его; но совсем не так ведет себя этот вот находящийся перед вами Эсхин. Прежде, чем предстать перед вами на суд и дать отчет в своих действиях, он устранил одного из людей, выступавших с требованием отчетности^4, другим же угрожает, обращаясь туда и сюда, и вводит таким образом в государстве самый ужасный и пагубный порядок. Действительно, если человек, исполнявший какие-нибудь общественные обязанности и имевший что-нибудь под своим управлением, будет запугивать людей и вопреки справедливости устраивать так, чтобы никто не выступал против него обвинителем, тогда вы совершенно утратите всякое значение.

(3) Конечно, насчет того, что мне удастся уличить этого человека во многих ужасных преступлениях, за которые он заслуживает высшего наказания, в этом я не сомневаюсь и твердо уверен. Однако, хоть я и держусь такого взгляда, я скажу вам и не скрою, чего я при этом опасаюсь, так как, по моему мнению, во всех происходящих у вас процессах, граждане афинские, время их имеет не меньше значения, чем самые дела, и я боюсь, не забыли ли вы некоторых событий из-за большого промежутка времени, прошедшего после посольства, и не примирились ли с нанесенными вам обидами. (4) Ну, а ка́к же, по моему мнению, вы все-таки могли бы при этих условиях найти вот теперь справедливое решение и вынести соответствующий приговор? На это я вам отвечу так: если продумаете сами про себя, граждане судьи, и представите себе, по каким делам государству надлежит получить отчет от посла. Это, во-первых, относительно сообщенных им сведений; во-вторых, относительно решений, к которым он вас склонил; в-третьих, относительно тех поручений, которые вы ему дали; затем, относительно сроков, а во всех вообще этих делах еще и о том, бескорыстно ли все это выполнено или за взятки. (5) Почему же по этим именно вопросам? – Потому, что от сообщенных сведений зависят ваши решения о делах; если сведения бывают достоверны, то и решения у вас принимаются надлежащие, а если сведения не таковы, то и решения неудачны. А советы вы считаете особенно верными тогда, когда они идут от послов, так как полагаете, что слышите их от людей, знающих те дела, по которым они были посланы. Следовательно, справедливость требует того, чтобы на посла не могло падать обвинение ни в каком дурном или вредном для вас совете. (6) Да, конечно, и все то, о чем вы поручали ему заявить или похлопотать и что определенно постановили сделать, у него должно быть выполнено. Так ведь! А почему относительно сроков? – Потому, что часто, граждане афинские, благоприятные условия для многих и притом важных дел быстро проходят, и, если кто-нибудь их сознательно упустит и предаст врагам, потом уже никакими средствами не будет в состоянии спасти. (7) А вот насчет бескорыстия или корыстности, – я уверен, все вы скажете, что наживаться за счет того, от чего терпит вред государство, – это ужасно и заслуживает глубокого негодования. Правда, законодатель не определил этого точно, а просто запретил вообще брать взятки из того соображения, как мне кажется, что, кто однажды получил подарок и польстился на деньги, тот не может уж правильно судить и о пользе государства. (8) Таким образом, если я разоблачу и ясно покажу, что этот вот Эсхин и в своих собственных сообщениях не сказал ни слова правды и не дал народу услыхать истину от меня, что все поданные им советы прямо противоречили пользе государства, что ничего из ваших поручений он не выполнил во время посольства, что потратил попусту время, вследствие чего были упущены государством благоприятные условия многих важных действий, и что за все это он получил подарки и жалованье вместе с Филократом, – тогда осуди́те его и подвергните наказанию, достойному этих преступлений; если же я не сумею доказать этого или не все докажу, – меня считайте плохим гражданином, а его оправдайте.

(9) Хотя в моем распоряжении кроме этих есть еще и другие настолько важные обвинения, граждане афинские, что после них не найдется ни одного человека, который бы, естественно, не возненавидел Эсхина, все-таки, прежде чем говорить обо всем намеченном, я хочу напомнить вам, – у большинства из вас, я уверен, все это еще в памяти, – какого направления в политических делах держался Эсхин с самого начала и с какими речами считал он нужным выступать тогда перед народом против Филиппа: вам и будет тогда понятно, что его первоначальные действия и речи лучше всего изобличат его в получении взяток. (10) Так вот, он был первым из афинян, как он тогда утверждал в своих выступлениях перед народом, кто заметил, что Филипп имеет преступные замыслы против греков и подкупает некоторых из руководящих лиц в Аркадии. Это он будто бы, имея Исхандра, сына Неоптолема, в качестве девтерагониста^5, обращался к Совету, обращался затем и к Народу по этому вопросу и убедил вас отправить во все стороны послов с тем, чтобы пригласить сюда представителей на совещание относительно войны с Филиппом, (11) а после этого он же, возвратившись из Аркадии, передавал те прекрасные длинные речи, которые он будто бы произносил в вашу пользу в Собрании десяти тысяч в Мегалополе^6 в ответ Гиерониму, выступавшему за Филиппа; это он тогда подробно объяснял, какой вред наносят всей Греции, а не только своим собственным государствам, взяточники, которые получают подарки и деньги от Филиппа. (12) Вот какое направление проводил он тогда в политике и выставлял себя напоказ с этой стороны. Когда же вы согласились отправить к Филиппу послов относительно мира по настоянию Аристодема, Неоптолема, Ктесифонта^7 и прочих, не приносивших оттуда в своих сообщениях ни слова правды, тогда в состав этого посольства вошел и он, как один из таких людей, которые никогда бы не продали вашего дела и которые никогда не доверяли Филиппу, но могли бы следить за остальными. Действительно, под влиянием прежних его речей и высказанной им ненависти к Филиппу у вас у всех, естественно, было о нем такое мнение. (13) И вот после этого он, подойдя ко мне, предлагал участвовать в посольстве совместно с ним и настоятельно убеждал нам обоим вместе наблюдать за этим гнусным и бессовестным, – за Филократом^8. До времени нашего возвращения сюда из первого посольства мне, по крайней мере, граждане афинские, не удавалось заметить, чтобы он был подкуплен и продал себя. Действительно, помимо всего, что он прежде говорил, как я уже упоминал, на первом же из тех заседаний Народного собрания^9, на которых вы обсуждали вопрос о мире, он, поднявшись, выступил с речью; начало ее я постараюсь вам напомнить и притом, думаю, такими же точно словами, как он тогда говорил перед вами. (14) «Как бы долго, граждане афинские, – так говорил он, – Филократ ни обдумывал способа, чтобы вернее всего помешать заключению мира, он никогда, мне кажется, не нашел бы к этому лучшего средства, чем внося такое предложение. Я же лично мира в таком виде никогда бы не посоветовал государству заключать, пока будет оставаться хоть один из афинян; однако мир заключить, по-моему, нужно». Вот в таком приблизительно роде коротко и сдержанно говорил тогда он. (15) Это он сказал на первом заседании, и это слышали вы все. На следующий день^10, когда должен был утверждаться мирный договор, я стал поддерживать решение союзников и принимал все меры к тому, чтобы мир был равным и справедливым, да и вы соглашались с ним и не хотели слышать даже голоса презренного Филократа. Но тогда поднялся и заговорил он, причем на этот раз стал поддерживать Филократа, (16) высказывая такие взгляды, – о Зевс и все боги! – за какие заслуживал много раз смерти, – что вам будто бы нет надобности ни помнить о предках, ни допускать ораторам говорить о трофеях и о морских боях и что он внесет и представит в письменном виде закон, запрещающий вам подавать помощь кому бы то ни было из греков, кто сам прежде не будет помогать вам^11. И он, мерзкий и бесстыдный, осмеливался это говорить в присутствии слушавших его послов^12, которых вы пригласили от греческих государств по его же совету, когда он еще не продал себя.

(17) Так вот о том, каким образом он, граждане афинские, протянул понапрасну время и испортил все дела государства, когда вы избрали его вторично для принятия присяги, и какие возникли у меня с ним враждебные отношения из-за того, что я хотел ему мешать, – об этом вы услышите сейчас. Но вот мы вернулись обратно из этого посольства, имевшего целью принятие присяги, – того самого посольства, по которому отчет и рассматривается сейчас, – вернулись, не добившись вообще ничего ни в мелочах, ни в крупных вопросах из того, о чем было говорено и чего ожидали в то время, когда вы вели переговоры о мире; но мы еще были обмануты во всех отношениях, причем эти люди опять-таки действовали не так, как следовало, и исполняли посольские обязанности вопреки требованиям вашей псефисмы. По этой причине мы и обратились тогда в Совет. И то, о чем я собираюсь говорить, известно многим, так как помещение Совета было переполнено частными людьми. (18) Я тогда выступил и изложил Совету все как было, причем указал на виновность этих людей и перечислил все их дела, начиная с тех первых надежд, которые посулили вам Ктесифонт и Аристодем в своих докладах, а затем речи, с которыми выступал он в то время, когда у вас шли переговоры о мире, и то, до какого состояния они довели государство; я советовал также не оставлять без внимания и остальных дел, именно о фокидянах и Пилах, чтобы не попасть снова в то же положение и, цепляясь то за одни надежды и обещания, то за другие, не поставить государство в крайне опасное положение. И мне удалось убедить в этом Совет. (19) Когда же собралось Народное собрание и надо было говорить перед вами, вот этот самый Эсхин выступил первым из всех нас (во имя Зевса и всех богов, постарайтесь вместе со мной припоминать, правду ли буду я говорить: ведь это именно испортило и погубило все положение нашего государства в целом). Он не только не стал вовсе докладывать о каких-нибудь действиях посольства или подробно рассказывать о том, что́ говорилось в Совете, – хотя бы о том, возражал ли он мне, доказывая, что я говорил неправду, – но он наговорил таких речей и наобещал столько всяких благ, что в конце концов увлек всех вас. (20) Именно, он рассказал, будто перед тем, как прийти сюда, он убедил Филиппа согласиться на все полезные нашему государству меры, как в делах между амфиктионами, так и во всем остальном. При этом он подробно передал вам длинную речь, которую будто бы произнес перед Филиппом против фиванцев; он докладывал вам сущность ее и высчитывал, что благодаря его действиям в качестве посла вы через два-три дня, оставаясь дома, не отправляясь никуда в поход и не принимая на себя никаких хлопот, услышите, что Фивы сами по себе, особо от всей остальной Беотии, осаждены, (21) что Феспии и Платеи заселяются^13 и что в пользу бога взыскиваются деньги не с фокидян, а с фиванцев, которые приняли было решение захватить святилище. Он сам, по его словам, доказывал Филиппу, что те, которые замыслили нечестие, повинны нисколько не менее, чем те, которые совершили его своими руками^14, и что ввиду этого фиванцы объявили через глашатая денежную награду за его голову. (22) Он будто бы слышал также, что и некоторые из эвбейцев напуганы и встревожены установившейся близостью Филиппа с нашим государством, так как «для нас, граждане послы, – говорили будто бы они, – не осталось тайной, на каких условиях вы заключили мир с Филиппом, и нам не безызвестно, что вы отдали ему Амфиполь, а Филипп со своей стороны согласился отдать вам Эвбею». Эсхин говорил далее, что у него подготовлено и еще кое-что другое, но что пока он не хочет говорить об этом, так как сейчас некоторые из членов посольства питают к нему зависть. Он подразумевал Ороп^15 и на него намекал этими словами. (23) Естественно, что благодаря таким речам Эсхин имел большой успех и, показав себя и отличным оратором, и замечательным человеком, сошел с большим торжеством с трибуны. Тогда встал я и заявил, что мне ничего этого не известно, и со своей стороны я пытался говорить о некоторых вещах, о которых докладывал уже Совету. Но тут подскочили ко мне вот он и Филократ, этот с одной стороны, тот с другой, стали кричать, перебивать и, наконец, поднимать на смех^16. А вы смеялись и не хотели ни слушать, ни верить ничему, кроме того, что сообщил вам он. (24) И, клянусь богами, мне кажется, что с вашей стороны это было вполне естественно: конечно, кто бы, ожидая для себя столько важных преимуществ, мог допустить, чтобы кто-нибудь или доказывал вам неосуществимость этих расчетов, или осуждал их действия? Да, конечно, в то время, я думаю, все остальное отошло на второе место в сравнении с зародившимися ожиданиями и надеждами, всякие возражения представлялись пустой помехой и клеветой; зато вот их действия казались удивительно важными и полезными для государства.

(25) Так вот, для чего же я напомнил вам сейчас об этом и зачем рассказал вам об этих речах в первую очередь? – Во-первых и главным образом, граждане афинские, затем, чтобы никто из вас, когда будет слышать какие-нибудь мои рассуждения по поводу случившегося и находить их ужасными и преувеличенными, не удивлялся и не говорил: «Так что́ же ты тогда немедленно не говорил и не объяснял этого нам?» (26) Но вы попомните обещания этих людей, которые они давали при каждом удобном случае, чтобы отнять у остальных возможность возражения; попомните еще и это прекрасное его обещание, и тогда вам будет понятно, что, помимо всего прочего, этот человек совершил преступление против вас и тогда, когда помешал вам узнать истину немедленно и своевременно, обманывая вас надеждами, наглыми обманами и обещаниями. (27) Итак, вот – первое, ради чего главным образом, как я уж и сказал, я стал подробно излагать вам эти дела. А какова вторая причина, ничуть не менее важная, чем первая? – Да, я хочу, чтобы вы припомнили сначала направление его политической деятельности за время, когда он еще не был подкуплен, – настолько настороженным и недоверчивым было оно по отношению к Филиппу, – и затем внимательнее пригляделись к установившемуся вдруг после этого доверию и дружбе; (28) тогда, если действительно сбылось все то, о чем докладывал вам он, и если сделанное им действительно имело благоприятный исход, вы убедитесь, что дела велись по правде и на пользу для государства; если же все произошло совершенно не так, как говорил он, и к тому же приносит нашему государству большой позор и великие опасности, вы будете знать, что причиной происшедшей с ним перемены было его корыстолюбие, так как за деньги он продал правду.

(29) Теперь, поскольку мне пришлось заговорить об этих делах, я в первую очередь хочу рассказать о том, каким образом они выхватили у вас из рук дела с фокидянами. Но пусть никто из вас, граждане судьи, если увидит всю важность предмета, не подумает, что мои обвинения и приписываемые мною этому человеку злодеяния слишком велики в сравнении со сложившимся о нем представлением, но смотрите на дело так, что, кого бы вы ни поставили на это место и кому бы ни дали полномочий в наступивших обстоятельствах, всякий такой человек причинил бы такие же несчастья, как и он, если бы только пожелал, подобно ему, нанявшись на службу, обманывать и морочить вас. (30) Действительно, если в общественных делах вы часто пользуетесь услугами людей незначительных, то это не значит, чтобы были незначительны также и дела, которые почетно возлагаются на наше государство остальными людьми. Ничуть не бывало! Так вот, хотя фокидян погубил, конечно, Филипп, но поспособствовали ему вот они. Стало быть, надо сосредоточить внимание именно на том, эти ли люди умышленно погубили и расстроили все зависевшие от посольства меры по спасению фокидян, а не на том, он ли один сам по себе погубил фокидян. Каким же образом?

(31) Но дай-ка^17 мне пробулевму, которую Совет принял по моему докладу, и свидетельское показание человека, внесшего тогда об этом письменное предложение; для вас и будет тогда очевидно, что, если я теперь отстраняюсь от создавшегося положения, я тогда не молчал, но тотчас же выступал с обвинением и тогда уже предусматривал последствия; однако Совет, которому никто не помешал выслушать от меня правду, не дал одобрительного отзыва им и не нашел нужным пригласить их в Пританей^18. А такого положения, как может подтвердить любой человек, не бывало еще никогда ни с кем из послов с тех пор, как существует наше государство, даже с Тимагором, которого народ приговорил к смертной казни^19. Это случилось только с ними.

(32) Прочитай им сначала свидетельское показание, а потом пробулевму.

(Свидетельское показание. Пробулевма)

Тут нет ни похвального отзыва, ни приглашения послов от имени Совета в Пританей. Если, по его мнению, это есть, пускай он покажет и представит подтверждение, и я тогда сойду с трибуны. Но этого нет. Таким образом, если мы все одинаково исполняли обязанности послов, тогда справедливо Совет не дал никому одобрительного отзыва, так как ужасны тут действия всех. Если же некоторые из нас действовали честно, тогда как другие нечестно, в таком случае, естественно, должно быть, по вине негодных пришлось порядочным разделить с ними это бесчестие. (33) По какому же признаку вы все легко узна́ете, кто этот негодяй? Припомните сами про себя, кто с самого начала разоблачал эти действия. Ясно, что если виновному вполне достаточно было молчать и, отделавшись в данное время, уклоняться и в дальнейшем от представления отчета за совершенные им дела, то человеку, не знавшему за собой ничего худого, наоборот, представлялось ужасным подать своим молчанием повод к тому, чтобы прослыть за соучастника в страшных и гнусных делах. Что касается меня, то я с самого начала выступал обвинителем против них, из них же – никто против меня.

(34) Так вот Совет составил такую пробулевму. Затем происходило заседание Народного собрания, а Филипп находился уже в Пилах^20… Да, это было первое из всех преступлений, когда Филиппу поручили руководство этими делами^21, и вместо того, чтобы сначала выслушать сообщение о событиях, а потом обсудить их и после этого исполнять принятое решение, вам пришлось слушать о делах тогда, когда Филипп был уже на месте и когда, конечно, не легко было даже сказать, что́ тут делать. (35) Кроме того, никто не прочитал народу этой пробулевмы, и народ не выслушал ее, а этот человек, поднявшись, выступил с речью, о которой я только что рассказывал вам^22, – о множестве важных преимуществ, которые он будто бы выговорил у Филиппа, прежде чем вернуться сюда, и о том, как по этой причине фиванцы якобы назначили денежную награду за его голову. Ввиду всего этого вы, хотя на первых порах и потрясенные приходом Филиппа и возмущенные тем, что эти люди не предупредили вас заранее, все-таки проявили большую, чем когда бы то ни было, снисходительность и в расчете на исполнение всего, что вам самим было желательно, не захотели ни звука слышать ни от меня, ни от кого-либо другого. (36) И только после этого стали читать письмо Филиппа, которое написал для него Эсхин, оставшись с ним наедине после нашего отъезда^23: это – прямо и откровенно написанное оправдание всех преступлений этих людей. Тут значится и то, будто бы именно он, т. е. Филипп, помешал послам, когда они хотели отправиться в отдельные государства и принимать от них присягу^24, и то, будто бы он задержал их с целью, чтобы они помогли ему добиться примирения между галейцами и фарсальцами^25, словом, он все приписывал себе и принимал на себя ответственность за их преступления. (37) Но ни про фокидян и феспийцев, ни про то, о чем сообщал вам этот человек, тут нет ни слова. И это было устроено таким именно образом не случайно. Но по всем делам, за которые вам следовало бы подвергнуть их наказанию, – именно, за то, что они не выполнили и не устроили ничего из данных вами им в псефисме распоряжений, – за все принимает на себя ответственность человек, которого вы, разумеется, не смогли бы никак покарать. (38) Зато о таких делах, в которых Филипп хотел обмануть и в которых хотел опередить наше государство, докладывал вам этот человек, так, чтобы впоследствии вы не могли даже ни в чем обвинить или пожаловаться на Филиппа, поскольку с его стороны никаких обещаний на этот счет не содержится ни в его письме, ни в каком-либо другом его заявлении. Так прочитай судьям самое письмо, которое написал этот человек, а послал тот. Обратите внимание, что оно имеет такой именно смысл, как я вам его разъяснил. Читай.

(Письмо)

(39) Слышите, граждане афинские, как прекрасно и благородно это письмо. Но ни про фокидян, ни про фиванцев, ни о чем-либо другом, что сообщал этот человек, тут ни гу-гу. Значит, в его письме нет ни слова правды. И вы сейчас это ясно увидите. Вот, например, галейцы, для примирения которых, по словам Филиппа, он задержал у себя послов, получили такое умиротворение, что оказались выгнанными со своих мест и город их разрушен до основания. Что же касается пленников, так этот человек, только и думающий, чем бы вам угодить, сам говорит, что никто^26 и не подумал об их выкупе. (40) Наоборот, перед вами, конечно, много раз всенародно засвидетельствовано, что именно ради них я поехал отсюда, захватив с собой талант денег, и сейчас это будет еще раз подтверждено. Ввиду этого, стараясь отнять у меня мою заслугу, Эсхин и убедил Филиппа прибавить в письме об этом. Тут вот что самое важное: в свое первое письмо, которое привезли мы, он внес такое замечание: «я писал бы вам точно, какие услуги я думаю оказать вам, если бы я был уверен, что вы заключите со мной еще и союз»; но когда был заключен союз, он, оказывается, уже не знает, чем бы мог нам угодить, не знает и того, что сам обещал: разумеется, он это знал, но ему нужно было обмануть нас. В доказательство того, что именно так он писал тогда, возьми-ка и прочитай из первого письма как раз об этом вот отсюда. Читай.

(Из письма)

(41) Итак, пока он еще не добился мира, он соглашался написать, какие услуги он предполагал оказать нашему государству при условии, если вместе с миром у него будет еще и союз. Когда же в его руках оказалось и то, и другое, тут он уж говорит, будто не знает, чем бы мог нам угодить, но что́, если вы укажете, он сделает все, что только не будет нести для него позора или худой славы. К таким оговоркам прибегает он, оставляя себе отступление на случай, если вы заявите что-нибудь и согласитесь высказать свое пожелание.

(42) Вот это и еще многое другое можно было тогда тотчас же разоблачать и разъяснять вам, и недопустимо было предоставлять дела своему течению, если бы не скрыли от вас истину за разговорами о Феспиях и Платеях и о том, что фиванцы немедленно понесут наказание^27. Между тем говорить об этих вещах было уместно, если нужно было, чтобы граждане послушали и поддались на обман; если же имелось в виду выполнение на деле, тогда полезно было молчать. Действительно, если дела были в таком положении, что фиванцы, даже узнав об этих намерениях, не могли ничего для себя добиться, тогда почему же дело осталось невыполненным? Если же оно остановилось вследствие того, что фиванцы обо всем проведали, кто же разгласил это? Разве не Эсхин? (43) Но нет! Он и не собирался, и не хотел, и даже не рассчитывал на это, так что нечего его и винить за разглашение; но ему нужно было такими разговорами обмануть вас и добиться того, чтобы вы не пожелали услыхать от меня истину, чтобы сами остались дома и чтобы была проведена такого рода псефисма, от которой должны были погибнуть фокидяне. Вот зачем тогда плелись эти хитрости и вот для чего говорились речи перед народом.

(44) И вот я слушал тогда, как он сулил вам такие большие и хорошие обещания, и я знал отлично, что он лжет… а откуда я знал, я вам объясню: прежде всего – из того, что, когда Филипп должен был приносить присягу на соблюдение мира, фокидяне были представлены этими людьми как не подходящие под условия мирного договора^28, о чем тогда, естественно, следовало бы молчать и вовсе не поднимать вопроса^29, раз дело шло об их спасении; затем, я заключаю еще и из того, что об этом заговорили не послы Филиппа и не письмом Филиппа, а именно он. (45) Так вот, представляя себе эти соображения, я поднялся и, выступив, пытался возражать, но, так как вы не хотели слушать, я должен был замолчать, засвидетельствовав только одно (вспомните-ка об этом, ради Зевса и других богов!), что этих вещей я совершенно не знаю и что не принимал в них участия, и еще прибавил даже, что и не рассчитываю на их выполнение^30. Когда вы выразили неудовольствие при словах, что «я даже и не рассчитываю на их выполнение», я ответил: «Пусть, граждане афинские, если какое-нибудь из этих обещаний сбудется, вы наградите похвалами, почестями и венками этих людей, а меня оставите без них; но зато, если случится что-нибудь противоположное, пусть на них и падет ваш гнев; я же остаюсь в стороне». (46) Тут этот вот Эсхин перебил меня и сказал: «Нет, нет, не зарекайся сейчас, но зато и тогда не вздумай приписывать успеха себе». – «Да, конечно, клянусь Зевсом, – отвечал тут я, – иначе это будет уж моя вина». Тогда поднялся Филократ и сказал с большой наглостью: «Нет ничего удивительного, граждане афинские, в том, что мы с Демосфеном не сходимся во взглядах: ведь он пьет воду, а я вино». И вы тогда смеялись.

(47) Рассмотрите же ту псефисму, которую после этого написал и представил^31 Филократ. Если прослушать ее, все в ней как будто вполне хорошо. Но стоит только представить себе обстоятельства, при которых она была написана, а также и обещания, которые давал тогда этот человек, как станет вполне ясно, что действовать так, как они, значило бы не что иное, как предать фокидян Филиппу и фиванцам – недоставало только связать им руки за спиной. Читай эту псефисму.

(Псефисма)

(48) Вы видите, граждане афинские, каких похвал и каких благородных слов полна эта псефисма: тут и предложение, «чтобы был мир, одинаково как с Филиппом, так и с его потомками, а равным образом и союз», тут и предложение «воздать хвалу Филиппу за то, что он обещает удовлетворить справедливые требования». В действительности же Филипп не только ничего не обещал, но даже говорит, что не знает, чем бы мог вам угодить. (49) А говорил и давал обещания от его имени вот этот человек. Филократ же, воспользовавшись тем, что вы склонились на речи Эсхина, вносит в псефисму такое добавление: «А в случае, если фокидяне не будут выполнять того, что нужно, и откажутся передать святилище амфиктионам, народ афинский выступит против тех, кто будет препятствовать осуществлению этого требования». (50) Вот так, граждане афинские, когда вы оставались у себя дома и ни в какой поход не выступали, когда лакедемоняне ушли к себе^32, угадав обман, когда в составе амфиктионов не было никого, кроме фессалийцев и фиванцев, Филократ в самых благоприятных выражениях написал предложение о передаче святилища им, причем, хотя написал он, конечно, о передаче его амфиктионам, но какие это были амфиктионы? Там не было никого, кроме фиванцев и фессалийцев. Он не написал: «созвать амфиктионов», или «дождаться, пока они не соберутся», или «Проксену^33 пойти в Фокиду», или, наконец, «афинянам выступить», или вообще что-нибудь в этом роде. (51) Правда, и Филипп прислал два письма к вам с приглашением, но вовсе не с тем, чтобы вы выступали, – совсем нет! Ведь он никогда не стал бы приглашать вас, если бы не пропустил уже такое время, когда вы могли бы еще выступить; и меня он не стал бы задерживать, когда я хотел отплыть сюда^34; да и Эсхину не поручал бы говорить такие речи, которые менее всего способны были побудить вас к выступлению. Нет, все это делалось для того, чтобы вы, воображая, будто он исполнит ваши пожелания, не вынесли какого-нибудь постановления против него, и чтобы фокидяне в расчетах на вашу поддержку не стали обороняться и оказывать сопротивление, но чтобы сдались сами, доведенные до полного отчаяния. Прочитай же судьям самые письма Филиппа.

(Письма)

(52) Таким образом эти письма действительно приглашают и даже, клянусь Зевсом, немедленно. Но будь в них хоть доля искренности, что другое следовало бы сделать этим людям, как не подтвердить со своей стороны о необходимости вам выступать, и разве они не должны были написать предложение Проксену, который, как им было известно, находился в тех местах, чтобы он немедленно шел на подмогу? Однако они, как оказывается, поступили совершенно наоборот. Это и понятно: они считались вовсе не с тем, что́ он писал, а с тем, что, как им было известно, он имел в виду, когда писал письмо; вот с чем согласовывали они свои действия, вот о чем со своей стороны хлопотали. (53) Вот тут, когда фокидяне узнали, что́ происходило у вас на заседании Народного собрания, когда затем получили и эту псефисму Филократа, когда узнали, с каким докладом и с какими обещаниями выступал этот человек, они поняли свою окончательную гибель. Смотрите сами, были у них некоторые люди, не верившие Филиппу, люди благоразумные; после этого и они вынуждены были верить ему. Почему? – Да, они, конечно, понимали, что Филипп мог хоть десять раз обманывать их, но они не допускали мысли, чтобы послы афинян посмели обманывать афинян, и потому были убеждены, что, как этот человек докладывал вам, все так и есть на самом деле и что гибель угрожает фиванцам, а не им самим. (54) Были еще и такие, которые считали нужным обороняться во что бы то ни стало. Но и этих людей поколебало то обстоятельство, что Филипп будто бы согласился поддерживать их^35 и что, если они не выполнят требований, против них пойдете вы, тогда как именно от вас они рассчитывали получить помощь. А некоторые думали, что вы даже раскаиваетесь, заключивши мир с Филиппом. Однако им указали на то, что вы приняли условия мира, распространив их и на потомков, и таким образом во всех отношениях была потеряна надежда на помощь с вашей стороны. Вот почему те люди и включили все такие вопросы в одну псефисму. (55) В этом и состоит, по-моему, их самое большое преступление против вас. Разве не полнейший ужас, если они, внося письменное предложение о заключении мира со смертным человеком, имеющим силу лишь в известных условиях, навлекли на государство бессмертный позор и лишили наше государство не только всего вообще лучшего, но даже благодеяний судьбы, и если они проявили такую исключительную низость, что оскорбили не только ныне живущих афинян, но и всех, которые когда-либо впредь будут жить на свете? (56) Да, вы, конечно, никогда не допустили бы приписать к мирному договору этой прибавки: «и с потомками», если бы тогда не поверили обещаниям, которые надавал вам Эсхин. Поверили им и фокидяне, и это стало причиной их гибели. Действительно, ведь сто́ило им только подчиниться Филиппу и добровольно отдать ему в руки свои города, как их и постигло как раз все обратное тому, что сообщал вам вот этот человек.

(57) А так как вам следует иметь полное представление о том, что именно при таких условиях и по вине именно этих людей все погибло, я сделаю вам расчет времени, когда происходило каждое из этих событий. Если же у кого-нибудь из них будут какие-нибудь возражения, пусть он встанет и скажет в мою воду^36. Так вот заключение мира состоялось 19-го Элафеболиона^37, проездили же мы для принятия присяги целых три месяца^38, и в течение всего этого времени фокидяне оставались невредимы. (58) А сюда мы вернулись из посольства, имевшего целью принятие присяги, 13-го Скирофориона^39. Филипп был уже в Пилах и обнадеживал фокидян своими обещаниями, которым те не давали никакой веры. Вот доказательство: ведь иначе они не пришли бы к вам сюда. Заседание же Народного собрания, на котором эти люди погубили все, сообщив вам одну ложь и обман, происходило вслед за тем 16-го Скирофориона^40. (59) Так я и считаю, что на пятый день после этого о происходившем у вас стало известно в Фокиде: ведь послы фокидян присутствовали здесь и обязаны были узнать и то, что доложат вам эти люди, и то, что постановите вы. Итак, предположим, что 20-го числа^41 фокидяне узнали о ходе дел у вас: именно, от 16-го это и есть пятый день, а далее идут 21, 22, 23-е^42. Тут и было заключено перемирие, после чего все там пропало и наступил конец. (60). Откуда это видно? 27-го у вас было заседание Народного собрания в Пирее по вопросу о положении на верфях, и в это время пришел из Халкиды Деркил^43 и принес вам известие, что Филипп предоставил ведение всех дел фиванцам и что идет уже пятый день со времени, как состоялось перемирие. Итак, значит, 23, 24, 25, 26, 27-е: это последнее и есть как раз пятый день. Таким образом и сроками, и самыми их докладами, и письменными предложениями, словом, всеми данными подтверждается, что они действовали заодно с Филиппом и являются одинаково с ним виновниками гибели фокидян. (61) К тому же, так как ни один из городов в Фокиде не был взят осадой или приступом с помощью силы, но все были доведены до полной гибели заключением мира, все это является важнейшим доказательством того, что такая участь постигла их по вине этих именно людей, уверивших их, будто Филипп намерен их спасти: его ведь они достаточно знали. Дай-ка мне, пожалуйста, союзный договор с фокидянами и те постановления, на основании которых у них разрушили их стены, чтобы вы знали, какие отношения были у них с вами и что с ними произошло по вине этих богоненавистных. Читай.

(Союз фокидян и афинян)

(62) Таким образом с нашей стороны было вот что: дружба, союз и помощь; а теперь послушайте, что́ случилось с ними на самом деле вследствие того, что именно он помешал вам оказать им помощь. Читай.

(Договор Филиппа и фокидян)

Вы слышите, граждане афинские, «Договор Филиппа^44 и фокидян», говорится тут, – не фиванцев и фокидян и не фессалийцев и фокидян, и не локрийцев или кого-нибудь другого из присутствовавших тогда там. И далее: «фокидяне должны передать свои города, – говорится тут, – Филиппу», – да, ему, а не фиванцам, фессалийцам или кому-нибудь другому. (63) Почему? Потому, что Филипп, как указывалось в докладе этого человека перед вами, прошел через Пилы ради спасения фокидян. Оттого Эсхину^45 и верили во всем, на него во всех делах оглядывались, согласно с его словами заключали мир. Читай же остальное. И смотрите, чему они поверили и чем все для них кончилось. Похоже ли это хоть немного на то, о чем оповещал этот человек? Читай.

(Постановления амфиктионов)

(64) Ужаснее этих дел, граждане афинские, и тяжелее еще не было при нас среди греков, да, вероятно, и в прежние времена. А между тем в таких значительных и важных делах распорядителем стал по милости этих людей один человек – притом в такое время, когда существует государство афинян, у которого есть отчий обычай, чтобы стоять во главе греков и не допускать таких дел. Ну, а каким образом погибли несчастные фокидяне, можно увидеть не только из этих постановлений, но из всего, что там произошло. (65) Зрелище ужасное, граждане афинские, и достойное жалости! Когда мы недавно отправлялись в Дельфы^46, нам поневоле пришлось видеть все это – дома, разрушенные до основания, разбитые стены, страну без мужчин цветущего возраста, несчастных женщин и нескольких ребятишек да стариков в жалком состоянии^47. Словами никому не выразить тех бедствий, которые сейчас там происходят. А ведь о том, что некогда фокидяне подали голос против требования фиванцев относительно обращения нас самих в рабство^48, об этом я слышу от всех вас. (66) Так какой же голос, как вы думаете, граждане афинские, или какое мнение подали бы ваши предки, если бы получили способность чувствовать, – относительно виновников гибели фокидян? Я лично думаю, что, если бы даже они собственноручно побили их камнями, они считали бы себя чистыми. В самом деле, разве это не позор или, лучше сказать, разве это не верх позора, что наших тогдашних спасителей, которые подали тогда голос за наше спасение, теперь постигла противоположная судьба по милости вот этих людей и что мы равнодушно видели, как они претерпели то, чего не бывало ни с кем другим из греков? Так кто же виновник всего? Кто устроил этот обман? Разве не он?

(67) Да, за многие дары судьбы, граждане афинские, можно бы считать счастливым Филиппа, но более всего следовало бы прославлять его за то, чего клянусь богами и богинями, в наше время, насколько мне известно, не получал никто другой. Действительно, если ему удалось захватить большие города и подчинить себе большую область и вообще сделать все тому подобное, это, я полагаю, завидные дела и блестящие – ка́к же не признать этого? Однако можно сказать, что такие дела совершались и многими другими. (68) Но ему выпало совершенно особенное счастье – такое, какого не доставалось никому другому. Какое именно? – Да то, что, когда ему для его дел потребовались негодные люди, он нашел негодяев еще худших, чем хотел. В самом деле, разве по справедливости не заслуживают такого мнения эти люди? Разве они не нанялись к Филиппу именно за тем, чтобы обманывать вас и говорить всякую ложь, на которую сам он не решался ради самого себя при всех представлявшихся ему от этого выгодах, – ложь, которой и сам он не написал ни в одном из своих писем и которой не высказал ни один из его послов? (69) И вот Антипатр и Парменион^49, хотя устраивали дела для своего господина и хотя им не предстояло после встречаться с вами, все-таки нашли средство, чтобы отклонить от себя обязанность обманывать вас. Зато эти люди, будучи афинянами, гражданами самого свободного государства, поставленные в качестве послов, взяли на себя обманывать тех людей, которым должны были при встречах глядеть в глаза, с которыми должны были и после жить вместе, перед которыми нужно было давать отчет во всем содеянном. Ну, разве могут быть люди более подлые и более бессовестные, чем они?

(70) Вам надо, конечно, знать, что на него падает еще и ваше проклятие и что вам грешно и нечестиво отпустить его, после того как он сообщал вам такую ложь; так возьми же и прочитай вот это проклятие, приведенное в законе.

(Проклятие^50)

Это моление за вас, граждане афинские, произносит глашатай на каждом заседании Народного собрания, как того требует закон, а кроме того, еще и в Совете, когда он заседает. И этот человек не может отговариваться, что не знал этого хорошо: ведь состоя у вас подписарем^51 и прислуживая в Совете, он сам должен был изъяснять этот закон глашатаю. (71) Так разве не было бы нелепым и противоестественным с вашей стороны, если бы того дела, которое вы поручаете за себя делать богам или, вернее сказать, исполнения которого ожидаете от них, вы не выполнили теперь, получив возможность, но если бы, наоборот, сами вынесли оправдательный приговор человеку, на которого вместе с его родом и домом призываете богов послать полную погибель? Нет, не может быть! Кого вам не удастся разоблачить, того отпускайте, предоставляя казнить богам; но кого уличите сами, о том уж не просите их.

(72) Он, как я слышал, готов пойти на такое бесстыдство и дерзость, что хочет обойти молчанием все свои действия, все, что сообщал в докладах, что обещал и в чем обманывал государство^52, – так, как будто судится перед какими-то другими людьми, а не перед вами, которым все это известно, – собирается обвинять, прежде всего, лакедемонян, затем фокидян, наконец, Гегесиппа^53. Но это просто смех или, лучше сказать, крайнее бесстыдство! (73) Ведь все, что он будет теперь говорить о фокидянах или о лакедемонянах, или о Гегесиппе, будто они не допустили к себе Проксена^54, будто они – нечестивцы и т. п., – словом, в чем бы он их ни обвинял, все это происходило будто бы еще прежде, чем вернулись сюда наши послы^55, и не мешало спасению фокидян, – но кто́ так говорит? Да сам Эсхин! (74) Ведь в своем докладе он тогда не представлял дело так, что, не будь лакедемонян, не откажись фокидяне принять к себе Проксена, не вмешайся Гегесипп, не будь того да другого, фокидяне уцелели бы; но обо всем этом он тогда ни слова не упомянул, а заявил прямо, что вернулся сюда, после того как уговорил Филиппа спасти фокидян, восстановить города в Беотии и устроить дела в вашу пользу, что все должно произойти в течение двух-трех дней и что будто бы фиванцы в злобе на него назначили денежную награду за его голову^56. (75) Насчет того, что было совершено лакедемонянами или фокидянами до того, как он сделал свой доклад, вы не слушайте его и не допускайте его рассказывать; не позволяйте также обвинять фокидян как негодных людей. Ведь и лакедемонян вы когда-то спасли вовсе не за их добродетель^57, также и этих проклятых эвбейцев^58, и еще многих других, а потому, что спасение их было полезно для государства так же, как теперь спасение фокидян. Да если даже проступок совершили фокидяне, лакедемоняне, вы или какие-нибудь другие люди после сказанных им тогда речей, – почему не осуществилось то, о чем он тогда говорил? Вот о чем спрашивайте его. Он не сумеет вам этого объяснить. (76) Действительно, прошло всего только пять дней, и в течение их он сообщил вам ложные сведения, вы им поверили, фокидяне узнали, сдались и погибли. Отсюда, я думаю, и явствует с полной очевидностью, что весь этот обман и вся эта хитрость были подстроены с одной целью – погубить фокидян. Пока Филипп не мог пройти туда, связанный мирными переговорами, но был занят приготовлениями, он все время приглашал к себе лакедемонян^59, причем обещал все сделать по их желанию; он не хотел допустить, чтобы через вас фокидяне склонили их на свою сторону. (77) Когда же он вступил в Пилы, а лакедемоняне, поняв ловушку, ушли оттуда^60, вот тогда он снова отрядил вперед этого человека, поручив ему обманывать вас, так как опасался, как бы вы не заметили, что он действует на руку фиванцам, и как бы тогда дело снова не затянулось у него на долгое время, как бы не началась война и не вышло проволочки, если бы фокидяне стали защищаться, а вы пошли им на помощь. Но он хотел все подчинить себе, не запылившись^61, как оно и вышло на деле. Итак, если Филиппу удалось обмануть и лакедемонян, и фокидян, пусть это не спасет Эсхина от наказания за все его обманы против вас: справедливость не позволяет этого.

(78) Далее, если он станет говорить, будто потеря фокидян и Пил и всех других областей у нашего государства вознаграждается тем, что остается Херсонес^62, не верьте ему ради Зевса и других богов, граждане судьи, и не допустите наше государство вдобавок ко всем обидам, которые вы претерпели из-за этого посольства, подвергнуться еще и позору после сегодняшней защиты, так как у всех была бы мысль, что в стремлении спасти что-нибудь из своих собственных владений вы пожертвовали спасением своих союзников. Нет, этого вы не сделали; наоборот, уже и тогда, когда был заключен мир и когда Херсонес был в неприкосновенности, фокидяне держались еще в течение целых четырех месяцев^63, но только позднее их погубили лживые речи этого человека, обманувшие вас. (79) Да вот и сейчас, как вы можете убедиться, Херсонесу угрожает бо́льшая опасность, чем тогда. Конечно, когда легче было бы наказать Филиппа за его преступления против Херсонеса – тогда ли, когда еще ни одного из владений там он не успел отнять у нашего государства, или теперь? Я лично думаю, что тогда это было бы много легче. Так как же он остается еще нашим, когда уж устранены какие-либо страхи и опасности для любого, кто бы пожелал на него посягнуть?

(80) Кроме того, как я слышу, Эсхин собирается говорить что-то в таком роде, что удивляется, почему же обвиняет его Демосфен, а не кто-либо из фокидян. В чем тут дело, об этом вам лучше уже наперед услышать от меня. Из фокидских беженцев лучшие и самые порядочные, с моей точки зрения, оказавшись в изгнании и испытав на себе такие бедствия, держат себя тихо, и из них никому не захотелось бы навлечь на себя личную ненависть из-за общественных несчастий; люди же, способные за деньги сделать все, что угодно, не имеют человека, готового им платить^64. (81) Да, я, по крайней мере, никому не дал бы ничего за то, чтобы он выступил здесь вместе со мной и кричал о перенесенных несчастьях: ведь правда и дела сами кричат. Но народ фокидян, конечно, находится в таком тяжелом и жалком положении, что никому и в голову не приходит выступать с обвинением в Афинах по делу об отчетности, но они живут в порабощении и до смерти боятся фиванцев и наемников Филиппа, которых вынуждены содержать, – к тому же расселенные по деревням и разоруженные. (82) Вот почему вы не позволяйте ему говорить об этом, а лучше требуйте у него доказательства, или что фокидяне не погибли, или что он не обещал им от имени Филиппа пощады. В этом ведь и заключается отчет по посольству: «Что́ тобой достигнуто?», «Что́ ты сообщал в своих докладах?» – Сообщал правду, будь спокоен; сообщал ложь, казнись. А если здесь нет фокидян, что́ же из этого? Ведь это ты, я полагаю, постарался как мог довести их до такого состояния, что они не в силах ни помогать друзьям, ни обороняться сами от врагов.

(83) Конечно, нетрудно показать, что, помимо стыда и позора от всего случившегося, нашему государству вследствие этого отовсюду стали угрожать еще и большие опасности. Кто же из вас в самом деле не знает, что благодаря фокидской войне и тому, что фокидяне держали под своей властью Пилы, нам обеспечивалась безопасность со стороны фиванцев, да и Филиппу никогда не было возможности пройти ни в Пелопоннес, ни в Эвбею, ни в Аттику?65 (84) И вот этой именно безопасностью, которая обеспечивалась государству местоположением и самым ходом дел, вы пожертвовали, поверив обманам и лживым речам вот их; ее, подкрепленную оружием, непрерывной войной, крупными государствами союзников и обширностью страны, вы спокойно позволили сокрушить. Не оправдалась ваша прежняя посылка помощи в Пилы^66, которая обошлась вам более чем в двести талантов^67, если подсчитаете частные расходы самих воинов, отправлявшихся в поход; не оправдались и расчеты на наказание фиванцев. (85) Но как ни много ужасных дел совершил вот он, служа Филиппу, послушайте, что́ является поистине величайшим оскорблением для нашего государства и всех вас: это – то, что, хотя Филипп с самого же начала задумал действовать по отношению к фиванцам именно так, как потом и действовал, этот человек давал вам совершенно превратные сведения о положении дел и, заставив вас явно выказать перед всеми ваше нежелание, тем самым возбудил против вас еще бо́льшую враждебность со стороны фиванцев, к Филиппу же их признательность. Ну, разве мог кто-нибудь проявить более оскорбительное отношение к вам?

(86) Возьми же теперь псефисму Диофанта и псефисму Каллисфена^68; из них вы узнаете, что, когда вы выполняли свой долг, вы сами находили нужным устраивать у себя жертвоприношения в честь этого и удостаивались похвал от других; когда же были обмануты этими людьми, вам приходилось свозить детей и женщин из деревень и выносить псефисмы о жертвоприношениях на Гераклиях^69 в стенах города, несмотря на мир. Поэтому мне удивительно будет, если вы отпустите безнаказанным такого человека, который не дал вам возможности даже богов почитать по обычаю отцов. Читай псефисму.

(Псефисма)

Эта псефисма, граждане афинские, была тогда достойна ваших действий. Читай теперь следующую.

(Псефисма)

(87) Вот какую псефисму вы приняли по милости этих людей, хотя ни в самом начале, когда только что заключили мир и союз, не имели в виду ничего подобного, ни позднее, когда согласились добавить в договоре слова: «и с его потомками», но вы были уверены, что благодаря им получите какие-то необыкновенные блага. Но, конечно, вы все знаете, сколько раз и после этого у вас поднималась тревога, когда вы слышали, что войско Филиппа или его наемники появлялись у Порфма или у Мегар^70. Значит, нельзя раздумывать и предаваться беспечности, если Филипп еще не вступил в Аттику, но нужно представлять себе, не по вине ли этих людей у него явилась возможность действовать так в любое время, когда только пожелает, и эту опасность надо постоянно иметь в виду, а виновника, устроившего ему такую возможность, надо ненавидеть и преследовать мщением.

(88) Затем, как мне известно, Эсхин думает уклониться от прямого ответа на предъявленные ему обвинения и, чтобы отвести вас возможно дальше от своих действий, будет распространяться о том, какие великие блага приносит всем людям мир и, наоборот, какие бедствия – война, и вообще он рассчитывает произносить славословие в честь мира и таким способом повести свою защиту^71. Но и это говорит против него. Если то, что для всех остальных служит источником благополучия, для нас оказалось причиной таких огромных хлопот и беспокойств, в чем же следует искать объяснение этого, как не в том, что прекрасное по своей сущности дело они, получив взятки, обратили во зло? (89) – «Как же так? – скажет, пожалуй, он, – а триста триер и снаряжение для них и денежные средства разве не остаются у нас и не будут оставаться в запасе благодаря миру?» – На это вы должны возражать, что и у Филиппа состояние значительно улучшилось благодаря миру – вследствие заготовок вооружения, расширения границ, возрастания доходов, которые у него достигли больших размеров. – «Однако есть и у нас кое-какие улучшения», – скажут мне. (90) – Есть, конечно, но что касается руководства делами, особенно отношениями с союзниками, благодаря которому все люди обеспечивают благоприятные условия или для самих себя, или для более сильных, то у нас оно распродано этими людьми и оттого пришло в полный упадок и ослаблено, у него же стало грозным и значительно более сильным. Таким образом, если у Филиппа обе стороны возросли по милости этих людей – и число союзников, и количество доходов, то несправедливо у нас, вместо всего распроданного ими самими, ставить в счет то, что и так принадлежало бы нам после мира. Ведь одно вовсе не явилось у нас на место другого, – совсем нет, – но одно было бы у нас и так, а другое было бы добавлением к этому, если бы не они.

(91) Вообще же, граждане афинские, вы можете сказать, что хотя и много ужасных несчастий произошло с нашим государством, но раз тут не было никакой вины со стороны Эсхина, то одинаково несправедливо было бы обращать свой гнев на него, но равным образом и в том случае, когда какое-нибудь необходимое дело исполнено стараниями другого человека, не следует ради этого оправдывать его. Нет, рассмотрите хорошенько, в каких делах был повинен он, и тогда либо воздавайте ему благодарность, если он будет ее заслуживать, либо, наоборот, подвергайте его своему гневу, если будете находить нужным. (92) Значит, как же вы сможете разобраться в этом по справедливости? Лишь при том условии, если вы не будете позволять, чтобы он мешал в одно сразу все дела – преступления военачальников, войну против Филиппа, блага мира, но если будете каждый вопрос рассматривать отдельно. Например, – была у нас война с Филиппом? – Была. Обвиняет кто-нибудь в этом Эсхина? Хочет ли кто-нибудь обвинять его за то, что делалось на войне? – Никто. Стало быть, такое обвинение отпадает, и ему ни к чему говорить об этом. Ведь именно по спорным вопросам подсудимому нужно представлять свидетелей и приводить доказательства, а не обманывать судей, оправдываясь в том, что всеми согласно признается. Вот так и ты, – не говори ничего про войну, так как за нее тебя никто не обвиняет. (93) Позднее некоторые стали убеждать нас заключить мир. Мы согласились, отправили послов. Эти люди привезли сюда уполномоченных для заключения мира. Опять-таки и тут, ставит ли это кто-нибудь в вину Эсхину? Утверждает ли кто-нибудь, что именно он предложил заключить мир, или что он виноват, раз привез сюда уполномоченных? – Нет, ни один человек. Стало быть, и о том, что государство заключило мир, ему тоже нет никакой надобности говорить, так как здесь не его вина. (94) Кто-нибудь, пожалуй, спросит меня: «Что же в таком случае ты, милый человек, имеешь в виду, с чего же начинаешь свое обвинение?» – С того времени, граждане афинские, как он выступил на собрании, когда вы обсуждали вопрос не о том, заключать мир или нет (это было уже решено), а о том, каковы должны быть условия мира; он возражал тогда ораторам, отстаивавшим справедливые условия; получив взятку, он поддержал письменное предложение подкупленного оратора^72, а после этого, выбранный для принятия присяги, он не выполнил ничего из ваших поручений, но погубил союзников, уцелевших во время войны, и, наконец, он наговорил вам столько всякой лжи, сколько не говорил ни один человек ни раньше, ни после. А именно, в самом начале, еще до того, как Филипп завязал переговоры относительно мира, Ктесифонт и Аристодем^73 сделали первые попытки обмана; когда же наступило время для выполнения дела, они передали его Филократу и вот этому человеку, а они приняв на себя поручение, уже окончательно погубили все. (95) И вот теперь, когда приходится давать отчет и отвечать за свои дела, он, вероятно, как настоящий злодей, богоненавистный и… писарь^74, будет оправдываться, словно его судят за заключение мира, конечно, не затем, чтобы представить отчет не только по предъявленному обвинению, но и по многим другим делам – это было бы безумием, – нет, он видит, что во всех его действиях доброго нет ничего, но одни только преступления, оправдание же ссылкой на мир, неуместное само по себе, скрашивается, по крайней мере, благородным названием. (96) Вот я и боюсь, граждане афинские, боюсь, не упускаем ли мы из виду, что за этот мир мы, как должники, расплачиваемся слишком дорогой ценой^75. Ведь то, что обеспечивало миру незыблемость и прочность, они именно и предали – фокидян и Пилы. Конечно, не благодаря Эсхину мы первоначально заключили мир, и, хоть, может быть, и странно то, что я думаю сказать, но весьма верно. Именно, кто в самом деле радуется миру, тот должен благодарить за него военачальников, которых все обвиняют, потому что, если бы они воевали так, как вам хотелось, тогда про мир вы даже и слушать не стали бы. (97) Так вот мир состоялся благодаря им, а опасным, неустойчивым и неверным он стал вследствие взяточничества вот этих. Итак, не давайте, не давайте ему говорить о мире, а заставьте обратиться к объяснениям его действий. Ведь Эсхин судится не за заключение мира, – нет! – но мир опозорен из-за Эсхина. Дело вот в чем: если бы вы заключили мир, а после заключения его не были ни в чем обмануты и если бы никто из союзников не погиб, тогда кому бы из людей доставил огорчение этот мир, кроме того только, что он оказался бесславным? Правда, и в этом доля вины падает на Эсхина, так как он поддержал Филократа. Однако и от этого дело еще не стало бы непоправимым. Но сейчас, мне кажется, есть много такого, в чем повинен именно он.

(98) Итак, что все это позорно и злосчастно пропало и погублено вот ими, вы все, я думаю, знаете. Я же лично, граждане судьи, настолько далек в этих делах от каких бы то ни было сикофантских придирок, да не требую их и от вас, что, если несчастья произошли вследствие неловкости Эсхина, по его простодушию или вообще по какому-нибудь недоразумению с его стороны, я сам готов согласиться на его оправдание и вам советую то же самое. (99) Однако никакое оправдание такого рода не приложимо к государственной деятельности и не может быть справедливым. Ведь ни от кого вы не требуете и никого не заставляете заниматься государственными делами. Когда же кто-нибудь придет к убеждению в наличии у себя таких способностей и обратится к занятию государственными делами, вы, как подобает честным и благородным людям, принимаете его сочувственно и без всякого недоброжелательства, даже избираете на должности и поручаете ему ваши дела. (100) Тогда, если он сумеет успешно справиться со своим делом, он будет пользоваться почетом и будет в этом отношении выделяться перед большинством людей; а в случае неудачи разве он станет прибегать к отговоркам и уверткам? Нет, это будет несправедливо, так как ни погибшим союзникам, ни их детям и женам, ни кому бы то ни было другому не будет никакого удовлетворения от того, что по моей, если не сказать «по его» неловкости их постигло такое несчастье. Конечно, нет! (101) Но все-таки, хоть это – ужасные и из ряду вон выходящие дела, простите их Эсхину, если увидите, что он совершил их по простодушию или вообще по какому-нибудь недоразумению. Зато, если окажется, что он совершил их по своей негодности, так как получил деньги и подарки, и если вина его ясно подтвердится самими делами, тогда – самое лучшее, если возможно, – казните его^76 или, в противном случае, оставьте его живым в назидание всем остальным. Так вот рассматривайте же сами по себе, насколько будут справедливы наши доказательства.

(102) Таким образом, если вот этот Эсхин не продал себя и не обманывал вас сознательно, только одно из двух могло заставить его произносить перед вами свои речи о фокидянах, о Феспиях и об Эвбее – или то, что он слышал определенно, как Филипп обещал так действовать и выполнить свое слово, или, если дело было не в этом, тогда причина может быть в том, что он был обольщен и обманут его любезным обращением во всех других случаях и потому сам ожидал от него того же. Помимо этих, не может быть никаких других причин. (103) И в том, и в другом случае он должен более кого бы то ни было на свете ненавидеть Филиппа. Почему? Да потому, что именно из-за него у Эсхина во всем получились самые ужасные и позорные последствия. Он вас обманул, сам опозорен, и все считают его заслуживающим смерти. Он под судом. И если бы дело шло обычным порядком, он давно бы был привлечен по исангелии^77. Но вот по вашему благодушию и снисходительности он дает только отчет, да и то лишь тогда, когда ему это угодно. (104–109) Так слыхал ли кто-нибудь из вас, чтобы Эсхин хоть слово сказал в обвинение против Филиппа? Да что? Видал ли кто-нибудь, чтоб он изобличал его или говорил что-нибудь против него? – Нет, никто! Наоборот, скорее все афиняне обвиняют Филиппа – каждый, кому придется, причем обвиняют всегда в таких делах, в которых сами не претерпели никакой обиды, – разумеется, частным образом. Я же лично ожидал услыхать от него, если бы он не продал себя, заявление в таком роде: «Граждане афинские, делайте со мною, что хотите. Да, я поверил, был введен в обман, сделал ошибку, признаюсь в этом. Что же касается того человека, так остерегайтесь его, граждане афинские: он человек вероломный, обманщик бесчестный. Разве не видите, что он сделал со мной, как меня обманул?» Но таких речей я не слыхал от него никогда, да и вы тоже. (110) Почему? Да те речи он говорил вовсе не потому, что был введен в заблуждение или был обманут, а потому, что отдал себя внаймы и получил деньги; просто он предал все дело тому человеку; он стал «прекрасным и добрым»78 и честным… наемником того человека, но в качестве посла и гражданина по отношению к вам – предателем и потому заслуживает по справедливости не один раз, а трижды быть казненным.

(111) Впрочем, это не единственные данные, из которых видно, что все он говорил за деньги: недавно^79 приходили к нам фессалийцы и вместе с ними послы Филиппа, выражая пожелание, чтобы вы подали голос за избрание Филиппа в амфиктионы. Так кому же тогда более всех людей подобало возражать против этого? Конечно, вот этому Эсхину. Почему? – Потому, что его именно сообщениям, сделанным перед вами, – были противоположны действия Филиппа. (112) Эсхин говорил, что Филипп собирается восстановить Феспии и Платеи и не имеет в виду губить фокидян, зато хочет смирить спесь фиванцев; Филипп же, наоборот, фиванцев сделал более сильными, чем следовало, а фокидян погубил совершенно, Феспий и Платей не восстановил и вдобавок ко всему прочему поработил^80 Орхомен и Коронею. Разве может быть большее противоречие в делах? Да, Эсхин не возражал, рта не раскрыл, ни слова не промолвил против этого. (113) И ужас еще не в этом, хотя и это ужасно. Нет, он еще поддержал предложение фессалийцев – единственный из всех людей в нашем государстве. А ведь этого не посмел сделать даже Филократ при всей его мерзости; а вот у него – у Эсхина хватило смелости. Когда вы шумом выражали негодование и не хотели его слушать, он, сходя с трибуны, чтобы показать себя перед присутствовавшими тут послами Филиппа, заявил, что много здесь шумящих, да мало людей, готовых, когда нужно, идти в поход (вы помните, конечно, это), – сам он, надо полагать, замечательный воин^81, о Зевс!

(114) Кроме того, если бы ни о ком из послов у нас не было данных, свидетельствующих, что он что-нибудь получил, и если бы не было возможности всем убедиться воочию, оставалось бы все-таки рассмотреть показания рабов под пыткой и тому подобные доказательства. Но раз Филократ не только много раз признавался в этом перед вами на Собрании народа, но и подтверждал вам наглядно, торгуя пшеницей^82, строя себе дом, заявляя, что поедет в Македонию даже и без вашего избрания, подвозя лес, обменивая открыто золото на столах менял, то, разумеется, Эсхину уж невозможно отрицать, что Филократ получал, раз он же сам признавался и на деле показывал это. (115) Так есть ли хоть один настолько глупый и несчастный человек, который бы, давая возможность наживаться Филократу, а на себя навлекая позор и судебное преследование и к тому же имея полную возможность считаться в ряду людей безупречных, хотел воевать с такими людьми и, примкнув к нему, привлекаться к суду? Я лично такого человека себе не представляю. Но если станете внимательно вглядываться, во всем деле вы, граждане афинские, найдете важные и ясные доказательства того, что Эсхин получил деньги.

(116) Теперь рассмотрите еще одно обстоятельство, которое по времени было последним, но по значению является ничуть не меньшим признаком того, что этот человек продал себя Филиппу. Вы, конечно, знаете, что недавно, когда Гиперид внес исангелию на Филократа, я, выступив, выражал сожаление относительно одного недостатка в этой исангелии, именно, что Филократ один оказывается виновным в стольких тяжелых преступлениях, тогда как остальные девять послов как будто ни в чем не повинны. Я тогда сказал, что, по-моему, это не так, – что сам по себе он ничего не значил бы, если бы не имел кого-нибудь из них в качестве сообщников. (117) – «Так вот, чтобы мне зря не освободить от ответственности и зря не обвинить никого, – сказал я тогда, – но чтобы само дело нашло виновных, а непричастных освободило, пускай любой из них, коли хочет, встанет и, выступив перед вами, заявит, что не имеет отношения к этому делу и не одобряет действий Филократа. Кто так сделает, с того я снимаю всякое подозрение», – сказал я. Это вы, я думаю, помните. Так вот тогда ни один из них не выступил и не заявил о себе. (118) Тут у всех остальных есть какое-нибудь оправдание – у каждого свое: один, оказывается, не подлежал отчетности^83, другого, может быть, и не было налицо, третьему Филократ доводится свояком; только у Эсхина нет никакого объяснения. Нет, он таким образом раз и навсегда продал себя, и не только в прошлых делах он выступал, как наемник, но явно показывает, что и в дальнейшем, если только добьется оправдания теперь, будет действовать против вас в пользу Филиппа, и вот, чтобы ни слова не произнести против него, он не оправдывается, даже когда вы даете ему такую возможность, но предпочитает подвергаться позору, суду и всяким неприятностям у вас, чем сделать что-нибудь неугодное Филиппу. (119) Но что́ же означает близость его с Филократом, эта великая забота о нем? Ведь пусть бы Филократ даже самым отличным образом и с пользой во всех отношениях исполнял обязанности посла, но все-таки, раз он признавал, – а он и действительно признавал, – что нажил от этого посольства деньги, тогда ему, как человеку, который бескорыстно исполнял посольские обязанности, следовало бы избежать и поберечься таких нареканий и свидетельствовать перед всеми о своей честности. Однако этого Эсхин не сделал. Разве это, граждане афинские, не явное доказательство? Разве это не вопиет и не говорит ясно, что Эсхин получил деньги и что он всегда падок на деньги, и притом не по неловкости, не по недоразумению, не по случайной ошибке?

(120) «Да кто́ же свидетельствует против меня, – скажет он, – что я будто бы получил подарки?» – Вот оно что замечательно! – Дела, Эсхин, которые достовернее всего на свете, и про них нельзя сказать или обвинить их в том, что они стали такими или иными под чьим-то влиянием или в угоду кому-нибудь, но как именно ты в свое время их совершил, когда предал и погубил людей, такими же они представляются и теперь при рассмотрении. Но не только дела, но ты и сам будешь свидетельствовать против себя. Встань-ка, поближе сюда и ответь мне…84 Ведь конечно, не станешь же ты говорить, что не можешь ничего ответить из-за неопытности. Уж если ты берешь верх, точно в драмах, в новых процессах в качестве обвинителя, да еще без свидетелей в строго распределенный день^85, из этого ясно, что ты человек как нельзя более способный.

(121) Хотя много ужасных дел совершил вот этот Эсхин и притом дел, отличающихся крайней низостью, как, вероятно, и вы сами видите, все-таки ничего нет, на мой взгляд, более ужасного, чем то, о чем мне сейчас предстоит говорить и что должно еще более изобличить его с поличным как взяточника, все решительно продавшего. Так, когда вы уже в третий раз стали снаряжать послов к Филиппу, преисполненные прекрасных и великих надежд под влиянием данных им обещаний, вы избрали и его, и меня, и большинство из прежнего состава. (122) Я тогда тотчас же выступил и, призывая богов, заявил об отказе от избрания и, несмотря на поднятый некоторыми шум и требования, чтобы я шел, я отказался идти. А он остался избранным. Когда же вслед за тем Народное собрание было распущено, эти люди сошлись и стали совещаться, кого им оставить здесь. Дело в том, что тогда вследствие неопределенности положения и неясности дальнейшего на площади собирались кучки людей и велись всевозможные толки. (123) Так вот они, конечно, и боялись, как бы не было вдруг собрано чрезвычайное заседание Народного собрания и как бы тогда вы, услыхав от меня об истинном положении, не постановили каких-нибудь необходимых мер в пользу фокидян, а в таком случае эти дела ускользнули бы из рук Филиппа. Да, стоило вам только принять решение^86 и подать фокидянам некоторую, хотя бы маленькую надежду, они были бы спасены. Ведь если вы не будете обмануты, у Филиппа не было никакой, прямо никакой возможности продержаться там. Хлеба не было в стране, поскольку она оставалась незасеянной из-за войны, и возможности подвоза продовольствия тоже не было вследствие того, что там находились ваши триеры и они господствовали на море, да и городов у фокидян много и их трудно взять в короткое время и без правильной осады: если бы он брал ежедневно по одному городу, так и то их там двадцать два. (124) Вот по всем этим соображениям, чтобы вы ни в чем не изменили того решения, которое приняли, обманутые ими, они и оставили его здесь. Конечно, отказаться без достаточного основания от участия в посольстве было бы неудобно и вызывало бы сильные подозрения. Пошли бы толки: «В чем же дело? Почему ты не идешь теперь и не отправляешься в посольство, когда ожидаются такие большие и замечательные блага, о которых сам недавно оповещал?» А оставаться все-таки нужно было. Как же в таком случае быть? Вот он и прикинулся больным; брат его вместе с врачом Эксекестом пришел в Совет, под присягой заверил там, что он болен, и после этого сам был избран. (125) Когда же дней пять или шесть спустя гибель постигла фокидян и таким образом условие найма было выполнено, как было бы у него и со всяким другим делом, вот тут из Халкиды прибыл вернувшийся с полпути Деркил^87 и доложил вам на заседании Народного собрания, происходившем в Пирее, о разгроме фокидян. Тогда вы, граждане афинские, услыхав об этом, естественно не только были огорчены за них, но и сами встревожились и вынесли псефисму о том, чтобы перевозить женщин и детей из деревень в город, поправлять сторожевые укрепления, укреплять Пирей и жертвоприношения на Гераклиях^88 устраивать в городе. (126) И вот, когда все это происходило и когда такая тревога и такое смятение стояло кругом по городу, тогда этот ученый и искусный в речах, да еще обладающий таким хорошим голосом^89 человек, никем не избранный – ни Советом, ни Народом, отправился в качестве посла к тому, кто совершил эти дела, не считаясь ни со своей болезнью, на которую ссылался тогда под присягой, ни с тем, что вместо него послом был выбран уже другой, ни с тем, что за подобные дела закон определяет в качестве наказания смертную казнь^90, (127) ни с тем, наконец, что, как сам он заявлял, в Фивах объявлена награда за его голову^91, и что, таким образом, теперь, когда фиванцы не только подчинили всю Беотию, но еще и овладели страной фокидян, было крайне опасно отправиться в самые Фивы и прямо в лагерь фиванцев. Но он до такой степени потерял рассудок, всецело поглощенный наживой и получением подарков, что откинул все эти возражения и, ни с чем не считаясь, отправился туда.

(128) И как ни ужасно это дело, гораздо хуже было еще то, что он совершил по прибытии туда. Да, хотя все вы, здесь присутствующие, как и все остальные афиняне, считали участь злополучных фокидян настолько ужасной и жестокой, что не стали посылать ни феоров^92 от лица Совета, ни фесмофетов на праздник Пифий, но отказались от этого спокон веку отправляемого посольства, он, наоборот, отправился на праздник победы и окончания войны, который устраивали с жертвоприношением фиванцы, и Филипп пировал там и участвовал в возлияниях и обетах, возносившихся Филиппом к богам в честь разгрома городов, страны и оружия ваших союзников; вместе с ними он украшал себя венком, вместе с Филиппом пел пеаны^93, вместе с ним выпивал заздравные чаши.

(129) И все эти данные не такого рода, чтобы я мог излагать их как-то по-своему, иначе, чем он. Нет, относительно его отказа, удостоверенного присягой, отмечено у вас в государственных протоколах, хранящихся в храме Матери^94 и находящихся в ведении государственного раба; есть также и псефисма, прямо упоминающая его имя; о том же, что сделал он там, вам дадут свидетельские показания участники посольства и люди, там бывшие, которые рассказывали мне про него. Я-то сам не участвовал с ними в этом посольстве, так как отказался, принеся присягу. (130) Ну-ка прочитай псефисму [и грамоты] и пригласи свидетелей.

(Псефисма*. Грамоты*. Свидетели)

Ну, а ка́к вы думаете, какие моления возносил богам Филипп, когда совершал возлияния, да также и фиванцы? Разве не о том, чтобы боги даровали им самим и союзникам одоление на войне и победу, а сторонникам фокидян противоположное? Вот о чем, стало быть, молил вместе с ними этот человек, и тем самым он накликал проклятие на свое отечество – все это теперь вы должны обратить на его голову!

(131) Итак, он отправился туда вопреки закону, по которому в качестве наказания за такие дела полагается смертная казнь. А придя туда, он совершил, как оказывается, еще новые преступления, заслуживающие тоже несколько смертей. Между тем уже и прежние его деяния и особенно выступления на пользу тех людей в качестве посла достаточны для того, чтобы казнить его по справедливости. Судите же теперь, какова должна быть оценка его вины^95, которая бы по своему значению казалась соответствующей таким проступкам. (132) В самом деле, если с точки зрения государства все вы и весь народ в целом порицаете все последствия этого мира, не хотите принимать участие в делах амфиктионов, возмущаетесь и относитесь с подозрением к Филиппу, считая случившееся нечестивым и ужасным, несправедливым и вредным для вас, то разве вам, граждане афинские, вступившим в здание суда с тем, чтобы рассматривать отчеты по этим делам, и принявшим присягу радеть о благе государства, не позорно теперь оправдать этого человека, виновного во всех наших бедствиях, тем более когда с поличным уличили его в таких делах? (133) Да кто же из остальных сограждан или, лучше сказать, из всех греков по справедливости не осудил бы вас, когда бы видел, как вы, хотя гневаетесь на Филиппа, который в стремлении прекратить войну и добиться мира покупал у продажных людей их содействие – дело все-таки простительное! – в то же время оправдываете вот его, так позорно продавшего ваше дело, несмотря на то, что законы определяют высшую меру наказания тому, кто так поступает?

(134) Затем, может быть, эти люди будут приводить еще и такое возражение, что, если осудите послов, участвовавших в заключении мира, это поведет к началу враждебных отношений с Филиппом. Если оно действительно так, то, как ни внимательно я рассматриваю дело, я не могу найти более важного обвинения против Эсхина. Действительно, если человек, сумевший добиться мира ценой денежных затрат, стал внушать такой страх и сделался столь могущественным, что вы готовы забыть о присяге и о справедливости и думаете только о том, чем бы угодить Филиппу, в таком случае какое же наказание будет достойной карой для виновника этого? (135) Впрочем, все данные, по-моему, говорят за то, что приговор скорее должен быть началом полезной для нас дружбы, и я постараюсь вам это доказать. Вам, конечно, должно быть хорошо известно, что Филипп, граждане афинские, вовсе не умаляет значения вашего государства и предпочел иметь дело с фиванцами, а не с вами, вовсе не потому, чтобы от вас видел меньше пользы, чем от них, но потому, что в таком духе был осведомлен этими людьми, и потому, что слыхал от них такие рассуждения; об этом мне уже и прежде приходилось говорить вам в Народном собрании, и никто из них меня не опроверг. (136) А они говорили, будто народ есть что-то наиболее непонятное и несообразное из всего на свете, непостоянное, точно волна в море, движущееся как придется. Один человек придет, другой уйдет. Никто не заботится и не помнит об общем деле. А Филиппу нужно, чтобы среди вас были у него кое-какие друзья, которые бы все дела исполняли и устраивали не хуже его самого, и если это удастся ему наладить, ему легко будет добиться у вас всего, чего только он хочет. (137) Таким образом, я думаю, если бы он услыхал, что люди, сказавшие ему тогда это, тотчас же по возвращении сюда были засечены на колоде^96, он сделал бы то же самое, что и царь^97. А что сделал тот? Царь был обманут Тимагором^98, так как, дав ему, как говорят, сорок талантов, он потом узнал, что тот у вас казнен и что уж не мог даже сохранить себе жизнь, а тем более исполнить данных ему тогда обещаний; вот тут он и понял, что платил деньги человеку, который сам был не властен над делами. И действительно, он прежде всего в письме опять признал вашим Амфиполь, который до тех пор именовал своим союзником и другом^99. После этого случая он уж никогда не давал никому денег. (138) Так же поступил бы и Филипп, если бы увидел, что кто-нибудь из них понес наказание, и теперь сделает, если увидит это. Но когда он слышит, что они у вас выступают с речами, пользуются почетом, привлекают к суду других, – что ему остается делать? Пускаться ли на большие расходы, когда есть возможность ограничиться меньшими? Охота ли ублажать всех и каждого, когда можно двоих или троих? Да это было бы с его стороны безумием. Ведь и фиванскому государству Филипп взялся помогать не в общественном порядке, – отнюдь нет, – но решился на это от себя лично под влиянием послов. (139) А о том, каким образом оно так произошло, я вам сейчас объясню. Послы из Фив пришли к нему тогда же, когда находились там от вашего имени и мы. Филипп хотел было дать им деньги и даже, как рассказывали, весьма крупные. Фиванские послы не польстились на деньги, не взяли их. Потом, во время одного жертвоприношения, на пиру за вином, любезничая с ними, Филипп давал им много разных заздравных подарков^100, например пленников и тому подобное, наконец, серебряные и золотые чаши. Те отклоняли все подарки и никак не хотели уронить себя. (140) Наконец, Филон, один из послов, сказал такую речь, граждане афинские, которую достойно было бы сказать не от имени фиванцев, а от имени вас самих. Именно, он говорил о том, что рад и доволен, видя, как благородно и любезно относится к ним Филипп; они со своей стороны и без его подарков относятся к нему, как друзья и гости, а вот насчет тех дел их государства, которыми оно теперь так занято, они хотели бы, чтобы к ним он проявил свою любезность и сделал что-нибудь достойное себя самого и фиванцев; вместе с тем они выражали согласие, что в таком случае и государство в целом, и сами они будут оказывать ему содействие. (141) И вот посмотрите, что́ из этого вышло для фиванцев и какие последствия это имело для них, и поглядите на самом деле, что значит не продавать дел своего государства. Во-первых, наступил мир в такое время для них самих, когда они находились в трудном положении; жестоко страдали от войны и терпели поражения; затем врагов их фокидян постигла полная гибель, а укрепления и города их все подверглись уничтожению. Да только ли это? Нет, фиванцам достались еще Орхомен, Коронея, Корсия, Тильфосейское укрепление^101, и они могли взять сколько хотят земли в стране фокидян. (142) Вот что таким образом пришлось на долю фиванцев благодаря миру, а на большее они и не могли, конечно, рассчитывать; а что́ досталось послам фиванским? – Ничего, кроме славы, что они оказались виновниками таких благ для отечества. А это дело, граждане афинские, прекрасно и благородно с точки зрения добродетели и славы – всего того, что вот они продали за деньги. Так сравним теперь, что́ же получило благодаря миру афинское государство и что́ афинские послы, и смотрите, похоже ли полученное государством на то, что получили они сами. (143) Оказывается, государству пришлось отступиться от всего – и от своих владений, и от союзников; пришлось дать присягу Филиппу, что в случае, если даже кто-нибудь другой направится туда, желая их спасти, вы не допустите этого и всякого, желающего передать их вам, будете считать за врага и неприятеля, а кто отнимет, того – за союзника и друга. (144) Таковы те условия, которые поддержал Эсхин, а письменно предложил сообщник его Филократ. И хотя на первом заседании мне удалось одержать верх и даже я убедил вас утвердить постановление союзников и пригласить послов Филиппа^102, все-таки Эсхин оттянул дело до следующего дня и на другой день убедил принять предложение Филократа, в котором значилось и это, и много других, еще более возмутительных условий. (145) Таким образом, для государства получились от заключения мира такие последствия, позорнее которых нелегко и найти. Ну, а что получилось для послов, устроивших это? Я уж молчу о всем том, что вы видели сами, – о домах, о лесе, о пшенице; скажу только о поместьях в стране погибших союзников и о многочисленных земельных угодьях, которые Филократу приносят талант дохода, а вот ему тридцать мин^103. (146) Но разве не ужасно, граждане афинские, и не возмутительно, что несчастья ваших союзников стали источником доходов для ваших послов и что мир, который для пославшего их государства стал причиной гибели союзников и потери владений и позором вместо славы, этот же самый мир для членов посольства, устроивших его в ущерб нашему государству, стал источником доходов, благополучия, владений, богатства вместо крайней нужды? А в доказательство того, что я говорю чистую правду, пригласи-ка олинфских свидетелей^104.

(Свидетели)

(147) Я не удивлюсь, если он осмелится говорить что-нибудь и в таком роде, будто невозможно было заключить мир почетный и такой, какой соответствовал бы моим желаниям, раз наши военачальники плохо вели войну. Если он будет это говорить, не забудьте спросить его, ради богов: разве он отправлялся послом из какого-нибудь другого, а не из нашего именно государства. Если он скажет, что из другого и притом из такого, которое – будет он говорить – одержало победу на войне и имеет порядочных военачальников, значит, он по заслугам получил деньги; если же именно из нашего, тогда с какой же стати он, как оказывается, получил подарки, хотя условия мира были таковы, что государство, пославшее его, само отказалось от своих собственных владений? Ведь конечно, если бы дело шло о справедливости, тогда и задачи как у пославшего государства, так и у его послов должны были бы быть одни и те же. (148) Кроме того, граждане судьи, примите во внимание еще вот что. Кто́ и кого, по вашему мнению, больше побеждал в эту войну – фокидяне ли фиванцев, или Филипп вас? Я лично хорошо знаю, что фокидяне фиванцев. По крайней мере, они занимали Орхомен, Коронею и Тильфосейскую крепость и захватили их отряд в Неонах, перебили двести семьдесят воинов при Гедилее^105 и воздвигли там трофей, побеждали в конных боях, – словом, целая Илиада^106 напастей окружала фиванцев. (149) С вами же ничего такого ни прежде не бывало, ни впредь, дай бог, не будет; самым же главным недостатком у вас в войне с Филиппом было то, что вы не могли вредить ему в такой мере, как бы хотели; сами же вы от такой опасности были вполне обеспечены. Так почему же выходит так, что от одного и того же мира фиванцам, несмотря на такие поражения на войне, удалось не только удержать свое, но вдобавок еще присоединить и владения их врагов, тогда как вам, афинянам, пришлось в условиях мира потерять и те владения, которые сохранялись войной?107 А все потому, что их достояния послы не продавали, ваше же эти люди продали. *«Нет, клянусь Зевсом, – скажет, пожалуй, он, – причина в том, что наши союзники уже истощили свои силы из-за войны…*»108. Что дело было именно так, вы еще лучше узна́ете из дальнейшего моего рассказа.

(150) Действительно, когда закончились обсуждения этого Филократова мира, за который высказался и Эсхин, послы Филиппа удовольствовались лишь тем, что приняли нашу присягу (до сих пор в событиях пока еще не было ничего непоправимого, только самый мир был позорный и недостойный нашего государства; но зато нам предстояло получить удивительные блага!); тогда я выражал пожелание и говорил им, что надо как можно скорее плыть к Геллеспонту, не упускать из рук дела и не давать Филиппу возможности за это время захватить никакого из расположенных там мест. (151) Я хорошо знал, что сто́ит только при переходе от войны к мирному положению оставить какое-нибудь место без внимания, как такие беспечные люди и лишаются всех таких мест; никто в самом деле, раз согласился заключить мир ради общего блага, никогда не захочет потом воевать из-за каких-нибудь забытых с самого начала местечек, но они достаются обычно тем, кто успеет захватить их раньше. А кроме того, у меня был еще и такой расчет, что, если мы поедем туда, это будет весьма полезно для нашего государства по двум соображениям. Именно, при условии, если мы сами будем находиться там и приведем его к присяге согласно псефисме, ему придется или вернуть захваченные им владения нашего государства и воздержаться от дальнейших захватов, (152) или, в случае невыполнения им нашего требования, мы сейчас же уведомим вас здесь об этом, и тогда вы, увидав на тех отдаленных и менее важных случаях его захватнические стремления и вероломство, не оставите без должного внимания здешних, близких к нам и особенно важных дел – я имею в виду фокидян и Пилы. Если он не успеет захватить этих мест и если вы не будете обмануты, все дела у вас будут в безопасности и ему придется добровольно удовлетворить справедливость. (153) И я предполагал, что естественно все так и будет. Действительно, если бы фокидяне и теперь оставались целы, как прежде, и занимали Пилы, Филипп никакими угрозами не мог бы заставить вас хоть сколько-нибудь поступиться справедливостью: он не мог бы пройти в Аттику ни сухим путем, ни по морю, победив силою флота^109; наоборот, вы в случае нарушения им права могли бы тотчас же запереть рынки и, доведя его до истощения в деньгах и во всем остальном, поставили бы снова в осадное положение, так что именно он оказался бы в рабской зависимости от преимуществ мира, а не вы. (154) И что это все я не придумываю и не приписываю себе теперь только после всего случившегося, но уже в то время сразу же понял и предвидел в отношении вас и говорил об этом им, вы узна́ете вот по каким данным. Когда уже более не оставалось на очереди ни одного заседания Народного собрания, так как все очередные^110 прошли, а послы все еще не уезжали и оставались здесь, я в качестве члена Совета, поскольку Народ уполномочил на это Совет, внес письменно псефисму, чтобы они выезжали немедленно и чтобы стратег Проксен доставил их в те места, где, по его сведениям, будет находиться Филипп, – я написал это точно такими словами, как сейчас передаю. Возьми-ка и прочитай эту псефисму.

(Псефисма)

(155) Итак, отсюда я проводил их тогда вот так, против их желания, как вы ясно узнаете по их дальнейшему образу действий. Когда же мы прибыли в Орей^111 и там встретились с Проксеном, эти люди, не пожелав ехать морем и исполнять полученные приказания, отправились окружным путем, и таким образом, чтобы только доехать до Македонии, мы потратили двадцать три дня. А все остальные дни мы просидели в Пелле вплоть до возвращения Филиппа, – в общем вместе с днями, проведенным в дороге, целых пятьдесят дней. (156) А тем временем Филипп захватывал и подчинял себе одно за другим – Дориск, Фракию, область укреплений^112, Святую гору – вообще все – в условиях мира, пользуясь перемирием, хотя я много раз заявлял и постоянно твердил, сначала как бы только доводя свой взгляд до общего сведения, затем как бы разъясняя неосведомленным, наконец, уже без всякого стеснения, обращаясь к ним как к людям, продавшим себя и самым бессовестным. (157) А возражал против этого открыто и противился всему, что я говорил и что было постановлено вами, именно вот он. Ну, а насчет того, все ли послы были согласны с ним, это вы сейчас узна́ете. Я пока еще совсем не касаюсь личностей и никого не обвиняю непосредственно, и нет надобности ни от кого из них требовать, чтобы он показывал свою честность сегодня; нужно, чтобы каждый сделал это по собственному почину и показал свою непричастность к преступлениям^113. Что дела были позорны и ужасны и велись не бескорыстно, это вы все уже видели. А кто были в них соучастниками, покажет само дело.

(158) «Но, – скажут, – клянусь Зевсом, за это время они приняли присягу от союзников или выполнили вообще все дела, какие следовало». Ничуть не бывало; но проведя в отъезде целых три месяца^114 и получив от вас тысячу драхм путевых^115, они не приняли присяги ни от одного из государств ни по дороге туда, ни на обратном пути сюда, а принятие присяги состоялось в гостинице, что перед храмом Диоскуров (кто из вас бывал в Ферах^116, тот знает место, о котором я говорю), тогда, когда Филипп уже направлялся сюда с войском, – в позорной, граждане афинские, и недостойной вас обстановке. (159) Зато Филипп, должно быть, придавал особенно большое значение тому, что дело происходило таким порядком. Именно, ввиду того, что в мирном договоре нельзя было написать так, как пытались эти люди: «за исключением галейцев и фокидян», то, по вашему настоянию, Филократ был вынужден это вычеркнуть и написать прямо: «афиняне и союзники афинян»117. Однако Филипп не хотел, чтобы хоть кто-либо из его союзников принес присягу в таком виде, так как никто из них тогда не принял бы участия с ним вместе в походе против ваших владений, занятых теперь им, но все стали бы отговариваться присягой; (160) с другой стороны, он не хотел и того, чтобы они оказались свидетелями обещаний, которые он давал, добиваясь мира^118; вместе с тем он не хотел показать и того, что, значит, не афинское государство является побежденным на войне, а что Филипп сам желает мира и дает щедрые обещания афинянам, лишь бы добиться мира. И вот для того именно, чтобы ясно не обнаружилась справедливость моих слов, он и решил никуда не пропускать наших послов. А эти люди всячески угодничали перед ним, стараясь отличиться и изощряясь в лести перед ним. (161) Но раз только станут раскрываться все их тогдашние дела, – что они попусту потратили время, что упустили дела во Фракии, что не выполнили ни одного из ваших постановлений и нисколько не считались с вашей пользой, что давали сюда лживые сообщения, – тогда разве возможно ему найти оправдание у судей, если они в здравом уме и хотят соблюдать присягу? И все-таки в доказательство справедливости моих слов прочитай прежде всего псефисму, которой возлагалась на нас обязанность привести к присяге^119, затем письмо Филиппа, наконец, псефисму Филократа и постановление народа.

(Псефисма. Письмо. Псефисмы)

(162) Теперь в подтверждение того, что мы могли бы застать Филиппа на Геллеспонте, если бы кое-кто слушался меня и выполнял ваши приказания согласно псефисмам, пригласи в качестве свидетелей людей, бывших там.

(Свидетели)

Прочитай еще и другое свидетельство о том, что отвечал Филипп вот этому Евклиду, прибывшему туда позднее^120.

(Свидетельское показание)

(163) И они не могут даже отрицать того, что все это делали в пользу Филиппа, – об этом послушайте мой рассказ. Когда мы отправлялись в первое посольство для переговоров о мире, вы послали вперед глашатая, чтобы совершить от нашего имени возлияния. Так вот тогда, едва прибыв в Орей, они не стали дожидаться возвращения глашатая, не сделали там никакой остановки, морем переправились в Гал, хотя он был осажден, и далее оттуда, выйдя к осаждавшему его Пармениону, направились через расположение неприятельских войск в Пагасы и так, продолжая путь, встретились в Лариссе с глашатаем^121: вот с какой поспешностью и торопливостью они тогда ехали. (164) А вот теперь, несмотря на то, что был мир и полная безопасность передвижения и от вас было приказание спешить, тут у них не было охоты ни торопиться с ездой, ни плыть морем. Почему же так? Потому, что тогда скорейшее заключение мира было на пользу Филиппу, теперь же ему выгодно было пропустить как можно больше времени до принятия вами у него присяги. (165) А что и сейчас я говорю правду, в доказательство возьми-ка еще и это свидетельское показание.

(Свидетельское показание)

Можно ли найти лучшее доказательство того, что люди действовали всецело на пользу Филиппу, чем вот это? Ведь совершая одинаковое путешествие, они в одном случае, когда нужно было спешить для вашего блага, сидели сложа руки, в другом случае, когда и шагу делать не следовало до прибытия глашатая, они так торопились!

(166) Затем посмотрите, чем каждый из нас предпочитал заниматься во время нашего пребывания там, пока мы сидели в Пелле. Я лично занимался тем, что разыскивал наших пленников и старался их выкупать, тратил на это свои личные деньги и ходатайствовал перед Филиппом об освобождении их за счет подарков, которые он нам предлагал. А что́ все время делал Эсхин, вы сейчас услышите. Какой смысл имело то, что Филипп предлагал деньги всем нам вместе? (167) Объясню, чтобы и оно было вам понятно: этим способом он испытывал всех нас. Каким образом? Пробовал он подсылать каждому в отдельности и предлагал, граждане афинские, даже большие суммы золота. Но так как со стороны кое-кого он потерпел неудачу (про себя самого мне нет надобности говорить, но поступки мои и дела сами это покажут), вот он и рассчитывал, что, если дать всем сообща, то все примут подарки попросту: в таком случае безопасность будет обеспечена для тех, которые продали себя поодиночке, раз мы все сообща хоть в малой степени примем участие в получении подарков. Вот причина, почему давалось это под видом подарков гостям. (168) Но так как я помешал, они опять-таки поделили между собой и их. Филиппу же, после того как я просил обратить эти деньги на выкуп пленных, было неудобно ни назвать их, если бы ответить, что «их получили такой-то и такой-то», ни уклониться от такого расхода^122. Вот он и согласился, но отложил исполнение, сказав, что отошлет их на Панафинеи^123. Читай показание Аполлофана, а затем остальных, кто там были.

(Свидетельское показание)

(169) Давайте же я расскажу вам и о том, сколько пленных я сам выкупил. Да, за то время, пока мы находились в Пелле еще до прибытия Филиппа, некоторые из пленников, отпущенные на поруки, разуверившись, как мне кажется, в том, чтобы мне удалось убедить на этот счет Филиппа, заявили о своем желании самим выкупиться и не быть нисколько обязанными Филиппу. Они брали у меня взаймы деньги, кто три, кто пять мин, – каждый по мере того, сколько ему требовалось для выкупа. (170) Когда затем Филипп согласился отпустить остальных, я созвал тех, кому дал денег взаймы, и напомнив им, как было дело, чтобы у них не сложилось впечатления, будто они остались в проигрыше из-за торопливости и при всей своей бедности выкупились на свои собственные средства, тогда как остальные рассчитывают получить освобождение от Филиппа, я отдал им в подарок выкупные. В доказательство, что я говорю вам правду, прочитай-ка вот эти свидетельские показания.

(Свидетельские показания)

(171) Итак, вот сколько денег я потратил и отдал в подарок нашим гражданам, оказавшимся в беде. Но этот человек, может быть, станет сейчас же говорить вам: «Как же ты, Демосфен, раз уже из моей поддержки Филократа, как ты говоришь, убедился, что наша деятельность не ведет ни к чему хорошему, все-таки участвовал в новом посольстве для принятия присяги и не отказался с клятвенным заверением?» Но я, как вы должны помнить, договорился с теми, для которых выхлопотал освобождение, что привезу выкупные деньги и по мере сил постараюсь их спасти^124. (172) Ужасно было бы оказаться обманщиком и оставить без помощи людей в несчастном положении, своих сограждан. А если бы я отказался под присягой, было бы крайне неприлично да и небезопасно путешествовать туда в качестве частного лица. Ведь конечно, не будь у меня желания спасти тех людей, тогда совсем пропади я пропадом, если бы отправился в посольство вместе с ними, да еще захватив с собой весьма большие деньги. Вот доказательство: в третье посольство, хоть вы дважды меня избирали, я дважды под присягой отказался^125. Да и в то путешествие я все время действовал против них. (173) И все дела во время посольства, которые я вел вполне самостоятельно, шли у вас вот так; те же, в которых одерживали верх они, имея за собой большинство, все потеряны. А между тем и все остальные могли бы кончиться одинаково успешно, как и те, если бы кое-кто слушался меня. Ведь не настолько же я жалкий и безумный человек, чтобы, с одной стороны, ради славы в ваших глазах давать свои деньги, видя, как другие получают, и, с другой стороны, чтобы не сочувствовать осуществлению таких дел, которые могли бы быть выполнены без всяких затрат и всему государству принести гораздо больше пользы. Разумеется, я не таков, граждане афинские. Но, как видно, эти люди были сильнее меня.

(174) Ну, а теперь для сравнения с этим поглядите, что́ сделано им и что Филократом. Все будет яснее, если сопоставлять одни дела с другими. Эти люди, прежде всего, исключили из условий мира фокидян, галейцев и Керсоблепта вопреки псефисме и не считаясь с тем, что сами же говорили вам^126. Затем они принялись искажать и нарушать псефисму, на основании которой мы пришли туда в качестве послов^127. Потом они вписали кардийцев под видом союзников Филиппа^128, отказались послать вам письмо, которое я написал, и послали свое, в котором сами не написали ни слова правды. (175) Наконец, вот этот благородный человек заявил, будто я обещал Филиппу низвергнуть у вас демократический строй, так как я порицал их действия, не только считая их позорными, но и боясь из-за них сам быть осужденным заодно с ними, а между тем сам он все время не переставал частным образом встречаться с Филиппом. Не говорю уж про все другое, но вот однажды в Ферах Деркил – вовсе не я! – вместе с моим рабом, который здесь, перед вами, целую ночь караулили его. Захватив его, когда он выходил из палатки Филиппа, Деркил велел рабу сообщить обо всем виденном мне и запомнить самому. Наконец, этот гнусный и бессовестный человек после нашего отъезда ночь и день оставался у Филиппа^129. (176) В доказательство справедливости моих слов я готов подтвердить их своим свидетельством, дав письменное показание под свою ответственность; я призову также и всех остальных послов каждого отдельно и потребую одного из двух – либо подтвердить своим свидетельством, либо отречься под присягой. Если же они станут отрекаться, я перед вами явно изобличу их в клятвопреступничестве.

(Свидетельское показание)

(177) Итак, вы видели, с какими трудностями и хлопотами сопряжена была у меня все время эта поездка. Представьте себе, действительно, что́ же они делали там, находясь близко от человека, дающего взятки, когда и тут, на глазах у вас, зная, что от вас зависит наградить ли их почестями или, наоборот, наказать их, они делают такие вещи^130.

Теперь я хочу подвести итоги высказанным мной с самого начала обвинениям и показать тем самым, что я выполнил свои обещания, которые давал вам, начиная свою речь. Я показал, что в его сообщениях не было ни слова правды, но что он обманывал вас; при этом я пользовался в качестве свидетельств самими делами, а не словами. (178) Я показал вам, что по его именно вине вы не хотели слушать от меня правду, увлеченные тогда его обещаниями и посулами; что все его советы были совершенно противоположны тем, какие были нужны; что он возражал против условий мира, предложенных союзниками^131, и поддержал предложение Филократа, заставил вас потерять время, отняв тем самым у вас возможность, если бы даже вы и хотели, выступить в Фокиду; совершил во время поездки и еще много других ужасных дел, предал все, продал, получил взятки – словом, не останавливался ни перед какой подлостью. Вот что обещал я вам представить с самого начала^132, и все это я показал. (179) Смотрите же, что было потом. Этот рассказ, который вам предстоит сейчас прослушать, уже совсем прост. Вы присягали решать согласно законам и псефисмам Народа и Совета пятисот. А Эсхин, как оказывается, исполняя обязанности посла, во всем шел против законов, против псефисм, против требований справедливости. Таким образом, он заслуживает осуждения со стороны судей, если только они будут руководствоваться здравым смыслом. Ведь если он ни в чем другом не был виновен, то во всяком случае двух его дел вполне достаточно, чтобы вы присудили его к смерти: он предал Филиппу не только фокидян, но и Фракию. (180) Между тем никто не мог бы указать двух более важных для нашего государства мест на свете, чем Пилы на суше и чем Геллеспонт на море. И вот оба эти места они позорно продали и во вред вам отдали в руки Филиппу. А как велико само по себе, помимо всего прочего, такое преступление – упустить из рук Фракию и ее укрепленные места, об этом можно бы привести тысячи соображений, и нетрудно указать, сколько людей из-за этих мест осуждено на смерть, сколько присуждено к большим денежным взысканиям – Эргофил, Кефисодот, Тимомах, в прежнее время Эргокл, Дионисий и другие^133, но я готов почти сказать, что даже все они вместе взятые причинили меньше вреда нашему государству, чем Эсхин один. (181) Но еще и тогда, граждане афинские, вы по собственному соображению находили меры предосторожности против опасностей и старались их предвидеть. Сейчас же вы смотрите сквозь пальцы на все, что не причиняет вам повседневного беспокойства и не тревожит в данное время, и после этого вы выносите совершенно впустую такие псефисмы: «чтобы Филипп принес присягу также и Керсоблепту», или «не быть ему членом амфиктионии», «восстановить мир». А между тем ни в какой из этих псефисм не было бы надобности, если бы Эсхин согласился ехать морем и исполнять то, что было нужно. Но вот то, что́ можно было спасти, если бы отправиться морем, он погубил, настояв отправиться сухим путем; а то, что́ можно было спасти, если бы сказать правду, он погубил своей ложью.

(182) Он, как я слышал, думает сразу же выразить негодование на то, что ему одному из всех ораторов, выступавших перед народом, придется давать отчет в своих речах^134. Но я со своей стороны не стану говорить о том, что было бы, конечно, естественно всем вообще, кто только говорит что-нибудь, раз он говорит за деньги, нести ответственность за свои слова, но обращаю внимание вот на что: если Эсхин в качестве частного лица сказал какой-нибудь вздор и совершил проступок, не относитесь к этому слишком строго, оставьте его в покое, будьте снисходительны; но если он в качестве посла умышленно обманул вас с корыстной целью, не оставляйте его безнаказанным, не позволяйте ему отговариваться тем, будто он не подлежит ответственности за свои речи. (183) В самом деле, за что́ же вообще должны подлежать ответственности послы, как не за речи? Ведь не триерами, не условиями местности, не гоплитами, не акрополями ведают послы – никто не поручает этого послам, – но речами и сроками. Стало быть, если человек наперед не упустил сроков у государства, на нем нет вины; если упустил, – значит, виновен. Так и относительно речей: если человек все сведения давал правильно или на пользу – да будет оправдан; если же ложь, за деньги и во вред вам – да будет осужден. (184) Нет, ничем нельзя нанести вам большего вреда, чем сообщая ложь. Вот именно, если те люди, у которых государственная деятельность заключается в речах, не будут говорить правду, тогда разве можно спасительно руководить государством? А если оратор, получая подарки, будет свои речи направлять к тому, что выгодно врагам, то разве это не поставит вас еще и в опасное положение? Да и не одинаковым бывает преступление – упустить ли время при олигархии, при тирании или при вашем правлении. Разница немалая. (185) При тех правлениях, как я полагаю, все делается быстро по приказанию^135; у вас же прежде всего обо всем должен выслушать и вынести предварительное решение Совет, да и то не во всякое время, а тогда лишь, когда по расписанию назначен прием глашатаев и посольств^136; затем следует устроить заседание Народного собрания и притом в такой день, когда это положено по законам; наконец, надо еще, чтобы ораторы, вносящие наилучшие предложения, вышли победителями и одержали верх над противниками, возражающими или по неосведомленности, или по недобросовестности. (186) Но и помимо всего этого, когда дело будет решено и вместе с тем выяснится его польза, надо считаться с несостоятельностью большинства и дать ему еще некоторое время, в течение которого люди успели бы запастись всем необходимым для того, чтобы могли выполнить это решение. Следовательно, Эсхин, пропуская эти сроки нашего государственного управления, – такого, каково оно есть, не сроки пропустил – нет! – он просто расстроил все дела нашего государства.

(187) Далее, у всех, желающих вас обманывать, есть готовое возражение: «Да это – смутьяны в государстве; они мешают Филиппу оказать помощь нашему государству»137. Им я не буду ничего возражать, но прочитаю вам письма Филиппа и напомню, при каких обстоятельствах в каждом случае он обманывал вас^138; тогда вам и будет понятно, что обманывая вас, Филипп уже превзошел это пошлое выражение: «сыт по горло»139.

(Письма Филиппа)

(188) Вот так Эсхин, после того как совершил во время посольства много позорных дел, притом всецело направленных во вред вам, повторяет, расхаживая всюду: «А что́ скажешь насчет Демосфена, который обвиняет своих товарищей по посольству?» Да, клянусь Зевсом, я обвиняю, – хочу того или нет, так как в течение всего нашего путешествия я испытал на себе такие происки с твоей стороны, а теперь мне остается на выбор одно из двух – либо самому прослыть за вашего сообщника в делах такого рода, либо выступать с обвинением. (189) Но я утверждаю, что я и не был с тобой товарищем по посольству, что ты, исполняя посольские обязанности, совершил много ужасных дел, я же действовал на благо вот им^140 наилучшим образом. Нет, твоим товарищем в посольстве был Филократ, равно как и ты его, а еще Фринон^141. Все вы стояли заодно, и у всех вас была одна и та же цель. «А где же соль? где стол? где возлияния?»142 – так трагически^143 восклицает он, расхаживая всюду, словно предателями всего этого являются не преступники, а честные люди! (190) Я же знаю, что пританы каждый раз все совместно друг с другом и приносят жертвы, и обедают, и совершают возлияния, и все-таки это не дает основания, чтобы честные подражали негодным, но, если уличат кого-нибудь из своей среды в преступлении, они доводят это до сведения Совета и Народа. Точно так же и члены Совета: они совместно совершают вступительные жертвоприношения^144, совместно участвуют в пирах, в возлияниях и жертвоприношениях; равным образом и стратеги, и, можно сказать, чуть ли не все должностные лица. Но разве на этом основании они предоставляют безнаказанность преступным людям из своей среды? Ничуть не бывало! (191) Леонт обвинял Тимагора^145, хотя в течение четырех лет совместно с ним был послом. Евбул обвинял Фаррека и Смикифа, хотя был их сотрапезником^146; в старину известный Конон обвинял Адиманта, хотя с ним вместе был стратегом^147. Так кто́ же, Эсхин, преступал это общение соли и возлияний – те ли, которые были предателями, нарушителями посольских обязанностей и взяточниками, или те, которые выступали с обвинением? Ясно, что – виновные против возлияний всего отечества в целом^148 – вот так, как ты, а не только возлияний частных.

(192) Я хочу теперь показать вам, что из всех людей, которые когда-либо являлись ко двору Филиппа не только по общественному поручению, но и по частным делам, да и вообще из всех людей – вот они оказываются самыми негодными и подлыми. Чтобы убедиться в этом, послушайте вкратце мой рассказ, хотя он не относится прямо к данному посольству. Так вот, когда Филипп взял Олинф, он стал справлять Олимпии^149 и на это жертвоприношение и всенародное собрание пригласил всех мастеров^150. (193) Угощая их и награждая победителей венками, он спросил вот его, – здесь присутствующего комического актера Сатира^151, почему он один ни о чем не просит – не потому ли, что заметил в нем какой-то недостаток щедрости или нерасположение к себе. На это Сатир, говорят, ответил, что в таких вещах, о которых просят другие, он вовсе не нуждается, а то, о чем он сам хотел бы попросить, Филипп, конечно, легче всего может ему дать и таким образом удовлетворить его желание, но что только он боится, как бы не обмануться в своем расчете. (194) Филипп велел ему говорить и даже пошутил в таком роде, что нет такой вещи, которой бы он не мог сделать. Тогда Сатир сказал, что был у него гостем и другом Аполлофан из Пидны и что, когда Аполлофан погиб, коварно убитый, перепуганные его родственники тайно отправили его дочерей, бывших еще в детском возрасте, в Олинф. «Так вот эти дочери, – продолжал Сатир, – после взятия города оказались пленницами и находятся теперь у тебя, и по возрасту могут уже быть выданы замуж^152. (195) Я и обращаюсь к тебе с просьбой дать их мне. Однако я хочу, чтобы ты выслушал и понял, каково значение для меня твоего подарка, если ты его мне дашь: мне он не принесет никакой прибыли, если я его получу; но я выдам их замуж, дав от себя им еще приданое, и постараюсь не допустить в их положении ничего недостойного нас и отца их». Когда присутствовавшие на пире услыхали это, раздались такие крики и рукоплескания и общее одобрение, что Филипп был несколько смущен и согласился выдать. А между тем названный тут Аполлофан был одним из участников убийства Александра, брата Филиппа^153. (196) Попробуем теперь сопоставить с пиром Сатира другой пир – пир их вот самих, происходивший в Македонии, и посмотрите, насколько близки они и похожи один на другой! Так вот однажды эти люди получили приглашение к Ксенофрону^154, сыну Федима, одного из Тридцати^155, и отправились туда. Но я не пошел. Когда началась попойка, хозяин привел одну олинфскую женщину, красивую на вид, свободную и скромную, как показал ее поступок. (197) Сначала эти люди, должно быть, судя по тому, как мне рассказывал на следующий день Иатрокл^156, просто и спокойно заставляли ее пить и есть лакомства. Но по мере того, как дело шло дальше и головы разгорячались, они стали уже предлагать ей возлечь за стол^157 и даже что-нибудь спеть. Когда женщина была смущена и стала отказываться и не умела им угодить, вот он – Эсхин, а за ним и Фринон назвали это дерзостью и недопустимым, чтобы пленница из числа богоненавистных и проклятых олинфян позволяла себе такое упрямство, и стали кричать: «Позвать раба!», «Подать сюда ремень!» Пришел раб с ременной плетью, и вот, когда пьяных людей, вероятно, и незначительная мелочь могла раздражить, она что-то сказала и залилась слезами; тут раб сорвал с нее хитон и стал хлестать по спине. (198) Вне себя от боли и от такого обращения женщина, вскочив с места, припала к коленям Иатрокла и опрокинула стол. И если бы Иатрокл не отнял ее из их рук, ее забили бы насмерть под пьяную руку: так опасны пьяные выходки вот этой дряни^158. Относительно случая с этой женщиной была речь и в Аркадии на Собрании десяти тысяч^159, да и у вас сообщал Диофант – я потребую, чтобы он теперь подтвердил мои слова в качестве свидетеля; много говорили об этом деле в Фессалии и повсюду.

(199) И вот, зная за собой такие дела, этот нечистый человек посмеет глядеть вам в глаза и будет сейчас своим звонким голосом рассказывать о прежней своей жизни: когда я слышу его слова, мне просто спирает дыхание. А разве не знают присутствующие здесь, что ты первоначально читал книги, прислуживая матери, когда она совершала таинства, и мальчиком вращался на сонмищах и среди пьяных людей?160 (200) Что позднее в качестве подписаря у разных должностных лиц за две – за три драхмы готов был на всякое мошенничество?161 Что, наконец, еще недавно ты бывал очень доволен, если удавалось устроиться на содержание в чужих хорегиях в качестве тритагониста?162 Про какую же жизнь ты будешь рассказывать? Где^163 ты ее прожил? Вот ведь какой оказывается твоя прошлая жизнь! Но что за самоуверенность у него! Он другого человека обвинил в разврате^164. Но не будем пока говорить об этом, а сначала прочитай мне вот эти свидетельские показания.

(Свидетельские показания)

(201) Итак вот сколько и вот каковы, граждане судьи, преступления, в которых установлена его вина перед вами, и какого только злодейства нет среди них! Он и взяточник, и льстец, и заклейменный проклятием, и обманщик, и предатель друзей – словом, в нем сосредоточены все самые ужасные преступления. И все-таки ни в одном из них он не будет оправдываться, да и не сможет привести ни одного справедливого и простого довода в свое оправдание. А те, на которые он, как я слышал, думает ссылаться, очень близки к безумию; впрочем, когда человек вообще, должно быть, ничего справедливого не может сказать, ему приходится пускаться на все ухищрения. (202) Так он, как я слышу, предполагает говорить, будто я сам являлся участником всех дел, в которых обвиняю его^165, будто я сам держался таких же взглядов и действовал заодно с ним и только потом вдруг переменился и выступил обвинителем. Конечно, хотя оправдывать свои действия таким способом несправедливо и недостойно, все-таки это является некоторым обвинением против меня: если я действительно это совершил, я – негодный человек, но дела от того не изменяются к лучшему ни на малость. (203) Однако мне, я думаю, следует показать вам обе вещи: и то, что с его стороны будет ложью, если он станет так говорить, и то, какой должна быть защита, если она имеет в виду справедливость. Справедливая и простая защита имеет в виду доказать или то, что дел, в которых обвиняют, в действительности вовсе не было, или то, что они служат на пользу государству. Но Эсхину не удастся сделать ни того, ни другого. (204) Не может же он, в самом деле, говорить, будто вам выгодна гибель фокидян, занятие Пил Филиппом, усиление фиванцев, пребывание войска его на Эвбее, происки против Мегар, задержка с присягой на соблюдение мира; ведь он тогда сообщал вам как раз противоположное, – что все это для вас полезно и будет выполнено^166. А с другой стороны, ему не удастся убедить вас и в том, будто ничего такого не было, так как вы сами все это видели и хорошо знаете. (205) Стало быть мне остается показать, что я ни в чем не был их соучастником. Так, если вам угодно, я оставлю все другие вопросы, – именно, как я возражал им перед вами, какие имел столкновения с ними во время путешествия, как в течение всего времени оказывал им сопротивление, – и их самих возьму в свидетели того, что мои и их действия тогда были совершенно противоположны и что они получили деньги для действий против вас, между тем как я отказался их взять. Ну так посмотрите же!

(206) Кого бы у нас в государстве вы могли назвать наиболее мерзким и преисполненным наибольшего бесстыдства и высокомерия? Я уверен, что ни один из вас даже по ошибке не назвал бы никого другого, кроме Филократа. А кого бы назвали самым голосистым, способным громче всех сказать во весь голос все, что пожелает? Уверен, что именно его – Эсхина. А кого они называют нерешительным и трусливым перед толпой, я же – осторожным? Это – меня^167. И правда, я никогда еще ни с чем не надоедал вам и не вынуждал вас что-нибудь делать против вашего желания. (207) Итак, на всех заседаниях Народного собрания, когда только заходила речь о них, вы всегда слышали, как я выступал с обвинениями против них, разоблачал их и прямо им в лицо говорил, что они получили деньги и продали все дела нашего государства^168. И никогда еще никто из них, слыша это, не возражал мне, не раскрывал даже рта, не заявлял о своем присутствии. (208) Что́ же за причина, почему самые мерзкие из всех людей в нашем государстве и наиболее голосистые так смолкают предо мной, самым нерешительным из всех и не умеющим никого перекричать? – Потому, что правда сильна и, наоборот, обессиливает людей сознание того, если они продали дело своего государства. Это лишает их свойственной им самоуверенности, связывает им язык, замыкает уста, стесняет дыхание, заставляет молчать. (209) Наконец, вы, наверное, знаете, как недавно в Пирее, когда вы не хотели допустить его в состав посольства^169, он кричал, что подаст на меня исангелию, привлечет к суду и – ах! и – ох! и все такое. Но это есть только начало долгих и многих препирательств и речей, между тем как-то – просто и требует, может быть, всего двух-трех слов, которые мог бы сказать и только вчера купленный раб^170: «Граждане афинские, вот какое в высшей степени ужасное дело: этот человек обвиняет меня в том, в чем сам был соучастником, и говорит, что я брал деньги, хотя и сам брал или делился с другими». (210) Ничего подобного он не говорил, он не промолвил ни слова, и из вас никто не слыхал от него такого; но он произносил только угрозы. Почему? – Потому, что он сознавал за собой такие преступления и был рабом этих слов^171. Таким образом, мысль его не обращалась к ним, но она бежала от них, так как ее преследовало сознание виновности. Бранить же и хулить по другим случаям ничто ему не мешало. (211) Но вот что самое важное из всего, – и это не слова, а дело. Когда я стал справедливо выражать желание, чтобы, как два раза я был послом, так два раза и представить вам отчет, – вот этот самый Эсхин пришел к логистам^172 в сопровождении многих свидетелей и запрещал им вызывать меня в суд, так как я будто бы уже представил отчет и потому не подлежу более отчетности. Не бывало еще такого забавного случая! В чем же тут было дело? По тому первому посольству, по которому никто не предъявлял ему обвинения, он представил отчет прежде, но он никак не хотел являться снова в суд по этому второму, по которому теперь привлекается и во время которого и были совершены все его преступления. (212) А поскольку я дважды являлся на суд, то и ему было необходимо явиться вторично, вот почему он и не допускал вызывать меня. Но этот случай, граждане афинские, ясно наводит вас на двоякую мысль – во-первых, что он сам осудил себя и что, следовательно, теперь ваше благочестие никому из вас не позволяет оправдать его, и, во-вторых, что относительно меня он не скажет ни слова правды, так как, будь у него на это какие-нибудь основания, он, очевидно, тогда же указал бы их и выступил бы с обвинением, а не запрещал бы, клянусь Зевсом, меня вызывать.

(213) В доказательство того, что я говорю правду, пригласи-ка свидетелей этого.

Конечно, если он станет вам бранить меня по какому-нибудь поводу, не имеющему отношения к посольству, у вас, естественно, будет много оснований, чтобы не слушать его. Ведь сегодня суд идет не обо мне, и мне после его слов никто не подольет воды^173. В таком случае разве это не признак того, что у него нет справедливых доводов? Кто же, в самом деле, сам находясь под судом, захотел бы обвинять другого, если бы имел данные для своего оправдания? (214) Кроме того, граждане судьи, имейте в виду еще вот что. Если бы подсудимым был я, а обвинителем выступал вот этот Эсхин и судьей был Филипп, и если бы я, не зная, что сказать в свое оправдание, стал бранить его и пытался чернить его, разве, вы думаете, не возмутился бы Филипп именно потому, что кто-то в его присутствии поносит его благодетелей? Так смотрите, не окажитесь вы слабее Филиппа, но заставляйте Эсхина защищаться по тем делам, в которых он обвиняется. Читай свидетельское показание.

(Свидетельское показание)

(215) Я, таким образом, не зная за собой никакого преступления, почитал своим долгом и представлять отчет, и выполнять все, чего требуют законы, а он – держался противоположной точки зрения. Так что́ же общего между моими и его действиями? Какое же основание есть теперь у него высказывать перед вами такое обвинение, какого он не высказывал никогда прежде? Разумеется, никакого. Но он все-таки будет это говорить, и это, клянусь Зевсом, вполне естественно. Ведь вы, конечно, знаете, что с тех пор как живут люди и существуют суды, никогда еще ни один человек не сознавался сам в преступлении, но обыкновенно преступники ведут себя бесстыдно, запираются, лгут, придумывают отговорки, пускаются на все средства, лишь бы избежать наказания. (216) Вот и сегодня никакая из их хитростей не должна ввести вас в заблуждение, но вам следует рассудить эти дела на основании того, что знаете сами, и не отдавать предпочтения ни моим, ни его словам, ни свидетелям, которых он вам представит, имея Филиппа хорегом^174, таких, которые готовы свидетельствовать о чем угодно, – вы увидите, как охотно они будут показывать в его пользу! – не считайтесь ни с чем этим, как бы красиво и громко ни говорил он и как бы плохо я. (217) Да и не о качествах ораторов или речей^175 предстоит вам сегодня судить, если вы в здравом уме, но вам надо обратить тяготеющий на нас позор за дела, постыдно и ужасно провалившиеся, на виновников, а для этого надо сначала разобраться в их действиях, которые всем вам известны. Что́ же это за действия, которые вам известны и о которых вам нет надобности слышать от нас? (218) Если после заключения мира все пошло так, как они вам обещали^176, если вы признаете, что поддались крайнему малодушию и трусости и что, хотя ни в стране не было врагов, ни с моря никто вас не осаждал и не только никакой вообще опасности не угрожало нашему государству^177, но еще и хлеб вы покупали по дешевой цене и во всех других отношениях чувствовали себя ничуть не хуже, чем теперь, (219) все-таки, поскольку вы уже наперед были осведомлены и наслышались вот от них о том, что ваши союзники должны погибнуть, что фиванцы усилятся, что города во Фракии захватит Филипп, что на Эвбее будут устроены отправные места против вас, – словом, знали, что произойдет все так, как и случилось на самом деле, – если под влиянием всего этого вы охотно пошли на заключение мира, тогда оправдайте Эсхина и поберегитесь вдобавок к такому страшному позору взять на себя еще и клятвопреступничество: ведь тогда, значит, он ни в чем не виноват перед вами, а я сам схожу с ума и потерял голову, когда обвиняю его. (220) Но зато, если в действительности они как раз, наоборот, наговорили много приятного, – будто Филипп дружественно относится к нашему государству, будто он намерен спасти фокидян, обуздать спесь фиванцев, да кроме того, еще готов оказать вам услуги более важные, чем передача Амфиполя, раз только добьется мира, – именно, вернуть вам Эвбею и Ороп, – если они вот так наговорили вам и наобещали все это, а в действительности во всем обманули и обморочили вас и только не отняли у вас Аттику, – тогда осудите их и смотрите, вдобавок ко всем прежним, уже испытанным вами оскорблениям (я уж и не знаю, как иначе назвать это), не внесите с собой в дом еще и проклятие за все распроданное ими за взятки и сами не сделайтесь клятвопреступниками.

(221) Затем, имейте в виду, граждане судьи, еще и то, какой расчет был бы мне брать на себя обвинение их, если они ни в чем не виноваты. Нет, вы никакого не найдете. Разве приятно иметь много врагов? – Нет, это даже небезопасно. Или, может быть, у меня с ним была вражда? – Никакой. Так что же? – «Ты боялся сам за себя и по трусости видел в этом свое спасение», – вот что говорил он, как я слышал. Но ведь ничто мне не угрожало, Эсхин, и за мной не было никакого преступления, как ты ни говори. Да, если он все-таки станет опять это говорить, тогда смотрите, граждане судьи, – раз уж я, не имея за собой никакой вины, все-таки должен был бояться, как бы не погибнуть по их милости^178, тогда какому же наказанию следует подвергнуть их, самих преступников? Значит, дело не в этом. (222) Тогда почему же я тебя обвиняю? Должно быть, клянусь Зевсом, я берусь за дело сикофанта, чтобы получить с тебя деньги. Да не лучше ли было бы мне взять их с Филиппа, который платит большие деньги и не меньше, чем кто бы то ни было из них, и вместе с тем поддерживать дружбу и с Филиппом, и с ними (ведь они были бы, – конечно, были бы со мной друзьями, будь я соучастником одного общего дела; да и сейчас их вражда ко мне вовсе не с отцовских времен, а происходит только от того, что я не принял участия в их делах), а не напрашиваться к ним в долю из их доходов и не быть врагом и тому, и этим? И, выкупая пленников за такие большие деньги на собственный счет, хлопотать, чтобы получить какие-то пустяки от них с позором для себя и ненавистью с их стороны? (223) Нет, дело совсем не в этом, но я докладывал по правде и отказался от взяток во имя справедливости и истины и дальнейшей жизни, рассчитывая, как и некоторые другие у вас, что заслужу почет, будучи сам честным человеком, и что ни на какую корысть не следует мне променять уважение в ваших глазах. А ненавижу я этих людей потому, что наблюдал во время посольства, как они бесчестны и ненавистны богам, и еще потому, что лишился и личных почестей, поскольку вы из-за их взяточничества неодобрительно отнеслись ко всему посольству в целом^179. Сейчас я выступаю с обвинением и являюсь на проверку отчетности, имея в виду дальнейшее. При этом я хочу, чтобы процессом и судом было у вас точно установлено, что мои и их действия были совершенно противоположны^180. (224) И я боюсь – да, боюсь (уж я выскажу вам все, что я думаю), что, пожалуй, тогда вы увлечете в погибель заодно с ним и меня – человека ни в чем тут неповинного, а сейчас проявите чрезмерную слабость. Да, вы, граждане афинские, мне кажется, дошли до полного бессилия, терпеливо ждете несчастья и, видя бедствия других, сами не принимаете мер предосторожности и даже не помышляете о том, что наше государство уже давно идет к гибели многими страшными путями^181. (225) Разве вы не находите это ужасным и нелепым? Да, если я и предполагал о некоторых вещах молчать, то теперь я чувствую себя вынужденным говорить. – Вы, конечно, знаете присутствующего здесь Пифокла, сына Пифодора^182. С ним у меня были самые прекрасные отношения, и до сего дня между мною и им не бывало никаких недоразумений. Но вот теперь, после того как он побывал у Филиппа, он при встрече со мной сторонится от меня и, если по необходимости придется где-нибудь сойтись, сейчас же отскакивает, чтобы кто-нибудь не увидел его в разговоре со мной; зато с Эсхином он разгуливает по площади взад и вперед и совещается. (226) Так разве это не странное и не поразительное дело, граждане афинские: люди, взявшись служить делу Филиппа, находятся под таким бдительным наблюдением с его стороны, что даже здесь ни одно их действие – все они могут быть в этом уверены – не укроется от него, как если бы сам он здесь присутствовал, но за друзей они должны считать тех, кого угодно ему, и одинаково за врагов; между тем люди, которые вам отдают свою жизнь, от вас ожидают получить почести и никогда вас не предавали, встречают с вашей стороны такую глухоту и слепоту, что вот мне, например, приходится выступать здесь перед вами на равном положении с этими нечестивцами, хотя вам все это известно?! (227) Так хотите знать и услыхать о причине этого? Я сейчас объясню, но прошу, чтобы никто из вас не обижался, если я буду говорить правду. Дело, я думаю, вот в чем. Филипп, имея единое тело и единую душу, от всего сердца любит своих пособников и ненавидит противников, из вас же каждый прежде всего не считает человека, оказывающего услуги государству, за своего собственного благодетеля, равно как и общественного вредителя за своего личного врага^183, (228) но у каждого есть еще и свои более важные расчеты, которые часто и вводят вас в заблуждение, как жалость, зависть, гнев, личное расположение к просителю и многое другое. Если человеку и удастся избежать всего этого, то он уж никак не избегнет влияния людей, для которых нежелательно, чтобы такой человек существовал. А между тем ошибка в каждом деле такого рода, просачиваясь незаметно и постепенно, становится общей пагубой для государства.

(229) Смотрите, граждане афинские, не поддайтесь никакому из таких чувств сегодня, не оправдайте этого человека, который принес вам столько вреда. Подумайте, в самом деле, какие толки пойдут относительно вас, если вы оправдаете его? Из Афин отправились некоторые люди в качестве послов к Филиппу – в том числе^184 Филократ, Эсхин, Фринон, Демосфен. И что же? Один из них не только ничего не приобрел от посольства, но и свои личные средства потратил, чтобы выкупить пленников; другой же на деньги, вырученные от продажи дел своего государства, скупал по разным местам девок и рыбу^185. (230) Один из них послал даже сына к Филиппу, еще не внеся его в список совершеннолетних, – этот гнусный Фринон^186; другой, наоборот, не сделал ничего, что было бы недостойно государства или самого себя. Один не только был хорегом и триерархом, но считал нужным еще и добровольно отдавать деньги, выкупать пленных, не оставлять без помощи никого из сограждан, оказавшихся в беде из-за нужды; а другой не только не спас никого из находившихся тогда в плену, но еще помог устроить так, чтобы целая область^187 была захвачена и чтобы в плен к Филиппу попало свыше десяти тысяч гоплитов и около тысячи всадников из числа ваших тогдашних союзников^188. (231) А что после этого? Афиняне, конечно, схватили их, – они ведь знали об этом давно, – и затем…? Этих людей, получивших деньги и подарки и опозоривших себя, государство и своих детей, они… выпустили^189 и даже считали их благоразумными и видели в этом удачу для государства^190. А как с обвинителем? Признали, что он сошел с ума, не понимает своего государства и не знает, куда бросить свои средства. (232) И кто же теперь, граждане афинские, увидав такой пример, захочет выказать себя честным? Кому будет охота безвозмездно нести посольские обязанности, если в конце концов он не только не получит никакой прибыли, но и доверия в ваших глазах будет иметь не больше, чем эти взяточники? Сегодня вы не только судите их, – нет, вы еще и устанавливаете на все будущее время закон относительно того, за деньги ли, с позором, на благо врагам следует всем отправлять посольские обязанности или бескорыстно, честно и неподкупно на благо вам. (233) Но, разумеется, в этих делах вам вообще не требуется никакого свидетеля. Только насчет того, как Фринон послал своего сына, пригласи мне свидетелей этого.

(Свидетели)191

Этого человека, таким образом, Эсхин не привлекал к суду за то, что он собственного сына посылал на позор к Филиппу. А если кто в юности имел более красивую внешность, чем другой, и, не предусмотрев могущего возникнуть подозрения из-за его наружности, в последовавшей жизни держал себя более или менее свободно, такого человека он обвинил в развращенности^192.

(234) Теперь давайте я расскажу вам об угощении^193 и о псефисме: я чуть было не забыл самого важного, о чем нужно было вам сказать. Когда я вносил письменно в Совете пробулевму относительно того первого посольства и затем еще раз перед народом в заседаниях Народного собрания, на которых вы должны были обсуждать вопрос о мире, и когда ни с их стороны ни слова не было еще сказано, ни преступление их еще не обнаружилось, я, соблюдая обычный порядок, предложил одобрить их действия и пригласить их в Пританей^194. (235) Да, я действительно, клянусь Зевсом, принимал тогда послов Филиппа, как гостей, и даже, граждане афинские, с большим блеском. Так как я видел, что этими вещами они там у себя кичатся, словно каким-то счастьем и славой, я тотчас же стал думать, как необходимо было бы получить превосходство над ними прежде всего в этом отношении и показать им со своей стороны больше щедрости. Так вот на это самое он и думает теперь ссылаться^195 и для этого будет говорить: «Он сам одобрил нас, он сам угощал послов», но, конечно, не будет точно указывать, когда это было. (236) А это относится к тому времени, когда против нашего государства еще не было совершено никакого преступления, когда еще не обнаружилось, что эти люди продались, когда только что в первый раз пришли к нам послы и народу надо было выслушать их сообщение и когда еще не было видно ни того, что этот человек выступит с поддержкой Филократа, ни того, что Филократ напишет такое предложение^196. Стало быть, если он станет говорить об этом, вы не забывайте времени, что это все происходило еще до того, как были совершены его преступления. А после этого у меня с ними уже не было никаких отношений, ничего общего. Читай свидетельское показание.

(Свидетельское показание)

(237) Может быть, в защиту Эсхина будут говорить братья его – Филохар и Афобет. Им обоим вы можете сделать много справедливых возражений. Но необходимо, граждане афинские, объясниться откровенно, ничего не скрывая. Из вас, Афобет и Филохар, один занимался тем, что расписывал подставки для алебастров^197 и бубны, двое других^198 были подписарями и людьми заурядными (это, конечно, само по себе отнюдь не является пороком, но и не дает права быть стратегами), – и все-таки мы удостоили вас звания послов, стратегов – словом, величайших почестей. (238) Если никто из вас не сделал ничего худого, за это нам не приходится вовсе благодарить вас; но вам по справедливости следовало бы благодарить нас, так как мы действительно многих из вас возвысили, обойдя некоторых, более достойных почета. Если же и в самых этих почестях, оказанных вам, один из вас совершил преступления и притом столь тяжкие, тогда насколько же больше заслуживаете вы ненависти, чем помилования! Я лично думаю, что гораздо больше. Может быть, они со своим громким голосом и своей бессовестностью попробуют принудить вас и присовокупят еще на придачу пословицу: «простительно помогать брату». (239) Но вы не поддавайтесь на это, а помните, что если им естественно заботиться о нем, то вам надо думать о законах и о всем положении государства и прежде всего о присяге, которую сами вы принесли, садясь на эти места. И в самом деле, если они кое-кого упросили, чтобы спасти Эсхина, то вы смотри́те, на каком основании они просили, – потому ли, что он казался им невиновным перед государством, или они просили, хотя и сознавали его виновность. Если они просили об оправдании, убежденные в его невиновности, тогда и я за то, чтобы его оправдать; если же – вообще оправдать при каких бы то ни было условиях, тогда, значит, они требовали от вас клятвопреступничества. Ведь хотя голос подается тайно, он не укроется от богов, но это как раз лучше всех предусмотрел законодатель, издавая этот закон, – именно, что из этих людей, конечно, никто не будет знать, кто́ из вас допустил к нему снисходительность, но боги и божественная сила будут знать, кто́ голосовал не по справедливости. (240) От них вернее каждому из тех судей получить добрые надежды для детей и для самого себя, раз он подаст справедливый и подобающий голос, чем в расчете на невидимую и тайную благодарность от этих людей оправдать этого человека, который уже сам свидетельствовал против самого себя^199. Да, действительно, Эсхин, кого же мне лучше всего взять в свидетели того, что ты много раз и преступным образом исполнял обязанности посла, как не тебя самого против тебя же? Ведь раз именно ты задумал навлечь такое ужасное несчастье на человека^200, который захотел раскрыть кое-что из твоих действий в качестве посла, это значит, что ты ожидал каких-то тяжелых последствий для себя, если бы судьи узнали правду о твоих делах.

(241) Так рот, если вы здраво посмотрите на дело, этот его образ действия обратится против него самого не потому только, что является в высшей степени важной уликой относительно его посольской деятельности, но еще и потому, что речи, которые он высказал тогда, выступая с обвинением, теперь обращаются против него. Да, те именно положения, которые ты определил как требования справедливости, когда судил Тимарха, должны, конечно, иметь силу и для всех остальных против тебя. (242) Именно, Эсхин тогда говорил, обращаясь к судьям: «А защищать его будет Демосфен, и он станет обвинять мои действия в качестве посла; потом, если ему удастся своей речью отвести в сторону ваше внимание, он будет похваляться и, разгуливая всюду, говорить: каково я отвлек внимание судей от самого предмета и ушел, утаив от них существо дела!»201 Не увертывайся же и ты; веди защиту по существу того, о чем идет твой процесс. А тогда, когда ты обвинял Тимарха, тебе позволялось обвинять и говорить все, что ты хотел.

(243) Нет, ты тогда за неимением человека, которого ты мог бы представить в качестве свидетеля для поддержания своих обвинений, читал даже и перед судьями эпические стихи:

Не пропадает молва никакая, которую люди

Многие распространят: значит, бог она тоже какой-то^202.

Вот и про тебя, Эсхин, все они^203 говорят, что ты нажил деньги от посольства; значит, и про тебя, конечно, «не пропадает молва никакая, которую люди многие распространят». (244) Действительно, насколько больше людей обвиняет тебя, чем его, посмотри и убедись сам. Тимарха и соседи не все знали, а что касается вас, послов, то ни среди греков, ни среди варваров нет никого, кто бы не говорил, что вы нажились от посольства. Поэтому если справедлива молва, то она идет против вас как голос народа, а что она должна быть верной, что «значит, бог она тоже какой-то» и что мудрым был поэт, написавший эти слова, это все объяснил ты сам. (245) Далее, Эсхин, подобрав ряд ямбических стихов, заканчивал их так:

С худыми кто общаться рад, того

Не спрашивал я никогда, но знаю:

На тех похож он, с кем водиться любит^204.

Затем, упомянув про «человека, который ходил на птичник и разгуливал всюду вместе с Питталаком»205, и о тому подобном, он тогда прибавил: «Разве вы не знаете, за кого надо считать его?» Так вот, Эсхин, эти ямбические стихи пригодятся мне теперь и против тебя, и будет правильно и кстати, если я приведу их перед судьями: «Кто общаться рад», да еще будучи послом, с Филократом, «того не спрашивал я никогда, но знаю», что он получил деньги так же, как Филократ, который в этом признается^206. (246) Далее, хотя всех остальных он и называет логографами^207 и софистами и пытается этим оскорблять их, но будет сам в дальнейшем изобличен как заслуживающий так именно называться. Приведенные ямбические стихи взяты из «Феникса» Еврипида. Этой драмы никогда еще не играли ни Феодор, ни Аристодем^208, при которых этот человек постоянно исполнял третьи роли, но выступал в ней Молон и еще кое-кто из прежних актеров. «Антигону» же Софокла часто играл Феодор, часто и Аристодем. А в ней есть прекрасно написанные ямбические стихи, поучительные для вас. Их часто он сам исполнял и, хотя твердо помнит их наизусть, почему-то тут забыл привести. (247) Вы ведь, конечно, знаете, что во всех трагедиях, словно в качестве особой почести, предоставляется тритагонистам выступать в ролях царей и скиптроносцев. Так вот поглядите, какие слова поэт влагает в уста Креонта-Эсхина. Но этих слов ни про себя не произносил Эсхин в оправдание своей деятельности в качестве посла, ни перед судьями. Читай их.

(Ямбические стихи Софокла из «Антигоны»)

Нельзя же душу всякого узнать

И мысль его и чувства, если прежде

Он не покажет опытным себя

У власти и в законах. А по мне,

Кто, государством целым управляя,

Не держится советов наилучших,

Но в страхе замыкает свой язык,

Тот есть и был негодный человек.

Да и того, кто друга выше ставит,

Чем родину, ничтожным я зову.

Я сам, – да ведает то Зевс всезрящий! —

Не умолчал бы, увидав беду,

Идущую на граждан, не спасенье.

И никогда врага страны родной

Себе не взял бы другом, понимая,

Что в ней спасенье наше и что, прямо

На ней плывя, находим мы друзей^209.

(248) Ничего из этих стихов не сказал сам себе Эсхин во время своего посольства, но гостеприимство^210 и дружбу Филиппа он почел для себя гораздо более важными и полезными, чем свое государство, много раз простившись с мудрым Софоклом; но, увидав беду, идущую уже близко, – поход на фокидян, он не предупредил и не предуведомил об этом, а, наоборот, скрыл и даже сам принял в этом участие и помешал тем, которые хотели сказать. (249) Он не вспомнил при этом, что «в ней спасенье наше» и что, «прямо на ней плывя», его мать, совершая таинства и очищения и пожиная плоды с имущества обращающихся к ней^211, воспитала такими важными этих вот сыновей, и что отец его, обучая грамоте, как я слыхал от старших, возле святилища героя Врача^212, как мог, все-таки жил у нас в городе, а сами они, будучи подписарями и прислуживая при всяких должностях, скопили деньги и вот, наконец, выбранные вами в секретари^213, в течение двух лет кормились в фоле^214, а этот вот теперь был отправлен отсюда в качестве посла. (250) Ничего из этих данных он не принял во внимание, не позаботился о том, чтобы благополучно плыл государственный корабль, наоборот, он опрокинул его и потопил и, насколько мог, подстроил так, чтобы он попал во власть врагов. Ну, разве после этого ты не софист? Софист, да еще и негодный. Разве ты не логограф? Да притом и богоненавистный. Ты забросил те роли, в которых много раз выступал и которые хорошо разучил; а разыскал то, чего не разыгрывал никогда в жизни, и предал гласности с той целью, чтобы повредить одному из сограждан.

(251) Хорошо, теперь посмотрите, что́ он говорил и относительно Солона215. Он утверждал, что стоящая на площади статуя Солона может служить образцом скромности ораторов, выступавших тогда перед народом: он представлен держащим руку под гиматием, закинутым на плечо; Эсхин этим клеймил и порицал развязное поведение Тимарха. Однако саламинцы говорят, что нет еще и пятидесяти лет с тех пор, как поставлена эта статуя, от Солона же до настоящего времени прошло около двухсот сорока лет^216, значит, не только художник, придавший ему такой вид, сам не был его современником, но не был таковым даже и его дед. (252) Вот об этом сказал он судьям и принял сам соответствующий вид; но то, что для государства было гораздо важнее узнать, чем внешность, именно, душу и образ мыслей Солона, этого он не воспроизвел, а поступил как раз наоборот. Именно, когда Саламин был отнят у афинян и они постановили даже смертную казнь тому, кто заговорит о его возвращении^217, Солон, пренебрегши собственной безопасностью, стал петь сочиненную им элегию и таким образом спас это место для нашего государства и избавил его от павшего на него позора. (253) Этот же человек, наоборот, выдал и продал Амфиполь, – тот самый, который признали вашим и царь^218, и все греки, – и поддержал выступившего с письменным предложением об этом Филократа. Кстати было ему – не правда ли? – вспоминать про Солона! И он поступал так не только тут у нас, но и по прибытии туда^219 он ни разу не назвал даже имени той страны, от лица которой выступал послом^220. Об этом он сам докладывал вам: вы, конечно, помните, как он говорил, что «относительно Амфиполя я тоже мог бы говорить, но я нарочно не касался этого вопроса, чтобы дать возможность сказать о нем Демосфену»221. (254) Я тогда в своем выступлении отметил, что на мою долю он не оставил ничего такого, что сам хотел высказать Филиппу, так как он скорее поделился бы с кем-нибудь своей кровью, чем своим словом. Но, разумеется, нельзя было, получив деньги, возражать Филиппу, который затем именно и дал их, чтобы не возвращать этого города. Так вот возьми-ка и прочитай также и эту элегию Солона, и вы тогда увидите, что и Солон ненавидел людей такого рода, как этот человек.

(255) Не говорить надо, держа руку под плащом, Эсхин, – нет! – а надо исполнять посольские обязанности, держа руку под плащом. А ты там протягивал ее вперед, подставлял ее и, после того как опозорил сограждан, произносишь тут у нас торжественные речи. И неужели ты думаешь, что, если заготовил жалкие словечки и развил свои голосовые средства^222, ты уйдешь от наказания за столько ужасных преступлений, хоть бы ты пошел бродить по свету, покрыв голову шляпой^223, и всячески бранил меня? Читай же.

(Элегия^224)

Родина наша вовек не погибнет по промыслу Зевса

$$$И по решению всех вечных, блаженных богов:

То ведь Паллада Афина, заступница крепкая наша,

$$$Бога могучего дочь, длани простерла над ним!

Но в неразумье своем сами граждане^225 город великий

$$$Ввергнуть в погибель хотят, думая лишь о деньгах.

И у народных вождей преисполнены думы неправды.

$$$Но за великую спесь много несчастий их ждет:

Сдерживать гордых страстей не умеют и в строгом порядке

$$$Радости дня проводить, в тихом пируя кругу.

<Только о деньгах мечты их; владеть, хоть нечестно, стремятся^226.>

$$$И богатеют они, злым предаваясь делам.

<Сытость – надменности мать, коль прибудет богатство большое^227.>

$$$Тут не щадят ничего, ни из сокровищ святых,

Ни из народных богатств; они грабят, откуда придется,

$$$И не боятся совсем Правды уставов святых.

Ведает молча она настоящее все и былое;

$$$Рано иль поздно придет дать воздаяние всем.

Это на весь уже город идет неизбежной бедою;

$$$В тяжкое рабство затем скоро ввергает его

Или ж гражданскую смуту и брань ото сна пробуждает, —

$$$Ту, что у многих берет юность, завидную всем.

Так ведь от рук супостатов терзается город желанный

$$$В схватках взаимной вражды, милых злодеям одним

Бедствия эти в отчизне кишат, а из бедного люда

$$$Многие угнаны прочь и на чужбину идут;

Проданы в рабство они и влачат там позорные цепи.

$$$<И поневоле несут горькую долю рабов^228.>

Так всенародное горе уж к каждому в дом проникает;

$$$Двери сенные ему путь преграждать не хотят.

Но чрез высокую прыгнет ограду и всюду настигнет,

$$$Хоть бы ты в доме своем в дальний покой убежал.

Сердце велит мне поведать афинянам эти заветы:

$$$Что беззаконье несет городу множество бед,

Но что законность во всем и порядок, и лад водворяет,

$$$Да и преступным она на ноги путы кладет,

Гладит неровности, спесь прекращает, смиряет надменность;

$$$Бедствий цветок роковой сушит, не давши расцвесть;

Правду в неправых судах она вводит, дела укрощает

$$$Высокомерных людей, тушит взаимный раздор;

Злобу жестокой вражды прекращает она, и повсюду

$$$Дружно и мудро при ней люди живут меж собой.

(256) Слышите, граждане афинские, что говорит Солон про таких людей, да и про богов, которые, по его словам, спасают государство. Я лично всегда считаю верным такое рассуждение, что боги спасают наше государство, и хочу, чтобы и впредь так было; но я думаю также, что некоторым образом и все случившееся теперь при сегодняшнем рассмотрении отчетности является доказательством какого-то благоволения богов к нашему государству. (257) Ну, смотрите! Человек, совершивший много ужасных дел во время посольства и отдавший земли^229, в которых следовало бы чтить богов вам и союзникам, предал бесчестью человека, выступившего с обвинением против него. Для чего боги так сделали? – Для того, чтобы сам он не встретил ни жалости, ни снисхождения за свои проступки. Но все-таки он, даже и обвиняя того, предпочел бранить меня и еще раз перед народом^230 угрожал внести против меня обвинение и принять еще тому подобные меры. Для чего? – Для того, чтобы я, выступая с обвинением против него, как человек, точнее всех знавший его подлые поступки и шаг за шагом следивший за ними, вызывал с вашей стороны наибольшую снисходительность к нему^231. (258) Но он, хоть и уклонялся^232 все время до сих пор, все-таки поставлен теперь в необходимость явиться на суд как раз в такое время, когда вам невозможно и даже небезопасно, если не по каким-нибудь иным соображениям, то во всяком случае ввиду надвигающихся событий, оставить его безнаказанным за его продажность: конечно, если вообще всегда, граждане афинские, следует ненавидеть и карать предателей и взяточников, то сейчас это было бы особенно уместно и могло бы принести общую пользу всем людям. (259) Да, граждане афинские, страшная язва поразила Грецию, тяжкая и требующая какого-то большого счастья и внимания с вашей стороны. Действительно, в отдельных государствах наиболее именитые люди, которым вверяют руководство делами, несчастные, предают собственную свободу и сами добровольно налагают на себя рабство, прикрашивая это хорошими названиями вроде гостеприимства, товарищества, дружбы и тому подобного; а остальные и притом люди, занимающие самое важное положение в отдельных государствах, которые должны бы карать и немедленно предавать казни этих людей, не только не делают ничего подобного, но восхищаются ими, с завистью глядят на них и хотели бы сами каждый со своей стороны быть такими, как они. (260) Но такой образ действий и такое соревнование, граждане афинские, у фессалийцев^233 вплоть до вчерашнего дня или вообще до недавнего времени отнимали гегемонию и общественное значение, а сейчас отнимают уже и свободу, так как в акрополях некоторых из них стоят сторожевые отряды македонян; а распространившись в Пелопоннес, этот образ действий устроил резню в Элиде^234 и заразил ее злосчастных жителей таким безрассудством и безумием, что они готовы осквернять себя убийствами своих сородичей и сограждан, лишь бы властвовать друг над другом и выслуживаться перед Филиппом. (261) И дело не остановилось и на этом, но перешло в Аркадию и там перевернуло все вверх дном. И вот теперь многие из аркадян, вместо того чтобы, как им подобало, более всего гордиться свободой, подобно вам (ведь из всех людей вы и они – единственные люди – дети своей земли^235), восторгаются Филиппом, воздвигают его бронзовые статуи, присуждают ему венки, наконец, постановили, если он придет в Пелопоннес, принимать его в своих городах. То же и у аргосцев. (262) Это обстоятельство, клянусь Деметрой, если не говорить пустого, требует немалой осторожности, так как эта язва, обходя все кругом, подошла и сюда, граждане афинские. Итак, пока вы еще в безопасности^236, примите меры предосторожности и предайте атимии^237 первых, кто ввел это у вас. Иначе, смотрите, как бы не пришлось вам признать правильность моих теперешних слов тогда, когда у вас уже не будет и возможности делать то, что нужно. (263) Разве вы не видите, каким наглядным, граждане афинские, и ясным примером являются злополучные олинфяне? А ведь их, несчастных, не что иное довело до гибели, как именно такой образ действий. Вы поймете это, если только выясните хорошенько, что́ с ними произошло. Именно, когда у них было только четыреста всадников и самих их было общим числом не более пяти тысяч, так как тогда халкидяне еще не были объединены все в одно государство^238, (264) лакедемоняне пошли на них с большими сухопутными и морскими силами (вы, конечно, знаете, что лакедемоняне в те времена, можно сказать, владычествовали на суше и на море), но вот, хотя против них пришла такая сила, они все-таки не сдали ни города, ни какой-нибудь крепости, но даже одержали победы во многих сражениях, убили трех военачальников^239 и в конце концов закончили войну на таких условиях, как сами хотели. (265) Когда же некоторые люди начали брать взятки и большинство народа по простоте душевной или, лучше сказать, вследствие несчастья, стало им придавать больше веры, чем ораторам, отстаивавшим их пользу, и когда Ласфен^240 крышу своего дома покрыл лесом, полученным из Македонии, а Евфикрат стал держать большое стадо коров, не заплатив никому денег, другой же кое-кто пригнал себе стадо овец, еще другой – лошадей, – в это время народ, против которого это направлялось, не только не гневался и не требовал наказания виновных в этом, но смотрел на них с уважением. Относился с завистью, окружал почестями, считал за настоящих людей. (266) Наконец, это положение зашло так далеко, и взяточничество приобрело такую силу, что, хотя они имели тысячу всадников, хотя самих в это время было числом свыше десяти тысяч и хотя имели союзниками все окрестное население и хотя вы прислали им на помощь десять тысяч наемников и пятьдесят триер да еще четыре тысячи своих граждан^241, все-таки никакие из этих средств не могли уже их спасти, и не прошло и года с начала этой войны, как предатели погубили у них все города на Халкидике, и Филиппу не было уже надобности прислушиваться к голосу этих предателей^242 и спрашивать, что́ ему взять в первую очередь. (267) Филипп взял с оружием в руках пятьсот всадников, которые были преданы самими военачальниками: такого числа не брал еще никогда никто из людей. И виновники этого не постыдились ни Солнца, ни Земли, своей родины, на которой сами находились, ни святынь, ни могил, ни сраму за такие дела в последующие времена. Вот до какого безрассудства, граждане афинские, вот до какого безумства доводит людей продажность! Так вам, вам именно, народному большинству, надо быть рассудительными, не допускать подобных дел, но карать за них всенародно. Действительно, после того, как вы вынесли много суровых постановлений относительно тех, кто предал олинфян, было бы ни с чем не сообразно, если бы вы оказались неспособными карать преступников у самих себя. Читай-ка псефисму об олинфянах.

(Псефисма)

(268) Такое ваше решение, граждане судьи, против предателей и богоненавистных людей всем людям – и грекам, и варварам – представляется правильным и прекрасным. Но так как получение взяток предшествует предательским действиям и именно оно побуждает некоторых к этому, то раз вы, граждане афинские, заметите кого-нибудь как взяточника, так и считайте его вместе с тем и за предателя. Если один предает благоприятные условия, другой – выполнение дел, третий – воинов, то каждый из них, мне кажется, губит то именно, что окажется в его распоряжении; но ненавидеть таких людей надлежит всех одинаково. (269) У вас, граждане афинские, у одних на всем свете есть возможность в этом отношении пользоваться своими отечественными примерами и на деле подражать своим предкам, которых вы справедливо восхваляете. Действительно, если сейчас вам не представляется случая подражать им в боях, в походах или в опасностях, в которых отличались они, так как в данное время у вас существует мир, то подражайте по крайней мере хоть их благоразумию. (270) В нем везде есть нужда, и благоразумное отношение отнюдь не требует больших хлопот и беспокойств, чем безрассудное; но если каждый из вас теперь, сидя на месте, будет судить о делах, как надо, и подавать свой голос, он в такое же время приведет в лучшее состояние общественные дела в государстве и вместе с тем совершит действия, достойные предков; если же будет решать не так, как надо, он приведет дела в еще худшее состояние и прямо недостойное предков. Так вот, ка́к же, они думали о таких людях? Возьми-ка, секретарь, и прочитай вот эту выписку: вам нужно увидеть, что вы относитесь слишком легко к таким делам, за которые наши предки приговаривали к смертной казни. Читай.

(Надпись на плите)

(271) Вы слышите, граждане афинские, надпись говорит, что Арфмий, сын Пифонакта, зелеец, объявляется недругом и врагом народа афинского и союзников – сам и весь его род^243. За что? – За то, что от варваров он привез золото в Грецию. Из этого можно, кажется, увидеть, как ваши предки были озабочены тем, чтобы и из посторонних людей ни один человек не мог, польстясь на деньги, причинить какого-либо вреда Греции, а вы не принимаете мер даже к тому, чтобы против самого государства нашего никто из граждан не мог совершить преступления. (272) – «Но, клянусь Зевсом, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, – этот столб с надписью поставлен здесь случайно». – Нет, хотя весь этот вот Акрополь есть священное место и занимает широкую площадь^244, этот столб поставлен справа возле большой бронзовой Афины^245, которую государство воздвигло в память победы над варварами на средства, данные греками. Да, тогда так свято чтили справедливость и такое значение придавали наказанию людей, виновных в подобных делах, что одинаково удостаивали постановки как победный памятник в честь богини, так и решения о наказаниях преступникам; а сейчас – просто смех, полная безнаказанность, если эту крайнюю необузданность не остановите вы теперь. (273) Итак, я думаю, что вы, граждане афинские, поступите правильно, если будете подражать вашим предкам не в чем-нибудь одном только, но вообще во всем без исключения, что они делали. Вы все, я уверен, слыхали про дело с Каллием, сыном Гиппоника. Он заключил в качестве посла тот пресловутый мир, по которому царь^246 не должен был по суше приближаться к морю на расстояние однодневного конного пробега и заходить по морю на военном корабле в местах между Хелидонскими и Кианейскими островами^247. Так вот этого Каллия они едва не предали казни за то, что он во время посольства будто бы принял подарки, а при сдаче отчета наложили на него взыскания в размере пятидесяти талантов. (274) А между тем лучшего мира, чем этот, никто не мог бы назвать ни в предыдущее, ни в последующее время^248. Но они смотрели не на это. Причину этой удачи они видели в собственной доблести и в славе государства, причину же того, бескорыстно ли это сделано или нет, видели в нравах своего посла. Они требовали, таким образом, от того, кто приступает к общественным делам, чтобы он держался честных и неподкупных нравов. (275) Да, они считали взяточничество до такой степени ненавистным и зловредным для государства, что не терпели его ни в каком деле и ни у какого человека. А вы, граждане афинские, видели, как теперешний мир разрушил стены городов у ваших союзников и как он же сооружает дома у послов, как у нашего государства отнял достояние, а этим людям доставил такие богатства, которых они никогда еще и во сне не рассчитывали приобрести^249, и вы все-таки не казнили их сами; вам еще требуется обвинитель, и вы на словах лишь судите тех, чьи преступления видят все на деле^250.

(276) Конечно, можно бы рассказать не только о старых делах и, приводя их в пример, призвать вас к мщению; но и на памяти вас самих, здесь присутствующих и еще здравствующих, понесли наказание многие; всех их я не стану перечислять, упомяну лишь одного или двух из участников другого посольства, оказавшегося гораздо менее пагубным для государства, которые были преданы смертной казни. Возьми-ка и прочитай вот эту псефисму.

(Псефисма)

(277) На основании этой псефисмы вы, граждане афинские, приговорили тех послов к смертной казни, в том числе Эпикрата^251, человека, как я слышал от старших, дельного и бывшего во многих отношениях полезным нашему государству, одного из деятельных участников возвращения народа из Пирея^252 и вообще преданного демократии. Но все-таки никакая из этих заслуг не помогла ему – и справедливо; конечно, для того, кто берется руководить такими важными делами, недостаточно быть честным только наполовину, и, раз он заручился наперед вашим доверием, ему нельзя злоупотреблять им для того, чтобы иметь возможность еще больше вредить, но вообще он не должен совершать сознательно никаких преступлений против вас. (278) Так вот, если эти люди не повинны хоть в каком-нибудь одном из таких дел, за которые те были приговорены к смерти, тогда тут же казните меня. Смотрите сами: «Так как они, – говорит эта псефисма, – исполняя посольские обязанности, действовали вопреки постановлению». Таково первое из обвинений. А эти разве не нарушали постановления? В псефисме сказано: «С афинянами и союзниками афинян», а разве они не исключили из договора фокидян? В псефисме значится: «Приводить к присяге правительственных лиц в отдельных государствах», а они разве не привели только тех, которых прислал к ним Филипп?253 В псефисме предписывается: «Нигде не встречаться с Филиппом наедине», а они разве не вели с ним все время переговоры частным образом? (279) Там сказано: «И некоторые из них были изобличены в том, что неправильно докладывали в Совете». А эти еще не только в Совете, но и в Народном собрании. И кем же изобличены? Вот это и замечательно: самими делами, так как все произошло прямо обратно тому, что сообщали они. Далее там сказано: «И еще в том, что в письмах не сообщали правды». Да ведь так же и эти. «И еще в том, – говорится там, – что они сообщали ложные сведения про союзников и что принимали подарки». А эти не только сообщали про них ложь, но совершенно погубили их, что уж, конечно, гораздо ужаснее, чем сообщить ложь. Но, конечно, если бы они стали запираться относительно получения подарков, оставалось бы их изобличать, но так как они признавались^254, следовало бы, конечно, тут же отвести их, куда нужно. (280) Так что́ же, граждане афинские? Раз дело так, неужели вы, сыновья тех людей, а частью даже сами остающиеся еще в живых из тех людей, допустите все это? Эпикрат, известный своими заслугами перед народом, принадлежавший к партии Пирея, был изгнан и подвергся наказанию, и еще вот в недавнее время известный вам Фрасибул, сын Фрасибула, ревностного демократа, руководившего возвращением народа^255, был присужден к уплате десяти талантов^256, также и один из потомков Гармодия^257 и еще сыновья некоторых людей, оказавших вам величайшие услуги, которых по закону за благодеяния, совершенные ими вам, вы сделали во всех святилищах при жертвоприношениях участниками в возлияниях и кратерах и которых воспеваете^258 и чтите наравне с героями и богами (281), все они понесли наказание по законам, и им не помогли ни снисходительность, ни сострадание, ни слезы детей, носящих имена наших благодетелей, ни что-либо другое – ну, а ка́к же после этого вы отнесетесь к сыну Атромета, учителя грамоты, и Главкофеи, собиравшей сонмища, из-за которых была казнена другая жрица^259, неужели же вы, захватив его, сына таких родителей, человека, ни в чем не оказавшегося полезным для государства, ни лично, ни по отцу, ни по кому-либо из родственников, все-таки оправдаете? (282) В самом деле, есть ли от них хоть лошадь, хоть триера, участие хоть в одном походе, постановка хора, исполнение литургии, чрезвычайный взнос, доброе расположение, подвергал ли себя хоть раз опасности, – что́ из этого за все время сделано ими для государства? А между тем, будь даже налицо все это, но раз не было соблюдено одно условие, раз не исполнялись честно и бескорыстно обязанности послов, тогда за одно это он уже заслуживал смерти. А если не было ни того, ни другого, тогда разве вы не должны покарать его? (283) разве не припомните, что́ говорил сам же он, когда выступал с обвинением против Тимарха^260, – именно, что ничего не стоит государство, которое не обладает твердостью в отношении преступников, и ничего не сто́ит государственный строй, в котором снисходительность и чье-нибудь ходатайство больше значат, чем законы; вам нечего, говорил он, жалеть ни мать Тимарха, престарелую женщину, ни малых детей, ни кого-либо другого, но надо иметь в виду, что, если поступитесь требованиями законов и государственного порядка, не найдете потом людей, которые бы пожалели вас самих. (284) Но что́ же, – значит, несчастный человек так и останется преданным атимии за то только, что увидел преступление этого человека, тогда как его самого вы оставите безнаказанным? Почему же? Ведь если людей, погрешивших против самих себя, Эсхин почел справедливым подвергнуть такому суровому наказанию, тогда какому же наказанию должны подвергнуть вы, как судьи, принесшие присягу, людей, совершивших такие преступления против государства, – и его в том числе, поскольку он уличается как их соучастник? (285) – «Нет, клянусь Зевсом, – скажет, пожалуй, кто-нибудь, – благодаря тому процессу^261 поднимется у нас нравственность среди молодых людей». – Но в таком случае и этот процесс научит политических деятелей, по вине которых государство подвергается величайшей опасности; а нужно думать и о них. Так знайте же: и Тимарха он погубил вовсе не потому, клянусь Зевсом, чтобы имел в виду сделать ваших детей скромными (они и сейчас, граждане афинские, у вас достаточно скромны: не приведи бог такого несчастья, чтобы нашей молодежи потребовались в качестве софронистов^262 Афобет и Эсхин!), (286) нет, это он сделал потому, что тот, будучи членом Совета, написал предложение – подвергать смертной казни всякого, кто будет уличен в доставке Филиппу оружия или оснастки для триер. Это видно вот из чего. С каких пор стал Тимарх выступать с речами перед народом? Давно! Так вот, хотя все это время Эсхин проживал в городе, он никогда не выражал негодования и не находил ничего страшного в том, что такой человек выступает с речами, – до тех пор, пока сам не побывал в Македонии и не отдал себя там внаем. Возьми-ка и прочитай самую псефисму Тимарха.

(Псефисма)

(287) Таким образом, тот человек, который во имя вашей пользы внес письменное предложение о том, чтобы во время войны не перевозить оружие к Филиппу, а в противном случае чтобы виновного казнить смертью, теперь уничтожен и подвергся поруганию. А вот этот, предавший Филиппу даже оружие ваших союзников^263, выступал его обвинителем и говорил о распутстве, – о Земля и боги! – имея бок о бок с собой двух свояков, при одном виде которых вы испустили бы крики возмущения, – этого гнусного Никия^264, который отправился наемником в Египет к Хабрию^265, и проклятого Киребиона^266, который в пьяных шествиях^267 разгуливает без маски. Да что толковать об этом? Он видел перед собой брата Афобета! Да, в тот день вспять потекли^268 все потоки речей о распутстве.

(288) А в какую глубину бесчестья ввергли наше государство подлость и лживые сообщения этого человека, всего этого в целом я не стану касаться, а расскажу только то, что все вы знаете. В прежнее время, граждане афинские, за тем, какое постановление вынесено вами, следили решительно все остальные греки; а теперь мы уже сами обходим остальных, справляясь о том, какие решения приняты ими, прислушиваемся, что́ делается у аркадян, что́ у амфиктионов, куда идет Филипп, жив он или умер^269. (289) Разве не это мы делаем? Я лично не боюсь, если Филипп жив, но боюсь, не умерло ли у нашего государства это чувство – ненависть и мщение по отношению к своим обидчикам. И меня не страшит Филипп, если с вашей стороны будет здравое отношение; но, если у вас будет обеспечена безнаказанность людям, которые желают состоять на жалованьи у него, и если некоторые из лиц, пользующихся вашим доверием, будут их оправдывать и, хотя прежде все время отрицали, что действуют в пользу Филиппа, теперь вдруг поднимутся на его защиту, – вот это меня страшит^270. (290) Действительно, ка́к же это могло быть, Евбул?271 Когда судился твой двоюродный брат Гегесилей^272 и недавно Фрасибул^273, дядя Никерата, при первом голосовании ты не хотел отозваться даже на их приглашение, когда же шел вопрос о наказании^274 ты, поднявшись на трибуну, ничего не стал говорить в их защиту. Но просил судей уважить твое ходатайство. Так ка́к же ты выступишь в защиту Эсхина, когда не выступаешь за родственников и близких людей? (291) А ведь когда Аристофонт привлекал к суду Филоника^275 и тем самым осуждал и твои действия, разве вместе с ним не выступал обвинителем против тебя и Эсхин, и не оказывался ли он таким образом одним из твоих врагов? Уж не тогда ли вы с ним примирились, когда ты запугал наш народ, сказав, что надо или сейчас же идти в Пирей, делать денежные взносы и зрелищные деньги обратить в воинские^276, или в противном случае голосовать за то предложение, которое Эсхин поддержал, а внес в письменном виде этот гнусный Филократ, – то самое, из-за которого этот мир вместо равного для всех стал позорным? (292) Не тогда ли, когда эти люди погубили все своими дальнейшими преступлениями? И вот перед народом ты тогда проклинал Филиппа и, клянясь жизнью своих детей, высказывал пожелание ему гибели, а сейчас думаешь помогать Эсхину? Как же погибнет Филипп, когда ты будешь спасать людей, получающих от него взятки? (293) Вот ты привлекал к суду Мерокла^277 за то, что тот брал с арендовавших рудники по двадцати драхм с каждого, и обвинял Кефисофонта^278 в присвоении священных денег за то, что он с запозданием на три дня внес на стол менялы^279 семь мин; ка́к же в таком случае ты не только не привлекаешь к суду, но еще предлагаешь оправдать таких людей, которые получили деньги, признают это и изобличаются с поличным в том, что делали это на погибель союзникам? (294) Такие дела, конечно, ужасны и требуют большой предусмотрительности и осторожности, тогда как упомянутые раньше, по которым ты привлекал тех людей, просто смехотворны. Это вы увидите вот по каким соображениям. Были в Элиде какие-нибудь казнокрады? Да, по всей вероятности. Участвовал ли кто-нибудь из них там теперь в низвержении демократии? – Нет, ни один. Хорошо, были ли еще какие-нибудь другие подобного рода люди в Олинфе в то время, когда он существовал? Да, я полагаю. Так по их ли вине погиб Олинф? – Нет. Ну, а как вы думаете, – были ли в Мегарах какие-нибудь воры и казнокрады? – Ну, конечно. А оказался ли там кто-нибудь из них теперь виновным в происшедших событиях? – Нет, ни один. (295) В таком случае, кто же именно эти люди, совершающие столь тяжелые и столь важные преступления? – Это те люди, которые считают себя вполне достойными называться гостеприимцами и друзьями Филиппа, те, которые добиваются должностей стратегов, стремятся к руководящему положению, хотят быть выше большинства. Не судился ли недавно в Мегарах перед собранием Трехсот^280 Перилл за то, что уехал к Филиппу, и разве ему не исходатайствовал освобождение выступивший с речью Птеодор, по богатству, родовитости и славе первый человек среди мегарцев, и не отправил ли его снова к Филиппу? И разве после этого один не явился с отрядом наемников, а другой разве не варил сыр^281 дома? Вот оно как! (296) Нет, нет на свете ничего такого, чего следовало бы бояться больше, чем такого положения, когда позволяют кому-нибудь становиться выше большинства. По-моему, пускай никто не получает ни оправдания, ни осуждения на основании только того, что это угодно такому-то или другому лицу, но пусть каждый, кого оправдывают или осуждают его дела, получает у вас приговор, какого заслуживает. В этом и состоит демократический порядок. (297) Но кроме того, у вас многие при известных обстоятельствах приобрели силу – Каллистрат, затем Аристофонт, Диофант^282, а до них и еще другие. Но где каждый из них имел первенство? В Народном собрании; а в судах еще никто до сегодняшнего дня не бывал сильнее вас, законов и присяги. Так вот и теперь не позволяйте этого Евбулу. В подтверждение же того, что в этих делах более подходит соблюдать осторожность, чем доверчивость, я приведу вам прорицания богов, которые всегда спасают государство гораздо более, чем его руководители. Читай же прорицания.

(Прорицания)

(298) Слышите, граждане афинские, о чем предупреждают вас боги! Если они изрекли вам это во время войны, то тем самым они говорят, что вам надо остерегаться стратегов, так как войной руководят стратеги; если – после заключения вами мира, тогда – остерегаться стоящих у государственного управления, так как они руководят, их вы слушаетесь и с их стороны надо бояться обмана. «И надо добиваться сплоченности в государстве, – говорится в прорицании, – так чтобы между всеми было единомыслие и чтобы ничем не доставлять радости врагам». (299) Ну, а что́ же в таком случае, по вашему мнению, граждане афинские, может доставить удовольствие Филиппу – оправдание ли человека, сделавшего столько зла, или его наказание? Я думаю, что оправдание. Но прорицание говорит, что никак не надо доставлять врагам радости. Далее, вы все должны единодушно карать людей, отдавшихся так или иначе на службу врагам; этого требует от вас Зевс, Диона^283 и все вообще боги. Извне действуют враги, изнутри – их пособники. Значит, делом врагов является давать, делом же их пособников – брать и выручать взявших.

(300) Кроме того, даже с человеческой точки зрения всякий может убедиться, что ничего нет опаснее и ужаснее^284, чем позволять лицу, стоящему во главе государства, заводить дружбу с людьми, которые желают не того же, чего желает народ. В самом деле, поглядите, какими средствами Филиппу удалось овладеть положением дел и какими ему удалось осуществить важнейшие из его дел. Как раз тем, что он покупал возможность действий у торгующих этим; тем, что он подкупал и подстрекал руководящих деятелей в государствах, – вот чем. (301) От вас теперь зависит, если вам будет угодно, обезвредить и то, и другое, – нужно только отказаться от желания слушать тех, которые защищают подобных людей; наоборот, нужно показать им, что они не властны над вами (сейчас они утверждают, будто имеют власть), нужно покарать продавшегося и сделать так, чтобы все увидели это. (302) Ведь вам естественно было бы, граждане афинские, разгневаться на всякого, кто сделал подобное и предал союзников, друзей и благоприятные условия, – т. е. все то, от чего у всех людей зависит успех или неуспех общего положения; но, конечно, ни на кого не имеете вы большего права гневаться, чем на него. Действительно, после того как он поставил себя в ряд людей, которые якобы не доверяют Филиппу^285, и после того как единственный и первый будто бы увидал, что тот является общим врагом всех греков, после всего этого он сделался перебежчиком и предателем, стал вдруг сторонником Филиппа: так разве этим не заслужил он многократной казни? (303) Но что дело обстоит именно так, он и сам не будет в состоянии опровергнуть. В самом деле, кто́ же с самого начала привел к вам Исхандра^286, который, как он тогда говорил, пришел сюда к нашему государству от друзей из Аркадии? Кто́ кричал тогда, что Филипп собирает силы Греции и Пелопоннеса^287, между тем как вы спите? Кто́ произносил тогда всенародно те длинные и красивые речи и читал псефисмы Мильтиада и Фемистокла^288 и присягу эфебов в храме Аглавры?289 Разве не он? (304) Кто́ убедил вас отправлять посольства чуть ли не к Красному морю, так как Греции будто бы угрожает Филипп, а вам следует предусматривать это и не оставлять на произвол судьбы дела греков? Хотя внес эту псефисму Евбул, но разве послом в Пелопоннес не отправлялся вот этот самый Эсхин? А какие разговоры вел он и какие речи произносил, придя туда, это уж ему знать; а что он докладывал вам это, я уверен, вы помните все. (305) Он часто в своих речах перед народом называл Филиппа варваром и аластором^290, сообщал вам, как были рады аркадяне, что государство афинян уже стало проявлять внимание к их делам и пробуждается. Но вот что, по его словам, более всего его возмутило. Он при отъезде встретился с Атрестидом^291, который возвращался от Филиппа, причем его сопровождали женщины и мальчишки, человек до тридцати. Он будто бы, удивленный этим, спросил кого-то из проходивших, кто́ этот человек и что за толпа его сопровождает; (306) когда же услыхал, что Атрестид возвращается от Филиппа и что это – пленники из олинфян, полученные от него в подарок, ему показалось это чем-то ужасным, он прослезился и пожалел, до какого унизительного состояния дошла Греция, раз она смотрит равнодушно на такие несчастья. И он советовал вам направить каких-нибудь лиц в Аркадию с тем, чтобы они там разоблачили людей, действующих в пользу Филиппа: он слышал будто бы от своих друзей, что если наше государство займется этим делом и пришлет послов, эти люди понесут наказание. (307) Вот так тогда очень хорошо, граждане афинские, и в соответствии с достоинством нашего государства говорил он перед народом. Но когда он побывал в Македонии и увидал там врага, как своего, так и всех греков, разве подобные или сходные с этими речи стал он говорить? Нет, далеко не такие, но его речи стали сводиться к тому, что ни к чему помнить о предках, говорить о трофеях или спешить кому-нибудь на помощь; он стал выражать удивление тому, как некоторые предлагают совместно с остальными греками обсуждать условия мира с Филиппом, и зачем относительно ваших собственных дел вам нужно согласие кого-то другого; (308) он стал даже говорить, будто сам Филипп – о Геракл! – чистейший эллин из всех людей, отличнейший оратор, наилучший друг афинян; будто у нас в государстве есть какие-то настолько нелепые и вздорные люди, которые не стыдятся бранить его и называть варваром. Так как же тот самый человек, который прежде говорил одно, посмел бы теперь говорить совсем иное, если бы не был подкуплен? (309) Далее, ка́к мог человек, высказывавший тогда негодование на Атрестида за мальчиков и женщин олинфских, теперь позволить себе действовать заодно с Филократом, который привел сюда на бесчестье свободных женщин олинфских и который получил такую известность своей гнусной жизнью, что мне теперь нет надобности рассказывать про него ничего позорного или отвратительного, но достаточно мне сказать: «Филократ привел женщин», как все вы и все собравшиеся кругом^292 уже знаете дальнейшее и, я уверен, жалеете несчастных и злополучных женщин, которых не пожалел Эсхин и за судьбу которых не оплакал Греции, поскольку они у своих союзников подвергаются оскорблениям со стороны послов. (310) Но он будет плакаться о себе, совершившем такие дела в качестве посла, и, может быть, приведет сюда детей и заставит их подняться на трибуну^293. А вы, граждане судьи, глядя на детей этого человека, представляйте себе, что у многих ваших союзников и друзей дети бродят и ходят по свету нищими, испытав страшные бедствия по его вине, и что эти дети гораздо более заслуживают у вас жалости, чем дети отца – такого преступника и предателя, а также и то, что ваших детей эти люди лишили надежд, приписав в условия мира: «и с потомками»294; а глядя на слезы его самого, помните, что сейчас перед вами находится человек, который сам предлагал послать в Аркадию людей в качестве обвинителей против тех, кто действовал в пользу Филиппа. (311) Так вот сейчас вам не нужно ни отправлять посольство в Пелопоннес, ни совершать длинный путь, ни тратиться на дорожные расходы, но нужно только каждому из вас подойти сюда к трибуне^295 и подать святой и справедливый голос за родину против человека, который – о Земля и боги! – вначале говорил перед народом то, что я уже излагал, – про Марафон, Саламин и другие битвы и про трофеи, потом вдруг, после того как побывал в Македонии^296, заговорил совершенно обратное этому, – что не надо помнить о предках, не надо говорить о трофеях, не надо никому оказывать помощь, не надо ничего обсуждать совместно со всеми греками^297, – недоставало только, – что надо разрушить наши стены! (312) Но никогда за все время у нас еще не раздавалось речей позорнее этих. Да, действительно, есть ли среди греков или среди варваров хоть один настолько глупый или неосведомленный человек или так сильно ненавидящий наше государство, который бы утвердительно ответил, если бы его спросили: «Скажи, пожалуйста, во всей вот этой, теперешней Греции, где только живут люди, есть ли хоть одно место, которое могло бы носить свое настоящее название или в котором могли бы жить теперешние владельцы его – греки, если бы за спасение их не проявили такой доблести бойцы, сражавшиеся при Марафоне и при Саламине, наши предки?» Я уверен, что ни один человек не дал бы утвердительного ответа, но всякий бы признал, что все эти места были бы захвачены варварами. (313) Так как же теперь – об этих людях, которым даже из врагов никто не может отказать в этих прославлениях и похвалах, Эсхин не позволяет помнить вам, их потомкам, лишь бы самому получить деньги? Но ведь если все другие блага недоступны мертвым, то похвалы за доблестные дела составляют преимущественное достояние погибших такой смертью, так как даже зависть бессильна против этого. Лишая их этого, Эсхин сам теперь заслуживал бы лишения гражданской чести^298, и с вашей стороны было бы справедливо отомстить за предков, подвергнув его этому наказанию. Но, ограбив и расхитив подобными речами деяния наших предков, ты, подлая голова, своими словами погубил все наши дела. (314) И ты еще за счет этого имеешь поместье^299 и сделался важным человеком. Это ведь так и есть. Пока он еще не совершил всяких преступлений против государства, он признавал, что был секретарем и что благодарен вам за избрание, и до этих пор держался скромно. Когда же причинил несчетные бедствия, он насупил брови и если кто-нибудь скажет: «бывший секретарь Эсхин», он сейчас же станет ему врагом и считает это для себя оскорблением, идет через площадь, спустив гиматий до пят, шествует словно Пифокл^300, надув щеки: это у вас уже один из гостеприимцев и друзей Филиппа, – один из тех, кто мечтает разделаться с народом и кто считает каким-то водоворотом и безумием установившийся у нас порядок вещей, – это он, низкопоклонствовавший до этого времени перед фолом^301.

(315) Теперь я хочу напомнить вам в главных чертах, каким образом Филипп обманул вас своей политикой, взяв себе на помощь вот этих богоненавистных. Весьма уместно разобрать и рассмотреть весь этот обман в целом. С самого начала Филипп хотел мира, так как его страна опустошалась разбойниками и рынки были заперты^302 и так как вследствие этого он не мог пользоваться никакими выгодами; вот почему он и послал от своего имени тех ораторов с их любезными речами – Неоптолема, Аристодема и Ктесифонта^303. (316) Когда же потом мы, послы, прибыли к нему, он тотчас же нанял себе на службу этого человека с тем, чтобы он поддерживал в речах и в действиях мерзкого Филократа и старался оттеснить тех, кто хотел действовать честно; он написал вам письмо^304, которым особенно рассчитывал добиться мира. (317) Но даже и этим способом ему невозможно было достигнуть сколько-нибудь значительного успеха против вас, если он не погубит сначала фокидян. А это было нелегко, так как его дела свелись, словно по воле судьбы, к такому положению, что приходилось либо вовсе отказаться от исполнения своих желаний, либо нужно было обратиться ко лжи и клятвопреступничеству и сделать в таком случае всех – и греков, и варваров – свидетелями своей подлости. (318) Действительно, если бы он принял фокидян как ваших союзников, и одновременно с вами принес им присягу, тогда ему пришлось бы сразу же преступить клятвы по отношению к фессалийцам и фиванцам, так как одним из них он поклялся помочь в подчинении Беотии, другим в возвращении им места в Пилейской амфиктионии^305; с другой стороны, он понимал, что, если бы не стал принимать фокидян, как и в самом деле их не допускал, вы не позволите ему пройти через Пилы, но направите туда войско, – это вы и сделали бы, если бы не были обмануты – а при таком условии он уж не представлял себе возможности пройти. (319) А чтобы убедиться в этом, ему не нужно было справляться у других, но он сам был свидетелем этого: именно, когда он в первый раз^306 победил фокидян и уничтожил их наемников вместе с предводителем их, стратегом Ономархом, все-таки тогда, хотя, кроме вас, никто на всем свете, ни из греков, ни из варваров, не оказал фокидянам помощи, он не только не прошел и, раз не прошел, вместе с тем и не добился своей цели, но даже не мог и близко подойти. (320) Таким образом, я думаю, он уже знал хорошо, что в настоящее время, когда в Фессалии против него поднялось недовольство и вот уже ферейцы впервые не пошли вместе с ним, а фиванцы побеждены, разбиты в сражении и из их оружия воздвигнут трофей^307, ему нет возможности пройти, раз только вы пошлете туда свое войско; в случае же попытки с его стороны дело может кончиться для него плачевно, если он не прибегнет к какой-нибудь хитрости. – «Так вот, как бы мне сделать так, чтобы и явно не солгать, и вместе с тем добиться всего, что мне желательно, не показав себя в то же время клятвопреступником? Как? А вот как: попробую-ка я найти среди афинян таких людей, которые сумели бы обмануть афинян; тогда уж на меня не падет этот позор». (321) Ввиду этого послы, приходившие от него, заявляли вам, что Филипп не признает фокидян вашими союзниками, а вот эти люди со своей стороны вслед за тем говорили перед народом, что будто бы Филиппу открыто признать фокидян вашими союзниками неудобно перед фиванцами и фессалийцами, но что если он сделается хозяином положения и добьется мира, он выполнит тогда все условия, которые мы сочтем нужным ему предложить. (322) Вот этими обещаниями и обманами они и добились от вас согласия на заключение мира без фокидян. Но надо было помешать посылке войска в Пилы, ради чего все-таки стояли на якорях пятьдесят триер^308 с тем расчетом, чтобы, если туда направится Филипп, вы могли преградить ему путь. (323) Ка́к же тут быть? Какую еще хитрость пустить в ход против этого отряда? – Отнять у вас время, затянуть дела и потом так вдруг поставить их перед вами, чтобы вы, даже если бы захотели, не могли выступить в поход! Так вот к этому явно и вели эти люди, я же, как вы уже много раз слышали^309, не только не имел возможности уйти раньше других, но даже, когда нанял себе корабль, был лишен возможности отплыть. (324) Но, кроме того, надо было заставить фокидян поверить Филиппу и добровольно отдать себя в его распоряжение, чтобы не случилось промедления в действиях и чтобы тем временем не пришло от вас какой-нибудь противоположной псефисмы. «Следовательно, о том, что фокидяне будут спасены, должно поступить сообщение от афинских послов, и таким образом даже тот, кто никогда не верил мне^310, поверит им и отдастся мне в руки; а афинян самих мы пригласим, чтобы они были уверены насчет исполнения всех своих пожеланий и не вынесли никакой псефисмы против этого. Эти люди так передадут все дело от нашего имени и надают таких обещаний, после которых, что бы ни случилось, афиняне не двинутся с места». (325) Вот каким образом и какими хитростями те люди – пропади они самым ужасным образом! – все у нас погубили. И действительно, вместо того, чтобы увидать восстановление Феспий и Платей, вы тотчас же услыхали о порабощении Орхомена и Коронеи; вместо унижения Фив и обуздания их спеси и высокомерия началось разрушение стен в городах ваших союзников фокидян, а разрушителями оказывались фиванцы – те самые, которые, по словам Эсхина, должны были быть расселены по разным местам. (326) Вместо того, чтобы отдать вам Эвбею взамен Амфиполя, Филипп устраивает себе на Эвбее отправные места против вас^311 и постоянно ведет происки против Гереста и Мегар^312. Вместо того, чтобы вернуть себе Ороп, нам приходится выступать с оружием в руках на защиту Дрима и земли около Панакта^313, чего никогда мы не делали прежде, пока были целы фокидяне. (327) Вместо того чтобы установить в храме отеческие порядки и взыскать деньги для бога, подлинные амфиктионы вынуждены бежать^314 и прогнаны, страна их разорена, а люди, еще никогда в прежнее время не занимавшие этих мест, македоняне, варвары, теперь насильственным образом делаются амфиктионами. Если же кто помянет о священных сокровищах, того свергают со скалы^315, а у нашего государства отняли право первой очереди вопрошения оракула^316. (328) Все дела у нашего государства стали словно какой-то загадкой. Филипп ни в чем не солгал и в то же время добился всего, чего хотел; вам же пришлось увидать, как все расчеты на исполнение ваших пожеланий поворачиваются в обратную сторону, и, хотя вы воображаете, будто живете в мире, в действительности вы пострадали хуже, чем во время войны. Зато эти люди нажили деньги на таких делах и до сего дня остаются безнаказанными. (329) Что эти дела прямо-таки проданы за взятки и что за них за все получили плату эти люди, это, я думаю, всем вам давно известно по многим признакам, и я боюсь, не достигаю ли я как раз противоположного тому, чего хочу, и не напрасно ли утомляю вас, когда стараюсь вам с особенной точностью показать то дело, которое вы давно уже знаете сами. Но все-таки вы послушайте еще вот о чем. (330) Есть ли, граждане судьи, из числа послов, которых присылал Филипп, хоть один, кому вы могли бы поставить на площади бронзовую статую? Или еще – могли бы вы назначить кому-нибудь из них содержание в Пританее^317 или какую-нибудь другую почесть из таких, которыми вы награждаете своих благодетелей? Я думаю, нет. Почему же? Ведь вы не являетесь ни неблагодарными людьми, ни несправедливыми, ни злыми. – А потому, что они все делали на пользу Филиппу и ничего для вас, – так могли бы вы ответить, и это было бы верно и справедливо. (331) И если вы так рассуждаете, неужели вы думаете, что Филипп смотрит на дело иначе и что этим людям он дает такие значительные и ценные подарки^318 за то, что они прекрасно и честно исполняли вам на пользу посольские обязанности? Не может этого быть! Вы видите, как он принял Гегесиппа^319 и других послов, приходивших вместе с ним. Не говорю уж обо всем другом, но вот этого, здесь присутствующего поэта Ксеноклида^320 он выслал, объявив об этом через глашатая, за то, что он принял их как своих сограждан. Да, к людям, которые в речах выступают за вас, говоря честно, как думают, он относится таким образом; к людям же, продавшим себя, относится так именно, как и к этим. Каких же вам еще нужно более веских свидетелей и доказательств? Сможет ли кто-нибудь отнять у вас эти данные?

(332) Недавно перед судебным заседанием ко мне подошел один человек и сообщил самую неожиданную новость, – будто Эсхин собирается обвинять Харета^321 и надеется такой уверткой и такими речами обмануть вас. Я же со своей стороны не считаю нужным особенно доказывать, что, как уже по разным делам было признано на суде, Харет с верностью и преданностью всеми зависящими от него средствами отстаивал вашу пользу, но, правда, во многих случаях он запаздывал, и это было по вине людей, которые вредили делу ради собственной наживы. Допущу даже преувеличение: положим, будет верно все, что скажет о нем Эсхин. Но и в таком случае совершенно смехотворно, если именно он станет его обвинять. (333) Я не виню Эсхина ни за какие события на войне (за них ответственны стратеги), ни за то, что наше государство заключило мир; за все события до этого времени я его не сужу. Так что́ же я имею в виду и с чего начинаю свое обвинение? Я обвиняю его прежде всего в том, что, когда наше государство вело переговоры о мире, он поддержал Филократа, а не тех, которые писали наилучшие предложения, и в том, что он получил взятки; в том, что после этого при вторичном посольстве потратил напрасно время и не выполнил ни одного из данных ему вами поручений; в том, что обманул государство и, обнадежив своими уверениями, будто Филипп сделает все, как нам желательно, погубил все; в том, что позднее, несмотря на предостережения других против человека, совершившего такие преступления, он все-таки защищал его^322. (334) Вот мои обвинения, попомните это, так как, будь это мир справедливый и на равных условиях и не будь это – люди продавшиеся, а позднее и обманщики, я бы, конечно, одобрил их и предложил бы наградить венками. А стратег, будь он и виновен против вас, не имеет отношения к сегодняшней отчетности. В самом деле, кто́ же из стратегов погубил Гал^323, кто́ фокидян, кто́ Дориск, кто́ Керсоблепта, кто́ Святую гору, кто́ Пилы? Кто́ открыл Филиппу путь до самой Аттики через земли наших друзей и союзников? Кто́ оторвал от нас Коронею, кто Орхомен, кто́ Эвбею? Кто́ недавно чуть не сделал этого с Мегарами? Кто́ усилил фиванцев?324 (335) Из всех этих столь многих и столь значительных областей ни одна не была потеряна по вине стратегов, и Филипп владеет ими не потому, чтобы вы по мирному договору согласились их уступить, но все они потеряны из-за этих вот людей и из-за их продажности. Значит, если Эсхин станет увертываться, говорить вещи, не относящиеся к делу, и предпочтет всяческие отговорки, то отвечайте ему так: «Не о стратеге мы разбираем дело, не в том тебя обвиняют. Не рассказывай, есть ли еще и кто-то другой, виновный в гибели фокидян, но докажи, что ты не виновен. Если Демосфен был в чем-нибудь виновен^325, зачем ты говоришь об этом сейчас, а не обвинял его тогда, когда он сдавал отчет? Вот за это самое ты уже заслуживаешь смерти. (336) Не говори, что мир прекрасное дело или что он полезное дело, так как никто не обвиняет тебя за то, что государство заключило мир; но доказывай, что это мир не постыдный и не позорный^326, что мы не были много раз обмануты позднее и что тогда не погибло все. Ведь во всем этом твоя виновность у нас доказана. И зачем же ты до сих пор продолжаешь восхвалять того, кто все это сделал?»327 Если вот так вы примете меры предосторожности по отношению к нему, ему нечего будет сказать, но он будет тогда попусту возвышать свой голос и напрасными окажутся все его упражнения голосовых средств.

(337) Но, может быть, мне нужно сказать и о его голосе. Эсхин, как я слыхал, очень кичится также и им, рассчитывая вас прельстить своей игрой. Но, если прежде, когда он разыгрывал бедствия Фиеста^328 и героев под Троей, вы выгоняли его своими свистками из театра и чуть не побивали камнями, так что он в конце концов отказался выступать в качестве тритагониста, то теперь, на мой взгляд, с вашей стороны было бы крайне странным оказывать ему внимание за его прекрасный голос, после того как он причинил несчетные бедствия^329 уже не на сцене, но в общественных и притом в важнейших делах государства. (338) Нет, смотрите – не допустите такой оплошности, но представляйте себе, что, когда испытываете глашатая, надо глядеть на то, хорош ли у него голос, когда же ищете посла или вообще человека, желающего заниматься каким-нибудь общественным делом, надо выбирать человека честного и полного гордости за вас, а вместе с тем соблюдающего в отношении к вам равенство, – вроде меня: я не дорожил Филиппом, но дорожил пленниками, спасал их и не опускал в этом деле парусов^330. А этот человек пресмыкался у его ног, распевал пеаны, на вас же не хочет и смотреть. (339) Кроме того, когда вы заметите ораторские способности или хороший голос, или вообще какое-нибудь дарование такого рода у честного и почтенного человека, вы все должны радоваться за него и ему содействовать, так как это дарование служит на благо и вам, всем остальным; когда же оно достается взяточнику, негодному человеку, падкому до всякой наживы, надо ему препятствовать и слушать его с чувством горечи и отвращения, имея в виду, что негодность, снискавшая в ваших глазах внешний вид способности, обращается во вред государству. (340) А вы видите, за счет каких трудностей, обступивших теперь государство со всех сторон, этот человек приобрел себе славу. Все другие способности действуют более или менее самостоятельно, способность же оратора бессильно разбивается, когда встречает противодействие со стороны слушателей^331. Вот так, когда будете слушать его, и помните, что это – негодный человек и взяточник, который не скажет ни слова правды.

(341) Но поймите, что осуждение этого человека будет полезно не только для всех вообще дел, но особенно для отношений с самим Филиппом. Дело в том, что, если когда-нибудь впоследствии Филипп будет вынужден вести себя честно по отношению к нашему государству, он должен будет изменить свой образ действий. Сейчас он предпочитает обманывать народ и ухаживать за немногими; если же он узнает о гибели этих, тогда он пожелает впредь поступать так, как угодно вам – большинству народа, хозяевам всех дел. (342) При этом, если он будет сохранять все тот же произвол и наглость, как сейчас, тогда вы все-таки, уничтожив этих, устраните из своего государства людей, готовых для него на все что угодно. В самом деле, если эти люди, понимавшие, что могут понести наказание, все-таки совершили такие дела, то как вы думаете, что они станут делать, если с вашей стороны будет проявлено попустительство по отношению к ним? Какого Евфикрата, какого Ласфена, какого предателя не превзойдут они? (343) Кто же, вы думаете, не покажет себя наихудшим из всех гражданином, если будет видеть, что людям, все решительно продавшим, достаются деньги и слава, и средства для действий благодаря связям гостеприимства с Филиппом, людям же честным и тратившим даже еще свои собственные деньги^332, достаются хлопоты, ненависть и зависть под влиянием некоторых? Нет, этого никак нельзя допускать! Ни с точки зрения славы, ни с точки зрения благочестия^333, ни с точки зрения вашей безопасности, ни с какой-либо другой точки зрения вам нет расчета оправдать этого человека; наоборот, вам следует покарать его и тем самым показать пример всем – и своим согражданам, и остальным грекам.

Примечания

I. ОЛИНФСКАЯ ПЕРВАЯ

Введение

Три короткие, но чрезвычайно сильные речи Демосфена, известные под названием «Олинфских», были произнесены осенью 349 г. до н. э. и направлены против Филиппа в ту пору, когда последний готовился овладеть городом Олинфом (на полуострове Халкидике).

Относительно порядка произнесения трех Олинфских речей у древних критиков было разногласие. Ритор Дионисий Галикарнасский (в эпоху Августа) утверждал, что первой по времени была вторая из них, а последней – первая. Однако другие, и в том числе весьма авторитетный Цецилий (того же времени), держались того порядка, в каком они дошли в своде речей Демосфена. И приходится отметить, что именно этот порядок дает представление о постепенном нарастании политических настроений, причем высшей степени эта напряженность достигает в третьей. Все они отличаются общим характером: войну вести необходимо; разрыв Олинфа с Филиппом есть благоприятный момент для Афин, так как предотвращает столкновение с врагом в самой Аттике; надо снарядить туда помощь; намекается на существование денежного фонда, которым можно воспользоваться: это – зрелищный фонд; однако еще не видно результатов посланной помощи, говорится только, что причиной неудачи является медлительность самого народа. Судя по расчетам, которые делает Демосфен в III, 5[2], приходится заключить, что последняя речь была произнесена несколько ранее ноября 349 г., а по содержанию их видно, что они близко следовали одна за другой.

Были ли дальнейшие действия результатом этих речей Демосфена, мы затрудняемся точно сказать, так как связь событий этого времени нам неизвестна. Но вот что мы знаем о конце Олинфа. Афиняне несколько раз посылали туда помощь, сначала эскадру из 30 кораблей с двумя тысячами легковооруженных (наемников) под начальством Харета; но этого было недостаточно. Потом, после новой просьбы олинфян, командировали туда действовавшую в водах Геллеспонта армию Харидема из 18 кораблей с четырьмя тысячами легковооруженных и 150 всадниками. Но так как и эта помощь не могла изменить положение, то была послана еще армия под начальством Харета из двух тысяч афинских гоплитов и 300 всадников на 17 кораблях. Однако и эти меры оказались недостаточными и не достигли цели. Весной 348 г. Филипп подступил уже к самому Олинфу и заявил жителям, что «либо им не жить в Олинфе, либо ему самому в Македонии» (IX, 11). Приведенные в отчаяние жители обратились с мольбой в Афины. Афиняне поняли опасность и снарядили новую армию под начальством Харета. Однако экспедиция была задержана встречными ветрами. А между тем внутри самого города энергично действовали агенты Филиппа Евфикрат и Ласфен. Им удалось добиться изгнания из города одного из самых энергичных противников Македонии – Аполлонида (IX, 56, 66). В двух сражениях олинфяне потерпели поражение, а потом изменники предали в руки Филиппа отряд из 500 всадников и, наконец, осенью 348 г. открыли ворота города и впустили врагов, после чего город был разрушен до основания.

План речи

Вступление. Необходимость афинянам выслушивать всех ораторов (§ 1).

Главная часть. I. Предварительные соображения (§ 2–15). 1) Требование момента: нужно немедленно послать помощь, а вперед отправить посольство, так как иначе Филипп сделается хозяином положения (§ 2–3); 2) благоприятное условие для афинян – олинфяне будут бороться за свою свободу (§ 4–7); 3) все зависит от энергии самих афинян (§ 8–11); 4) опасность для Афин в случае падения Олинфа, как показывают примеры прошлой деятельности Филиппа (§ 12–15). II. Предложение оратора (§ 16–20). 1) Вступительное объяснение: ради пользы государства оратор готов забыть личную безопасность (§ 16); 2) предложение: надо послать две армии – в Олинф и в Македонию (§ 17–18); 3) денежные средства можно взять из зрелищного фонда (§ 19–20). III. Доказательства (§ 21–27). 1) Слабые стороны у Филиппа (§ 21–24); 2) поддержка Олинфа предохраняет Аттику (§ 25–27).

Заключение. Призыв ко всем гражданам о содействии (§ 28).

Речь

1 Оратор как будто опасается, что афиняне под влиянием партии Евбула не станут слушать его речи.

2 Ирония над тем, как иногда легкомысленно принимались решения в Народном собрании. Противником Демосфена выступал Демад (Свида, «Лексикон»).

3 Т. е. в Олинфе.

4 Намеренное обобщение, чтобы смягчить резкость обвинения – как будто сам оратор причастен к этой вине.

5 Деликатное выражение, чтобы не сказать прямо – «небрежно».

6 Т. е. из Афин, и притом не наемными силами, а посылкой гражданской армии.

7 Намек на медлительность и халатность, проявленную уже раньше (ср. ниже § 8) в делах с Амфиполем, Потидеей, Гериной крепостью и др.

8 Обычное презрительное выражение у Демосфена о Филиппе.

9 Едкий намек на действительные случаи.

10 Небрежное ведение политических дел, при котором афиняне вечно запаздывают со своими действиями, является важным аргументом при агитации их противников. Оратор осторожно указывает на этот факт под видом «клеветы».

11 Имеются в виду происки Филиппа, чтобы расстроить готовившийся союз Олинфа с Афинами и привлечь Олинф к союзу с Македонией.

12 Договор, который хотел бы заключить Филипп, требует подчинения города. Олинф совсем недавно был в союзе с Филиппом. Напоминание об этом могло бы возбудить подозрительность против Олинфа, и оратор спешит сгладить это противоположной перспективой.

13 В подлиннике шестистопный ямбический стих.

14 Древний комментатор, объясняя это место, говорит: «Когда Филипп вступил в город, он убил их первыми, говоря: если вы не пощадили собственных сограждан, то насколько же более оснований, что впоследствии вы окажетесь такими же по отношению ко мне?»

15 Об этом древний комментатор говорит: «И тут некоторые оказались предателями; впоследствии же, увидав, что он их не пощадит, они убежали в Аминтий, святилище его отца (из лести перед его отцом жители Пидны соорудили в честь него святилище). Однако, хотя они прибегли к его защите, все-таки он их не пощадил, но предложил им покинуть его и, обещав под клятвой ничего худого им не делать, когда они вышли, перебил их».

16 В 352 г. олинфяне, почувствовав опасность со стороны Филиппа, пытались завести сношения с Афинами. Но Филипп неожиданно явился под стенами города и заставил их отказаться от своего намерения (см. IV, 17).

17 В 357 г. происходила борьба партий на Эвбее. Одни пригласили на помощь фиванцев, другие афинян. Благодаря энергичным действиям афинян под начальством Тимофея победа оказалась на их стороне, и фиванцы были прогнаны с острова.

18 В 358 г. Филипп осадил Амфиполь. Жители отправили посольство в Афины, соглашаясь им подчиниться. Но Филипп в секретных переговорах обещал афинянам уступить Амфиполь, если они помогут ему овладеть городом Пидной. В 357–356 гг. он завладел обоими городами, но Амфиполя не отдал афинянам. Затем он взял и Потидею в 356 г. Сохранилась надпись из Амфиполя об изгнании Стратокла и Филона после взятия Амфиполя Филиппом (Dittenberger, Sylloge, 194).

19 Имеется в виду война из-за Амфиполя.

20 Иносказательное выражение: разумеется, сама Аттика, ср. § 15 и 25.

21 Надо обратить внимание на ритм речи: по мере того, как нарастают события, ритм речи становится все более быстрым.

22 Фракийский царек Амадок, который сначала был союзником Афин, перешел на сторону Филиппа. Керсоблепт, преемник царя Котиса, побежденный Филиппом, должен был выдать ему в качестве заложника своего сына.

23 Слухи об этой болезни и даже смерти упоминаются в IV, 10.

24 Тонкий намек на самих афинян. Демосфен имеет в виду выступление Филиппа против Олинфа в 352 г. (см. IV, 17).

25 Арибба, царь молоссов (племя в Эпире), дядя Олимпиады, супруги Филиппа, подвергся нападению Филиппа в 352/351 г. В 343 г. он был изгнан из своих владений и был принят афинянами.

26 Олинф стоял во главе целого союза – 32 городов на полуострове Халкидике. Филипп начал свои враждебные действия против Олинфа с последовательного взятия всех этих городов.

27 Это так называемые зрелищные деньги (ϑεωρικά), которые раздавались с 410 г. в размере двух оболов (около 13 копеек[3]) на человека и позднее составляли специальный фонд. Первоначально образование его имело условное значение и в случае военной надобности он должен был пойти на войну. Однако эта оговорка с течением времени была забыта. Есть известие, что Евбулом проведен был закон, грозивший смертью за попытку отмены этого порядка. Афинская беднота, пользовавшаяся этим фондом, ревниво оберегала его и потому Демосфену приходилось соблюдать крайнюю осторожность в этом деле и он говорит только намеками. Специальное внимание этому вопросу уделяет Демосфен в «Олинфской третьей» (III, 10 сл.), где говорит об этом уже открыто и без обиняков.

28 О таком плане σύνταξις см. в речи «О распределении средств» (XIII). Впрочем, принадлежность этой речи Демосфену сомнительна.

29 Имеются в виду чрезвычайные сборы денег на военные нужды (εἰσφορά); размер их определялся степенью надобности и облагались ими все граждане без изъятия пропорционально своему состоянию.

30 Вероломство фессалийцев вошло у греков в пословицу. Филипп вмешался в социальную борьбу в Фессалии, поддержав аристократов; демократы же получали помощь от фокидян и афинян.

31 Пагасы – гавань Фер в области Магнесии. Филипп занял их в 352 г. Воспрещение Филиппу возводить там укрепления имело, по-видимому, только формальное значение. См. II, 11.

32 В так называемой Священной войне фиванцы хотели наказать фокидян, но сами потерпели поражение, и тогда им на помощь пришел Филипп. Афиняне негласно помогали фокидянам.

33 Намек на действительные события. В 352 г. после победы над фокидянами, подчинив себе Фессалию, Филипп сделал попытку пробиться через Фермопильский проход в среднюю Грецию, чтобы окончательно расправиться с фокидянами. Однако афиняне вовремя успели преградить ему путь.

34 На войну с 357 по 349 г., когда пали Амфиполь и другие города во Фракии и Халкидике, истрачено было свыше 1500 талантов (около 3 600 000 руб.). См. III, 28.

35 Призыву на военную службу подлежали люди в возрасте от 18 до 60 лет.

II. ОЛИНФСКАЯ ВТОРАЯ

Введение

В этой речи оратор сосредоточивает внимание на разоблачении кажущейся непобедимости Филиппа. Это имеет целью ободрить и поднять дух у афинян, смущенных рядом неудач. Демосфен старается показать, что сила Филиппа основывается всецело на обмане доверчивых людей и на бездеятельности самих афинян. Значит, надо проявить энергию – делать взносы на войну, самим принять деятельное участие в войне, помочь олинфянам и т. д.

План речи

Вступление. Война олинфян с Филиппом оказывается весьма кстати для афинян (§ 1–2). Определение темы: рассказать о слабых сторонах у Филиппа (§ 3–4).

Главная часть. I. Подготовительная часть. 1) Введение: цель оратора – показать, что могущество Филиппа непрочно (§ 5). 2) Причины этого: а) нечестность Филиппа по отношению к Афинам, Олинфу и фессалийцам (§ 6–8); б) не может быть прочной политика, основанная на клятвопреступничестве и лжи (§ 9–10). II. Совет оратора: надо 1) послать помощь олинфянам, 2) отправить посольство в Фессалию, 3) самим энергично действовать (§ 11–13). III. Доказательства: А. Слабость Македонии: 1) она сама по себе не имеет значения (§ 14); 2) она ослаблена войнами (§ 15); 3) подданные Филиппа не сочувствуют ему (§ 15–16); 4) окружают Филиппа люди недостойные (§ 17–19); 5) удачи Филиппа скрашивают слабость, которая проявится при малейшей неудаче (§ 20–21). Б. Действия афинян: 1) положение Афин лучше, чем Македонии (§ 22); 2) афиняне не хотят для себя сделать того, что прежде делали для других (§ 23–24); 3) попусту теряют время (§ 25–26). IV. Практические выводы: 1) надо делать взносы на войну и самим отправляться в поход (§ 27); 2) надо уничтожить непорядки в постановке военного дела (§ 28–30).

Заключение. Сущность совета: 1) всем делать взносы, 2) всем по очереди отбывать военную службу, 3) давать слово всем ораторам (§ 31).

Речь

1 При взятии Олинфа Филиппом в 348 г. в этом городе было 10 тысяч гоплитов и тысяча всадников (Демосфен, XIX, 230, 268).

2 По-видимому, на заседании об этом уже говорил кто-нибудь из предыдущих ораторов.

3 Т. е. из афинского Народного собрания. Оратор намекает на агитацию деятелей господствовавшей в то время партии в Афинах с Евбулом во главе, который вел политику на́ руку Филиппу.

4 В 358 г. Филипп осадил Амфиполь, на обладание которым заявляли свои права афиняне (ср. 1, 8). Филипп прислал в Афины письмо с уверениями в дружественности своих намерений. Во время завязавшихся после этого переговоров Филипп в секретном пункте обязался передать афинянам Амфиполь при условии, если они помогут ему завладеть Пидной. Чтобы этот пункт преждевременно не стал известен в Пидне, послы не изложили его открыто в Народном собрании в Афинах, а сообщили только в закрытом заседании Совету пятисот. Ср. XXIII, 116; [VII], 27. Естественно, что в народе было много толков и предположений об этом секретном пункте.

5 В 356 г. Филипп взял город Потидею и передал его олинфянам, с которыми был в то время в союзе.

6 В 359 г. Филипп взял город Мефону и открыл себе путь в Фессалию, где происходила борьба между двумя партиями: олигархической, во главе которой стояла знатная фамилия Алевадов из Лариссы, и демократической, под руководством тиранов из города Фер – Ликофрона и Пифолая. Последние пригласили на помощь к себе фокидян с Ономархом во главе. Тогда Алевады призвали Филиппа, и тот на второй год войны победил противников, взял Феры, Пагасы и Магнесию. Только при попытке проникнуть в среднюю Грецию Филипп у Фермопольского прохода был остановлен афинянами.

7 Особый риторический прием: ряд рассуждений начинается и замыкается одним и тем же выражением «усилился» (§ 5 – конец § 7) – фигура «круг» (κυκλος), ср. IV, 48, прим. 50.

8 «Рабство» фессалийцев – нарочито резкое выражение Демосфена, которое, конечно, не следует понимать буквально. Имеются в виду факты, указанные в примечании 6-м. Ср. I, 22.

9 Разумеется занятие Амфиполя, Пидны, Потидеи, Мефоны и гавани Пагас.

10 О посылке помощи в это время хлопотал, по-видимому, полководец Харет.

11 Об этом постановлении было упомянуто в I, 22.

12 Имеется в виду поход афинского полководца Тимофея против халкидских городов в 364 г., когда он действовал в союзе с македонским царем Пердикком и взял Потидею, Торону и др.

13 В 356 г. Филипп взял Потидею и передал ее олинфянам (ср. выше 7). Помощь афинян этому городу запоздала. В 352 г. в речи «Против Аристократа» (XXIII, 107) Демосфен говорит о самостоятельных действиях Филиппа; здесь, наоборот, он главную роль в этом деле приписывает олинфянам.

14 См. выше прим. 6.

15 Πεζέταιροι – пешая гвардия и ἑταῖροι – конная гвардия – особенно приближенное к царю войско; последнее набиралось из наиболее знатных фамилий.

16 Некоторые видят в этих словах ссылку на историка Феопомпа, уроженца Хиоса, ученика Исократа. Однако это вряд ли возможно.

17 О таком окружении Филиппа говорят и другие авторы. В качестве примера называют некоего Агафокла, который выдвинулся лестью, шутовством и исполнением неприличных плясок (Феопомп у Афинея, VI, р. 248, 260[4]).

18 Мимами назывались маленькие драматические сценки натуралистического содержания, исполнявшиеся частным порядком на улицах и в домах. Родоначальником литературного мима был Софрон в V в. до нашей эры. Мимами назывались и исполнители этих пьес. В отличие от актера государственного театра, исполнители мимов, принадлежавшие к низшим общественным слоям, не пользовались уважением.

19 Ср. IV, 10.

20 В 378 г. спартанцы захватили фиванский кремль Кадмею, нарушив этим одно из условий Анталкидова мира (387 г.), по которому всем государствам обеспечивалась самостоятельность. С помощью афинян спартанский гарнизон был выгнан, и Фивы получили самостоятельность.

21 Во время персидских войн афиняне спасли всех вообще греков, в 378 г. защитили фиванцев от Спарты, в 371 г. помогли спартанцам против фиванцев, в 357 г. помогли эвбейцам.

22 Война с Филиппом началась в 357 г., после того как Филипп взял Амфиполь; следовательно, прошло уже восемь лет. Афиняне в это время были заняты войной с союзниками.

23 Намек на то, что афиняне в это время старались пользоваться только наемными войсками. Из предводителей наемных дружин в это время особенной известностью пользовались Харет и Харидем.

24 Ср. IV, 44–47. Возможно, что здесь намек на Харета.

25 Нередко бывало так, что ораторы в Народном собрании высказывали обвинение против военачальников; тех требовали на суд в Афины, а в их отсутствие военные дела приходили в полное расстройство.

26 Командиры наемных дружин очень часто, не получая денег на оплату своего войска, бросали порученное им дело и искали добычи, нанимаясь на службу другим государствам. См. ниже § 28.

27 Имеется в виду вся вообще война с Филиппом начиная с 357 г.

28 Так, например, афинский полководец Харет в 356 г. во время Союзнической войны, не получая жалованья для своих воинов, вместо того чтобы идти против Хиоса, Родоса и Византии, как ему было поручено, взялся помогать Артабазу, сатрапу Фригии, возмутившемуся против персидского царя, и в награду за это получил города Малой Азии – Лампсак на Геллеспонте и Сигей в Троаде, у входа в Геллеспонт; подобным образом Харидем занял Скепсис, Кебрен и Илион.

29 Симмории – группы зажиточных граждан, которые объединялись первоначально (с 378 г.) для уплаты целым обществом чрезвычайных взносов (είφορά), а позднее (с 357 г.) также и для постройки военных кораблей. Об этом см. введение к речи XIV «О симмориях». В данном месте политическая жизнь Афин сравнивается с организацией симморий: две борющиеся партии, словно две симмории по взысканию чрезвычайного (на военные нужды) взноса. Всего симморий в Афинах было 20 и в них 300 особенно богатых граждан, которые нередко из своих средств вносили вперед за всю симморию деньги, чтобы потом взыскивать и, конечно, с лихвой с остальных участников. Естественно, такие граждане пользовались особым значением, а остальная масса (от чрезвычайного взноса освобождались только особенно бедные граждане) поддерживала их как руководителей. Во главе симмории стоял «вождь» (ἡγεμών), в подчинении у него – «попечитель». Демосфен сравнивает оратора, выступающего в Народном собрании, с этим «вождем». Полководец не может обойтись без помощи лидера какой-нибудь партии и находится в подчинении у него в роли «попечителя». Словам оратора вторят, как его подголоски, «готовые кричать» (βοησόµενοι), наиболее влиятельные члены партии, которые напоминают по своему положению тех трехсот, которые играют видную роль в симмориях, а остальная масса должна слепо подчиняться им. Ср. это рассуждение в XIII, 20.

30 Триерархия – одна из литургий, общественных повинностей, имеющая целью постройку или снаряжение военного корабля – триеры. См. введение к речи XIV «О симмориях».

31 Оратор, очевидно, имеет в виду авторитет главного представителя противной партии – Евбула.

III. ОЛИНФСКАЯ ТРЕТЬЯ

Введение

Демосфен в предыдущих речах указывал, что защита Олинфа имеет важное значение для афинян, так как существование этого города предохраняет Аттику от нападения врага. Но афиняне ограничились полумерами, и было ясно, что город, предоставленный собственным силам, не выдержит натиска и тогда опасность будет грозить уже самой Аттике. Однако принятие активных мер наталкивалось на денежные затруднения, и Демосфену приходилось всю силу своего красноречия обратить на то, чтобы убедить своих сограждан в необходимости употребить на военные нужды так называемый «зрелищный» фонд (ϑεωρικόν). В «Третьей Олинфской» он высказывается, наконец, со всей решительностью: пока длится война и есть военная опасность, все имеющиеся излишки должны употребляться по прямому назначению. Однако добиться отмены этого порядка Демосфену удалось только в 339 г., незадолго перед решительной битвой при Херонее (338 г.).

План речи

Вступление. 1) Дело идет не о мщении Филиппу, а о спасении Олинфа (§ 1–2); причина неудач афинян в их нежелании делать то, что нужно (§ 3).

Главная часть. I. Постановка вопроса: 1) положение дела в прежнее время: свои решения афиняне оставляли невыполненными (§ 4–5); 2) положение в настоящий момент: необходимо воспользоваться благоприятным моментом и помочь Олинфу (§ 6–9); 3) совет оратора: надо упразднить вредные законы – законы о «зрелищных» деньгах (§ 10–13). II. Объяснительная часть: 1) настало время не рассуждать, а действовать (§ 14–16); 2) за дело надо взяться самим (§ 17); 3) в своем решении надо иметь в виду не приятные речи, а пользу дела (§ 18); 4) нельзя тратить деньги на удовольствия, не имея их на необходимое, и нельзя допускать из-за этого порабощение государств (§ 19–20). III. Характеристика всего положения: 1) бесчестные деятели губят государство (§ 21–22); 2) прекрасное состояние в прежнее время (§ 23–26); 3) ничтожество настоящего (§ 27–29); 4) причина этого: прежде народ сам руководил всеми делами, теперь им руководят демагоги, прельщая его мелкими подачками (§ 30–32).

Заключение. Надо отказаться от подачек, обеспечить как выполнение обязанностей, так и получение денег, самим твердо стоять на своем посту. Совет оратора – самим выбрать полезное решение (§ 33–36).

Речь

1 По-видимому, после произнесения первых двух Олинфских речей была послана на смену армии Харета экспедиция под начальством Харидема. Совместно с олинфянами он опустошил Паллену, но потом предался беспечности в Олинфе, посылая оттуда хвастливые донесения в Афины. Ср. IV, 43.

2 Герина крепость – небольшое укрепление на Мраморном море близ Перинфа, взятое в 352 г. См. выше, I, 13.

3 Мемактерион – ноябрь-декабрь 352 г.

4 Призыву на военную службу подлежали люди с 18 по 60 лет, но эфебы (18–20 лет) оставались на охрану границ; значит, фактически это относилось к гражданам 20–60 лет. Таким образом, призыв людей до 45 лет, охватывающий граждан 25 сроков, свидетельствует об очень серьезной опасности. Это наводит на мысль, нет ли в нашем тексте ошибки. Может быть, 45 явилось вместо 35.

5 Около 144 000 рублей.

6 Гекатомбеон, Метагитнион, Боэдромион – первые три месяца аттического года, который начинался с середины июля (в 351 г. это соответствовало времени с 22 июля по 18 октября).

7 Великие Элевсинские мистерии (таинства Деметры, богини земного плодородия) справлялись ежегодно в месяце Боэдромионе в течение 10 дней – с 16-го по 25-е (начало октября).

8 См. IV, II и I, 13.

9 Нарочитая двусмысленность: оправился от болезни и оправился от натиска врагов.

10 «По мере сил и возможности» (παντὶ σϑένει κὰτὰ τό δυνατὀν) – официальная формула в договорах. Возможно, что здесь цитируется текст договора, заключенного с Олинфом.

11 Жестокая расправа фиванцев с Платеями и Феспиями в 374 г. и Орхоменом в 366 г., наконец, захват аттистического города Оропа в 357 г. вызвали враждебное отношение к ним со стороны афинян. В 357 г. афиняне, по настоянию Тимофея, предприняли поход на остров Эвбею и вытеснили оттуда фиванцев. Ср. I, 26.

12 Разграбление дельфийского храма фокидянами, послужившее поводом к началу так называемой Священной войны (355–346 гг.), дало в руки их до 10 тыс. талантов (около 24 млн руб.).

13 Т. е. к делам в средней Греции – в Фокиде, Беотии, Аттике.

14 «Законодатели» (νοµοϑέται) – особая комиссия, которой поручали выработку новых законов или пересмотр старых.

15 Имеются в виду льготы откупщикам, судохозяевам и должностным лицам.

16 См. прим. 27 к I речи.

17 Разумеется Олинф.

18 Поход против мегарцев в 350/349 г. был вызван захватом ими священного участка (см. ниже, XIII, 32 и Didymus, De Demosthene, 14). По-видимому, к этому же времени относится и поход против Коринфа.

19 Т. е. Евбула и его партии.

20 Аристид – участник Греко-персидских войн; Никий и «мой тезка» – разумеется Демосфен из Афидны – полководцы – участники Пелопоннесской войны, погибшие во время Сицилийской экспедиции в 413 г.; Перикл – знаменитый руководитель афинской политики, особенно в 445–429 гг.

21 Буквально: «пропиты» (προπέποται). Когда пирующие пили за чье-нибудь здоровье, обычно они дарили этому лицу или свой кубок, или еще какие-нибудь вещи.

22 Т. е. с 476 по 431 г. В другом месте (IX, 23) Демосфен исчисляет время могущества Афин в 73 года (476–404 гг.) – до конца Пелопоннесской войны. На самом же деле, как отмечает это Фукидид (I, 96), согласие было только вначале.

23 По данным Фукидида (II, 13, 3), при Перикле собрано было в сокровищнице Парфенона 9700 талантов в деньгах (несколько более 23 млн руб.), а кроме того, огромное количество (до 500 талантов – 13 тыс. килограммов) золотой и серебряной утвари.

24 Македонский царь Пердикк II (455–411 гг.). Выражение о его подчинении нельзя понимать буквально. Его политика во время Пелопоннесской войны была крайне вероломной, и он бывал иногда опасным противником, однако нередко в случае общности интересов примыкал к афинянам.

25 Принадлежность македонян к греческим племенам остается до сих пор невыясненной. Цари македонские претендовали на родство с греками и даже возводили свой род к Гераклу. Однако самим грекам Македония представлялась страной некультурной и жителей ее они считали варварами. Мысль о том, что варвары должны подчиняться грекам, нередко встречается в греческой литературе, например, Еврипид, «Ифигения в Авлиде», 1400 сл., Аристотель, «Политика», 1, 15, р. 1252 b 9.

26 Под словом «трофей» (τρόπαιον) разумеется особое сооружение, которое воздвигалось победителями на месте победы в честь Зевса Тропея (Τρόπαιος), даровавшего победу; оно состояло из высокого шеста, на который вешали доспехи, снятые с убитого врага.

27 Имеются в виду храмы Парфенон, Эрехтейон, Фесейон и др., а также общественные постройки, как Пропилеи, Пестрый Портик, Одеон, первоначальный театр (перестроенный позднее, около 330 г., под руководством Ликурга) и т. д., с замечательными украшениями и статуями, как Афина-Парфенос, Афина-Промахос и многие другие.

28 Аристид и Мильтиад – герои Греко-персидских войн; из других знаменитых деятелей того времени Демосфен имеет в виду Фемистокла, Кимона и т. п. Последний особенно был известен своим богатством.

29 Простаты (προστάται) – специальное выражение в греческой юридической и политической терминологии для обозначения патрона, заступника и руководителя слабых и бесправных или даже лидера политической партии. Некоторые переводят: «предстатели», «предстоятели» и т. п.

30 После поражения при Левктрах в 371 г. и при Мантинее в 362 г.

31 Имеется в виду Священная война с Фокидой (355–346 гг.).

32 Афиняне потеряли владения во Фракии – Амфиполь и другие города.

33 Дело идет о войнах 357–349 гг. до н. э. Это подтверждает и Исократ (VII, 9): «более тысячи талантов попусту истратили на наемников». Эсхин (II, 71) говорит, что 1500 талантов израсходовано не на воинов, а на хвастовство разных полководцев во время войны из-за Амфиполя.

34 Во время войны афинян и фиванцев против Спарты в 378 г. был восстановлен морской союз под главенством Афин, а во время мира со Спартой в 357–355 гг. до н. э. произошла война с союзниками, кончившаяся отпадением Хиоса, Коса, Родоса и Византии. Вслед за ними утрачены были многие другие союзные государства, каковы Митилена, Керкира, Перинф и Селимбрия. Эсхин (II, 70) говорит о потере афинским военачальником Харетом 75 городов, приобретенных Тимофеем.

35 Оратор едко высмеивает политику Евбула, которая направлена была на то, чтобы внешней нарядностью и разными домашними мелочами отвлекать внимание граждан от важных политических событий.

36 Древний комментатор (схолиаст) называет имена тех людей, которых, по всей вероятности, имел в виду Демосфен: из бедняков сделались богачами Демад, Евбул, Фринон, Филократ и некоторые другие; из неизвестных стали знаменитыми люди вроде Демада; Мидий построил в Элевсине дом такого размера, что «он стал закрывать тенью соседние дома» (Дем., XXI, 158).

37 «Обессиленные» – буквально: «лишенные мускулов» (ἐκνενευρισµένοι). Подобные смелые и необычные выражения Демосфена высмеивал Эсхин (III, 166).

38 Праздник в честь Аполлона Боэдромия, совершавшийся 7-го числа месяца Боэдромиона (вторая половина сентября). Обычно на этом празднике никакой процессии не совершалось. Но здесь оратор, по-видимому, намекает на то, что вопреки обычаю, только для развлечения народа, кем-то, может быть, Евбулом, в 349 г., незадолго до произнесения речи, была устроена процессия.

39 Т. е. зрелищным фондом.

40 В Афинах так много средств уходило на жалованье за несение всевозможных обязанностей, что многие патриоты видели в этом корень всех бедствий. Некоторые обвиняли в этом Перикла. Таким образом, само слово «жалованье» (µισϑοφορά) получило одиозный характер.

41 Т. е. война.

42 Т. е. свыше 60 лет; см. прим. 4, ср. XIII, 4. В Афинах принято было на таких стариков возлагать обязанности третейских судей. Арист., «Аф. пол.», 53, 4.

43 Здесь надо видеть отклики тех прений, которые происходили ранее. Демосфен, очевидно, полемизирует с кем-то из ораторов, приписавшим ему такие слова, которых он не говорил.

44 Намек на победу известного начальника наемных дружин Харидема. Может быть, это и дало основание для хвастливых разговоров о наказании Филиппа, о чем Демосфен упоминал в начале речи (§ 1).

IV. ПЕРВАЯ РЕЧЬ ПРОТИВ ФИЛИППА

Введение

Этой речью открывается ряд выступлений Демосфена против Филиппа, известных под названием «Филиппик». Эта первая речь была произнесена в Народном собрании весной 351 г. до н. э., когда уже ясно определился захватнический характер политики Филиппа.

В 357 г. Филипп взял большой и важный город Амфиполь во Фракии, принадлежавший некогда афинянам. Это заставило афинян объявить ему войну. Однако серьезно вести ее они не могли, занятые Союзнической войной. Тем временем Филипп захватил ряд других городов, проник в Фессалию и, вмешавшись в так называемую Священную войну, нанес поражение фокидянам, но при попытке прорваться в среднюю Грецию, чтобы окончательно расправиться с фокидянами, был в 352 г. остановлен афинянами, которые поняли опасность его дальнейшего продвижения. Новые захватнические действия в районе Геллеспонта на важном торговом пути в Черном море заставили афинян насторожиться. Но он неожиданно появился на Халкидике и стал угрожать Олинфу. При этих обстоятельствах Демосфен выступил с «Первой речью против Филиппа», причем в отличие от прежних выступлений не стал дожидаться, когда выскажутся более опытные политики, а говорил первым. Его предложение состояло из двух частей: 1) о подготовке флота из 50 триер для посылки немедленно в угрожаемое место и 2) об образовании небольшой постоянной армии с обязательным участием самих граждан.

Практического значения и эта речь не имела. Позднее, в 347 г., Демосфену пришлось возобновить свое предложение и выпустить эту речь в виде памфлета. Этим, по-видимому, объясняется разногласие у древних относительно времени ее произнесения. По мнению Дионисия Галикарнасского, состав ее из двух частей свидетельствует о том, что в ней объединены две самостоятельные речи (§ 1–29 и § 30–51). Однако такое мнение нам представляется неосновательным, так как первая речь была бы в таком случае без конца, а вторая без начала.

План речи

Вступление. Вопрос обсуждается не новый, и потому оратор считает возможным выступить первым (§ 1).

Главная часть. I. Подготовительные соображения: 1) причина успехов Филиппа – в слабости и бездеятельности афинян (§ 2–9); 2) необходимость взяться энергично за дело и поспеть вовремя на место действия (§ 10–12). II. Предложение оратора. 1) Предварительный перечень предлагаемых мер и просьба о внимании слушателей (§ 13–15); 2) сущность предложения (§ 16–22); 3) мотивировка: армия нужна немногочисленная (§ 23), обязательно участие граждан (§ 23–27), финансовый расчет (§ 28–29), заключение: надо воевать не в псефисмах, а на деле (§ 30). III. Разъяснение плана действий: 1) необходимость постоянной армии (§ 31–33); 2) преимущества нового порядка и вред прежнего (§ 34–37); 3) энергия Филиппа (§ 38–43); 4) необходимость самим гражданам взяться за дело (§ 44–50).

Заключение. 1) Оратор руководится только интересами государства. 2) Пожелание успеха (§ 51).

Речь

1 Парадокс – один из приемов выражения, к которым любили прибегать ораторы, чтобы вызвать более напряженное внимание со стороны слушателей.

2 После разгрома Афин в Пелопоннесскую войну в 404 г. спартанцы сделались хозяевами положения и в течение 29 лет господствовали на море. Наконец, в 376 г. при Наксосе афиняне под начальством Хабрия нанесли им жестокое поражение на море, а в 371 г. фиванцы при Левктрах разбили их на суше. Оратор оставляет без внимания Коринфскую войну 395–387 гг. до н. э. и восстановление Длинных стен в 393 г. после победы Конона при Книде в 394 г.

3 Имеется в виду область Халкидики.

4 Из северных племен, с которыми приходилось воевать Филиппу, надо назвать пеонийцев, иллирийцев, фессалийцев и некоторых из македонян и фракийцев.

5 Стих – гексаметр.

6 В то время как афиняне подготовляли экспедицию для защиты своих владений близ Геллеспонта и на Херсонесе, где недавно поселены были афинские клерухи, распространилось известие о болезни и затем о смерти Филиппа. Для афинян это послужило предлогом к тому, чтобы приостановить снаряжение экспедиции.

7 Как видно из речи «О симмориях» (XIV, 13), обычный состав афинской конницы определялся в одну тысячу человек; количество гоплитов (тяжеловооруженная пехота) назначалось по мере надобности; флот состоял из 300 триер. Естественно, что для обслуживания конницы нужны были и специальные корабли для перевозки лошадей.

8 Здесь упоминаются отдельные случаи, когда афиняне проявили некоторую энергию и дали отпор Филиппу. В 352 г. он пытался после разгрома войска фокидян в Фессалии проникнуть в Фокиду через Пилы (Фермопилы). В том же году он угрожал и Херсонесу Фракийскому, и Олинфу.

9 В 357 г. фиванцы пытались завладеть Эвбеей, но афиняне, по настоянию Тимофея, снарядили туда экспедицию под его начальством, которой удалось изгнать оттуда фиванцев (VIII, 74; XVI, 14). Сам Демосфен принимал участие в походе в качестве триерарха. При Галиарте в Беотии в 395 г. афиняне в союзе с фиванцами одержали победу над спартанцами. В этой битве пал Лисандр.

10 Обычно срок службы длился в течение всей кампании.

11 В Коринфскую войну 395–387 гг. до н. э.

12 Это – так называемая Коринфская война.

13 Полистрат – мало известный нам полководец. За военные заслуги, по-видимому, по ходатайству Ификрата, он получил почести – гражданские права. Ификрат – афинский полководец, особенно прославившийся победой над спартанцами в 392 г., когда он уничтожил целый отряд их – мору (600 чел.). Хабрий, победитель спартанцев при Наксосе в 376 г., погиб при осаде Хиоса в 357 г.

14 Артабаз – персидский сатрап в Малой Азии, поднявший восстание против царя. Он пригласил в 356 г. к себе на помощь афинского стратега Харета. Этот последний во время Союзнической войны, не получая денег на оплату жалованья своей армии, вместо того чтобы воевать с отпавшими союзниками, нанялся на службу к Артабазу и одержал даже блестящую победу над персами. Ср. выше II, 28 и прим. 28.

15 Демосфен употребляет тут термин из культа мистерий ἐπόπται – «созерцатели».

16 В то время как на высшие гражданские должности выборы производились по жребию, на военные должности избрание производилось путем голосования. Десять стратегов имели высшее командование, десять таксиархов командовали каждый пехотой своей филы, два гиппарха имели высшее командование конницей, десять филархов – конницей отдельных фил. В эпоху Демосфена каждый из стратегов получал специальное назначение. См. Арист., «Аф. пол.», гл. 61, 1.

17 Гиеропеи – специальная жреческая коллегия, главным образом административного характера, ведавшая устройством всех «пятилетних» (т. е. справлявшихся раз в четыре года на пятый) праздников, кроме Панафиней (Арист., «Аф. пол.», гл. 54, 6). Процессией всадников-эфебов на Панафинеях заведовал один из гиппархов.

18 Остров Лемнос (в северной части Эгейского моря) находился с давних пор во владении афинян и был заселен их клерухами. Он был признан за ними даже по Анталкидову миру 387 г. В качестве начальника кавалерии сюда командировался специальный гиппарх, помимо двух афинских (см. Арист., «Аф. пол.», гл. 61, 6).

19 По-видимому, дело идет о македонянине Менелае Пелагоне, который помог Тимофею при взятии Потидеи в 364 г. и в честь которого в 362 г. были изданы почетные декреты за помощь в войне с халкидянами на Эвбее, с Амфиполем и др. А позднее ему дарованы права гражданства (см. Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N 174, 188).

20 90 талантов – 216 000[5] руб. Здесь дана круглая цифра, как видно из дальнейшего; точнее, 92 таланта – 220 800 руб.

21 40 талантов – 96 000 руб., мина – 1/16 таланта, т. е. около 40 руб.; 20 мин – 800 руб. В год это составляет 20 мин × 12 = 240 мин; на 10 триер – 2400 мин, т. е. 40 талантов.

22 Драхма – около 40 коп. = 6 оболов. Ежедневная плата воину составляет, таким образом, 60 оболов: 30 = 2 обола, т. е. около 13 коп. В год каждый воин получал 10 драхм × 12 = 120 драхм, а 2 тыс. воинов – 240 000 драхм, т. е. 40 талантов.

23 12 талантов – 28 800 рублей. На 200 человек по 30 драхм = 6000 драхм – 1 талант, следовательно, в год 12 талантов.

24 У афинян был такой порядок, что в Народном собрании специально обсуждались дела о таких лицах, которые, дав то или иное обещание народу, не выполняли его (Арист., «Аф. пол.», гл. 43, 5); в случае осуждения виновным могла грозить смертная казнь.

25 При произнесении речи оратором был представлен подробный расчет с объяснительной запиской. Но поскольку позднее эти детали казались не имеющими интереса для читателей, их обычно не включали при издании речи.

26 «Мы» – т. е. Демосфен с группой своих единомышленников, среди которых, как опытный финансист, особенно известен был Ликург.

27 Имеются в виду пассатные ветры – северо-восточные и северо-западные, дующие в Эгейском море с конца июля до конца сентября. В эту пору трудно при парусном движении плыть из Афин к северу. Зимой же в древности обычно прекращалась навигация. Для Филиппа характерно поэтому, что ни зимой, ни летом он не прекращал своей деятельности. См. ниже «Третью речь против Филиппа», IX, 50, «За Ктесифонта о венке», XVIII, 67.

28 Лемнос, Фасос и Скиаф – острова Эгейского моря, на которых находились афинские клерухи (Лемнос – в средней части Эгейского моря, Фасос – у берегов Фракии, Скиаф – около Фессалии, близ Пагасейского залива). По Анталкидову миру они были признаны за Афинами. Из других островов, которые имеет в виду Демосфен, можно назвать Пепареф (XVIII, 70) и Скирос (VII, 4).

29 В подлиннике πορισταί – слово, обозначающее особую должность, которая занималась изысканием доходов. Должность эта не была постоянной, а замещалась только по временам, в случаях острых финансовых затруднений.

30 На островах Лемносе и Имбросе (в северной части Эгейского моря) находились колонии афинских клерухов, и, таким образом, тут пострадавшими от нападения были афинские граждане. Герест или Гераст – мыс и город на южной оконечности острова Эвбеи, недалеко от Аттики. Налеты на Лемнос и Имброс происходили весной 353 г. Особенно позорен случай нападения близ Марафона – у северо-восточного берега Аттики.

31 Афинское государство имело в своем распоряжении для выполнения высших политических и религиозных поручений два быстроходных корабля – «Парал» и «Саламинию». Первый из них и подвергся нападению в конце 353 г. или в начале 352 г. до н. э.

32 Панафинеи – главный афинский праздник в честь богини Афины, который совершался в августе месяце: раз в четыре года – Великие Панафинеи, справлявшиеся с особенной пышностью, в остальные годы – Малые; Дионисии – праздник в честь Диониса, или Вакха: Великие – в городе, в конце марта месяца, Малые – в деревнях, в декабре. На Великих Дионисиях устраивались театральные представления – трагедии и комедии. Кроме того, все праздники сопровождались спортивными состязаниями. Устройством их на Панафинеях заведовали 10 афлофетов (см. Арист., «Аф. пол.», гл. 60, 1), на Великих Дионисиях – первый архонт вместе с особыми попечителями (там же, гл. 55, 1; 56, 1 и 4 и Демосфен, XXI, 15). Избрание попечителей по жребию начинается только после 349–347 гг. до н. э. (время произнесения Демосфеном речи против Мидия – XXI).

33 Некоторое представление о затратах на праздники может дать одна сохранившаяся надпись от 410 г., из которой видно, что из казны богини Афины выдано было гиеропеям на совершение гекатомбы 5114 драхм, а афлофетам на устройство игр – 5 талантов 1000 драхм, итого круглым счетом более 6 талантов (14 400 руб.); однако этой суммой расходы не исчерпывались (Dittenberger, Sylloge, ed. 3-a, N 109, 6 sq.).

34 Мефона взята Филиппом в 353 г., Пагасы – в 352 г., Потидея – в 356 г.

35 Хорег – богатый гражданин, на которого возлагалось в качестве повинности (литургии) устройство хоровых исполнений – драматических (трагедий и комедий) или лирических (религиозных гимнов).

36 Гимнасиарх, как и хорег, – богатый гражданин, на которого возлагалось в качестве повинности (литургии) устройство гимнастических состязаний.

37 В случаях, когда богатый гражданин, назначенный исполнять литургию, т. е. одну из тяжелых материальных повинностей (хорегию, триерархию, гимнасиархию), считал это назначение неправильным и мог указать другого, более богатого человека, он мог предложить эти обязанности тому, а в случае отказа с его стороны требовать обмена имущества; это служило доказательством того, что, обладая тем имуществом, можно будет исполнить повинность. Отказ от обмена рассматривался как признак справедливости требования. Споры по этим делам разбирались комиссией суда присяжных под председательством архонтов или (по триархии) стратега.

38 Имеются в виду вольноотпущенники, которые жили отдельно от своих бывших хозяев.

39 Т. е. чтобы граждане, подлежащие военной службе, выставляли вместо себя заместителей, например рабов.

40 После того как в 357 г. фиванцы были вытеснены с острова Эвбеи афинянами под начальством Тимофея, афиняне утвердили там свое влияние. Однако позднее, в 350 г., Филипп сумел снова воспользоваться в своих интересах междоусобиями на острове.

41 Демосфен, произнося эту речь, цитировал письма Филиппа. Но при издании эти цитаты были выпущены. Содержание их древний комментатор (схолиаст) определяет так: «Нечего эвбейцам рассчитывать на союз с афинянами, так как эти последние и себя самих не могут спасти».

42 Война началась в 357 г. из-за взятия Филиппом Амфиполя.

43 Ср. выше § 24 о наемных армиях: «Побеждают они друзей и союзников».

44 «Обещания Харета» (видный полководец этого времени) вошли в пословицу как пустые слова.

45 Из людей, которых имел, очевидно, в виду в данном случае Демосфен, мы можем назвать Кефисодота, выступавшего с обвинениями против полководца Харета.

46 О некоторых процессах такого рода мы знаем от Демосфена и его современников. Таковы процессы против Автокла, Кефисодота, Леосфена, Каллисфена, Харета и др.

47 В античном рабовладельческом обществе некоторые люди промышляли захватом в рабство свободных людей, а тем более чужих рабов. Это преступление предусматривалось законом, и в случае доказанности обвинения за него определена была смертная казнь.

48 Под понятие «злодея» (κακοῦργος) афинское право подводило следующие преступления: воровство (кража на сумму свыше 50 драхм), грабительство (λωποδύται – «снимающие одежду с прохожего»), порабощение людей, подкапывание стен, вырезание кошельков. Преступники, захваченные с поличным, подлежали немедленно аресту и могли быть подвергнуты смертной казни.

49 По-видимому, этот слух был справедлив, так как впоследствии царь Дарий в письме к Александру ссылался на союз Артаксеркса III Оха с Филиппом (Арриан, Анабасис, II, 14, 2).

50 Фраза начинается словами: «Прохаживаясь по городу» и заканчивается: «Ходим с ними туда и сюда». Получается особая риторическая фигура – «круг» (κύκλος), ср. II, 5–7, прим. 7.

51 Все время афиняне рассчитывают, что кто-то должен за них что-то сделать: Филипп обещал для них взять Амфиполь, Ономарх – помочь в Фессалии, царек Керсоблепт – во Фракии, полководец Харидем – в районе Херсонеса и т. д.

52 Имеются в виду публичные речи «О симмориях» (XIV), «За мегалопольцев» (XVI), речь на общественном процессе «Против Лептина» (XX) и, может быть, речь «Против Аристократа» (XXIII).

53 Предложение, принятое Народным собранием, могло быть опротестовано как незаконное (γραφὴ παρανόµων), и автор его в течение года подлежал ответственности.

V. О МИРЕ

Введение

Осенью 348 г. был взят город Олинф. Чтобы усыпить бдительность афинян, Филипп отпустил без выкупа взятых в плен в Олинфе афинян, а потом обманами и подкупами добился в 346 г. заключения выгодного для него в этот момент мира – так называемого Филократова. Но едва мир был заключен, как Филипп быстрым маршем прошел через Фермопилы, вторгся в Фокиду, получив полномочие от Совета амфиктионов на наказание фокидян за их «святотатство», и без труда разгромил их и овладел их страной. У афинян, пользовавшихся до этого времени в Дельфах правом первыми вопрошать оракула (προµαντεία), было отнято это право под предлогом того, что они оказывали поддержку фокидянам, и передано Филиппу. Известие о захвате Фокиды и о положении в Дельфах произвело ошеломляющее впечатление в Афинах, где уже было произведено полное разоружение. Там ждали немедленного нападения Филиппа. Многие ораторы призывали к войне. Мир, как бы ни был тягостен, был при этих условиях необходим. Демосфен, учитывая неподготовленность Афин к войне, призывал граждан к спокойствию и выдержке, чтобы «из-за тени в Дельфах» не подвергать себя опасности и чтобы нанести удар противнику позднее, когда будет для этого более подходящий момент. Речь эта относится приблизительно к сентябрю 346 г. Подробности этих событий см. в речи «О преступном посольстве» (XIX).

Ритор Либаний высказывал предположение, что эта речь была только подготовлена оратором, но не была фактически произнесена, а некоторые даже отвергали ее подлинность. Однако затруднительное положение оратора, выступающего тут за мир, в то время как прежде он всегда был решительным сторонником войны, достаточно объяснено в самой речи, и это показывает неосновательность таких суждений. Точка зрения оратора явно имела успех, так как афиняне действительно удержались от каких-нибудь решительных выступлений.

План речи

Вступление. Трудность создавшегося положения (§ 1–3).

Главная часть (§ 4–23). Разъяснение вопроса и установление плана действий. I. Напоминание оратора о своей точке зрения в прошлом (§ 4–12): 1) введение (§ 4); 2) протест против вмешательства афинян в дела на Эвбее (§ 5); 3) разоблачение предательства Неоптолема (§ 6–8); 4) разоблачение обещаний Филиппа при заключении мира (§ 9–10); 5) счастье и честность Демосфена (§ 11–12). II. Предлагаемые меры (§ 13–14); 1) никоим образом не нарушать мира (§ 13); 2) не подавать повода к войне всем сразу (§ 14). III. Доказательства (§ 15–23): 1) отношения с фиванцами (§ 15–16); 2) общий интерес – поддержание политического равновесия (§ 17–19); 3) погоня за частными интересами приводит иногда к объединению врагов (примеры фиванцев и фессалийцев), от чего выигрывает Филипп (§ 20–23).

Заключение. Общий вывод: надо избегать войны, как не раз делали в других случаях (§ 24–25).

Речь

1 Плутарх – тиран города Эретрии на острове Эвбее. В 350 г. его потеснил другой эвбейский тиран Клитарх, опиравшийся на поддержку со стороны Филиппа. По настоянию афинских друзей Плутарха – Мидия и Евбула («некоторые люди старались вас убедить») и несмотря на возражения Демосфена, афиняне послали на Эвбею армию под начальством Фокиона, которая и победила Клитарха в сражении при Таминах. Однако спустя немного времени Плутарх предал афинян, и войско их, оставшееся под начальством Молотта, было взято в плен и отпущено только после уплаты большого выкупа. Впоследствии Плутарх был низложен афинянами.

2 Некоторые комментаторы понимают это выражение в смысле взяток, полученных этими ораторами. Но вряд ли оратор стал бы называть их «ничтожными».

3 Неоптолем – известный трагический актер середины IV в. до н. э. Имя его в качестве победителя на драматических состязаниях упоминается в подлинных протоколах (дидаскалиях), сохранившихся от 342 и 339 гг. Филипп воспользовался приездом в Македонию его и Аристодема и, подкупив их, сделал дипломатическими посредниками при подготовке так называемого Филократова мира 346 г.

4 Народное собрание до такой степени было настроено в пользу мира, что не было надобности ораторам поддерживать Неоптолема.

5 Заседания Народного собрания нередко происходили в помещении театра; на этом основывается здесь особая игра слов.

6 Литургия – крупные материальные повинности богатых граждан; см. введение к речи «О симмориях» (XIV).

7 «Видимое» имущество – по преимуществу земельная собственность, в противоположность «невидимому», т. е. деньгам, рабам и т. п.

8 Имеются в виду обстоятельства при заключении Филократова мира в 346 г., когда афинское посольство, в состав которого входили и Демосфен и Эсхин, должно было принять присягу у Филиппа. Об этом подробно говорит Демосфен в речи о посольстве (XIX, 19–22).

9 Феспии и Платеи – беотийские города, державшие сторону Афин и разрушенные за это фиванцами в 372 г. Филипп через своих агентов, чтобы отвлечь внимание афинян от Фокиды, распространял слух, будто собирается восстановить эти города в противовес Фивам, с которыми у афинян были враждебные отношения.

10 Ороп – город на границе Аттики и Беотии, служивший предметом раздоров между афинянами и фиванцами.

11 Афиняне претендовали на обладание Амфиполем, который был потерян в начале Пелопоннесской войны. Из-за него началась война с Филиппом в 357 г. См. к «Первой речи против Филиппа», IV, 12, «Олинфская первая», I, 5, 8, 12. Вся Эвбея после поражения афинян в 347 г. оказалась под властью Филиппа.

12 Демосфен подчеркивает незаконность теперешнего состава совета амфиктионов, поскольку в нем не участвуют афиняне, из него исключены фокидяне и спартанцы и председательствует Филипп.

13 Оратор такой оговоркой хочет предупредить возможность протестов при одном упоминании ненавистных фиванцев.

14 Фиванцы пользовались среди всех греков нелестной репутацией за грубость и некультурность.

15 Образ взят из обычаев спортивных состязаний. Когда при распределении борцов по парам кто-нибудь оставался без противника, он должен был дожидаться окончания первого тура борьбы, чтобы потом бороться с одним из победителей. Он получал вследствие этого то преимущество, что со свежими силами выступал против противника, ослабленного предыдущей борьбой.

16 Имеется в виду война с фокидянами.

17 Исполнять чьи-либо приказания – это означает утрату своих суверенных прав. Демосфен подчеркивает обидный смысл этого выражения. Очевидно, некоторые ораторы старались показать, что одна уступка повлечет за собой и другие.

18 Кардия – город в Херсонесе Фракийском. Филипп в 346 г. во время мирных переговоров привлек его на свою сторону и поселил раздор между ним и другими городами Херсонеса, державшимися союза с Афинами (см. об этом в речи «О делах в Херсонесе», VIII).

19 Имеется в виду правитель Карии в Малой Азии Идрией, наследовавший Артемисии в 351 г. (ср. речь «О свободе родосцев», XV).

20 Т. е. города Амфиполь и Ороп.

21 «Предметы первой необходимости» – особенно хлеб, подвозившийся из колоний с северного берега Черного моря; корабли с этим грузом часто попадали в руки византийцев.

22 Пародийное выражение, взятое, по-видимому, из басни об осле, в тени которого хотел укрываться нанявший его человек (ср. Эсоп, «Басни», 339).

VI. ВТОРАЯ РЕЧЬ ПРОТИВ ФИЛИППА

Введение

Пользуясь спокойствием, наступившим после заключения Филократова мира, Филипп пытался распространить свое влияние на Пелопоннес. Спартанцы, потерявшие там гегемонию после побед фиванцев, не потеряли мысли о восстановлении своей власти и этим вызывали опасения со стороны мессенцев, аркадян и аргосцев. В 344 г. Филипп оказал этим пелопоннесцам поддержку деньгами и войском и стал требовать от Спарты признания независимости всех их. Афиняне поняли угрожавшую им самим опасность от этого вмешательства Филиппа и приняли сторону Спарты. К пелопоннесским государствам отправлено было из Афин посольство с целью разоблачения истинного смысла политики Филиппа. В этом посольстве активную роль играл Демосфен. Однако агенты Филиппа старались подорвать доверие к афинянам. Мессенцы и аргоссцы, наконец, прислали посольство в Афины, чтобы выяснить точнее создавшееся положение. В это же время прибыло посольство и от Филиппа. В Народном собрании в Афинах в том же 344 г. был поставлен вопрос об ответе послам. В прениях по этому делу Демосфен произнес свою «Вторую речь против Филиппа», повторяя в ней в значительной степени те соображения, которые высказал в качестве посла. Демосфен в этой речи старается рассеять подозрения пелопоннесцев, говоря, что Афины вовсе не имеют в виду восстановить владычество Спарты; он предостерегает их от доверия к искренности Филиппа и ярко рисует им отдельные случаи его коварной тактики. Вместе с тем и афинянам он показывает угрожающий характер его действий: в Афинах Филипп видит своего главного врага, а после того как он, заключив мир, захватил Фермопилы и расправился с Фокидой, он открыл тем самым себе свободный путь в Аттику. О действии этой речи можно судить по тому, что в дальнейшем Филипп продолжал свои обвинения против афинян, однако, видимо, отказался от интриг в Пелопоннесе.

План речи

Вступление. (§ 1–5). Пора от слов перейти к делу.

Главная часть. (§ 6–27). I. Враждебное отношение Филиппа к Афинам (§ 6–19): 1) вступление: Филипп – враг Афин (§ 6); 2) захват Фермопил и Фокиды вызван не интересами Фив (§ 7); 3) дружба с Афинами невыгодна Филиппу (§ 8); 4) выгода для него дружбы с Фивами (§ 9); 5) принципиальность Афин и беспринципность других (§ 10–12); 6) возражения противникам: Филипп поддерживал фиванцев не из сознания справедливости (§ 13), не по принуждению (§ 14–16); 7) заключение: Афины – единственный его соперник (§ 17–19). II. Разоблачение политики Филиппа по отношению к пелопоннесским государствам (§ 20–27): 1) обычные приемы Филиппа: а) в деле с Олинфом (§ 20–21), б) в деле с фессалийцами (§ 22); 2) главное средство против Филиппа – недоверчивость (§ 23–24); 3) Филипп – враг свободы (§ 25); 4) близорукость пелопоннесцев и афинян (§ 26–27).

Заключение. Подготовка ответа послам (§ 28–37): 1) виновность послов и ораторов, обманувших народ ложными обещаниями (§ 28–30); 2) вредные последствия для будущего (§ 31); 3) рост опасности (§ 32–33); 4) значение занятия Фермопил и Фокиды (§ 34–36); 5) пожелание оратора (§ 37).

Речь

1 Имеется в виду скорее всего большое сочинение Феопомпа «История Филиппа», от которого сохранились только отрывки.

2 Это – речь «О преступном посольстве» (XIX), произнесенная в 343 г.

3 «Сидящие здесь» – о гражданах, заседающих в Народном собрании, в противоположность выступающим на трибуне ораторам.

4 Пилы – иначе Фермопилы. См. введение к речи «О мире» (V).

5 Т. е. персидскому царю.

6 В 479 г. предводитель персидской армии, оставшейся в Греции после Саламинского поражения, Мардоний прислал к афинянам македонского царя Александра I, чтобы склонить их на подчинение персам, и при этом обещал им власть над всей Грецией (Геродот, VIII, 140–143).

7 Последовательность исторических событий тут не соблюдена. Выселение из Афин имело место в предыдущем, 480 г., перед Саламинской битвой. Прославление подвигов во время Греко-персидских войн стало общим местом у ораторов. Ср. особенно «Панегирик» Исократа, относящийся к 380 г.

8 При нашествии персов в 480 г. фиванцы оказались отступниками от общего дела греков и при Платеях в 479 г. сражались на стороне персов (Геродот, IX, 67). Аргос не выступил против персов из вражды к Спарте.

9 Это несколько темное выражение, относящееся скорее всего к союзникам, как Аргос, Мессена и т. п., Круазе понимает в смысле: создал в Македонии значительную сухопутную державу (ayant réussi à se créer une domination continentale. «Harangues», t. II, Paris, 1925, p. 30).

10 Мессена была покорена Спартой 400 лет назад. На Орхомен и Коронею фиванцы не имели никаких прав.

11 Фессалия славилась своей конницей (3 тыс. всадников в мирных условиях и двойное число в случае войны); в Фивах силу составляла тяжеловооруженная пехота – гоплиты.

12 Элатея – крепость в Фокиде на границе с Беотией, важный стратегический пункт. Захват ее Филиппом в 339 г. произвел ошеломляющее впечатление в Афинах; см. «За Ктесифонта о венке», XVIII, 152.

13 Древние риторы отмечают тут особый эффект, когда оратор под видом речи, сказанной в другое время и другим людям, имеет в виду своих теперешних слушателей.

14 Анфемунт – город в Македонии несколько севернее Халкидики. Из-за обладания им у македонских царей были частые споры с Олинфом. В 357 г. Филипп передал его олинфянам, чтобы заручиться их помощью против Афин.

15 Оратор не хочет сказать: «навсегда».

16 Еще в 352 г. фессалийские Алевады из Лариссы призвали к себе на помощь Филиппа против тиранов города Фер – Ликофрона и Пифолая. Филипп в конце концов разбил тиранов и занял важнейшие стратегические пункты – Феры, Пагасы, Магнесию и локрийский город Никею. Позднее, в 346 г., он передал их фессалийцам в награду за помощь в Священной войне против фокидян. Однако в Фессалии началось антимакедонское движение. Тогда Филипп занял Феры и установил олигархическое правление – «десятивластие» – с советом из 10 преданных ему людей. (В другом месте – IX, 26 – Демосфен говорит о «четверовластии» – разделении области на четыре округа. По-видимому, оно введено в 342 г.).

17 В 346 г. из амфиктионии были изгнаны фокидяне, которые отняли это право у фессалийцев.

18 Мессенцы и аргосцы, вступая в сношения с Филиппом, хотели избавиться от войны со Спартой.

19 Мы приняли основное чтение лучшей рукописи Σ: περιτειχίζεσϑε; другой вариант: περιστοιχίζεσϑε – «какими сетями вас отовсюду окружают».

20 Мы приняли чтение рукописи Σ: ἐκ τοῦ µηδὲν ἤδη ποιῆσαι; другое чтение: ὥστε µηδὲν ἤδη ποιεῖν – «ради того, чтобы ничего не предпринимать сейчас».

21 Некоторые ученые предполагают, что после этих слов читали текст проектируемого ответа послам. Однако вероятнее полагать, что это было по окончании всей речи.

22 Это были Неоптолем, Аристодем и Ктесифонт (не тот, который позднее внес предложение об увенчании Демосфена).

23 Имеются в виду Эсхин и Филократ. К следующему, 343 г. как раз относится возбужденный против Эсхина Демосфеном процесс. Ср. «О мире» (V, 10) и «О преступном посольстве», от которого сохранились речи обоих противников – Демосфена (XIX) и Эсхина (II).

24 Об этом же упоминает Демосфен в речи «О преступном посольстве» (XIX, 46). Лукиан («Похвальное слово в честь Демосфена», 15) приводит остроту Демада, что все остальные говорят под воду (разумеются водяные часы – клепсидра, которыми регулировались речи ораторов), а Демосфен пишет под воду.

25 Имеется в виду прорытие рва в самом узком месте Херсонесского полуострова для ограждения афинских колонистов-клерухов от набегов фракийцев. Ср. об этом в речи «О Галоннесе», VII, 39.

26 Некоторые толкователи разумеют тут только потомков Филиппа. Но договор имел в виду, конечно, обе стороны.

27 Это было 10 июля 346 г., когда послы докладывали в Афинах о результатах второго посольства.

VII. О ГАЛОННЕСЕ

(Речь Гегесиппа)

Введение

Галоннес – небольшой остров в Эгейском море к северо-востоку от Эвбеи, принадлежавший афинянам. Пользуясь ослаблением могущества Афин, его захватили морские разбойники. Филипп отбил у них остров, но, должно быть, не видя особенных выгод от владения им, соглашался дать его в подарок афинянам. Но афиняне настаивали на том, что он должен быть возвращен им как их собственность. На эту тему произнесена была Демосфеном речь «О Галоннесе». Однако речь, имеющаяся у нас, по своим особенностям не соответствует манере Демосфена – по изложению, по структуре, по языку и литературным приемам. Самое заглавие – «О Галоннесе» – имеет здесь чисто случайный характер и относится только к начальной части речи. По существу же своему эта речь по пунктам разбирает письмо Филиппа к афинскому народу в 342 г., касавшееся целого ряда спорных вопросов в отношениях между ним и Афинами, в том числе вопроса о пересмотре некоторых статей Филократова мира, а также отвечает на некоторые заявления прибывших от него послов. Уже древние критики высказывались против принадлежности этой речи Демосфену. Известно было, что на эту же тему произносил речь в Народном собрании другой политический деятель антимакедонской партии, соратник Демосфена Гегесипп. Как раз он привлекал к ответственности за противозаконие Калиппа из Пеании, о чем упоминается в этой речи (§ 42 сл.). Он же, как видно из речей Демосфена (XIX, 331; IX, 72), принимал участие в посольстве к Филиппу (см. VII, 19) и в посольстве к греческим городам (см. VII, 33). Древние критики находили стилистическое сходство между этой речью и другими речами Гегесиппа, какие были им известны. По этим соображениям, например, ритор Либаний (IV в. н. э.) решительно высказался за принадлежность ее Гегесиппу, и это принимается современными учеными. Во всяком случае эта речь интересна и по содержанию, и по форме, как образец иного типа красноречия, чем у Демосфена, серьезного, несколько сухого и грубоватого, склонного к некоторой искусственности приемов.

План речи

Вступление. Обвинения со стороны Филиппа не должны остановить свободы речи. Предмет обсуждения (§ 1).

Главная часть (§ 2–45). I. Вопрос о Галоннесе (§ 2–8). II. О частноправовых соглашениях (§ 9–13). III. О пиратах (§ 14–17). IV. О пересмотре мирного договора (§ 18–29). V. О свободе и самостоятельности греков (§ 30–32). VI. Об обещаниях Филиппа (§ 33–35). VII. О передаче спорных вопросов на разрешение суда (§ 36–37). VIII. О выдаче пленников (§ 38). IX. Вопрос о Херсонесе (§ 39–45).

Заключение. Подготовка письменного ответа на письмо и на речи послов (§ 46).

Речь

1 В речи Эсхина «Против Ктесифонта» (II, 83).

2 Вопрос ставится принципиальный: Филипп предлагает остров Галоннес в качестве подарка, афиняне требуют возвращения его как своей собственности, случайно попавшей в чужие руки.

3 Лемнос и Имброс – острова в северной части Эгейского моря, Скирос – остров близ Эвбеи. В этих местах были колонии афинских клерухов, и их принадлежность Афинам признана была по Анталкидову миру 387 г.

4 «Происходящий из Пеллы» (столицы Македонии) – презрительное выражение. Греки в период борьбы с Македонией часто называли македонян варварами.

5 Частноправовые соглашения (σύµβολα), т. е. договоры между отдельными государствами об отправлении правосудия между их гражданами по вопросам частного права, особенно в торговых делах.

6 Суд присяжных в Афинах имел весьма широкие компетенции не только по вопросам чисто судебного порядка, но и по всем вопросам, по которым в законах не было ясного решения, а также об отчетности должностных лиц, о законности новых постановлений Народного собрания и т. д.

7 При взятии Филиппом Потидеи в 356 г. афинские граждане, проживавшие там, лишились своего имущества, хотя и считались состоявшими в союзе с Филиппом; они имели поэтому право на возвращение им имущества. Филипп хотел внести такую оговорку, которая отнимала бы у них эту возможность.

8 Оратор допускает сильное преувеличение. Македония в течение только некоторого времени при царе Пердикке II (454–413 гг. до н. э.) принадлежала к морскому союзу под главенством Афин.

9 Так называемые «месячные тяжбы», которые должны были разбираться в течение месячного срока. Сюда относились дела о приданом, о долговых обязательствах, об оскорблениях, о товариществах и т. д. См. Арист., «Аф. пол.», 52, 2.

10 Некоторые из граждан острова Фасоса хотели предать его в руки Филиппа, но были изобличены и изгнаны. Филипп через посредство афинского полководца Харета добился их возвращения.

11 Корабельные бараки, игравшие роль доков; см. к речи «О симмориях» (XIV), прим. 20.

12 В 343 г. Филипп прислал в Афины посольство для переговоров о пересмотре некоторых статей Филократова мира. В составе этого посольства находился искусный оратор византиец Пифон, ученик Исократа.

13 Филипп стоит на точке зрения сохранения за каждым тех владений, которые у каждого есть в данный момент (ἔχειν ἃ ἔχουσι). Оратор хочет восстановить за каждым его исконные владения и таким образом возвратить Афинам Амфиполь, который еще в 371 г. был присужден афинянам собранием греческих представителей при участии македонского царя Аминта.

14 Словом «псефисма» обозначалось не только принятое постановление, но и внесенный проект (ср. английское «билль»). В том и в другом случае за ней сохранялось имя лица, внесшего проект.

15 Послам иноземных государств, прибывавшим в Афины, давалось казенное содержание в Пританее наравне с высшими должностными лицами – архонтами, пританами, гражданами, оказавшими важные услуги государству, и т. д.

16 О Пифоне см. выше, прим. 12. Пифон произнес в Афинах блестящую речь, которая была сочувственно встречена собранием; его поддержал Эсхин. Однако после этого Демосфен так убедительно раскрыл хитрости Филиппа, что с ним согласились даже послы македонских союзников (см. речь «За Ктесифонта о венке», XVIII, 136).

17 Аполлония – город в Македонии к северу от Халкидики. Паллена – западная часть Халкидики, где был город Потидея.

18 См. прим. 13.

19 В подлиннике: ἐν µέσῳ κεῖσϑαι – сравнение с призом, который достается победителю; метафора, взятая из спортивных состязаний.

20 Феры в Фессалии Филипп захватил в 343 г.

21 В 343 г. Филипп пытался занять город Амбракию в Эпире, но, потерпев тут неудачу, захватил прибрежную область Кассопию с городами Пандосией, Бухетами и Элатеей.

22 Точнее – в храме Матери богов, где хранился архив Совета и Народного собрания.

23 Местечки во Фракии, захваченные Филиппом в 346 г., в то время, когда афинские послы поджидали его в городе Пелле для принятия от него присяги.

24 Проксен – почетный титул, который давался гражданину другого государства, принимавшему на себя защиту интересов граждан данного государства, нечто вроде современных консулов.

25 Агора – собственно «площадь» и «рынок»; здесь как название местечка, которое, очевидно образовалось из торгового пункта.

26 Этого Аполлонида Демосфен в речи «Против Аристократа» (XXIII, 183) характеризует прямо как врага афинян.

27 Об этом рве упоминал Демосфен во «Второй речи против Филиппа» (VI, 30).

28 В лучших рукописях Σ и L этой эпиграммы нет. Третий стих крайне испорчен, и перевод его дается по общему смыслу.

29 Об этом Калиппе см. «Введение» Либания к этой речи.

30 Пример грубого выражения, какое древние считали совершенно чуждым языку Демосфена, – см. «Введение» Либания.

VIII. О ДЕЛАХ В ХЕРСОНЕСЕ

Введение

Херсонес Фракийский (в отличие от Таврического – в Крыму) – узкий полуостров, составляющий северный (европейский) берег Геллеспонта (Дарданелл), имел в древности, как и теперь, важное экономическое и стратегическое значение на пути в Черное море. Афиняне еще в VI в. утвердились на этом месте и позднее упорно боролись за обладание им. В 357 г. фракийский царек Керсоблепт уступил афинянам весь полуостров, за исключением города Кардии. В 353 г. сюда был послан один отряд афинских клерухов, т. е. колонистов из афинских граждан, которые сохраняли свои гражданские права. Однако это место привлекло к себе внимание и Филиппа. Филократов мир 346 г. признал область за афинянами, кроме Кардии. Видя опасность для своих владений со стороны Филиппа, афиняне в 343 г. отправили туда еще новый отряд клерухов под начальством Диопифа. Все города Херсонеса приняли клерухов как союзников. Но Кардия обратилась за поддержкой к Филиппу. Диопиф стал энергично действовать против нее и в ответ на вмешательство Филиппа опустошил македонские владения в окрестностях. В 341 г. Филипп послал в Афины письмо, обвиняя Диопифа в нарушении мира. Ораторы македонской партии поддерживали его протесты и требовали отозвания Диопифа. В марте 341 г. при обсуждении вопроса в афинском Народном собрании Демосфен произнес свою речь «О делах в Херсонесе», в которой указывал на то, что, если Диопиф теперь и нарушает мирные отношения в Херсонесе, то вызвано это действиями Филиппа, который уже давно ведет там войну. Демосфен говорил еще и о том, как важно для Афин иметь в этом пункте опору для противодействия Филиппу, и что поэтому не только не следует отзывать Диопифа, но, наоборот, надо оказать ему помощь. В этой речи Демосфен высказывает такой взгляд, что не надо объявлять открытой войны Филиппу, но в то же время необходимо оказывать решительный отпор его действиям. Эта точка зрения получила признание в Афинах. Диопиф не только не был отозван, но и получал некоторую поддержку из Афин.

План речи

Вступление (§ 1–3). Необходимость беспристрастного обсуждения дела (§ 1). Ораторы обвиняют Диопифа, а нужно говорить о действиях Филиппа (§ 2–3).

Главная часть (§ 4–75). I. Общий обзор положения (§ 4–20): 1) Филипп уже ведет войну (§ 4–8); 2) нельзя подпускать Филиппа близко к своим пределам и потому надо поддержать Диопифа (§ 9–12); 3) призыв афинян к спокойствию имеет целью дать свободу действий Филиппу (§ 13–18); 4) надо помочь Диопифу (§ 19–20). II. Характеристика афинян (§ 21–37): 1) без действий речь бессильна (§ 21–23); 2) нельзя войска оставлять без снабжения (§ 24–27); 3) посылка второго военачальника бесполезна (§ 28–29); 4) подкупность ораторов (§ 30–34); 5) критическое отношение греков (§ 35–37). III. Предложение оратора (§ 38–47): 1) не делать того, что сейчас делается (§ 38); 2) надо признать, что Филипп – враг Афин и демократического строя (§ 39–45); 3) надо иметь готовую армию (§ 46–47). IV. Доказательство: серьезность положения (§ 48–51). V. Опровержение доводов противников (§ 52–75): 1) о прелестях мира, о тягости содержать армию, о посягательстве некоторых на казенные деньги (§ 52–55); 2) о подстрекательстве к войне; об опасности, угрожающей Афинам (§ 56–60); 3) о необходимости покарать предателей (§ 61–67); 4) оправдание собственной деятельности (§ 68–72); 5) обвинение в бездеятельности: дела оратора – его речи (§ 73–75).

Заключение. Резюме предложений: надо делать взносы, содержать постоянную армию, отправлять посольства, карать предателей (§ 76–77).

Речь

1 С мая 342 г. по март 341 г. до н. э.

2 О Диопифе см. введение к речи.

3 Обычно такие документы гравировались на мраморных или (реже) бронзовых плитах и выставлялись на видном месте в заинтересованных государствах, а иногда, кроме того, в местах, имеющих общегреческое значение, особенно в Олимпии, и т. п.

4 «Годичные», т. е. пассатные, ветры – северо-восточные, дующие в августе и сентябре и в древности мешавшие движению по морю из южных областей к северу. Ср. прим. 27 к IV, 31.

5 В 357 г. Византия вместе с островами Хиосом, Родосом, Косом и др. отложилась от союза с Афинами и начала так называемую Союзническую войну (до 355 г.). Враждебное отношение Византии к Афинам продолжалось и после – до 340 г., когда под влиянием угрожающих действий Филиппа она примирилась с Афинами.

6 См. прим. 4.

7 Единственный город на Эвбее, сохранивший в это время верность Афинам, прочие подчинились Филиппу; город Орей, на севере ее, покорен Филиппом в 342 г.

8 На Мегары Филипп произвел нападение в 343 г.; оно было отражено благодаря помощи Афин (см. IX, 17).

9 Некоторые издатели на основании подражания этому месту в XI, 18 вставляют здесь: «и содержать наемную армию».

10 Намек на зрелищный фонд. От 342 г. сохранилось до нас постановление Народного собрания о благодарности Совету за блестящее устройство театральных представлений (Dittenberger, Sylloge, ed. 3., N227 b).

11 Дело идет, по-видимому, об установленной плате, которую государство обязалось давать командиру. То же и в § 23. Другие объясняют συντάξεις – «взносы союзников» – плата полководцу из взносов союзников.

12 Т. е. чрезвычайный военный налог (εἰσφορά).

13 Эрифры – город на берегу Малой Азии против острова Хиоса.

14 «Выдает греков» – по смыслу видно: в жертву своим наемникам.

15 Исангелия (εἰσαγγελία) – чрезвычайное заявление непосредственно в Народное собрание – особая форма обвинения по крупным преступлениям, требовавшим быстрого принятия мер (измена, заговор против демократии, повреждение государственного имущества и т. п.). Повестка с вызовом виновного и обозначением его преступления передавалась на деревянной вощеной табличке. См. Арист., «Аф. пол.», 43, 4.

16 Оратор, очевидно, имеет в виду какие-то предложения противников.

17 Так назывался государственный корабль, который посылался для исполнения важных государственных поручений, а в том числе и для привода подсудимого, например Алкивиада в 415 г.

18 Харет – известный полководец (см. II, 28; IV, 24, 46). Аристофонт – выдающийся политический деятель, противник Филиппа; в это время уже старик (умер в 30-х годах IV в.).

19 Имеется в виду поход во Фракию в 342–341 гг. Болезнь – не та, о которой упоминалось в IV, 11 и I, 13 (в 352 г.).

20 В 348 г. Филипп сделал тираном Эретрии Клитарха, в Орее – на севере, против острова Скиафа, Филистида. Освободить Эвбею афинянам удалось только в 340 г.

21 Евфикрат и Ласфен – командиры конницы в Олинфе, предали свои отряды Филиппу. О гибели их нет никаких данных. Скорее всего, Демосфен имеет в виду их моральную гибель: при дворе Филиппа их называли предателями.

22 Образ борца, оставшегося без пары; см. прим. 15 к V, 15.

23 Дронгил, Кабила и Мастира – местечки во Фракии. Филипп, захватив их, устраивал там колонии, поселяя в них преступников.

24 Т. е. летом 341 г.

25 В государственном аппарате Афин государственные рабы встречаются нередко, например в качестве секретарей при Совете, полицейских и т. п.

26 Сравним сходное рассуждение в «Первой речи против Филиппа» – IV, 10.

27 Евбул и его партия, которые хотели обеспечить мир какой бы то ни было ценой.

28 Клевета на представителей военной партии, будто бы хотевших поживиться казенными средствами.

29 На эту посылку помощи в Кардию Диопиф ответил разорением некоторых городов по Геллеспонту.

30 См. выше, прим. 7 и 20.

31 Феры в Фессалии Филипп занял в 343 г.

32 Одним из видов смертной казни было побитие палками, причем осужденных клали на круглую деревянную колоду (τύµπανον).

33 Последние слова «прислужников… поспевать за теми» отсутствуют в лучших рукописях Σ и L, но сохранены в остальных. Они важны по смыслу, так как мотивируют вредоносность внутренних врагов. Кроме того, они имеются в сходном месте IX, 53.

34 В 346 г. фессалийцы благодаря Филиппу получили участие в Пилейской амфиктионии, попечительство над храмом в Дельфах и города Магнесию и Никею.

35 Вместо фиванцев, потерпевших поражение от фокидян в Священной войне, Филипп взял на себя ведение ее и разбил фокидян в 346 г. Фиванцам он передал области разрушенных беотийских городов Орхомена, Коронеи, Корсии и др.

36 Имеются в виду обстоятельства, происходившие во время процедуры заключения Филократова мира; см. речь «О преступном посольстве» (XIX).

37 Керсоблепт – фракийский царек, союзник афинян, разбитый Филиппом в 346 г. и окончательно подчиненный летом 341 г.

38 В 341 г., разгромив фракийские племена, Филипп напал на Византию и Перинф.

39 Ср. эту мысль в III, 29; X, 68.

40 Здесь высказывается своеобразное представление античного человека, что недостаточно личного умения для успеха дела, а нужна помощь судьбы и что в важные моменты надо рисковать; ср. II, 22; IV, 12; V, 11.

41 Демосфен, находясь в Македонии в качестве посла, затратил большие средства на выкуп афинян из плена, как это и отмечено в почетном постановлении в честь него от 280 г.; ср. XIX, 166, 169 сл., 222, 229 сл., 338.

42 Тимофей, сын Конона, известный афинский полководец первой половины IV в. В 357 г. он совершил удачный поход на Эвбею, когда ею хотели завладеть фиванцы.

43 Место испорчено в рукописях. Принимаем конъектуру Вейля: τὰ δὲ βέλτισϑ’ ἃν ἐπιστηϑῇ λέγειν.

44 Это осуществилось в следующем, 340 г., когда сам Демосфен отправился в качестве посла в Херсонес и Византию, Гиперид – на Родос и, вероятно, на Хиос, Каллий из Халкиды – в Пелопоннес.

IX. ТРЕТЬЯ РЕЧЬ ПРОТИВ ФИЛИППА

Введение

Эта речь была произнесена вскоре после речи «О делах в Херсонесе», приблизительно в мае 341 г., и посвящена в сущности той же теме. Настояния Демосфена имели успех, и Диопиф не только не был отозван из Херсонеса, как требовал Филипп, но получил поддержку от афинян. Развитие враждебных действий со стороны Филиппа продолжалось, несмотря на формальный мир с Афинами. Рост его могущества становился все более очевидным, и вместе с тем росла угроза свободе и независимости афинского государства. Указать на эту опасность, показать гражданам весь ужас положения, создавшегося вследствие их безучастности, пагубную деятельность ораторов партии мира и подкупленных агентов Македонии, обольщающих перспективой мира, но в то же время и поднять активность сограждан к борьбе – вот каковы были задачи оратора. Но если в речи «О делах в Херсонесе» оратор, несмотря на насмешки своих противников, не решался открыто предложить разрыв (§ 68 и 76), то здесь он уже излагает целый проект организации общегреческого союза против Филиппа (§ 70–76). Эта речь является самым замечательным образцом красноречия Демосфена по силе и пафосу, с которым он изображает положение и призывает к борьбе. Интересна бодрость настроения, с которой он старается пробудить в согражданах мужество и энергию и не дать им опустить руки в отчаянии. Она имела, конечно, крупное значение в деле организации общественного мнения и в разрыве с Филиппом. Практическими последствиями этой речи была посылка в разные места посольств (ср. § 71) для организации совместных действий против Филиппа, возвращение свободы городам Орею и Эретрии, как говорил Демосфен (§ 57–62).

Эта речь дошла до нас в двух редакциях – краткой и полной. Полная, повторяя в точности текст краткой редакции, содержит в себе ряд дополнений не только формального характера, но и по существу – с указанием нового фактического материала (например, § 58, 71) и со строгим сохранением стиля Демосфена. Это все свидетельствует о том, что мы здесь имеем не переработку кого-нибудь из позднейших риторов, а работу современника событий, точно знавшего их, скорее всего – самого же Демосфена. Мы отмечаем эти места звездочками.

План речи

Вступление (§ 1–7). 1) Положение до крайности плохо, причины этого – демагогия и предательство; но дело не безнадежно, – надо только взяться за него (§ 1–5). 2) Несмотря на обвинения противников, надо поставить категорически вопрос – есть ли мир (§ 6–7).

Главная часть (§ 8–75). I. Современное положение и политика Филиппа (§ 8–20): 1) афинянам надо защищаться, так как Филипп делает только вид, что сохраняет мир, а в действительности ведет войну (§ 8–9); 2) Филипп обычно до последнего момента не объявляет войны (§ 10–12); 3) вывод: это угрожает и Афинам (§ 13–14); 4) действия Филиппа нельзя иначе определить, как ведение войны (§ 15–18); 5) значение этого для всей Греции (§ 19–20). II. Значение угрожающей опасности (§ 20–46): вступление (§ 20): 1) рост могущества Филиппа, попустительство греков и сравнение с прежними отношениями (§ 21–25); 2) преступления Филиппа (§ 26–27); 3) безучастное отношение греков (§ 28–29); 4) преступления его как варвара (§ 30–31); 5) оскорбление и угроза для всей Греции (§ 32–35); 6) причина – подкупность политических деятелей (§ 36–40); пример из прошлого (§ 41–46). III. Предложения оратора (§ 47–75): 1) не следует подпускать врага близко к себе, так как ошибочны разговоры о легкости войны (§ 47–52); 2) надо принять меры против предателей (§ 53–55), примеры предательства (§ 56–62), тактика предателей (§ 63–64) и гибельные последствия (§ 65–69); 3) надо самим обороняться и организовать остальных к борьбе (§ 70–72); 4) надо помочь херсонесцам (§ 73); 5) надо помнить, что обязанность Афин – спасти Грецию (§ 74–75).

Заключение. Возможность спасения и пожелание этого (§ 76).

Речь

1 Имеются в виду ораторы из партии мира во главе с Эвбулом.

2 Ритор Дионисий Галикарнасский («Демосфен», 58) цитирует это место в другой редакции: «действовать и делать» – καὶ πράττειν καὶ ποιεῖν, причем порицает его за такой плеоназм. Однако все рукописи дают согласное чтение: «говорить и делать» – καὶ λέγειν καὶ πράττειν.

3 Ораторы македонской партии.

4 Стадий = 177,6 м; 40 стадиев = 7104 м.

5 В 346 г. после заключения Филократова мира. Фокидяне не были союзниками Филиппа: здесь оратор допускает преувеличение.

6 «Проход» – через Фермопилы. Сторонники Филиппа в Афинах распространяли сведения, будто он идет для расправы с фиванцами; на самом же деле у него был заключен с ними тайный союз.

7 Феры захвачены Филиппом в 344 г., см. VII, 32 и VIII, 59.

8 Город Орей на севере острова Эвбеи; он захвачен в 342 г.

9 Имеются в виду обвинения против Диопифа.

10 Точнее было бы сказать: «во время процедуры заключения мира» (346 г.), когда афиняне уже принесли присягу, а Филипп еще не принес. Клерухи под начальством Диопифа были отправлены в Херсонес в 343 г.

11 Разумеется Харет.

12 Неточность оратора: Филипп еще не присягнул – см. прим. 10.

13 Имеется в виду персидский царь. Анталкидов мир 387 г. не утвердил Херсонеса за афинянами; этого они достигли, по-видимому, на съезде в Спарте в 371 г., после битвы при Левктрах.

14 В 343 г. приверженцы Филиппа в Мегарах (на Коринфском перешейке – Исфме, на границе с Аттикой) пытались передать город в его руки; однако этот план потерпел неудачу вследствие своевременно принятых афинянами мер.

15 См. ниже, § 57 сл. и VIII, 36.

16 Поход во Фракию в 342 г.

17 Об интригах Филиппа в Пелопоннесе см. во «Второй речи против Филиппа», VI, 15 сл. и VIII, 20–25.

18 Обратите внимание на настоятельное повторение слова «утверждать» (traductio).

19 Из метательных машин особенно известны были лифоболы (камнеметы), катапельты (римские катапульты), метавшие стрелы и дротики, стенобитная машина – таран. Особенно развилась техника военного дела в эпоху эллинизма. Ср. прим. 52.

20 Эвфемизм – вместо выражения «война».

21 Это случилось через три недели после заключения мира (17 июля 346 г.).

22 Т. е. главенствовали. Об этом термине см. к «Олинфской третьей» прим. 29. Гегемония Афин – 477–404 гг.

23 Гегемония Спарты – 404–376 гг., до битвы при Наксосе, в которой афинский полководец Хабрий разбил спартанцев.

24 Фиванская гегемония 371–362 гг., от битвы при Левктрах до битвы при Мантинее.

25 Спартанцы в подвластных государствах упраздняли демократию и вводили олигархию, например в Афинах в 404 г., в Фивах в 382 г., во многих местах посадили своих наместников – гармостов.

26 Филипп стал вмешиваться в греческие дела начиная с 354 г.

27 Мефона – город в Македонии на берегу Фермейского залива, взята Филиппом в 353 г.; Аполлония – на Халкидике, взята, по-видимому, в 349 г.

28 Разумеются города халкидского союза, разрушенные во время войны с Олинфом.

29 В подлиннике повторение звука «с»: ἄς ἁπάσας οὕτως ὠµῶς – аллитерация.

30 В Фокиде уничтожено Филиппом 22 города (Дем., XIX, 123).

31 Неясность в этом месте представляет множественное число – τετραρχίας или вариант Гарпократиона – τετραδαρχιάς. В Фессалии Филипп восстановил первоначальное разделение по племенным признакам на четыре области с самостоятельным управлением; и здесь надо бы скорее ожидать единственного числа: τετραρχίαν. Ранее, во «Второй речи против Филиппа» (VI, 22), было сказано об установлении «десятивластия». Как же тогда надо представлять это последнее – как общее правительство всей Фессалии в целом или как отдельные правительства в каждой области? Имеющиеся у нас материалы не позволяют разрешить это недоумение.

32 См. ниже, § 57 сл.

33 Поход к Геллеспонту относится к 242 г., в следующем году Филипп победил там Керсоблепта. Амбракия – город в Эпире; нападение на него зимой 343/342 г. было отражено. – В Элиде олигархическая партия в 343 г. одержала победу над демократией и после кровавой резни присоединилась к Филиппу (ср. X, 10; XIX, 260). То же самое хотели сделать олигархи и в Мегарах, но потерпели неудачу вследствие помощи афинян (см. VIII, 18; X, 9 и XVIII, 71).

34 Агонофеты – устроители или руководители состязаний, специальная должность (однородная должность «афлофетов» известна нам и в Афинах, см. Арист., «Аф. пол.», 60). В 342 г. Филипп вместо себя послал в Дельфы на Пифийские игры кого-то из своих помощников – Пармениона или Антипарта, но в монархических государствах, по мнению афинян, все – рабы, кроме царя.

35 Пилы – Фермопилы. Филипп захватил их вскоре после заключения мира в 346 г. Тогда же Филипп присвоил себе руководство делами амфиктионии и почетное право первым вопрошать оракула (προµαντεία), о чем см. введение к речи «О мире» (V).

36 Порфм – гавань Эретрии на Эвбее. В 342 г. Филипп велел своим наемникам срыть стены этого города. Ореем завладел он в том же году.

37 Амбракия и Левкада – города на берегу Ионийского моря. Поход Филиппа относится к 343 г. Ср. выше, прим. 33.

38 Навпакт – колония локрийцев на северном берегу Коринфского залива, занятая ахейцами. Филипп захватил и передал город этолийцам в 339/338 г.

39 Эхин – город в южной Фессалии на берегу Малийского залива.

40 Поход на Византию, начатый в 341 г., был отражен в 340 г. вследствие помощи Афин. На союз Византии с Фивами указывает одна надпись (Dittenberger, Sylloge, ed. 3-a, N210).

41 Кардия – единственный город Херсонеса, не принадлежавший Афинам. Оратор преувеличил права Афин.

42 Открыто признавался в этом Филократ (Дем., XIX, 114), который за это был даже осужден.

43 Об этом факте упоминает Фукидид I, 109; Демосфен, XVIII, 271; Эсхин, III, 258; Динарх, «Против Аристогитона», 24; Диодор, XI, 74; Плутарх, «Фемистокл», 6. Арфмий был финским проксеном (нечто вроде современного консула) в городе Зелее (в Троаде) в период персидских войн и подослан Ксерксом в Пелопоннес, чтобы возбудить спартанцев против Афин. Постановление принято по предложению Фемистокла (Плутарх, «Фем.», 6), следовательно, относится к 70-м годам V в. Впрочем, некоторые ученые, хотя и без достаточных оснований, относят этот случай к более позднему времени, приблизительно к 455 г. Лишение гражданской чести – «атимия», т. е. частичное или полное лишение гражданских прав.

44 Т. е. персов.

45 По греческим представлениям, у персов «все – рабы, кроме одного».

46 Поскольку Арфмий не был афинским гражданином, «атимия» могла иметь следствием только лишение звания проксена.

47 В Афинах по делам об убийствах сохраняли свою силу законы Драконта.

48 Точнее: «делали столпниками» – στηλίτας («столп» – στήλη – мраморная или бронзовая плита, на которой делали надпись).

49 В древних рукописях после этого стоит: «читает по списку». Но это издателями выкидывается как неуместное.

50 Автор, конечно, имеет в виду только греческий мир.

51 Имеется в виду Коринфская война (395–387 гг.).

52 Можно указать новые военные приемы, введенные Ификратом (с отрядами легковооруженных), так называемый «косой строй» Эпаминонда, развитие наемничества, изобретение некоторых военных машин, как лифоболы (камнеметы), катапельты (римской катапульты) и т. д.

53 Гражданское ополчение в противоположность обычным в это время наемникам. Оратор имеет в виду метод военных действий в эпоху Пелопоннесской войны. Самый длительный набег спартанцев был во второй год войны; он продолжался 40 дней.

54 Демосфен рисует дело односторонне: например, в битве при Херонее в 338 г. главную силу Филиппа составляли тяжеловооруженные.

55 Отряд из 500 всадников был предан начальниками Евфикратом и Ласфеном – см. выше, VIII, 40 и XIX, 267.

56 Аполлонид – руководитель демократической партии. Афиняне дали ему у себя права гражданства, которые позднее отняли (об этом в речи LIX, 91), см. ниже, § 66.

57 О Плутархе см. V, 5.

58 См. выше, § 33.

59 События эти относятся к 343–342 гг. Главную роль играл Клитарх (ср. VIII, 36).

60 См. VIII, 18 и LIX, 9.

61 Евфрей был учеником Платона и пользовался влиянием при дворе брата Филиппа Пердикка, и по его настоянию Пердикк уступил брату небольшое княжество, в котором Филипп и начал свое правление. Проведя некоторое время в столице Македонии – Пелле, он хорошо познакомился с политикой Филиппа и сделался его решительным противником.

62 Особое юридическое понятие ἔνδειξις – заявление должностному лицу о важном преступлении с требованием немедленного ареста преступника.

63 Метафорическое выражение в смысле: «на деньги и под руководством Филиппа». Хорег – богатый гражданин, которому поручалось на свой счет устройство хоров (драматических представлений). Следовательно, здесь намек на то, что Филипп оплачивал услуги этих людей подкупом. Пританами (πρυτάνεις) во многих греческих государствах назывались высшие сановники, руководившие делами; в Афинах в V и IV вв. до н. э. так называлась дежурная часть Совета пятисот в составе 50 человек, представителей одной филы, которые в течение десятой части года (35–36 дней) управляли делами Совета и Народного собрания.

64 См. прим. 32 к VIII, 61.

65 По другим сведениям, он был убит по распоряжению Пармениона.

66 Это посольство было отправлено по настоянию Демосфена, и он сам принимал в нем участие (XVIII, 79).

67 Гиппарх – начальник конницы. О факте см. выше, § 56.

68 Имеется в виду по преимуществу гражданская, а не наемная армия.

69 Последствием этой речи были посольства: Гиперид отправился на Родос и Хиос, Демосфен – в Византию и Пелопоннес, еще кто-то – в Персию. Позднее, в марте 340 г., был заключен союз с эвбейцами, мегарцами, коринфянами, ахейцами, акарнанцами, левкадянами и керкирцами.

70 Полиевкт – друг Демосфена, один из ревностных противников Македонии, выдачи которого в 335 г. требовал Александр. По-видимому, он присутствовал на собрании. Гегесипп – автор речи «О Галоннесе» (см. введение к VII речи).

71 Наступление это было отбито с помощью афинян (ср. § 27 и 34).

72 Халкидяне и мегарцы в это время единственные союзники афинян; упоминание их – выражение безнадежности дела.

X. ЧЕТВЕРТАЯ РЕЧЬ ПРОТИВ ФИЛИППА

Введение

Эта речь по своему содержанию тесно примыкает к речи «О делах в Херсонесе» и «Третьей речи против Филиппа». Основная точка зрения и тут сводится к тому, что, хотя некоторые боятся поддержкой своих союзников против Филиппа вызвать разрыв с ним, на самом деле Филипп уже ведет войну; но вместе с тем оратор предостерегает от открытого разрыва и призывает действовать по примеру самого Филиппа и энергично готовиться к войне. Датировка ее – несколько сбивчивая. Древний ритор Дионисий Галикарнасский и александрийский ученый Дидим (оба – деятели конца I в. до н. э.) относят ее к 341–340 гг.; другие относят ее к 342–341 гг. Однако упоминание в ней некоторых событий указывает на несколько более раннюю дату: Эвбея и город Орей еще в руках приверженцев Филиппа (§ 8, 9, 68), тогда как Эретрия была освобождена в 340 г., а Орей в 341 г., кроме того, говорится о походе Филиппа против Византии, который относится к концу 340 г. Странным является то, что часть этой речи (§ 11, 13–27 и 55–70) повторяет дословно или в переработке места из речи «О делах в Херсонесе», часть (§ 12–13) – из «Второй речи против Филиппа». Неожиданностью оказывается та часть (§ 35–45), в которой ведется защита раздачи зрелищных денег, тогда как в других речах Демосфен боролся против этой системы. Целый ряд подобных соображений говорит как будто против принадлежности ее Демосфену. Однако наличие некоторых ценных исторических данных не допускает считать ее за простую декламацию поздней эпохи, а стилистическая близость с речами Демосфена приводит к заключению, что в ней надо видеть обработку подлинных материалов из каких-то речей оратора, сделанную неизвестным ритором позднейшего времени.

План речи

Вступление (§ 1–10). Бездействие афинян и энергия Филиппа (§ 1–3); предательство некоторых людей (§ 4–6); необходимость дать отпор Филиппу (§ 7–10).

Главная часть (§ 11–74). I. Необходимость борьбы против Филиппа (§ 11–27): 1) все действия Филиппа направлены против Афин (§ 11–14); 2) афинянам необходимо организовать оборону (§ 15–23); 3) важность этого в данный момент (§ 24–27). II. Решение и средства (§ 28–34): 1) необходимость иметь готовое решение (§ 28–30); 2) средства можно получить от персидского царя (§ 31–34). III. О зрелищном фонде (§ 35–45): 1) общее значение вопроса (§ 35–36); 2) обязанность богатых делиться с бедными (§ 37–42); 3) обязанность бедных не посягать на состояние богатых (§ 42–45). IV. Общий упадок (§ 46–69): 1) отступление от прежней политики Афин (§ 46–48); 2) опасное положение Афин (§ 49–50); 3) сравнение с прошлым (§ 51–52); 4) упадок интереса к общегреческим делам (§ 53); 5) продажность политических деятелей (§ 54–59); 6) захватническая политика Филиппа (§ 60–62); 7) помощь ему предателей (§ 63–69). V. Разоблачение своекорыстной деятельности Аристомеда (§ 70–74).

Заключение. Необходимость решительных мер против предателей (§ 75–76).

Речь

1 Слова «вопрос, обсуждаемый вами» отсутствуют в цитатах у риторов Аристида и Гермогена, вследствие чего исключаются некоторыми издателями. Неясность мысли, получающуюся вследствие этого, они объясняют плохой сохранностью начальной части речи.

2 Т. е. люди второго направления, но под этим общим обозначением разумеются приверженцы Филиппа.

3 Термин «династия» имеет у греков специальное значение «правления небольшой кучки аристократических родов» (Фукидид, III, 62). Ниже, в § 53, этот термин прилагается к группам государств.

4 Мандрагора (Scopolia – семейства Solanaceae) – растение, из корня которого добывалось наркотическое средство; этому средству древние приписывали усыпляющее действие. Древние критики считали выражение «выпивших мандрагоры» вульгарным и недостойным Демосфена.

5 Неизвестно, кого именно подразумевает здесь оратор. В 338 г. перед битвой при Херонее афиняне разделили гегемонию с фиванцами.

6 Город Халкида (на Эвбее) возражал против устройства заседания в Афинах.

7 Дело идет о Византии. Первоначально она отвергла союз с Афинами, но во время произнесения «Третьей речи против Филиппа» уже изменила точку зрения (см. IX, 19 сл.).

8 Серрий и Дориск – во Фракии. Филипп захватил их после того, как афиняне уже присягнули на соблюдение мира (см. VII, 37; VIII, 64; IX, 15 сл.).

9 Керсоблепт – фракийский царек (см. VIII, 64).

10 Порфм – гавань города Эретрии (на Эвбее), бывшая оплотом демократии (см. IX, 58 и XVIII, 71).

11 О насаждении Филиппом тирании на Эвбее см. VIII, 36.

12 Поход Филиппа на Мегары в 343 г. был отбит благодаря помощи афинян.

13 Антроны – город в южной Фессалии на берегу Малийского залива, захвачен в 342 г.

14 Орей – город на северной оконечности Эвбеи. О взятии его Филиппом см. IX, 59–62.

15 Феры – город в Фессалии, в 352 г. отнятый Филиппом у тирана Пифолая, в 342 г. занят гарнизоном Филиппа. – Об экспедиции Филиппа в Амбракию (город в Эпире) в 343/342 г. см. IX, 27, 34, 72; VII, 32. – Элида – область Пелопоннеса, захваченная Филиппом с помощью местной аристократии. Об избиениях там см. XIX, 260. Ср. IX, 27 и XVIII, 295.

16 В этом месте (§ 11) – переработка из VIII, 38–40.

17 В этом месте (§ 12–13) – переработка из VI, 17–18.

18 В этом месте (§ 13–16) – переработка из VIII, 41–45.

19 О борцах, которые остались без пары, см. прим. 22 к VIII, 42, ср. прим. 15 к V, 15.

20 Кардия – город на Херсонесе, см. VIII, 58 и ниже, § 60.

21 Имеются в виду действия Диопифа, о котором см. речь «О делах в Херсонесе» (VIII).

22 В этом месте (§ 22–27) переработка из VIII, 47–51.

23 Греческие слушатели нередко сводили или даже силой стаскивали не понравившихся ораторов с трибуны.

24 Дело идет о персидских сатрапах (см. ниже, XI, 5), среди них особенно о Менторе. В 340 г. он оказал помощь городу Перинфу, осажденному Филиппом.

25 Гермий из Атарны был агентом Филиппа, известен как друг Аристотеля. Его арест и казнь относятся к 341/340 г.

26 Это соображение, как известно, сбылось впоследствии: после Филиппа Александр докончил покорение и с помощью самих греков пошел на завоевание Персии.

27 Персидский царь. Сусы и Экбатаны – столицы Персии. В дальнейшем имеется в виду не один определенный царь (Артаксеркс III Ох, 359–338 гг.), но вообще властитель Персии. Артаксеркс присылал в Афины посольство с предложением дружбы в 344/343 г. Древний ученый Дидим говорит, что это посольство было, однако, отвергнуто афинянами.

28 В 394 г. афинский полководец Конон, находясь на службе у персидского царя Артаксеркса II Мемнона (404–358 гг.), разбил спартанский флот близ Книда; после этого в 393 г. он восстановил так называемые Длинные стены, разрушенные после окончания Пелопоннесской войны. Мирные предложения персидского царя отвергнуты были афинянами в 344/343 г.

29 130 талантов – около 312 тыс. рублей. Показание довольно неясное. К взносам союзников это не может относиться, так как после Союзнической войны (357–355 гг.) они понизились до 60 талантов (т. е. около 150 тыс. рублей), по Эсхину (II, 71), или даже до 45 талантов (108 тыс. рублей), по Демосфену (XVIII, 234). Скорее всего здесь имеется в виду сумма подоходного налога из времени финансовых затруднений в связи с Союзнической войной (357–355 гг.). Дидим, греческий ученый I в. до н. э., относил это ко времени после разгрома в Пелопоннесскую войну.

30 О чрезвычайных взносах см. прим. 12 к VIII, 23; прим. 27 к XIV, 25.

31 Закон «о худом обращении» имеет в виду невыполнение сыновних обязанностей по отношению к отцу или худое обращение опекуна с опекаемыми, мужа с женой и т. п. Здесь это представление распространено на все вообще государство.

32 В пору финансовых затруднений в Афинах нередки были случаи, когда судьи произносили обвинительные приговоры против богатых ради того только, чтобы конфискацией их имущества поправить финансовое положение государства. Защитительная речь богача встречается с одобрением, но приговор, несмотря на это, выносился обвинительный. Таким образом, не только общественное достояние идет в раздел между всеми, но и имущество частных лиц в случае их осуждения. Впрочем, данное место содержит много неясного.

33 Такой закон нам неизвестен.

34 Имеется в виду поражение спартанцев при Левктрах и Мантинее (371 и 362 гг.); фиванцы были заняты так называемой Священной войной (355–346 гг.). Ср. эту мысль в «Третьей Олинфской речи» (III, 27 сл.).

35 «Простасия» – «покровительство» – то же, что у римлян патронат, ср. простат – патрон (прим. 29 к «Третьей Олинфской речи»), в данном случае разумеется патронат одного государства над другими.

36 См. прим. 3 к этой речи.

37 Имеются в виду дела общегреческого характера в противоположность местным.

38 В этом месте (55–70) начинается переработка из VIII, 52–67.

39 См. прим. 29 к VIII, 58.

40 Аристомед, по прозвищу «Медный» – какой-то политический деятель этого времени, которого нередко осмеивали в современных комедиях (см. Дидим, «О Дем.», 9, 61 сл.). Он берется в данном случае как образец пошлого политикана-честолюбца.

XI. В ОТВЕТ НА ПИСЬМО ФИЛИППА

Введение

В 340 г. Филипп прислал письмо с жалобами на нарушение мира. Оно заканчивалось угрозой войны. Народное собрание, обсудив создавшееся положение, приняло это письмо за окончательный разрыв и объявление войны, низвергло по предложению Демосфена плиту, на которой был написан текст мирного договора, и постановило готовиться к войне. Об этом рассказывает сам Демосфен в речи «За Ктесифонта о венке» (XVIII, 76) и историк конца IV и начала III в. до н. э. Филохор в своей «Атфиде» (Дионисий, «К Аммею», I, 11). Демосфен, судя по этим данным, призывал сограждан к мужественной обороне. Тем более странным представляется то, что приводимая ниже речь не содержит этих основных данных. Нет в ней и ответа на обвинения Филиппа в письме, которое приведено далее (XII). Таким образом, это во всяком случае не та речь, которая была произнесена Демосфеном по поводу письма Филиппа; она не содержит исторического материала, кроме того, что известно из других речей. По содержанию она лишена конкретности и в значительной степени состоит из переработки мотивов, взятых из других речей. Стиль ее несколько напоминает манеру школы Исократа. Александрийский ученый Дидим (I в. до н. э.) считал ее за подделку, вышедшую из рук какого-нибудь ритора. Современные ученые разделяют эту точку зрения. Высказывают даже предположение, что эта речь взята из исторического труда «Истории Филиппа» ритора Анаксимена конца IV в. до н. э.

План речи

Вступление. Мир был только видимостью; на самом деле Филипп не прекращал войны. Но не следует падать духом (§ 1–6).

Главная часть. Характеристика сил перед войной (§ 7–22). I. Слабость Македонии (§ 7–14): 1) она держится на обмане и насилии (§ 7); 2) союзники относятся к ней с недоверием (§ 8); 3) шаткость внутреннего состояния вследствие войн (§ 9) и затирания талантов (§ 10–12); 4) успехи придают только видимость силы (§ 13–14). II. Преимущества Афин (§ 15–19): 1) счастье (§ 15–16); 2) превосходство Филиппа основано только на его энергии, подготовленности военных сил и на подкупе (§ 17–19). III. Необходимость энергично бороться, взяв пример с самого Филиппа (§ 20–22).

Заключение. Надо быть готовыми к войне и подавать другим пример не словами, а делами (§ 23).

Речь

1 Гал – город в Фессалии, бывший первоначально в союзе с Афинами. В 346 г. во время переговоров о заключении Филократова мира он был взят Филиппом и передан во власть фессалийского города Фарсала, державшего сторону Филиппа (Дем., XIX, 39 и 163).

2 О разгроме фокидян см. введение к речи «О мире» и особенно в речи «О преступном посольстве» (XIX, 29 сл.). В 340/339 г. Филипп захватил 230 торговых судов и получил за них выкуп 700 талантов (более 1 1/2 млн рублей).

3 Здесь переработка из «Олинфской второй» (II, 5).

4 Никея – город близ Фермопил на берегу Малийского залива. После разгрома фокидян Филипп передал этот город фессалийцам. Фиванцы обращают внимание на то, что в данное время в нем стоит македонский гарнизон (ср. VI, 22).

5 См. введение к речи «О мире», ср. V, 14; VI, 22; VIII, 65; XIX, 327.

6 Имеются в виду Мессена и Мегалополь, которые со времени фиванской гегемонии сделались оплотом против Спарты; Филипп пытается перетянуть их на свою сторону. См. введение к речи «За мегалопольцев» (XVI).

7 «Одни» – жители Перинфа и Византии, «другие» – фессалийцы.

8 Во время Пелопоннесской войны персы субсидировали спартанцев, а позднее поддерживали афинян против Агесилая, царя спартанского (ср. X, 51).

9 В этом месте (§ 7) – переработка из II, 9.

10 В этом месте (§ 8–14) – переработка из II, 14–21.

11 Дружинники (εταῖροι) – нечто вроде лейб-гвардии; см. прим. 15 к II, 17.

12 В подлиннике грубое выражение: σκορακὶζονται – «их посылают к воронам» (вроде нашего: «к черту») – выражение, чуждое языку Демосфена.

13 О термине «династия» см. прим. 3 к речи X.

14 В этом месте (§ 15–19) – переработка из II, 22–23.

15 Т. е. как члены афинского морского союза (см. III, 24; VII, 12).

16 Первая война с Македонией (357–346 гг.), кончившаяся Филократовым миром.

17 Под этим общим выражением разумеется, очевидно, и злободневный вопрос о зрелищном фонде.

18 Дидим перечисляет следующие ранения: под Мефоной в 353 г. у Филиппа был выбит глаз; во время похода в Иллирию в 345 г. ранен в бедро; во время похода в страну трибаллов в том же году ранен сариссой (длинным копьем) в правое бедро. Другие (схолиаст к речи «О венке», XVIII, 67) говорят, что в Иллирии он был ранен в ключицу и в Скифии – в голень и в руку.

19 Это место (§ 23) – переработка II, 12.

XII. ПИСЬМО ФИЛИППА

Введение

Приводимое ниже письмо Филиппа занято перечислением ряда обвинений против афинян и заканчивается полными серьезного значения словами: «Я с полным правом буду обороняться против вас и, взяв богов в свидетели, разрешу наш спор с вами». Эти слова – настоящее объявление войны. Необходимо иметь в виду следующие основные данные: в 342 г. Филипп занял область Фракии, в которой правили союзники Афин царьки Керсоблепт и Тер; в 340 г. Филипп сделал попытку захватить Перинф и Византию – важные гавани на пути в Черное море. Византия, прежде принадлежавшая к Афинскому морскому союзу и отпавшая от него при начале Союзнической войны в 357 г., теперь при виде угрожающей опасности примкнула опять к Афинам. В Херсонесе энергичное сопротивление планам Филиппа оказывал Диопиф во главе колонии афинских клерухов. Сторону Филиппа держал на этом полуострове только город Кардия. О письме Филиппа упоминает Демосфен в речи «За Ктесифонта о венке» (XVIII, 79), причем отмечает, что имени Демосфена в нем не названо. То же говорил и историк Филохор (Дионисий, «К Аммею», I, 11). По одной неточности (смешение имен фракийских царей Ситалка и Котиса, § 9) и по особенностям риторической обработки некоторые ученые предполагали, что это письмо сочинено каким-нибудь позднейшим ритором. Однако эти мотивы нельзя признать достаточными, а самое письмо богато ценными историческими указаниями. Все это говорит скорее за подлинность его; но, по всей вероятности, оно дошло до нас в сокращении. Ответ на него дает речь Демосфена, приводимая выше (XI речь).

План письма

Вступление. Мотивировка письменного обращения (§ 1).

Главная часть. I. Перечень неудовольствий Филиппа: захват корреспонденции, поддержка Диопифа, действия Каллия (§ 2–5). II. Возражения афинянам (§ 6–15): 1) протест против требований афинян о восстановлении прав Тера и Керсоблепта во Фракии (§ 6–10); 2) помощь Кардии (§ 11); 3) объяснение захвата острова Пепарефа (§ 12–15). III. Оправдание своих действий (§ 16–23): 1) миролюбивая политика в Херсонесе (§ 16–17); 2) корыстолюбие афинских ораторов (§ 18–19); 3) несправедливость афинских притязаний на Амфиполь (§ 20–23).

Заключение. Решимость всеми мерами отстаивать свои права (§ 23).

Письмо

1 О посольствах от Филиппа упоминалось в VI, 28; VII, 1, 18 сл., 46, о письмах – в VIII, 16; IX, 16.

2 Личность этого Никия более ниоткуда не известна. В числе захваченных писем было письмо Филиппа к его супруге Олимпиаде. Афиняне, как передает Плутарх («Деметрий», 22, «Политические наставления», 3, 10), проявили такую деликатность, что отослали это письмо Филиппу нераспечатанным.

3 Фасос – остров в Эгейском море у берегов Фракии.

4 С Византией в это время уже началась война.

5 Кробила – город во Фракии, местоположение неизвестно. Тиристаса – гавань Херсонеса на берегу Мраморного моря.

6 Амфилох – личность более ниоткуда не известная.

7 Анфемокрит – афинский герольд, убитый мегарцами перед началом Пелопоннесской войны (Плутарх, «Перикл», 30). Фукидид об этом факте не упоминает.

8 Разумеются Великие Элевсинские мистерии.

9 Об этой статуе у дороги в Элевсин упоминает Павсаний (I, 36, 3).

10 Полководец Каллий из Халкиды поднял на Эвбее восстание против Филиппа. После освобождения города Орея в 341 г. он перешел на противоположный берег Пагасейского залива. Каллию даны были права афинского гражданства, но только позднее, и слова Филиппа «ваш полководец» – намеренное извращение действительности.

11 О посольстве к персидскому царю см. IX, 71 и X, 31.

12 Имеются в виду приготовления против Персии, о которых см. в речи «О симмориях» (XIV, 3 и 4). В 354 г. поднялось восстание в Египте, Финикии и на Кипре. Когда царь стал делать приготовления к походу туда, в Греции распространились слухи о походе его против греков.

13 Писистратиды, изгнанные в 510 г. из Афин, нашли покровительство при персидском дворе и вели агитацию за поход в Грецию, рассчитывая таким образом вернуть себе власть. Так, Гиппий привел персов в 490 г. под Марафон (Геродот, V, 96; VI, 94).

14 Тер и Керсоблепт – фракийские царьки, лишенные владений Филиппом.

15 Во время принесения присяги при заключении мира в 346 г. представитель Керсоблепта не был допущен к этому Филиппом; здесь у Филиппа полное искажение истины (см. XIX, 174).

16 Ситалк – фракийский царек, современник Перикла, вовсе не имевший прав афинского гражданства и убитый в сражении (Фукидид, II, 29 и IV, 101). Предшественником Керсоблепта был Котис, убийцы которого получили права афинского гражданства (Демосфен, XXIII, 119). Имеется ли тут смешение имен Ситалка и Котиса или разумеется какой-нибудь другой Ситалк, невозможно решить за недостаточностью сведений.

17 Т. е. награждение правами гражданства.

18 Евагор – тиран Кипрский (410–374 гг.), помог афинскому полководцу Конону в борьбе со спартанцами и за это был награжден правами афинского гражданства. Дионисий Старший – тиран Сиракузский (405–367 гг.), также получил права афинского гражданства (сохранился декрет – Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N159); его сын Дионисий Младший (367–345 гг.) был изгнан из Сиракуз.

19 Филократов мир 346 г. О Кардии см. введение к речи VIII и VII, 41 сл.; VIII, 58.

20 О предложении третейского суда см. VII, 7.

21 Пепареф – остров к северу от Эвбеи, близ Галоннеса. Об опустошении его Демосфен рассказывает в речи «О венке» (XVIII, 70).

22 Об этом см. VII, 2 слл. Спор из-за Галоннеса к моменту отправления данного письма, как видно, еще не кончился.

23 В 341 г. Филипп предпринял поход против Перинфа и Византии; чтобы провести свой флот в Мраморное море, он с сухопутной армией провожал его по берегу Херсонеса. Это явное нарушение прав афинян он представляет как вину их самих.

24 О клерухах под командой Диопифа см. в речи «О делах в Херсонесе» (VIII). Предложение Поликрата (342 г.) имело в виду покорение Кардии.

25 Маронея – приморский город во Фракии.

26 Стрима – город во Фракии, колония Фасоса. В 361 г. Маронея заявила притязание на обладание этим городом (Демосфен, L, 14 и 20 слл.).

27 По-видимому, дело тут идет о том посольстве, о котором говорится в VII, 18–23.

28 Эта ссылка на опытных политиков является цитатой из речи Исократа (идеолога македонской партии) «Филипп», 73: «Я вижу, что на тебя клевещут люди, которые тебе завидуют, а свои государства обычно повергают в смуты, а мир, общий для всех остальных, считают войной с точки зрения своих личных расчетов».

29 Филипп набрасывает на ораторов антимакедонской партии подозрение в подкупности. Так, ему удалось погубить патриотического деятеля Леонта в Византии.

30 О правах на Амфиполь см. VII, 26.

31 Дело относится ко времени бегства персидской армии после поражения при Платеях в 479 г. Конечно, упомянутый тут факт не дает Филиппу права на обладание городом. В 422 г. жители прогнали афинян и присоединились к спартанцам.

32 Текст этого места плохо сохранился и содержит некоторую неясность. Филипп имеет в виду, что Филократов мир 346 г. основывался на принципе: «каждый должен владеть тем, что он имеет в данное время» (ἐκατέρους ἔχειν ᾂ ἔχουσιν).

33 Сохранившийся отрывок из комментария Дидима показывает, что заключительная часть этого письма подверглась некоторому сокращению.

XIII. О РАСПРЕДЕЛЕНИИ СРЕДСТВ

Введение

Темой настоящей речи служит проект реорганизации внутреннего порядка в государстве. Первым стоит вопрос о распределении казенных денег, в том числе о разделе так называемых «зрелищных» денег. Среди граждан существуют два противоположных взгляда: одни считают такую раздачу вредной, другие видят в этом способ поддержки бедного населения. Вопрос этот в данной речи разбирается лишь в общей форме, так как подробное обсуждение переносится на другое заседание (§ 3). Автор не примыкает ни к той, ни к другой группе; не возражая против раздачи, он хочет, чтобы с этим соединялось исполнение гражданских обязанностей, особенно в военном деле, именно, участие самих граждан в походах. Его задачей является дать гегемонию государству и вместе с тем обеспечить средствами беднейших граждан. Эта часть речи и дала основание для заголовка речи (περὶ συντάξεως, ср. § 3, 9, 10, 11). Автор говорит, что и ранее выступал с речью о необходимости организации (§ 9), отзывается о себе со скромностью и противополагает себя другим, более известным ораторам (§ 18). Таким образом, хронологически эта речь может быть отнесена только к раннему периоду деятельности Демосфена. Упоминаемый в ней (§ 32) поход против мегарцев относится к 350/349 г. до н. э. О низвержении демократии в Митилене и на Родосе (§ 8) упоминает Демосфен в речи «О свободе родосцев» (XV, 19). Странно поражает в этой речи отвлеченность рассуждений, отсутствие конкретных данных. Странно и то, что, наряду с упоминанием мелких событий данного времени (§ 14), ни слова не говорится про угрозу со стороны Филиппа и об опасном положении Олинфа. Кроме того, бросаются в глаза совпадения, иногда дословные, с другими речами Демосфена – с «Первой против Филиппа» 351 г., с речью «Против Аристократа» 352 г., особенно с «Олинфскими». Эти соображения приводят современных критиков к заключению о подложности этой речи. Ценность ее заключается в том, что автор ее, какой-то древний ритор, воспользовался, по-видимому, некоторыми подлинными материалами из речей Демосфена.

План речи

Вступление. Средняя точка зрения оратора и необходимость обсудить вопрос в особом заседании (§ 1–3).

Главная часть. Предложение нового порядка распределения средств (§ 4–35). I. Важность нового порядка (§ 4–10): 1) план распределения средств между всеми (§ 4–5); 2) необходимость гражданского войска (§ 6–8); 3) получение денег должно соединяться с обязанностью служить (§ 9); 4) ничтожность платы (§ 10). II. Необходимость немедленной подготовки (§ 11). III. Важность дела (§ 12–17): 1) ответ на личные нападки (§ 12); 2) слушателей надо приучать к правдивым речам (§ 13); примеры нелепых заключений (§ 14–15); 3) дело решается не судом, а оружием (§ 16–17). IV. Достоинство государства и несоответствие речей ораторов (§ 18–20). V. Сравнение с прежними порядками (§ 21–31): 1) представление о чести государства прежде и теперь (§ 21–25); 2) сравнение дел (§ 26–30); 3) вывод: тогда всем руководил народ, теперь – ораторы (§ 31). VI. Характеристика современного положения (§ 32–35): 1) постановления хороши, а дела плохи (§ 32–33); 2) необходимость иметь сильную армию (§ 34–35).

Заключение. Народ сам должен служить образцом для политических деятелей (§ 36).

Речь

1 Т. е. армия, составленная из граждан, а не наемников.

2 Чрезвычайное заявление (εἰσαγγελία) по делам особенной государственной важности, см. прим. 15 к VIII, 28.

3 Митилена – город на острове Лесбосе, принадлежавший прежде к морскому союзу. В 351 г., вскоре после отпадения от Афин, в нем была низвергнута демократия. Она восстановлена в 347/346 г. с помощью Афин.

4 См. введение к речи «О свободе родосцев». Мысль о вражде к олигархии ср. XV, 17 сл.

5 Ср. ту же мысль в I, 20 и III, 35. Вероятно, тут предполагается какая-нибудь несохранившаяся речь.

6 Два обола (около 12 коп.) – плата за вход на театральные представления. Однако намек неясен, и возможно, что он имеет в виду какое-нибудь предложение из не дошедшей до нас речи.

7 Описфодом – задняя часть греческого храма, служившая казнохранилищем. Здесь имеется в виду описфодом Парфенона, где хранилась не только храмовая, но и государственная и во времена союза союзная казна.

8 Очевидно, из государственного арсенала. Похищение весел делало корабль неспособным к движению.

9 Т. е. требовавшие казни преступников.

10 Суд присяжных рассматривался как оплот демократии.

11 Имеется в виду голосование на суде.

12 Выборы на должность архонтов, членов Совета и т. п. производились в это время по жребию; здесь надо разуметь должности финансовые (казначей, заведующий государственным хозяйством, заведующий зрелищным фондом и т. п.) и военные, которые замещались по выбору открытым голосованием через поднятие рук.

13 Дело идет о стратегах и начальниках наемных дружин.

14 Здесь подражание II, 29.

15 Здесь подражание III, 23.

16 Здесь подражание XXIII, 196–200.

17 Взятие Керкиры, острова в Ионийском море, относится к 375 г.

18 Мора – шестая часть спартанской армии. Ификрат с отрядом легковооруженных в 392 г. в окрестностях Коринфа истребил мору спартанцев. После поражений, понесенных в Пелопоннесскую войну, эта победа получила особенную славу у афинян.

19 Хабрий – афинский полководец. Он нанес решительное поражение спартанцам при острове Наксосе в 376 г. и этим возвратил афинянам господство на море, утраченное после Пелопоннесской войны.

20 Эион – город во Фракии, гавань Амфиполя. Имеется в виду экспедиция сюда Кимона в 470 или 469 г.

21 Пенесты – крепостные у фессалийцев – вроде спартанских гелотов.

22 Освобождение от повинностей – важная привилегия для метеков, плативших особую подать. Однако для лиц, оставшихся жить вне Аттики, это было лишь почетной формой. В другой речи Демосфена (XXIII, 199 сл.) говорится, что Менону и Пердикку даны были гражданские права. Ср. Фукидид, I, 98; II, 21; Диодор, XI, 70.

23 Так как в 480 и 479 гг., во время персидского нашествия, в Македонии был царем Александр (ср. «Письмо Филиппа», XII, 21), то очевидно, что здесь разумеется какой-то из подручных царьков.

24 Здесь заимствование из III, 32.

25 Это место (§ 26–31) – переработка из III, 23–31.

26 Здесь подражание XV, 35.

27 Так называются здесь наемники – беднота, собранная из всей Греции.

28 Разумеется, через выполнение богатыми литургий, тяжелых материальных повинностей.

29 С холма Пникса, на котором происходили заседания Народного собрания, открывался вид прямо на Пропилеи.

30 Поход против мегарцев в 350–349 гг. кончился разделом спорной земли; см. прим. 18 к III, 20.

31 Флиунт – город в Пелопоннесе близ Коринфа. Дело идет о каких-то столкновениях между аристократией и демократией, в которых, по-видимому, приняли участие афиняне.

32 Сифн и Кифн – маленькие островки среди Кикладских; они названы здесь как контраст с могуществом афинского государства.

XIV. О СИММОРИЯХ

Введение

Симмории – особые компании или группы богатых граждан, на которые возлагалось исполнение так называемых литургий, т. е. общественных обязанностей, требовавших крупных расходов, например триерархия, т. е. постройка или оснастка и снаряжение военного трехпалубного корабля, триеры. Ранее, в V в., эти литургии исполнялись единолично, но в IV в., в связи с оскудением материальных и моральных сил после Пелопоннесской войны, единоличного исполнения уже нельзя было требовать; это дело стали распределять между целыми группами богатых граждан. Распределением их заведовали стратеги. Впервые этот порядок введен в архонтство Навсиника в 378/377 г. Первоначально к этой повинности привлекались все граждане, но позднее, начиная с 357/356 г., ее стали возлагать только на богатых. При этом нередко происходили споры и неудовольствия, особенно оттого, что наиболее богатые, внося вперед всю требующуюся сумму, потом с лихвой взыскивали ее с остальных участников.

Речь «О симмориях» – первая из сохранившихся до нас политических речей Демосфена была произнесена в Народном собрании в 354 г. до н. э. В этом году в Афинах началась паника в связи с распространившимися слухами о больших военных приготовлениях персидского царя Артаксеркса III Оха. Эти приготовления на самом деле были вызваны отпадением Финикии, Кипра и Египта, но так как афиняне помогали восставшему сатрапу Артабазу, то явилось предположение, что готовится поход в Грецию, подобный походам Дария и Ксеркса в 492, 490 и 480 гг. Некоторые ораторы призывали к войне. Однако положение Греции было не такое, как во время персидских войн V в. Среди греков не было единодушия. Афины были истощены тяжелой и безуспешной войной с отпавшими союзниками (357–355 гг.). Демосфен, как и некоторые другие дальновидные политики, полагал, что, пока еще слухи остаются не подтвержденными, воинственная политика может обострить политические отношения и привести к действительному вторжению персов. Но, отклоняя мысль о столкновении в ближайшее время, он считал необходимым воспользоваться этим случаем, чтобы поднять боеспособность государства, – он уже предвидел угрозу со стороны растущей силы Македонии, с которой, хотя и вяло, велась война с 357 г.

В связи с этим Демосфен предложил проект новой организации симморий. В основе его плана лежит система, практиковавшаяся уже до этого, начиная с 357 г. Так как из основного кадра 1200 богатых граждан значительная часть (до 800) числится лишь номинально, получая освобождение по разным основаниям, он предложил довести номинальную цифру до 2000, чтобы было 1200 фактических участников. При этом он стремится к большой равномерности в распределении, объединяя в отдельных группах людей разной состоятельности и уравнивая общую материальную способность самих групп. Хотя речь эта была принята с одобрением, как видно из следующей речи «О свободе родосцев» (XV, 6), но осуществилась только первая ее часть: никаких военных действий против персов не было начато; проект же новой, более справедливой организации симморий осуществился лишь много позднее, в 340 г., когда назрело решительное столкновение с Македонией.

План речи

Вступление. Нужны не красивые слова, а дельный совет (§ 1–2).

Главная часть. I. Вопрос о войне с персами (§ 3–13). Не следует объявлять войну персам, так как остальные греки в данный момент не поддержат афинян и, может быть, даже примкнут к персам. Надо вообще готовиться к войне, и это пригодится и на случай войны с персами. II. Сущность предложения оратора: 1) организация симморий (§ 14–17); надо самим делать, не рассчитывая на других (§ 14–15); 2) вопрос о триерах (§ 18–23); 3) вопрос о средствах: в случае опасности граждане сами дадут средства (§ 24–30). III. Опровержение возражений противников: 1) опасность со стороны наемных войск царя (§ 31–32); 2) опасность перехода фиванцев на сторону персов (§ 33–34); 3) война с персами не страшна, но начинать ее самим не следует в такой момент, когда они могут привлечь на свою сторону многих греков (§ 35–40).

Заключение. Основная сущность предложения: делать приготовления, но самим военных действий не начинать (§ 41).

Речь

1 Под словом «царь» (βασιλεύς, как собственное имя без члена), без дальнейших пояснений, везде разумеется персидский царь.

2 Принимаем чтение второстепенных рукописей: ἐπὶ ταύτῃ φρονεῖν αἰρουµένη.

3 Триера – военный трехпалубный корабль, на котором гребцы располагались в три яруса.

4 Здесь, как и в § 41, намек на Филиппа Македонского, с которым уже с 357 г. велась война, но очень нерешительно и вяло. Это – первое открытое выступление Демосфена против Филиппа.

5 Имеется в виду призыв ко всем грекам некоторых ораторов, например Исократа, объединиться для борьбы с персами.

6 Рапсодами назывались исполнители эпических поэм, например Гомера. Поскольку они не создавали новых произведений и исполняли только готовое и в то же время в личных отношениях часто отличались крайней самоуверенностью и самомнением (ср., например, тип, выведенный Платоном в диалоге «Ион»), к ним в греческом обществе установилось довольно пренебрежительное отношение.

7 Гоплиты – тяжеловооруженная пехота, составлявшая основное ядро греческой армии. В одной сохранившейся надписи от 356/355 г. состав флота определяется в 383 триеры.

8 Об устройстве симморий см. введение к данной речи.

9 Термин «наследницы» (ἐπίκληροι) – в греческих отношениях имеет особое значение: если по смерти гражданина у него не оставалось мужских потомков, наследственные права переходили к дочери, причем ближайший родственник обязывался жениться на ней, хотя бы пришлось ради этого развестись со своей женой, если он был женат, и таким образом продолжать его род. Права таких девушек-наследниц тщательно ограждались аттическими законами.

10 Сироты всех вообще граждан на время своего малолетства освобождались от несения повинностей. Но здесь имеются в виду сироты воинов, павших в боях за отечество. Они воспитывались на казенный счет и пользовались всевозможными привилегиями.

11 Клерухи – афинские граждане, которые получили земельные наделы (κλῆροι) в других странах, особенно в завоеванных областях, чем обеспечивалась прочность завоевания.

12 Когда после смерти гражданина наследство его оставалось за малолетством наследников неразделенным, оно не подлежало обложению уже потому, что каждая часть его в отдельности могла оказаться ниже нормы, подлежащей обложению.

13 См. § 20.

14 6000 талантов (около 14 400 000 рублей) – сумма доходов, подлежащих обложению. Цифра эта, очевидно, округленная. В 378/377 г. в архонтство Навсиника была произведена оценка имущества, давшая цифру 5750 талантов. Остается спорным, обнимает ли эта цифра сумму всего имущества Аттики (мнение Белоха, Das Volksvermogen von Attica, Hermes XX, Ss. 236–261 и Das attische Timema, Hermes XXII, Ss. 371–377), или стоимость только той части имущества, которая подлежала обложению.

15 Триерархами назывались те граждане, на которых возлагалось снаряжение триеры в качестве общественной повинности – один из видов так называемых литургий – λῃτουργίαι. Они же исполняли обязанности капитанов на оборудованных ими кораблях.

16 При общем цензе государства в 6000 талантов постройка или оснастка каждой триеры при их количестве в триста триер приходится пропорционально на сумму в 20 талантов и падает на обязанность четырех лиц в качестве триерархов, при количестве в двести триер на сумму в 30 талантов – на шестерых триерархов, при количестве в сто триер на сумму в 60 талантов – на двенадцать триерархов. Разумеется, стоимость самого дела считается одинаковой, но налоговая тяжесть при различном распределении изменяется, так как раскладывается на разные доли имущественных средств налогоплательщиков.

17 Очевидно, триерархи предыдущего, 355 г. не выполнили своих обязанностей. Такие случаи бывали нередко: пример этого указывается в речи Демосфена «Против Эверга», XLVII, 20.

18 О комплектах экипажа Демосфен говорил, очевидно, в какой-то другой, несохранившейся речи.

19 Стратеги – коллегия из десяти лиц, избиравшаяся голосованием по одному от каждой из десяти фил, основного деления Аттики (см. прим. 21), из состоятельных граждан для руководства военными делами под председательством архонта-полемарха.

20 Судостроительные заводы или верфи (νεώρια) и корабельные дома (νεώσοικοι) – нечто вроде парков или сараев, служивших как бы доками для вытащенных на сушу кораблей, для каждого отдельный.

21 Со времени законодательства Клисфена в 508 г. вся Аттика разделена по территориальному принципу, в противоположность прежнему родовому, на десять частей – фил, составленных из трех подразделений – так называемых триттий (третий), принадлежавших к трем различным по социальному составу районам: пригородному, горной области и побережью. При оборудовании трехсот триер на каждую филу приходится по тридцати.

22 Таксиарх – начальник пехоты отдельной филы.

23 Триттия – третья часть филы, см. прим. 21.

24 Последние слова, начиная с: «и тогда каждая фила…», некоторые издатели вычеркивают как неподлинные, но для этого нет серьезного основания.

25 В Афинах заседания Народного собрания происходили на холме Пниксе, с которого открывался вид на город и окрестности.

26 Греки, как и все древние народы, были суеверны; гадания и пророчества были весьма распространены, и некоторые прорицатели оказывали влияние на политические события. Известны, например, Лампон в период сицилийского похода в 415 г., Диопиф во времена Перикла.

27 Военные предприятия, требовавшие больших расходов, ложились тяжелым бременем на имущие классы, которые облагались особенно крупными единовременными взносами (εἰσφορά).

28 Сотая часть, т. е. 1 %, пятидесятая часть, т. е. 2 % с имущества.

29 60 талантов – около 144 000 рублей.

30 120 талантов – около 288 000 рублей.

31 Имеется в виду группа ораторов, призывавших к войне с Персией. – Богатства персидского царя вошли в пословицу.

32 Разумеется 1/12 от общей суммы государственного ценза в 6000 талантов, т. е. 500 талантов – около 1 200 000 рублей.

33 Сражение при Саламине в 480 г. до н. э. Однако Геродот (VIII, 44 и 48) говорит, что греческий флот состоял из 378 кораблей, из которых 180 были афинские. Демосфен в речи «О венке» (XVIII, 238) приводит круглые цифры – на 300 греческих кораблей 200 афинских; Эсхил, участник этой битвы, в «Персах» (ст. 339 сл.) исчисляет размер греческого флота в 310 судов; Фукидид (I, 74) дает общую цифру греческих кораблей около 400, а афинских считает две трети. У персов и Эсхил (там же), и Геродот (VII, 89 и 184) насчитывают 1207 кораблей.

34 Слова, отмеченные звездочками, по-видимому, являются позднейшей вставкой.

35 При Марафоне в 490 г. до н. э. большая армия персов разбита афинянами под начальством Мильтиада.

36 Оронт – персидский сатрап в Мизии (в Малой Азии), который в 362 г. поднял восстание против персидского царя. Одновременно происходило восстание и в Египте (Диодор, XV, 90 сл.; XVI, 40).

37 Фригия – область Малой Азии. Отсюда было много рабов в Греции, отличавшихся крайней распущенностью и изнеженностью.

38 Варвар, т. е. в данном случае перс; имеется в виду царь, как представитель всего народа.

39 Фиванцы во время Греко-персидских войн были изменниками общему делу и стали на сторону вторгшихся персов. Среди греков фиванцы были известны своей грубостью и невежеством. В 379 г. им удалось изгнать от себя спартанский гарнизон и на некоторое время, от 371 до 362 г., установить даже свою гегемонию в Греции. Это вызвало к ним враждебное отношение со стороны афинян; но в битве при Мантинее афиняне вместе со спартанцами потерпели поражение. Однако предположения Демосфена оправдались, и фиванцы поддержали восстание сатрапа Артабаза против персидского царя.

40 Таковы фокидяне, с которыми в 355 г. началась так называемая Священная война.

41 Некогда, т. е. до Греко-персидских войн.

42 Так называемая третья Священная война (355–346 гг.) разделила греков на два лагеря. Демосфен высказывает ту мысль, что, если бы персидский царь в этот момент сам начал войну, он мог бы сделаться посредником между греками и примирителем, так как греки по необходимости должны были бы объединиться для борьбы с ним. В этой войне руководство взял, по предложению фиванцев, Филипп Македонский.

XV. О СВОБОДЕ РОДОСЦЕВ

Введение

Большой остров Родос в 357 г. вместе с рядом других союзников – Хиосом, Косом, Византией и др., недовольных эксплуататорской политикой Афин, поднял восстание, которое привело к тяжелой для Афин Союзнической войне (357–355 гг. до н. э.) и к распадению союза. Пользуясь создавшимся положением, царек карийского города Галикарнасса (на юго-западном берегу Малой Азии), вассал персидского царя Мавсол, а после его смерти его вдова, царица Артемисия, стали поддерживать восстание, имевшее целью низвергнуть в восставших городах демократический строй, установленный афинянами, и ввести олигархию. Изгнанные с Родоса демократы, естественно, обратились в 351 или 350 г. до н. э. за помощью в Афины. Афиняне всегда гордились своим призванием защищать демократический строй. Но в данном случае положение оказывалось затруднительным. Союзническая война кончилась тем, что афиняне должны были дать обязательство не вмешиваться во внутренние дела своих прежних союзников. Кроме того, опасно было вступать в столкновение с персами, которые поддерживали олигархов. Наконец, трудно было отрешиться от тяжелого чувства, что приходится помогать своим недавним противникам. Вот при каких условиях произносил свою речь Демосфен. Требовалось большое мастерство, чтобы рассеять предубеждение слушателей и постепенно подготовить их мнение к необходимости принять неприятное для них решение. Этим психологическим расчетом и определяется все построение данной речи. Она полна осторожных рассуждений и оговорок. В целом оратор доказывает в ней необходимость держаться обычной политики Афин и защищать везде, а следовательно, и на Родосе, демократический строй. Эта речь, хотя и была выслушана в Народном собрании, практических последствий не имела, но в 346 г. Родос был подчинен Идриеем, преемником Артемисии (ср. Демосфен, «О мире», V, 25).

План речи

Вступление. Трудность вопроса и преимущество данного момента: кто прикидывался другом, оказался врагом; кого считали врагами, те были друзьями (§ 1–4).

Главная часть. Надо помочь родосцам. I. Точка зрения оратора: 1) опасность со стороны царя несерьезна, и это было признано уже раньше (§ 5–8); 2) пример Тимофея (§ 9–10); 3) противодействие Артемисии не может быть серьезным (§ 11–12); 4) вопрос имеет значение для всех вообще греков (§ 13). II. Необходимость оказать помощь родосцам: 1) это диктуется собственными интересами (§ 14–16); 2) эта война имеет целью защиту свободы (§ 17–18); 3) Афинам, как демократическому государству, следует защищать демократию (§ 19–21). III. Возражение противникам: 1) пример Аргоса (§ 22–24); 2) несправедливая точка зрения некоторых ораторов и право сильного в политике (§ 25–27); 3) необходимость соединять право с реальной силой (§ 28–29). IV. Трудность положения вследствие продажности некоторых политиков (§ 30–33).

Заключение. Дело идет не о взаимных обвинениях, а о пользе государства (§ 34). Надо подражать примеру предков (§ 35).

Речь

1 Хиос, Родос и Византия – члены морского союза, поднявшие в 357 г. до н. э. восстание против Афин. Это так называемая Союзническая война. См. введение к речи.

2 Оратор ссылается на свою речь «О симмориях» (XIV), в которой первая часть посвящена вопросу о возможности войны с Персией.

3 Тимофей – сын известного афинского полководца Конона и сам не менее известный полководец первой половины IV в., неоднократно упоминаемый Демосфеном.

4 Ариобарзан – персидский сатрап в Малой Азии, поднявший восстание против царя. Сначала оно было замаскировано под видом борьбы с другими сатрапами. Когда же разрыв сделался открытым, Тимофей, командированный афинянами к нему на помощь, должен был заняться другими делами, чтобы не нарушать мирных отношений с царем.

5 Псефисма – постановление Народного собрания.

6 Имеются в виду условия так называемого Анталкидова мира 387 г.

7 Занятие персами острова Самоса было нарушением Анталкидова мира. В 365 г. Самос после десятимесячной осады был взят Тимофеем.

8 Артемисия, царица Карии, вдова Мавсола. См. введение.

9 Поход Артаксеркса III Оха в Египет в 351 г. окончился полной неудачей. Подчинить Египет ему удалось только в 345 г.

10 Имеются в виду олигархии, правившие в это время на Родосе.

11 Проксен – нечто вроде консула в современных государствах: гражданин, которому в его отечестве иностранное государство поручает защиту интересов своих граждан.

12 Словом «гость» (ξένος) обозначаются особого рода отношения гостеприимства в Древнем мире между гражданами разных государств; в силу этих отношений гражданин одного государства был обязан своему иноземному другу – «гостю», даже не зная его лично, а только на основании семейных связей, оказывать всякого рода юридическую и материальную помощь.

13 «Рабы» – в том смысле, что у персов, по представлению греков, «все рабы, кроме одного». Здесь разумеются сатрапы и другие должностные лица.

14 «Родосцы» сказано в противоположность афинянам – в том смысле, что ни один народ не может равняться с афинянами.

15 Свобода и равноправие речи (παρῤήσιά και ὶσ’ηγοριά) в Афинах считаются основными принципами демократического равенства.

16 Митилена – важнейший город на острове Лесбосе.

17 Имеется в виду несчастный для Афин конец Пелопоннесской войны и учреждение под давлением Спарты олигархического правления «Тридцати» в 404 г. до н. э.

18 Другие авторы говорят об этом событии весьма кратко: Аргос принял афинских изгнанников и отказался выдать их спартанцам. (Диод., XIV, 6).

19 Ораторское преувеличение; например, в Египте в 456 г. было понесено тяжелое поражение. – О рабах см. прим. 13.

20 Помощь спартанцам (денежная) во время Пелопоннесской войны была оказана Дарием II. Дальнейшее относится уже ко времени его преемника Артаксеркса II. Демосфен имеет в виду не определенную личность, а вообще власть персидского царя.

21 В 401 г. до н. э. сатрап Малой Азии Кир, так называемый Кир Младший, поднял восстание против брата своего царя Артаксеркса II, желая его свергнуть с престола. Главную силу его армии составлял небольшой отряд из 13 тысяч греческих наемников, среди которых особенную роль играл Клеарх. Этот отряд при Кунаксах в сентябре 401 г. одержал победу над армией Артаксеркса, но Кир был при этом убит и цель похода пропала. Греческий отряд, окруженный со всех сторон врагами и испытывая материальные трудности, сумел пробить себе путь и вернуться в Грецию. Поход этот описан одним из участников его, Ксенофонтом, в «Анабазисе».

22 В подлиннике ἐσκέφϑαι – термин из риторской техники. Ораторы обрабатывали и разучивали речи для публичного произнесения. Демосфен хочет сказать, что для нападок на Афины у ораторов всегда есть наготове разученные речи, а речей для защиты нет.

23 Халкедон – город на азиатском берегу Босфора, совр. Скутари. По условиям Анталкидова мира он должен был принадлежать персам. Селимбрия – город на европейском берегу Мраморного моря, по условиям мира должен был оставаться автономным. Введение нескольких государств в одно податное объединение (συντέλεια) – особый вид государственного объединения, ограничивавшегося несением сообща податей.

24 По миру 355 г., которым закончилась Союзническая война, отдельным государствам обеспечивалась независимость.

25 Господин Мавсола и Артемисии – персидский царь. – Договор, о котором тут идет речь, – условия Анталкидова мира.

26 Имеется в виду особенно период так называемой Коринфской войны 395–387 гг.

27 Первый договор, так называемый Кимонов мир 449 г., сделавший все греческие государства независимыми; второй – Анталкидов мир 387 г.

28 Здесь разумеется так называемая атимия, т. е. умаление или даже лишение гражданских прав за важные противогосударственные проступки.

29 С кем-нибудь иметь одного и того же врагом или другом – обычная формула оборонительного и наступательного союза.

30 О слове «трофей» см. прим. 26 к III, 24.

XVI. ЗА МЕГАЛОПОЛЬЦЕВ

Введение

Мегалополь – город в Аркадии, в средней части Пелопоннеса, основанный фиванцами во главе с Эпаминондом в 369 г. путем объединения (синойкисм) 39 отдельных общин. Этот город сделался в Пелопоннесе оплотом всех элементов, недовольных владычеством Спарты, в том числе мессенцев, освобожденных в это же время из-под ига спартанцев. Когда в 355 г. началась так называемая Священная война против фокидян, фиванцы, взявшие на себя руководство в этой войне, стали терпеть неудачи; при этих условиях они уже не могли оказывать нужной поддержки своим союзникам в Пелопоннесе. Тогда мегалопольцы обратились за помощью в Афины, и им это было обещано в том случае, если спартанцы на них нападут. Спартанцы, пользуясь неудачами фиванцев, задумали уничтожить ненавистный им город и, для того, чтобы получить свободу действий, обещали некоторым другим государствам удовлетворение их претензий за счет соседей или за счет фиванцев, как, например, восстановление городов Орхомена, Платей и Феспий, разгромленных фиванцами, Флиунту – возвращение Трикарана, элейцам – возвращение Трифилин, некоторым аркадянам, державшимся спартанской ориентации, – удовлетворение их домогательств. Точно так же и афиняне рассчитывали вернуть себе отнятый у них фиванцами пограничный город Ороп. В Афинах образовалось два направления: одни держали сторону Спарты, указывая на совместные действия со спартанцами после сражения при Левктрах (371 г.) и особенно во время битвы при Мантинее (362 г.); другие отстаивали интересы аркадян (в том числе и мегалопольцев) и фиванцев. В конце 353 или в начале 352 г. в Афины прибыли послы той и другой стороны, причем оба посольства старались склонить афинян в свою пользу. Тут на заседании Народного собрания Демосфен и выступил с речью, в которой защищал интересы Мегалополя, доказывая важность для Афин сохранения политического равновесия, исключающего чрезмерное преобладание как Спарты, так и Фив. Он ссылался при этом на то, что общий принцип политики Афин – всегда поддерживать слабых и угнетенных против притеснения со стороны сильных. Он говорил не первым. Другими ораторами уже были изложены обстоятельства дела и внесены практические предложения. Демосфену приходилось сосредоточивать внимание на опровержениях. Практических результатов речь Демосфена не имела. Афиняне не предприняли никаких шагов в этом деле. Но в 352 г. противники Спарты в Пелопоннесе получили помощь от Филиппа Македонского, который, разгромив фокидян, решил создать себе оплот в Пелопоннесе против Спарты (на эту опасность как раз и указывал Демосфен в данной речи – § 20), и этим Филипп действительно обеспечил себе нейтралитет пелопоннесских государств при решительном столкновении с Афинами в 338 г. Это показывает, что точка зрения Демосфена была правильной.

План речи

Вступление. Ошибочность взглядов аркадской и спартанской партий; затруднительность проведения средней точки зрения (§ 1–3).

Главная часть. I. Общее положение: важность сохранения политического равновесия – ослабления и спартанцев, и фиванцев (§ 4–5). II. Возражения сторонникам Спарты. А. Вопрос о Мегалополе: а) прежнему союзу со Спартой не противоречит поддержка Мегалополя (§ 6–7); б) необходимость помощи Мегалополю, так как есть опасность, что, победив его, спартанцы пойдут на Мессену (§ 8–9); в) дело чести для афинян (§ 10). Б. Вопрос об Оропе: справедливость требует, чтобы спартанцы дали возможность афинянам вернуть Ороп (§ 11–13). В. Вопрос о неустойчивости афинской политики: помощь угнетенным есть требование справедливости (§ 14–15). Г. Разоблачение политики спартанцев: а) обещаниями всевозможных уступок они только прикрывают собственное стремление покорить Мессену (§ 16–17); б) для Афин выгоднее пожертвовать Оропом, чем Мегалополем и Мессеной (§ 18). III. Предложения оратора: а) надо самим привлечь на свою сторону союзников Фив, так как иначе они обратятся к другим, а Спарта усилится (§ 19–22); б) основой афинской политики должны быть не односторонние суждения ораторов фиванской и спартанской партий, а справедливость (§ 23–24); г) условием поддержки со стороны Афин должно быть для каждой стороны соблюдение мира (§ 27–29). IV. Важность оказания помощи аркадянам (§ 30–31).

Заключение. Польза Афин требует не покидать слабых на произвол сильных (§ 32).

Речь

1 Орхомен, Феспии и Платеи – города Беотии, разрушенные фиванцами за их тяготение к Афинам – первый в 364/363 г., а второй и третий еще в 374/373 г. до н. э. Орхомен был восстановлен вождем фокидян Ономархом в 353 г.; обещанием восстановить Феспии и Платеи завлекал Филипп послов при заключении Филократова мира в 346 г. Ниже (§ 25) говорится еще только о важности восстановления этих городов. Мы принимаем поэтому чтение с добавлением частицы ἄν, придающей значение лишь возможности.

2 При Мантинее в Пелопоннесе в 362 г. соединенные силы спартанцев и афинян были побеждены фиванцами под начальством Эпаминонда.

3 В начале так называемой Священной войны (355–346 гг.), когда поколебалась сила Фив, Мессена искала покровительства Афин против Спарты, и афиняне обещали ей свою помощь в том случае, если спартанцы вторгнутся в Мессену.

4 Ороп – город на границе между Аттикой и Беотией, служивший постоянно причиной раздоров между Афинами и Фивами. С 366 г. он находился в руках фиванцев. Спартанцы обещали афинянам свою помощь при условии, если они предоставят им свободу действий в Пелопоннесе.

5 В 370 г. пелопоннесцы, желавшие освободиться от власти Спарты, обратились в Афины за помощью, но, получив здесь отказ, воспользовались покровительством Фив.

6 Это было в 369 г.

7 В 379 г. фиванцы изгнали из Кадмеи, своего кремля, спартанский гарнизон, а в 378 г. с помощью афинян принудили к отступлению из Беотии спартанского царя Агесилая.

8 В 357 г. афиняне освободили остров Эвбею от владычества фиванцев. См. Демосфен, речь «О делах в Херсонесе», VIII, 74.

9 Элейцы – жители Элиды – постоянно спорили с аркадянами из-за обладания Трифилией, областью Пелопоннеса к югу от Элиды.

10 Флиасийцы – жители города Флиунта в северо-восточной части Пелопоннеса – хотели завладеть крепостью Трикараном, находившимся в это время в руках аргосцев.

11 Последние слова, начиная с «только», отсутствуют в цитате ритора Гермогена (II в. н. э.), который приводит его как пример фигуры «умолчания» (ἀποσιώπησις).

12 Разумеется время Эпаминонда, когда основан был Мегалополь, который сделался союзником фиванцев; между тем афиняне стали в это время на сторону спартанцев.

13 Об этом посольстве мегалопольцев в Афины вместе с другими государствами Пелопоннеса см. в этой речи § 12.

14 Под «другими» надо разуметь Филиппа Македонского. Слова Демосфена вскоре же оправдались, так как Филипп действительно сумел воспользоваться создавшимся положением.

15 Т. е. в аркадянах и мессенцах, которые считали свои интересы тесно связанными с интересами фиванцев.

16 Государственные договоры, как и многие другие документы общественного и частного значения, публиковались обычно в виде надписей, вырезанных на каменных или бронзовых плитах (стелах). Таких плит много сохранилось до нашего времени.

17 Это так называемая Священная война (356–346 гг.), которую вели против фокидян первоначально главным образом фиванцы. Они как раз в это время понесли несколько тяжелых поражений.

18 Основание Мегалополя является примером так называемого синойкисма: 39 отдельных общин были объединены в одно государственное целое и поселены в одном городе. Так как этот город создан был в качестве оплота против спартанцев, то эти последние хлопотали об уничтожении его.

19 Смысл этого неясного места, по-видимому, таков: пусть другие, т. е. лакедемоняне и фиванцы, испытают на себе все опасности и воюют между собой, а мы будем оставаться в стороне в качестве зрителей, да и мегалопольцы будут спокойны под нашей защитой. Мы даем перевод согласно толкованию Фокса (союз καί вычеркивается как интерполяция). Чтение Бласса, сохраняющего союз καί, дает такой перевод: «а последствия и расчет угрожающей опасности переложим на других и будем наблюдать все это на примере фиванцев и лакедемонян». Или: «будем наблюдать, какие будут последствия, на фиванцах и лакедемонянах, переложив на других также и расчет опасности».

XVII. О ДОГОВОРЕ С АЛЕКСАНДРОМ

Введение

В этой речи дело идет о договоре, заключенном греческими государствами с Македонией сначала после победы над ними Филиппа в 338 г., а потом возобновленном после воцарения Александра в 336 г. Этим договором гарантировались свобода и независимость всех участников союза, свободное плавание по морю, невмешательство во внутренние дела и т. д. Тогда же для общего руководства всеми делами греческих государств был заключен союз; управление им было поручено Союзному совету из представителей отдельных государств, заседавшему в Коринфе. Темою речи являются многократные нарушения этого договора Александром: он восстановил тиранию в Мессене (юго-западная часть Пелопоннеса), установил тиранию в Пеллене (в Ахайе – в северном Пелопоннесе) и в Сикионе (в Пелопоннесе близ Коринфа) и, наоборот, низложил ее на острове Лесбосе в городах Антиссе и Эресе, вмешивался во внутренние дела разных государств, захватывал афинские суда на пути из Черного моря и т. д. Оратор, отмечая такие нарушения договора, призывает воспользоваться благоприятным моментом, когда соединяются справедливость и выгода, и объявить войну.

Древние критики (см. Либаний, Гарпократион и др.) отмечали, что эта речь лишена типичных свойств Демосфена – его силы и выразительности; кроме того, она отличается по своему строению и по языку. Древние предполагали авторство Гиперида или Гегесиппа. Во всяком случае есть основание думать, что она принадлежит кому-нибудь из современников Демосфена. По времени написания она относится, по-видимому, приблизительно к началу 335 г., так как в ней еще не упоминается о разгроме Фив – в сентябре или октябре 335 г. и о начале войны с Персией – 334 г.; флот македонский еще представляется более слабым, чем афинский (§ 25), тогда как позднее он усилился вследствие захвата персидских кораблей.

План речи

Вступление. Необходимо требовать неукоснительного соблюдения условий мира (§ 1–2).

Главная часть. Нарушения мира Александром (§ 3–29). I. Восстановление тирании в Мессене (§ 3–9): 1) договор воспрещает вмешательство во внутренние дела (§ 3–6); 2) Александр признал недопустимой тиранию на Лесбосе (§ 7); 3) однако он сам нарушает свободу и независимость государств (§ 8); 4) момент благоприятен для борьбы (§ 9). II. Нарушение договора (§ 10–15): 1) установление тирании в Пеллене (§ 10–11); 2) вмешательство в судебные решения (§ 12–13); 3) необходимость соблюдать присягу (§ 14); 4) попустительство членов Союзного совета (§ 15). III. Насильственное возвращение изгнанников и действия во вред Афинам (§ 16–18). IV. Сравнение тактики Афин и Македонии (§ 19–25): 1) захват судов (§ 19–20); 2) Македония прикрывает свои противозакония призывом других к законности (§ 21–22); 3) беспечность афинян (§ 23–25). V. Новый пример хитрости Македонии (§ 26–29).

Заключение. Справедливость и польза требуют решительных действий (§ 30).

Речь

1 См. § 11 βδελυρεύσεται – «обнаглеет», § 23 νεόπλουτοι – «новоявленные богачи».

2 В рукописи стоит: χρῆσϑε τῷ συµφέροντι – «… будете соблюдать свою выгоду» – выражение, весьма сомнительное в данном месте.

3 Мир между Македонией и всей вообще Грецией был заключен Филиппом в 338 г., а после его смерти в 336 г. возобновлен Александром на двух съездах в Коринфе.

4 Неон и Фрасилох, сыновья Филиада, были тиранами в Мессене во времена Филиппа (ср. Дем., XVIII, 295). Изгнанные демократической партией, они были восстановлены Александром.

5 Оратор дает одностороннее освещение. Эти тираны были изгнаны за то, что держали сторону персов. В 332 г. они были казнены.

6 Выражение «борец», обозначающее профессионала в этом деле, употреблено с презрительным оттенком. Однако спортом занимались особенно знатные и богатые люди. Упомянутый тут Херон был учеником философов Платона и Ксенократа, преемника Платона по управлению Академией (Павсаний, VII, 27, 7 и Афиней, XI, р. 509 В).

7 После победы над греками Филипп организовал союз из греческих государств, которым управлял Союзный совет, заседавший в Коринфе (Диодор, XVII, 80; Юстин, IX, 5).

8 Казни, изгнания, конфискация имущества, передел земли, отмена долгов, освобождение рабов – различные меры, характеризующие государственный переворот и свидетельствующие о кризисе рабовладельческого строя.

9 Педотриб – лицо, заведовавшее гимнастическими занятиями в школах (палестрах); иногда они бывали начальниками таких школ. Кого автор разумеет здесь под этим обозначением, нам неизвестно.

10 Речь идет о македонских городах.

11 Тенед – островок в Эгейском море около входа в Геллеспонт (Дарданеллы); тут пролегает важнейший для Афин торговый путь, по которому подвозились товары и особенно хлеб с северных берегов Черного моря.

12 Менесфей – сын известного полководца Ификрата.

13 Имеется в виду тот случай, если бы дело дошло до вооруженного столкновения с Афинами на море.

14 Оратор говорит о представителях македонской партии в Афинах.

15 Абдера и Маронея – города во Фракии. Их имена взяты здесь как пример мелких государств, неспособных вести самостоятельную политику, в противоположность могущественным Афинам.

16 Ораторы македонской партии призывают афинян к спокойствию, отвлекая их внимание от незаконных действий Македонии. Это спокойствие есть уже нарушение договора, требующего вмешательства против нарушителей его.

17 Т. е. Александр (ср. § 4, 12 и 29).

18 Демосфену, если ему принадлежит данная речь, было во время ее произнесения около 49 лет.

19 Подразумевается, что афиняне могут и не захотеть; здесь подчеркивается, что этим договором афиняне не связаны в своих действиях. Текст последующего места весьма ненадежен.

XVIII. ЗА КТЕСИФОНТА О ВЕНКЕ

Введение

Речь «О венке» принадлежит к числу судебных речей Демосфена, но имеет большое общественное и политическое значение. Формально она направлена на защиту Ктесифонта, который в 337 г. до н. э. внес в Совет и затем в Народное собрание предложение о награждении Демосфена золотым венком за его патриотическую деятельность. Но по существу это есть оправдание всей политической линии патриотической партии, во главе которой стоял Демосфен, против натиска враждебной македонской партии, представленной Эсхином.

Юридическое основание для своего обвинения Эсхин находил в том, что предложение было внесено Ктесифонтом в то время, когда Демосфен занимал еще некоторые должности (строителя стен и заведующего зрелищными деньгами) и не сдал по ним отчета. Другое нарушение закона Эсхин видел в том, что для оглашения награды принято было время особенно большого стечения народа в театре на постановке новых трагедий. Но наибольшее внимание Эсхин обратил на то, чтобы дискредитировать своего политического противника и доказать вредный для государства характер его деятельности. На все эти обвинения и приходилось отвечать Демосфену. В случае признания судом основательности обвинения спорное постановление подлежало отмене, а на виновного налагалось взыскание по усмотрению суда (Эсхин, III, 197). Обвинителю же, если бы ему не удалось в свою пользу собрать даже пятой части голосов судей (из 501, 1001 или 1501), грозила частичная атимия – лишение права принимать участие в делах государства и выступать обвинителем на суде, а также денежный штраф в размере тысячи драхм (около 400 рублей золотом).

В силу разных соображений процесс о венке оттягивался в течение почти семи лет и состоялся только в 330 г. до н. э., когда Филиппа уже не было в живых, а главный предмет спора утратил свое значение, так как награждение не состоялось, а полагающийся отчет по должностям Демосфен давно уже сдал. Оставался только спор о политическом направлении. Демосфен блестяще воскресил в памяти слушателей события недавнего прошлого и тщетную борьбу за независимость Греции, а также предательскую роль Эсхина как прислужника Македонии. Речь имела настолько блестящий успех, что Эсхин не собрал и пятой части голосов судей. Увидав в этом конец своей политической карьеры, Эсхин после этого предпочел удалиться из Афин.

Речь Демосфена «О венке» древними специалистами высоко ценилась как образец замечательного ораторского мастерства (Цицерон, «Оратор», 8, 26 и 38, 133; Дионисий Галикарнасский, «Демосфен», 14; Квинтилиан, «Воспитание оратора», X, 1, 22 и т. д.). Многие места ее и в чтении способны до сих пор производить сильнейшее впечатление, как, например, рассказ о тревоге в Афинах при известии о вторжении Филиппа в Фокиду и о захвате Элатеи (§ 169–179), о посольстве в Фивы (§ 211–216), о начале Священной войны из-за Амфиссы (§ 141–159), сравнение сил оратора с силами Филиппа (§ 234–239) и др. К недостаткам речи надо отнести грубую полемику с Эсхином.

Эта речь много раз служила образцом для подражания как древних, так и новых ораторов. Цицерон нередко подражал отдельным местам из нее и даже сделал полный перевод ее, к сожалению не сохранившийся, а в виде предисловия к нему написал небольшой трактат «О наилучшем роде ораторов», имеющийся у нас. Среди новых ораторов, подражавших этой речи, можно назвать в Англии обоих Питтов, Каннинга и др. На русский язык эту речь переводили Е. Пономарев в 1784 г., Б. И. Ордынский в 1873 г. и К. Ф. Нейлисов в 1887 г.

План речи

Вступление (§ 1–16). 1. Молитва к богам, чтобы они внушили судьям сочувствие к оратору (§ 1–2). 2. Трудное положение оратора, которому приходится говорить за самого себя (§ 3–4). 3. Значение приговора и для оратора, и для Ктесифонта (§ 5–7). 4. Повторная молитва к богам (§ 8). 5. Предупреждение о необходимости личных оправданий ввиду того, что сам Эсхин отступил от прямой задачи обвинения Ктесифонта и вместо этого обратил главный удар на Демосфена (§ 9–16).

Главная часть (§ 17–251). Вступительное замечание: Эсхин, обвиняя в измене Демосфена, только отводит это обвинение от самого себя (§ 17).

I. Образ действий Демосфена во время первой войны с Филиппом (§ 18–52). 1. Обстоятельства заключения Филократова мира (§ 18–24). 2. Положение в Греции после заключения мира и предательская роль Эсхина и некоторых других (§ 25–46). 3. Последствия этого предательства (§ 47–49). 4. Отношения Эсхина с Александром (§ 50–52).

II. Несостоятельность основной части обвинения (§ 53–109). Вступление: сущность обвинения (§ 53–59). 1. Общее состояние Греции в пору выступления Демосфена на политическом поприще (§ 60–62). 2. Задачи исторического момента (§ 63–68). 3. Заслуги Демосфена: а) защита союзников (§ 69–80); б) освобождение Эвбеи и первое увенчание Демосфена (§ 81–86); в) спасение Византии и Херсонеса и почести, полученные за это государством (§ 87–94); г) выступление Демосфена на защиту Византии и городов Эвбеи, несмотря на их временное отступничество, отвечало гуманной политике афинян (§ 95–101); д) значение триерархического закона Демосфена (§ 102–109).

III. Закономерность предложения Ктесифонта (§ 110–125). Вступление: вопрос о законах, на которые ссылается Эсхин (§ 110). 1. Неприменимость к Демосфену первого закона – об отчетности (§ 111–119). 2. Отступления в практике афинян от второго закона – о месте увенчания (§ 120–125).

IV. Разоблачение предательской деятельности Эсхина (§ 126–140). 1. Осмеяние его напыщенности (§ 126–128). 2. Низость его происхождения (§ 129–131). 3. Предательство во время мира, защита диверсантов: Антифонта, Пифона, Анаксина (§ 132–138). 4. Вина Эсхина за разжигание войны амфиктионов против Амфиссы (§ 139–140).

V. Последняя борьба (§ 141–251). Вступление: обращение к богам (§ 141). А. Первый этап (§ 142–159). 1. Протесты Демосфена против изменнических действий (§ 142–144). 2. Совместные действия Филиппа и Эсхина, захват Элатеи (§ 145–153). 3. Документы (§ 154–157). 4. Выводы (§ 158–159). Б. Второй этап (§ 160–210). 1. Образ действия Демосфена и предательство агентов Филиппа (§ 160–168). 2. Положение в Афинах после известия о захвате Элатеи и роль Демосфена, его псефисма (§ 169–187). 3. Оценка этих событий (§ 188–210): а) значение деятельности Демосфена и молчание Эсхина (§ 188–191); б) невозможность иного образа действий и бессилие против судьбы (§ 192–198); в) соответствие этих действий с традициями афинян (§ 199–210). В. Третий этап (§ 211–251). 1. События после вторжения Филиппа, посольство в Фивы, успех его и начало военных действий (§ 211–218). 2. Общее одобрение (в том числе и со стороны Эсхина), вторичное увенчание Демосфена (§ 219–226). 3. Положительные результаты его деятельности, несмотря на трудность условий (§ 227–239). 4. Неосновательность обвинений против него (§ 240–251): а) он не может нести ответственность за поражение (§ 240–243); б) он сделал все, что от него зависело (§ 244–247); в) им получены знаки одобрения от народа (§ 248–250); г) сам Эсхин никогда прежде не выступал с обвинениями против него (§ 251).

VI. Опровержение доводов противника (§ 252–296). 1. Возражения против мысли Эсхина о злой судьбе Демосфена (§ 252–255). 2. Сравнение частной жизни обоих ораторов (§ 256–266). 3. Общественная деятельность Демосфена (§ 267–269). 4. Недопустимость за общее несчастье возлагать ответственность на одного человека (§ 270–275). 5. Сравнение обоих как ораторов и как политических деятелей: один живет интересами государства, другой – своими личными; один служит народу, другой – Филиппу (§ 276–284). 6. Народ признал преданность Демосфена, поручив ему надгробное слово в честь павших при Херонее (§ 285–288). 7. Свидетельство эпиграммы в честь павших, которая причиной несчастья считает волю богов, а не руководство Демосфена (§ 289–290). 8. Эсхин и его сообщники, продавшиеся Филиппу и Александру, наоборот, радовались несчастьям отечества (§ 291–296).

Заключение (§ 297–324). 1. Все предложения Демосфена были направлены на благо государства, и он укрепил государство не столько стенами, сколько организацией сил и приобретением союзников, несчастье же произошло по вине других (§ 297–305). 2. Эсхин, наоборот, не принес государству пользы ни речами, ни деньгами, а старался всеми средствами вредить ему (§ 306–313). 3. Нельзя сравнивать Демосфена с прежними деятелями, как хочет Эсхин, чтобы его унизить; из современников же Демосфен никому не уступает и при всех условиях сохраняет преданность родине (§ 314–323). 4. Молитва к богам, чтобы не допустили исполниться надеждам предателей и чтобы спасли государство от всех грозящих ему опасностей (§ 324).

Введение Либания и другое введение

1 Ср. самую речь «За Ктесифонта о венке», 299 – цитата приведена неточно.

2 Точнее: внес об этом свой проект резолюци, так называемую пробулевму, в Народное собрание.

3 Об авторе этого второго введения к данной речи, сохранившегося в рукописях Демосфена, ничего не известно, но видно, что это был какой-то образованный и опытный в своем деле ритор.

4 Пандионида – одна из десяти аттических фил, к которой принадлежала Пеания, родной дем Демосфена.

5 Поставленные в прямых скобках слова, по-видимому, позднейшая вставка.

6 Разумеется Мать богов – Кибела; при ее храме находился государственный архив Афин.

7 Цитата из Гомера, «Илиада», IV, 299.

8 «Постановка вопроса» (στάσις, status) – риторический термин, означающий основной пункт обсуждения, в котором сосредоточивается сущность спора – утверждение одной стороны и возражение другой. Поскольку в данном процессе, как и вообще в процессах по «жалобам на противозаконие», оспаривается не факт, а только юридическое значение его, то с риторической точки зрения ставится вопрос о «качественном» определении дела (ποιότης, qualitas), о допустимости его, о законности, пользе или т. п. Постановка вопроса называется «буквальной», точнее «записной» (ἔγγραφος, legalis), так как спор вращается вокруг письменной формулировки предмета (текста внесенного предложения), и вместе с тем она является «деловой» (πρακτική, negotialis), так как исходит из рассмотрения конкретных данных постановления. Мы принимаем конъектуру Фокса ζήτηµα, так как рукописное ψήφισµα непонятно.

9 Объяснение, данное тут, явно ошибочно. Александр вовсе не от стыда за свои поступки отправился в Азию, а это был поход, намеченный еще ранее Филиппом и некоторыми греческими политиками, например Исократом. Процесс «О венке» относится к моменту усиления могущества Александра и крупных успехов его в Азии, и, таким образом, в нем никак нельзя видеть попытку покарать предателей.

Речь

1 Эти слова повторяют формулу псефисмы, внесенной Ктесифонтом. Ср. Эсхин, III, 49.

2 Эсхин (III, 202 слл.) настаивал на том, чтобы суд, допуская Демосфена выступить на защиту Ктесифонта, заставил его говорить в первую очередь о юридической стороне дела.

3 В другой речи Демосфена (XXIV, 151) приводится частичный текст этой присяги судей: «Я буду слушать одинаково (т. е. беспристрастно) и обвинителя, и защитника».

4 Разумеется проигрыш дела; обычное иносказание с целью избежать недоброго предзнаменования (эвфемизм).

5 Эсхин в своем обвинении (III, 210) пользуется обратным аргументом: «Ты ведешь процесс не ради сохранения имущества, не ради сохранения жизни, не ради сохранения гражданской чести. Но о чем же он хлопочет? Из-за золотых венков и провозглашения в театре вопреки законам».

6 Имеется в виду пробулевма, т. е. проект резолюции Совета о почестях Демосфену, которая и является предметом судебного разбирательства как противозаконная.

7 В речи Эсхина, III, 51 слл. и 171 слл.

8 О том, сколько процессов было возбуждено против Демосфена после поражения при Херонее, он упоминает ниже, в § 249.

9 В подлиннике непередаваемая игра созвучий (парономасия): κακοήϑης ὤν … εὔηϑες ᾠήϑης, буквально «будучи злонравным, подумал простодушно».

10 В подлиннике ποµπεία – выражение из обряда культа Диониса – «выезд на телеге», с которой подгулявшие участники праздника осыпали бранью и насмешками прохожих и встречных.

11 Т. е. судьям.

12 Обращаться с речью к народу в Народном собрании или к суду – одно из основных прав всякого гражданина. Лишение этого права является умалением гражданских прав (атимия). Такое наказание (помимо денежного штрафа) намечал Эсхин для Ктесифонта, но испытал на себе сам, так как не собрал своим обвинением и пятой части голосов судей.

13 Намек на актерскую деятельность Эсхина.

14 Исангелия – чрезвычайное заявление (εἰσαγγελία) – вносилась или непосредственно в Народное собрание, или через Совет в случае необходимости принятия чрезвычайных мер против важного государственного преступника. За внесением такого заявления следовали арест виновного и срочное разбирательство дела в чрезвычайном порядке.

15 Филократов мир был заключен в 346 г., а обвинение против Ктесифонта возбуждено Эсхином в 336 г., процесс же относится к 330 г.

16 Разумеется Ктесифонт.

17 Лишение гражданской чести – атимия – грозило Ктесифонту в случае проигрыша дела вследствие невозможности уплатить тот огромный штраф, которого Эсхин требовал в качестве наказания.

18 Ср. в речи Эсхина III, 58–76. Филократ в 346 г. предложил условия мира, и его поддержал Эсхин. Однако позднее, когда Филократ, привлеченный к суду Гиперидом по обвинению в подкупе, был осужден, Эсхин, хвалившийся прежде своей деятельностью при заключении мира (ср. его речь «Против Тимарха», I, 174), отрекся от него и стал приписывать все дело Демосфену.

19 Так называемая Священная война (355–346 гг.), начавшаяся с того, что фокидяне захватили и разграбили дельфийский храм.

20 Первая политическая речь Демосфена «О симмориях» (XIV) относится к 354 г.

21 В 371 г. фиванский полководец Эпаминонд разбил спартанцев, после чего установилась в Греции фиванская гегемония до 362 г. Жестокость фиванцев проявилась в расправах с Платеями, Орхоменом и некоторыми другими городами Беотии.

22 Это были аргосцы, мегалопольцы, мессенцы (ср. Дем., V, 18).

23 Разумеются олигархические правительства, установленные в разных государствах спартанцами.

24 Ниже (§ 48 и 295) Демосфен называет их по именам.

25 Так называемая Священная война с фокидянами (355–346 гг. до н. э.).

26 Имеется в виду разгром Фив Александром в 335 г. после попытки их освободиться из-под власти македонян в связи со смертью Филиппа в 336 г.

27 Дело идет о заключении Филократова мира в 346 г.

28 Первая война с Филиппом (357–346 гг.), начавшаяся из-за города Амфиполя.

29 Т. е. с Аристодемом.

30 Тот самый Филократ, по имени которого называется заключенный в 346 г. мир. Вскоре после заключения этого мира он был привлечен к суду Гиперидом по обвинению в подкупе и осужден.

31 Евбул – известный политический деятель Афин середины IV в., сторонник мира любой ценой. Против его политики ублаготворения бедноты раздачей так называемых зрелищных денег Демосфену пришлось вести упорную борьбу. Кефисофонт – сторонник Евбула, личность малоизвестная.

32 Нарочитое самооправдание Демосфена, который в общем поддерживал идею заключения мира, но настаивал на немедленном принятии и соблюдении его условий обеими сторонами (ср. XIX, 15). Эсхин и Филократ, наоборот, всячески оттягивали его окончательное оформление, чтобы дать простор Филиппу для новых захватов.

33 Краткое изложение слов самого Эсхина (см. его III, 58–76). Евбул и Эсхин предлагали отправить послов во все греческие государства с приглашением обсудить условия мира на совместном совещании.

34 Имя Еврибата вошло в поговорку как имя типичного предателя. Это был гражданин Эфеса в VI в. до н. э., получивший от лидийского царя Креза деньги на организацию отряда и предавший этот отряд персидскому царю Киру (ср. Эсхин, III, 137).

35 Демосфен был дважды членом Совета пятисот – в 347/346 г., причем 26 элафеболиона, т. е. 24 апреля, был председателем Народного собрания – ἐπιστάτης τῶν προέδρων (Эсхин, III, 62, 73; II, 82) – и позднее еще раз в 340/339 г. до н. э.

36 Это предложение, как видно, было принято в Народном собрании 3 мунихиона, т. е. 29 апреля (XIX, 154 и Эсхин, II, 92).

37 Имеется в виду фракийский царь Керсоблепт, который успешно сопротивлялся Филиппу. Так как по условиям мирного договора воюющие стороны должны были сохранять свои наличные владения – ἐκατέρους ἔχειν ἃ ἔχουσι (VII, 27), то эти места должны были остаться под властью Афин.

38 Эсхин, III, 82, ср. Демосфен, VIII, 64; IX, 15; XIX, 156 и VII (Гегесипп), 37.

39 Историк Диодор (XVI, 8, 6) говорит, что Филипп получал более тысячи талантов от золотых рудников в местечке Крениде, где он потом основал город Филиппы.

40 Послами были Антипатр и Парменион (XIX, 69).

41 Архитектором (ἀρχιτέκτων) назывался антрепренер, взявший на откуп театральную постановку. Послам иностранных государств, как и высшим должностным лицам и именитым людям своего государства, отводились на представлениях в первых рядах почетные места. Все остальные зрители располагались на общих местах. Эсхин (III, 76, ср. II, 55) старался поднять на смех Демосфена за то, что он (в качестве члена Совета) хлопотал о любезном приеме послов и об отведении им почетных мест в театре.

42 Два обола (около 12 коп.) – обычная плата за место в театре. Беднейшим гражданам этот расход возмещался казною из так называемых зрелищных денег. См. об этом выше, прим. 27 к «Олинфской первой», I, 19.

43 Обращение к секретарю, которому передавались все необходимые документы.

44 Приводимый тут текст псефисмы, как и многие другие цитаты в речах ораторов, не принадлежит автору, а внесен позднейшими риторами и содержит много ошибок: не соответствует данному моменту имя архонта; говорится о постановлении Совета и Народа, тогда как в это время договор 346 г. прошел только через Совет; число послов определяется в пять, тогда как их было десять и в их числе был Демосфен, не отмеченный тут; присяга со стороны афинян, которая тут только намечается, в действительности была уже принесена до отправления посольства; имена послов названы неправильно (ср. Дем., XIX, 154 и Эсхин, III, 91 сл., 97).

45 Т. е. 5 августа.

46 Точнее, два месяца и 10 дней: 19 Элафеболиона (16 апреля) был заключен мир, 3 Мунихиона (29 апреля) решено отправить послов, а послы вернулись 13 Скирофориона (7 июля) – XIX, 57 сл. Демосфен, чтобы усилить впечатление, включает в этот срок и длительность поездки, чрезмерно затянувшейся (23 дня), так как они ехали сухим путем, а не морем.

47 В 352 г. Филипп разбил в Фессалии фокидского предводителя Ономарха и хотел тут же быстрым маршем пройти через Фермопилы, чтобы затем разгромить окончательно фокидян. Однако афиняне, вовремя оценив опасность, двинули отряд в Фермопилы и преградили путь Филиппу. В 346 г. в Фермопилах стоял с отрядом новый полководец фокидян, но, введенный в заблуждение известием о заключении мира, он капитулировал перед Филиппом, который после этого беспрепятственно вторгся в Фокиду и разгромил страну, срыв даже стены городов (см. § 36).

48 Ср. V, 9 сл.; VI, 30; XIX, 19–22, 74, 112, 324 сл.

49 Фиванцы среди греков были известны своей грубостью, см. прим. 39 к XIV, 34. В описываемое время они считались союзниками Филиппа (ср. § 19 и 213).

50 Фокидяне сдались без сопротивления, полагаясь на договор. Но против них сейчас же было поднято Советом амфиктионов обвинение в святотатстве и расправа была поручена Филиппу.

51 Посольство по возвращении в Афины сделало доклад в Народном собрании 13 Скирофориона, т. е. 7 июля, а 27 Скирофориона, т. е. 21 июля 346 г., было получено известие о разгроме Фокиды. Под впечатлением этого известия представитель патриотической партии Каллисфен внес предложение о мерах обороны на случай нападения Филиппа, и оно было принято как псефисма (XIX, 86). Впоследствии Александр после разгрома Фив в 335 г. требовал выдачи этого Каллисфена.

52 Приводимый тут текст – позднейшая вставка, так как не соответствует рассказу Демосфена в XIX, 58–60, 86, 125.

53 21 Мемактериона, т. е. 22 ноября.

54 В конце IV в. между отдельными членами коллегии десяти стратегов было установлено разделение функций – заведование гоплитами, верфями, симмориями, флотом, хозяйственной частью, Пиреем и т. д. (Арист., «Аф. пол.», 61, 1).

55 Приводимое тут письмо – позднейшая вставка. Оно почти не содержит конкретных данных о споре между афинянами и Филиппом и слов, которые далее цитируются Демосфеном.

56 Имеется в виду разрушение Фив Александром в 335 г. О несчастном положении фессалийцев Демосфен говорил и раньше – XIX, 260; IX, 26; ср. [VII], 32.

57 См. Эсхин, III, 133, 156–158.

58 После заключения мира в 346 г. у Эсхина и Филократа оказались поместья в Беотии, полученные, очевидно, от Филиппа. Об этом говорил Демосфен еще ранее в речи «О преступном посольстве» (XIX, 145), и Эсхин не опровергал этих утверждений, молчаливо признавая их правильность.

59 После победы при Херонее Филипп требовал выдачи Демосфена и других деятелей противомакедонской партии, и афинским представителям с трудом удалось отклонить это требование. Позднее требовал того же и Александр в 335 г.

60 Об этой тревоге в Афинах см. в речи «О мире» (V), а указания на то, что Филипп уже давно ведет войну, содержатся в речах VI, VIII и IX.

61 Поход против иллирийцев в 345 г. (Диодор, XVI, 69), против трибаллов (в Сербии) в 339 г., а может быть, и в 345 г.; из греческих городов тут имеются в виду Амбракия в Эпире и города на Эвбее (ср. IX, 17 сл., 27, 72; X, 8–10).

62 Т. е. Филипп.

63 О своих выступлениях в качестве посла Демосфен говорит ниже, в § 244, а ранее в VI, 19 и IX, 72.

64 Греческое слово ξένοs совмещает понятия и «гостя» и «гостеприимца», – ср. кавказское «кунак».

65 Обращает на себя внимание нарочитое повторение одного слова, чтобы сгустить впечатление (фигура traductio – «переведение», см. Rhetorica ad Herennium, IV, 14, 20).

66 О Ласфене, предавшем Олинф, см. VIII, 40; IX, 66; XIX, 265, 342.

67 Тимолай, известный кутила, предавший Фивы, был убит в 335 г. при восстании против македонского владычества (Афиней, X, р. 436 В), см. ниже § 295.

68 Евдик был поставлен Филиппом в правители Фессалии (ср. IX, 26). Сим, происходивший из рода Алевадов, позднее, по словам Аристотеля («Политика», V, 5, 9, р. 1306 а 29), был предан самим Филиппом.

69 Аристрат, тиран Сикионский, был изгнан (Плутарх, «Арат», 15), Перилл, мегарский богач, был предан суду за измену и бежал к Филиппу, см. ниже, § 295 и XIX, 295.

70 Разумеются судьи как представители общественного мнения, а также и собравшиеся на процесс граждане.

71 Более молодые из судей могли и не представлять себе событий, происходивших за 16 лет (в 346 г.) до процесса.

72 В речи Эсхина (III, 66) говорится: «Выставляющий мне на вид отношения гостеприимства с Александром» (ср. там же, § 51 и в данной речи § 46).

73 В прямых скобках слова – очевидно не подлинные.

74 В речах греческих ораторов нередко встречаются подобные обращения к судьям и к публике.

75 Приводимый тут текст обвинения есть реконструкция византийских ученых; ошибочно называется Херонд, архонт 338/337 г., тогда как обвинение было внесено лишь весной 336 г.; кроме того, по общему положению, жалоба вносилась не первому архонту, а в коллегию шести фесмофетов.

76 6-е Элафеболиона – конец марта или начало апреля.

77 Понятые – κλητῆρες, которые привлекались в качестве свидетелей при вручении повестки, чтобы подсудимые не могли отговариваться неполучением ее.

78 См. Эсхин, III, 31 и 203.

79 Фессалийцы в данное время были в полном подчинении у Филиппа. Долопы – незначительное племя, жившее между Фессалией, Эпиром и Этолией. После Филократова мира они считались союзниками Филиппа.

80 Имеются в виду соседи фессалийцев – долопы, энианцы и др.

81 Аркадяне, мессенцы и аргосцы не желали выступать ни против фиванцев, ни против македонян, которые помогали им в борьбе со Спартой, и потому не приняли участия в войне с Македонией даже в 338 г., см. введение к XVI р., стр. 549 сл.

82 В 338 г. Филипп поставил свои гарнизоны в Фивах, Коринфе, Амбракии и других городах.

83 Филипп лишился правого глаза при осаде города Мефоны в 353 г., правая ключица была сломана ударом копья в Иллирии в 345 г., в правое бедро и в руку был ранен в походах на трибаллов (в Сербии) и на скифов в 339 г. (комментарии Дидима, 12, 43 сл.).

84 Разумеется война из-за Амфиполя в 357 г.

85 Взятие Филиппом Амфиполя в 357 г. послужило причиной первой войны. Пидна взята в 357 г., Потидея в 356 г. – еще до того, как стал выступать Демосфен (354 г.). Захват Галоннеса относится ко времени мира (см. речь «О Галоннесе», VII).

86 Серрий и Дориск – местечки на фракийском берегу, захваченные Филиппом во время мирных переговоров (ср. выше § 27). Пепареф – островок к северу от Эвбеи, состоявший в союзе с Афинами, разорен войсками Филиппа в 341/340 г. Им же захвачен и остров Галоннес (ср. XII, 12–15 и [VII], 2).

87 См. Эсхин, III, 82 сл.

88 Т. е. у судей, а вместе с тем и у всех афинян.

89 Евбул – см. прим. 31, ср. ниже § 162; Аристофонт – политический деятель первой половины IV в. Диопиф из Сфетта – политический деятель, отличный от полководца, действовавшего в Херсонесе Фракийском (см. речи VIII и IX).

90 Попытка захватить Мегары в 344/343 г. кончилась неудачей (ср. XIX, 295; IX, 17, 27; X, 9). Упоминание Мегар в данном месте перебивает речь о событиях на Эвбее, в городах Орее и Порфме. К тому же эти слова пропущены в цитате у ритора Гермогена. Это свидетельствует, что указанные слова – позднейшая вставка.

91 «Мисийская добыча» – поговорка, происхождение которой объясняется из мифа: Мисия, северо-западная область Малой Азии, во время отсутствия своего царя Телефа оставалась беззащитной и много раз подвергалась нападению соседей, становясь их добычей.

92 Ср. § 139. Македонский военачальник задержал 180 афинских кораблей с хлебом, шедших из Черного моря (Дидим, 10, 45 слл.).

93 Подложность приводимой в данном месте псефисмы обнаруживается в ряде неточностей: имени архонта Неокла нет в списке; отсутствуют точные датировки; необычное явление, чтобы стратеги созывали Народное собрание; титул наварха (адмирала) неупотребителен в Афинах; выражение πλοῖα применимо только к торговым судам, но не к военным, и т. д.

94 Боэдромион – конец сентября и начало октября.

95 Евбул, сын Мнесифея, – неизвестная нам личность, которую не надо смешивать с известным политическим деятелем середины IV в. Евбулом, сыном Спинфара из Пробалинфа (см. прим. 31).

96 Наварх – начальник флота. Это – термин, не употреблявшийся в Афинах.

97 Этот заголовок, как и текст речи, предполагает, что оратор приводил несколько псефисм. Приводимый здесь текст, отличающийся от обычных форм, явно недостоверен.

98 Т. е. 2 октября.

99 Обычно с этих данных начинается каждая псефисма. Личность Аристофонта коллитского совершенно неизвестна.

100 Письмо это, совершенно не похожее на вышеприведенное письмо Филиппа (XII), на которое отвечал в своей речи Демосфен (XI), явно подложно: в нем говорится об освобождении афинских судов, что противоречит словам Демосфена (см. выше § 72), в нем не называются имена лиц, которых Филипп считал виновными (см. ниже § 79, ср. Дидим, 9, 45); нет и перечисления обид, на которые жаловался Филипп (ср. Дионисий, «Письмо к Аммею», I, 11), нет и того угрожающего тона, который приводил к разрыву дипломатических отношений.

101 О своем первом посольстве в Пелопоннес в 344 г. Демосфен рассказывал во «Второй речи против Филиппа» (VI, 19), о вторичном посольстве совместно с Полиевктом и Гегесиппом – в «Третьей речи против Филиппа» (IX, 72).

102 Посольство на Эвбею отправлялось в 343 г. (см. IX, 66). В 341 г. афиняне предприняли поход на Эвбею и освободили город Орей от посаженного Филиппом тирана Филистида. Эретрийцы сначала не приняли помощи, но в 340 г. и они были освобождены от тирании Клитарха. После этого вся Эвбея вступила в союз с Афинами.

103 «Отправлял» – в том смысле, что это делалось по инициативе Демосфена и по его предложениям. Сюда же относится и проведенный им триерархический закон (см. ниже § 102). О помощи Херсонесу Демосфен говорил в VIII и IX речах. На помощь Византии сначала был послан Харет, а потом Фокион и Кефисофонт.

104 Имеются в виду аркадяне, мессенцы, аргосцы (ср. вы-ше § 64). В 330 г., незадолго до процесса «О венке», они подняли восстание совместно со спартанцами против власти Македонии, но были разбиты.

105 Проксен – см. прим. 11 к XV, 15.

106 Ср. в речи Эсхина, III, 218: «Ты, я полагаю, если получишь – молчишь, а если сделаешь затраты – кричишь». Эсхин обвинял Демосфена в получении взяток (там же, 102–105).

107 Они – т. е. судьи. Если обвинитель не соберет даже пятой части голосов судей, он подвергается атимии, т. е. гражданскому бесчестию.

108 Аристоник, сын Никофана, анагирасиец, как автор псефисмы упоминается ниже (§ 223 и 312). Буквально: «теми же слогами». Формулировка предложений и постановлений делалась по одной схеме.

109 Очевидно, предложения Демомела и Гиперида, упоминаемые ниже (§ 223), не осуществились из-за тревожного состояния после поражения при Херонее.

110 Неподлинность приводимой псефисмы видна из того, что названо неправильно имя архонта 339 г. – Херонд, вместо Феофраста, из расплывчатых общих выражений, как «многие», «некоторые», вместо точных обозначений, как полагается в официальных документах.

111 Т. е. в начале февраля.

112 Агонофет – должностное лицо, ведавшее состязаниями; с конца IV в. он ведал и драматическими состязаниями (а ранее – архонт).

113 Ср. Эсхин, III, 291: «Разве вы не понимаете, что когда увенчиваете подобного человека, вы бываете освистаны в мнении греков?»

114 Ср. сходные слова в речи Демосфена «Против Лептина», XX, 31. Так как хлеб в Афины подвозился главным образом с северных берегов Черного моря, важнейшим вопросом афинской политики было обеспечение господства над проливами и над расположенными на этом пути местами, как Херсонес (Фракийский), Сест, Перинф, Византия и др. Ср. речь Лисия «Против хлебных торговцев» (XXII).

115 Союз с Византией был заключен еще в 352 г., но это был союз оборонительный. Нападение Филиппа в 340 г. заставило византийцев обратиться за помощью в Афины. Демосфен, отправлявшийся в качестве посла, настоял на оказании помощи. Сначала был послан Харет, но вскоре заменен Фокионом, и осада была отбита. Эта осада известна в истории военной техники применением новых методов, изобретенных инженером Филиппа фессалийцем Полиидом.

116 Т. е. под властью Александра.

117 Т. е. наград от Александра после его возвращения из Персии.

118 Т. е. восстановления прежней славы, хотя бы и без наказания преступников (ср. VI, 37).

119 Разумеется – рабством.

120 Неподлинность приводимой тут псефисмы видна из того, что в ней соединены постановления двух самостоятельных государств – Византии и Перинфа (к западу, на северном берегу Мраморного моря) – и что афинянам приписывается освобождение города, который не был взят.

121 Гиеромнамон – высшая религиозная должность в Византии, совмещавшая и высшую политическую власть. По именам гиеромнамонов в Византии велось летоисчисление.

122 Иностранцы в греческом государстве не имели ни общих гражданских прав, ни права владения землей или домом, ни права заключения законных браков с гражданами и обязаны были платить и общие, и специальные подати, а богатые – исполнять так называемые литургии. Предоставление всех этих прав и освобождение от повинностей было важной привилегией.

123 Какой-то неизвестный нам пункт. Чтение сомнительное.

124 Подлинность весьма сомнительна.

125 Вес одного таланта в классическую пору равен около 27 кг, следовательно, 60 талантов – 1620 кг. Слишком высокая ценность этого посвящения заставляет предполагать тут позднейший расчет по талантам малого веса в 3 драхмы (1 драхма весит 4,5 г), что составляет в общем 810 г.

126 В 357 г. Византия вместе с Родосом и Хиосом отложилась от союза с Афинами, после чего началась так называемая Союзническая война (357–355 гг.), и позднее Византия держалась недружелюбно по отношению к Афинам.

127 Ср. выше § 86–92. Демосфен в речи XXII, 72 упоминает постановление эвбейцев в связи с экспедицией Тимофея в 357 г.: «Освобожденные эвбейцы увенчали народ».

128 Ср. ниже § 238. Эсхин (III, 85–93) имеет в виду действия на Эвбее в 341–340 гг., но не говорит о Византии; может быть, при издании своей речи он исключил упоминание о ней?

129 Демосфен имеет в виду события Коринфской войны (395–387 гг.). Спартанцы, чтобы упрочить свое господство, поставили во многих городах свои гарнизоны и наместников – гармостов, которые вызывали возмущение жителей своим грубым произволом.

130 По условиям капитуляции при конце Пелопоннесской войны афиняне должны были выдать остатки своего флота, уцелевшего после поражения при Эгоспотамах (404 г.), и разрушить Длинные стены, соединявшие город Афины с Пиреем, и стены Пирея.

131 В 395 г. афиняне выступили на помощь фиванцам против спартанцев (ср. IV, 24). При Галиарте фиванцы одержали победу, в битве пал предводитель спартанцев Лисандр.

132 Под Коринфом в 394 г. союзники потерпели поражение. Выражение «через несколько дней» весьма неточно, так как сражение при Галиарте происходило осенью 395 г., а под Коринфом летом 394 г.

133 Под названием Декелейской войны разумеется вторая половина Пелопоннесской войны после 413 г., когда спартанцы укрепились в самой Аттике, в Декелее и непрерывно угрожали Афинам. Коринфяне и фиванцы в это время были особенно ожесточенными врагами афинян.

134 В 371 г. при Левктрах фиванцы разбили спартанцев, после чего с большим войском вторглись в Пелопоннес, угрожая самой Спарте. Спартанцы обратились за помощью к афинянам; те двинули в Пелопоннес свое войско под начальством Ификрата и заставили фиванцев удалиться.

135 Уже со времени битвы при Левктрах (371 г.) Эвбея находилась под влиянием фиванцев. В 357 г. фиванцами была послана туда армия в помощь местным тиранам для полного подчинения острова. Однако население Эретрии обратилось за помощью к афинянам. Афинский полководец Тимофей быстро явился туда и в течение 30 дней освободил Эвбею. Демосфен вспоминает об этом в IV, 17; VIII, 74 сл., (ср. Эсхин, II, 164 и III, 85).

136 Ороп – город в Беотии на границе с Аттикой. Из-за обладания им происходили постоянные столкновения между афинянами и фиванцами. В 366 г. спор был передан на третейский суд эвбейцев и их представители Феодор и тиран Фемисон решили спор в пользу фиванцев.

137 Об этом говорил Демосфен в речи XXI, 161.

138 Еще в 354 г. в речи «О симмориях» (XIV) Демосфен подробно объяснял несправедливость постановки дела с триерархиями и предложил план реорганизации, но он не был принят. Он и раньше не раз останавливался на этом вопросе – в речах XLVII, L, LI. В речи «Против Мидия» (XXI, 155) он в таких словах рисует ненормальное положение: «Вы сделали соучастниками повинности 1200 граждан, а эти люди (разумеются богачи, руководители симморий, вроде Мидия), взыскивая с них талант, за талант же сдают с торгов триерархии, а экипаж и оснастку дает государство, так что для некоторых из этих людей поистине это – прибыльное дело: расходов не несут никаких, а видимость такая, как будто выполнили литургию, да еще получают освобождение от всяких других литургий». План Демосфена получил осуществление только в 340 г. Сам он был избран на должность заведующего флотом – ἐπιστάτης τοῦ ναυτικοῦ (Эсхин, III, 222).

139 Т. е. по обвинению в противозаконии.

140 См. прим. 107 (к § 82).

141 О симмориях см. введение к речи XIV. Во главе каждой симмории стояли богатейшие члены ее: «предводители», «вторые» и «третьи», которые вносили всю требующуюся сумму вперед и потом собирали деньги с остальных, так что полностью покрывали собственный расход. См. прим. 138.

142 Обвинитель, подавая жалобу на противозаконность внесенного проекта, должен был сам дать присягу в правильности своего обвинения. С этого момента приостанавливался новый закон. Подсудимый мог, испугавшись обвинения, или вовсе снять свой законопроект, или оставить его без дальнейшего движения, что сводилось почти к тому же.

143 Чтение неясное: может быть, тут следует читать «вшестером или вдесятером». Число шестнадцать рассматривается как максимальный состав симморий.

144 Может быть, и тут надо читать: «сам-шестой или сам-десятый».

145 Неподлинность приводимого текста видна из того, что он не дает, как обычно, протокол заседания, а похож на какую-то справку о прохождении дела в Совете, Народном собрании и даже суде; имя архонта – несуществующее; штраф определяется в 500 драхм, тогда как в действительности был в 1000 драхм; есть ряд неправильностей в языке и т. д.

146 Т. е. 1 октября.

147 Текст – явно недостоверный. Он не соответствует заголовку, так как никакого списка не содержит; термин «лох» – спартанский, и применение его в данной связи непонятно.

148 В данном месте, как и в предыдущем, нет никакого списка. Финансовый расчет, может быть, взят из достоверного источника.

149 Гражданин, потерпевший несправедливость вследствие государственного решения, имел право обратиться с жалобой непосредственно к народу, положив в знак мольбы оливковую ветвь, обвитую шерстью, на алтарь в Народном собрании. Для рассмотрения таких дел отводилось специально второе заседание каждой притании (см. Арист., «Аф. пол.» 43, 6).

150 Алтарь Артемиды в Мунихии, одной из афинских гаваней, считался прибежищем для триерархов и других корабельных служащих в случае невыполнения ими возложенных на них поручений.

151 Перед отправлением морских экспедиций и при возвращении их для наблюдения за снабжением всем необходимым, за исправностью судов, за выполнением всех предписаний и т. д. избиралась специальная комиссия из десяти лиц с большими полномочиями.

152 Ср. о порядке объяснений § 56–59.

153 См. Эсхин, III, 9–48. О процедуре, которая тут имеется в виду, Эсхин (III, 200) говорит: «В делах о противозакониях выставляется в качестве мерила справедливости табличка с выписанными на ней псефисмой и нарушенными этой псефисмой законами».

154 Должность заведующего зрелищными деньгами в рассматриваемый период сделалось важнейшей финансовой должностью (вспомним борьбу, которую ранее вел из-за этого вопроса Демосфен, см. I, III, IX, X). Должность строителя стен – чрезвычайная, обусловленная интересами обороны города, в составе десяти лиц по одному от каждой филы, с целью ремонта стен и укреплений, пришедших в ветхость. В ведении Демосфена, как представителя филы Пандиониды, находился район Пирея (см. § 300).

155 Ср. Эсхин, III, 26. «Похвалил» – в том смысле, что внес соответствующее предложение.

156 Имеется в виду специальная комиссия эвфинов из десяти человек – нечто вроде ревизора. См. Арист., «Аф. пол.», 48, 3.

157 Т. е. Ктесифонт.

158 Навсикл, будучи стратегом, в 352 г. преградил Филиппу путь через Фермопилы.

159 Диотим командовал афинским флотом в 338 г. Вероятно, к этому времени относится и его пожертвование; Александр в 335 г. требовал его выдачи.

160 Харидем – известный полководец, состоявший сначала на службе у фракийского царька Керсоблепта; после разгрома его Филиппом перешел на службу к афинянам. В 335 г., когда Александр потребовал его выдачи, он бежал в Персию и там был убит.

161 Неоптолем, сын Антикла, мелитец, удостоился наград по предложению оратора Ликурга. О награждении Неоптолема, Навсикла и Харидема упоминает сохранившаяся надпись (Inscriptiones Graecae, II, 741а).

162 Недостоверность приводимого текста видна в датировке именем несуществовавшего архонта Демоника и в ряде формальных неправильностей.

163 Т. е. 11 октября.

164 И этот текст не подлинный, так как не соблюдает обычных формул постановлений.

165 Логисты – специальная комиссия из десяти лиц, принимавшая отчеты должностных лиц; подготовленные материалы она передавала на рассмотрение суда присяжных. См. Арист., «Аф. пол.», 54, 2. Не надо смешивать с одноименной комиссией Совета пятисот, о которой см. Арист., «Аф. пол.», 48, 3.

166 Недостоверность приводимого текста видна из неправильного обозначения имени архонта 337 г. – Эвфикл вместо Фриниха, а также из того, что в нем отсутствуют места, на которые ссылаются и Демосфен (§ 57 и 110) и Эсхин (III, 49 и 236).

167 Т. е. 7 ноября.

168 О награждениях венком и о публичном объявлении этого свидетельствуют многочисленные надписи и литературные данные. Демосфен упоминает о своем награждении в § 83 и 222 сл.

169 Здесь оратор пользуется ходячим рассуждением, которое встречается и в надписях, например в надписи 343/342: «Чтобы и все остальные знали, что Народ и Совет умеют воздавать благодарность людям, постоянно говорящим и делающим наилучшее на благо Совета и Народа» (Dittenberger, Sylloge, ed. 3, N 227, 14).

170 Приводимый тут текст явно не подлинный, так как не соответствует ни мыслям Демосфена, ни мыслям Эсхина.

171 Эта выдержка из текста закона является непосредственным продолжением того, что цитирует Эсхин (III, 32): «Если кого награждает венком Совет, провозглашать в здании Совета, если Народ, – в Народном собрании, а отнюдь не в каком-либо другом месте». Таким образом, Эсхин сознательно опустил эту оговорку.

172 Древняя медицина пользовалась растением чемерицей (ἐλλεβορος, elleborus) против душевных болезней.

173 Формула присяги судей: «Я буду голосовать по законам и псефисмам Народа афинского и Совета пятисот», ср. Демосфен: XIX, 179; XXIV, 149; Эсхин, III, 6.

174 См. Эсхин, III, 168–175.

175 См. прим. 10.

176 Демосфен намекает на актерскую профессию Эсхина.

177 Большинство судебных отделений в Афинах помещалось на площади.

178 За брань неприличными словами на виновных налагался штраф до 500 драхм.

179 Имеются в виду судьи как представители всех вообще граждан. См. прим. 88.

180 Сам Демосфен говорит о многочисленных процессах, поднимавшихся против него (см. § 83, 222–224, 249 сл.). В другой речи (XXIV, 55) он упоминает закон, воспрещавший вторично ставить на рассмотрение однажды решенное дело.

181 Буквально: «растаскивает» – διασύρει (см. Эсхин, III, 167).

182 Эак, Радаманф и Минос – мифические судьи загробного мира. Здесь называются как идеальные образы правосудия.

183 Эсхин в заключительной части своей речи (III, 260): «О Земля, Солнце и Добродетель, Разум и Воспитание, благодаря которому мы различаем прекрасное и позорное! Я помог и сказал свое слово». Обращения к божествам и к отвлеченным понятиям часто встречаются в трагедиях, особенно у Еврипида.

184 Весь этот раздел (§ 129–159), состоящий из личных нападок на противника и полный нарочитых преувеличений и карикатурных шаржей в духе комедии, является ответом на еще более грубые нападки Эсхина (III, 241–260). В более ранней речи «О преступном посольстве» (XIX, 249) Демосфен ограничивается фактическими данными: отец Эсхина Атромет – школьный учитель, а мать Левкофея – жрица какого-то мистического культа. Сам Эсхин, как и естественно, и в речи «О преступном посольстве» (II, 147), и в речи «Против Ктесифонта о венке» (III, 191) дает хвалебный отзыв об отце, умершем в возрасте 95 лет.

185 Т. е. у часовенки какого-то неизвестного героя Каламита, может быть, тождественного с упомянутым в XIX, 249 «героем-врачом» – на западном склоне Акрополя.

186 Тритагонист – актер, исполняющий третьестепенные роли. Намек на актерскую профессию Эсхина (ср. XVIII, 209, 262, 265, 267; XIX, 200, 247).

187 Движения многочисленных гребцов на кораблях регулировались ритмом музыки, которая помещалась на палубе; но, конечно, для этой цели не требовалось музыкантов высокого качества.

188 В подлиннике неясное выражение: ουδὲ γὰρ ὦν ἔτυχ’ ἦν, которое объясняется по-разному: или «эти дела не принадлежали к числу обыкновенных», или «эти дела не были делами обыкновенных людей», или «он не принадлежал к числу обыкновенных людей», или «он не был сыном обыкновенных родителей», или «он не был сыном тех людей, у которых находился». Оратор заканчивает фразу эффектом неожиданности (παρὰ προσδοκίαν): слушатели ожидают похвального отзыва, а слышат: «таких людей, которых… проклинают».

189 Слово «оратор» имеет двоякий смысл: 1) оратор, 2) политический деятель. В том и в другом случае предварительным условием должно быть обладание гражданскими правами. Обвинение в незаконном присвоении гражданских прав – ходячий прием на суде. Эсхин первый бросил это обвинение Демосфену (III, 172).

190 По-гречески Τρόµης – два слога, Ἀτρόµητος – четыре слога (игра слов: «трепещущий» – «бестрепетный») и Γλὰυκίς (имя матери) – два слога, Γλαυκοϑέα – четыре слога.

191 Эмпуса – адское чудовище, которое имеет способность менять свой вид (Аристофан, «Лягушки», 288 слл.).

192 Обращение к судьям как к представителям народа, ср. прим. 179.

193 В 346/345 г. до н. э. состоялось постановление Народного собрания о пересмотре гражданских списков (ληξιαρχικὸν γραµµατεῖον). Так как занесение в общегражданский список производилось через отдельные демы, то на них и падала обязанность пересмотра; при этом оказалось, что многие были зачислены незаконно. К одному из таких дел относится речь Демосфена «Против Евбулида» (LVII).

194 Ареопаг в качестве стража общественной безопасности мог дать только направление, а разбирать самое дело должен был суд присяжных.

195 Т. е. Эсхина.

196 Весной 343 г. у афинян происходил перед собранием амфиктионов спор с делосцами из-за управления делосским святилищем. Во время существования первого морского, так называемого Делосского, союза (477–404 гг.) афиняне присвоили себе это право. С распадением союза делосцы старались вернуть себе самостоятельность. Но позднее афиняне снова стали заявлять свои права. Гипериду в знаменитой «Делосской речи» (несохранившийся) удалось отстоять притязания афинян.

197 Традиционное название «камешки» (ψῆφοι) в смысле шаров или бюллетеней. Здесь имеется в виду особая святость церемонии, так как эти «камешки» берутся от алтаря.

198 Текст показаний вряд ли подлинный, поскольку в нем вместо точных данных встречаются неопределенные выражения, вроде «однажды».

199 Пифон – оратор из школы Исократа. О его посольстве 343 г. см. в речи «О Галоннесе», [VII], 21 сл.

200 Анаксин из Орея (с острова Эвбеи) приехал в Афины в 341/340 г. под предлогом закупок для царицы Олимпиады, супруги Филиппа, на самом же деле занимался шпионажем. Эсхин в своей речи (III, 224) обвиняет Демосфена в том, что он имел с ним отношения гостеприимства и что, несмотря на это, арестовал его; он умалчивает о своих отношениях с ним и утверждает даже, что Анаксин был арестован по его настоянию.

201 Список нельзя считать достоверным, как видно из того, что в качестве архонта называется Никий, неизвестный в эту пору.

202 Т. е. 17 июля.

203 Пример этого рассказывает Демосфен в XIX, 44–46, ср. IX, 54.

204 Ямбы – язвительное стихотворение; образцом этого жанра были произведения Архилоха (VII в. до н. э.). По-видимому, Эсхин занимался сочинением таких стихотворений (ср. его речь I, 136). В рукописях есть разночтение ἰαµβοφάγος – «пожиратель, глотатель ямбов». Это было бы насмешкой над плохой декламацией актера, каким был Эсхин.

205 Каждому оратору, сообразно с важностью дела, назначалось определенное время, которое измерялось водяными часами (клепсидра).

206 См. Эсхин, III, 107–131.

207 О культе Аполлона Отчего как покровителя патриархального рода в Афинах см. Арист., «Аф. пол.», 55, 3 и фрагмент 1.

208 Торжественность этой молитвы вроде той, с которой начинается речь, подготовляет особенно важный раздел речи. Кроме того, это является ответом Эсхину на обвинение Демосфена в религиозном преступлении, поскольку дело касалось дельфийской святыни.

209 Государственный архив помещался в храме Матери богов – Кибелы, ср. XIX, § 129. См. прим. 6 к «Введению» Либания.

210 Ср. выше § 32–36. Подробно говорил об этом Демосфен в речи «О преступном посольстве», XIX, 29 сл. Здесь Демосфен имеет в виду, что в том процессе Эсхин был все-таки оправдан, хотя и незначительным большинством голосов.

211 Начальные слова этой фразы и в подлиннике образуют гексаметр.

212 Ср. рассказ Эсхина, III, 106–131.

213 Амфиктиония – древний союз местных племен, объединенных вокруг святилища Аполлона в Дельфах. Собрания происходили весной и осенью – в Фермопилах (сокращенно Пилы) и в Дельфах. См. введение к речи «О мире» (V).

214 Гиеромнемоны – религиозные представители племен в амфиктионии – в общем 24. Они избирались по жребию и часто не обладали политическим кругозором. В советники им давались пилагоры («ораторы»), от Афин в 339 г. – трое: Фрасикл, Мидий и Эсхин (см. Эсхин, III, 115).

215 Из этого малого числа избирателей видно, что в это время организация амфиктионии уже не имела своего прежнего значения (ср. V, 25: «Тень в Дельфах»).

216 См. подробный рассказ Эсхина, III, 115–124.

217 Кирра – древняя гавань Дельф. Жители этого города еще в начале VI в. до н. э. запахали священный участок. Против них начата была «Первая священная война». Город был разрушен, а место предано проклятию, причем впредь воспрещено было на нем селиться или его обрабатывать. Жители города Амфиссы нарушили это запрещение, и это послужило причиной карательных мер против них.

218 Эсхин утверждал (III, 116), будто жители Амфиссы внесли в Совет амфиктионов требование о наложении на афинян штрафа в размере 50 талантов за то, что они восстановили обидную для местных жителей надпись, напоминавшую об отступничестве их во время вторжения персов в 480–479 гг.: «Афиняне посвящают из добычи от мидян (т. е. персов) и фиванцев, когда они воевали против греков». Демосфен отвергал это утверждение Эсхина.

219 Вызов обвиняемых (πρόσκλησις) сообщался в присутствии «понятых» – κλητῆρες (см. прим. 77).

220 Из рассказа Эсхина (III, 123) видно, что при этом «обходе» члены амфиктионии без всякого судебного постановления стали разрушать все постройки и уничтожать все посадки локрийцев на спорной земле, чем и вызвано было их нападение.

221 Коттиф из фессалийского Фарсала был гиеромнемоном и даже председателем собрания (Эсхин, III, 124, 128).

222 Не явились афиняне (по настоянию Демосфена) и фиванцы.

223 Т. е. к осеннему собранию 339 г.

224 Элатея – пограничная крепость и важный ключевой пункт в Фокиде на дороге в Беотию. Захвачена Филиппом в самом конце 339 г.

225 Обе приводимые тут выписки не подлинны, так как не соответствуют излагаемому в речи ходу событий; главная роль приписывается пилогорам вместо гиеромнемонов, которые здесь называются синедрами (заседателями); предводитель Коттиф ошибочно здесь назван аркадянином вместо фарсальца (см. прим. 221). Второе постановление отнесено к весеннему собранию и, следовательно, уже к 338 г., тогда как дело происходило осенью 339 г.

226 Так как вся организация амфиктионии имела религиозный характер, она возглавлялась жрецом, и летоисчисление велось по именам жрецов.

227 Т. е. 1 марта.

228 Это были: аркадяне, аргосцы, мессенцы, элейцы.

229 Текст не подлинный: в нем не упоминается о постановлении амфиктионов, весьма важном для Филиппа; стиль письма – более поздний. Есть предположение, что взято по ошибке письмо Филиппа V (царствовал 221–179 гг.).

230 Т. е. конец сентября – начало октября.

231 Текст испорчен – несколько бессвязных слов.

232 Разумеется Филипп.

233 В подлиннике ἀλιτήριον – «пагуба», «язва» как религиозное наслание. Этим словом сначала назвал Демосфена Эсхин, III, 131, 157.

234 Об Аристофонте и Евбуле см. выше, прим. 89.

235 Эсхин начал свою политическую деятельность в качестве помощника Аристофонта, затем в качестве секретаря Евбула (см. XIX, 291).

236 См. § 152.

237 В приводимом тексте обеих псефисм нет ни слова о переговорах в Фивах, на которые ссылается Демосфен; в § 168, наоборот, говорится об отношениях Афин к Филиппу, тогда как Демосфен имеет в виду отношения между Афинами и Фивами. Демосфен разумеет постановление осенней сессии Совета амфиктионов, здесь же постановления относятся к весенним месяцам и, следовательно, все события с осени 339 г. перенесены ошибочно на весну 338 г. Ошибочная также ссылка на руководящую роль в Народном собрании стратегов и архонта-полемарха. Наконец, вымышлено имя архонта Геропифа. Из этого ясна недостоверность приведенных здесь текстов.

238 Т. е. 10 апреля.

239 Конец мая – начало июня.

240 Т. е. 15 мая.

241 Приводимые здесь ответы не соответствуют тому, что мы узнаем из слов Демосфена. Оратор имеет в виду документы, относящиеся ко времени до захвата Элатеи; здесь же предполагаются и совершенно неправдоподобные отношения после захвата. Кроме того, он имеет в виду обмен мнений между греками, а не Филиппа с греками.

242 Об атимии см. прим. 17. Ср. «Письмо Филиппа», XII, 18 сл.

243 Очевидно, из этих псефисм и ответов Филипп мог заключать о продолжающейся вражде между Афинами и Фивами.

244 Пританы, т. е. дежурная часть Совета в числе пятидесяти, оставались безвыходно в круглом здании фола, рядом с Булевтерием, местом заседаний Совета, для исполнения текущих дел и принятия срочных мер, а также для созыва Совета и Народного собрания. Тут же они и столовались. Обед обычно был в вечернее время.

245 Имеются в виду какие-то перекрытия или загородки из плетеных прутьев наподобие щитов у лавок торговцев. Такой костер служил сигналом и знаком тревоги.

246 Обычно Совет, ознакомившись с делом, составлял пробулевму (проект постановления) и выносил ее на обсуждение Народного собрания.

247 Обычным местом заседаний Народного собрания был холм Пникс в юго-западной части города.

248 В 378/377 г. для единовременных взносов на государственные нужды были выделены триста наиболее состоятельных граждан, и этот порядок сохранялся и позднее (ср. § 102).

249 Военную службу несли граждане в возрасте от 18 до 60 лет, из них в походы за пределы Аттики отправлялись люди от 20 до 50 лет, эфебы – молодые люди от 18 до 20 лет – несли пограничную службу, старики от 50 до 60 лет охраняли страну. Всадники в количестве одной тысячи набирались из наиболее богатых граждан (ср. XIV, 13).

250 Элевсин – пригород Афин на западе от города, известный своими мистериями; от него шла дорога в Фивы и в Дельфы.

251 Подчеркивается выступление самих граждан, а не наемников, как часто бывало.

252 Эта фраза – образец ораторской фигуры градации – «лестницы» (κλῖµαξ) – постепенного перехода от незначительного ко все более важному (ср. Квинтилиан, IX, 3, 55). Подражание у Цицерона, Pro Milone, 61.

253 Батал или Баттал – насмешливое прозвище, которым не раз называл Демосфена Эсхин в прежних речах (I, 126, 131, 164; II, 99), будто бы данное ему в детстве. Значение этого слова неясно и скорее всего имеет смысл «неженки»; некоторые толкуют: «заика», имея в виду косноязычие, которым страдал Демосфен в юности. См. «Введение Либания к речам Демосфена», 3.

254 В ответ на издевательства со стороны Эсхина, Демосфен в грубо-юмористическом тоне показывает, какую жалкую роль играл Эсхин, когда решалась судьба Афин. Напоминая первоначальную профессию Эсхина как актера, Демосфен старается по контрасту с жалкой ролью в жизни показать величественные роли героических царей, которые играл он в театре: роль тирана Полифонта в «Кресфонте» Еврипида, Креонта в «Антигоне» Софокла и Эномая в его же одноименной трагедии. Однако эти роли царей и тиранов при всей их внешней величественности были третьестепенными и только потому поручались ему как тритагонисту (ср. § 129; см. прим. 186). При представлении «Эномая» в деревенском театре в деме Коллите Эсхин, изображавший Эномая, при преследовании Пелопа упал, чем вызвал смех зрителей (ср. § 242: «Деревенский Эномай»).

255 Пеаниец – из дема Пеании филы Пандиониды.

256 Кофокидец – из дема Кофокидов филы Энеиды.

257 Приводимый текст явно недостоверный. Он не соответствует протокольному характеру псефисм, имеет весьма путаное изложение и полон ошибок против истории. Псефисмы Демосфена относятся к зимним месяцам 339/338 г., года архонта Лисимахида, а не Навсикла. Демосфен (§ 178) говорит о посылке десяти послов, а здесь указано их пять; его предложение имеет в виду защиту фиванцев, а здесь о них говорится мимоходом; неправильно показаны роли стратега, гиппарха и наварха (ср. прим. 96).

258 Т. е. 1 июля.

259 По мифам, дети и внуки Геракла после его смерти подвергались преследованию микенского царя Еврисфея, на службе у которого Геракл совершил свои двенадцать подвигов. Афинский царь Демофонт, сын Фесея, принял их под свою защиту (см. об этом трагедию Еврипида «Гераклиды»).

260 О покровительстве Фесея Эдипу см. в трагедии Софокла «Эдип в Колоне».

261 О брачном праве между гражданами разных государств (эпигамия, римское conubium, см. § 91 и прим. 122).

262 Обращение к судьям как представителям народа. См. прим. 70.

263 Оратор имеет в виду время после захвата Элатеи и перед Херонейской битвой.

264 Херонея – город в Беотии в 700 стадиях, т. е. около 130 км от Афин (ср. § 230).

265 Дело идет об отставших воинах при отступлении после битвы.

266 О многочисленности собравшихся говорит и Эсхин (III, 56).

267 Наксос – один из Кикладских островов; Фасос – остров у берегов Фракии. До 338 г. оба эти острова примыкали к афинскому союзу. При Александре здесь, как и в других местах, подняла голову македонская партия и начались преследования патриотов.

268 Гексаметр, как и в подлиннике.

269 Ср. II, 21.

270 В смысле – «без всякой борьбы». Это – выражение из техники состязаний: о борце, который не находил себе пары и выжидал, когда другие истощат силы в борьбе между собой (ср. XV, 31 и XIX, 77).

271 На собрании в Коринфе в 338 г., после победы при Херонее, Филипп был избран полновластным вождем в походе против Персии.

272 Имеется в виду сначала время фиванской гегемонии (371–362 гг.), затем время после окончания Пелопоннесской войны до фиванской гегемонии (404–371 гг.). О предложении персов Демосфен упоминал в VI, 11 и IX, 4 сл., ср. рассказ Геродота о предложениях Мардония (VIII, 140).

273 Ср. Дем. VI, 11. Об эпизоде с Кирсилом см. Цицерон, De officiis, III, 11, 48. Сходный случай с неким Ликидом после битвы при Саламине и перед битвой при Платеях упоминает Геродот (IX, 5).

274 Сходный патриотический мотив влагается Еврипидом в уста Ифигении в трагедии «Ифигения в Авлиде» (1386): «Меня ты (обращается героиня к матери Клитеместре) на пользу всей Элладе, не себе лишь родила».

275 Т. е. Ктесифонта.

276 Оратор перечисляет без соблюдения хронологического порядка знаменитые сражения в войне с персами: при Марафоне – 490 г., при Артемисии и Саламине – 480 г., при Платеях – 479 г. Пафос этого обращения к памяти героев прежнего времени имел значение высокого патриотического призыва к чувствам современников и обращал на себя внимание древних критиков, например автора сочинения «О возвышенном», 16; Квинтилиан, IX, 2, 62.

277 Афинское кладбище находилось за воротами города в районе Внешнего Керамика, по дороге к Академии.

278 В подлиннике γραµµατοκύφων – буквально «склонившийся, корпящий над бумагами» – намек на должность секретаря, которую ранее занимал Эсхин. См. прим. 235.

279 Ср. Эсхин, III, 181. «Уважение со стороны их», т. е. судей, а вместе с тем и всех граждан (ср. прим. 70, 179, 192, 262).

280 Тритагонист – актер на третьи роли (см. прим. 254).

281 При входе в судебное помещение присяжные получали трости разных цветов соответственно разными комиссиями, в которые они направлялись, и особые жетоны (σύµβολα), по которым по окончании заседания получали плату. См. Арист., «Аф. пол.», 63–69.

282 См. § 179.

283 Этими союзниками были энианцы, этолийцы, долоны и фтиоты.

284 Т. е. Эсхин.

285 См. в речи Эсхина, III, 137–141 и 237–239.

286 Такие обвинения в речи Эсхина, III, 57, 134 слл., 157 сл.; ср. ответ Демосфена – § 252.

287 На процессе читалось письмо послов, но оно не сохранилось, и в рукописях нет даже попытки его реконструкции.

288 Т. е. сторонников Филиппа, которые считались союзниками фиванцев; ср. прим. 283.

289 Филипп вернул фиванцам власть над Беотией и освободил их от тяжелой войны с фокидянами; ср. Дем., VIII, 63; XIX, 141.

290 Впечатление, произведенное на фиванцев речью Демосфена, Плутарх («Дем.». 18) передает такими словами: «Сила оратора, как говорил Феопомп, воспламенявшая дух фиванцев и разжигавшая их честолюбие, затмила все остальное, так что заставила их забыть и страх, и расчет, и благодарность и обратиться в восторге от речи к мысли о прекрасном».

291 Текст, читавшийся на процессе, не сохранился.

292 Два небольших сражения или, может быть, только тактических маневра, о которых не упоминают другие писатели: одно – у верховьев реки Кефиса в Фокиде, другое – в Беотии в конце зимы.

293 «Наилучшее» – характеристика деятельности Демосфена в псефисме Ктесифонта; ср. выше § 57 и 59 и Эсхин, III, 49.

294 Псефисмы читались на процессе, но текст их не сохранился.

295 Т. е. Эсхина и его сообщников.

296 Ср. об этом § 156.

297 Разумеются поездки в качестве посла – в Фивы, ср. § 179, 211, 214, а также ранее в Пелопоннес (см. VI речь и Плутарх, «Жизнеописание Демосфена», 18; ср. прим. 101).

298 Ср. замечание Эсхина, III, 100: «псефисма …длиннее «Илиады» и пустее обычных его речей».

299 Каллистрат – политический деятель времен юности Демосфена (см. «Введение Либания к речам Демосфена», § 4), сторонник Спарты; об Аристофонте см. § 70 и прим. 89; он хвастался тем, что 75 раз привлекался к суду по обвинению в противозаконии, но ни разу не был осужден; Кефал, по словам Эсхина (III, 194), гордился тем, что, хотя много раз вносил свои предложения, ни разу не был обвинен в противозаконии.

300 На процессе читались письма, но они не сохранились.

301 Т. е. судьи как представители народа (ср. прим. 70, 80 и др.).

302 Дионд – представитель македонской партии в Афинах (см. 249) – своим обвинением против Демосфена не собрал и пятой части голосов судей и ввиду этого подвергся атимии (см. прим. 107).

303 Текст не сохранился. По всей вероятности, дело идет об одной псефисме, но из двух разделов: основная часть предложена в Совете Демомелом, затем внесено дополнение Гиперидом (§ 223). Постановление было принято, вероятно, в начале 338 г., но не было приведено в исполнение вследствие военных действий.

304 См. выше § 83 и прим. 108.

305Демомел, сын Демона, пеаниец – двоюродный брат Демосфена, ранее относился к Демосфену враждебно и поддерживал его опекунов (XXVII, 11).

306 Эсхин (III, 60) обвинял Демосфена даже в том, что он будто бы подстроил все невыгодные условия Филократова мира и держал сторону Филиппа; ср. также § 15.

307 Демосфен пародирует тут рассуждение Эсхина, III, 59.

308 Подобно нашим счетам, у древних употреблялась особая доска (абак) с ямочками, по которым раскладывались счетные камешки.

309 О логистах см. прим. 165.

310 Около 130 км, см. прим. 264.

311 Ср. § 145.

312 Филипп после победы при Херонее пощадил Афины и довольно легко согласился на мир, так называемый Демадов мир.

313 Ср. у Эсхина III, 71 сл., 166 сл., 209. Цицерон цитирует это место в своем переводе («Оратор», 8, 27).

314 Дело идет о втором морском союзе, который был заключен в 378 г. Он состоял главным образом из островных государств. Однако вскоре же в нем стало обнаруживаться недовольство образом действий афинян. В 361 г. из союза вышла Керкира, а в 357 г., с отпадением Хиоса, Родоса и Византии, началась Союзническая война.

315 На наши деньги это составляет свыше 100 тыс. рублей золотом. В речи X, 38 отмечается повышение обложения со 100 до 400 талантов. Таким образом, здесь Демосфен берет минимальный уровень обложения во время первой войны с Филиппом. По словам Эсхина (II, 71), с островных государств собиралось до 60 талантов. Во время первого союза при Аристиде подати (форос) составляли 460 талантов, при Перикле до 600 (Фук., II, 13), а после Никиева мира 421 г. 1200–1300 талантов (Плутарх, «Аристид», 24; Эсхин, II, 175).

316 Т. е. Эсхин и его сторонники.

317 Ср. Демосфен, I, 4 и IX, 49 сл.

318 Об эвбейцах см. § 79–82. Ахейцы вступили в конфликт с Филиппом из-за города Навпакта (см. IX, 34). Это признает и Эсхин (III, 95). Вместо левкадян Эсхин (III, 97 сл.) называет акарнанцев, но те и другие составляли вместе одно государство.

319 В псефисме в честь Демосфена в 280 г. отмечается количество свыше 500 талантов.

320 Эсхин (III, 142–144, ср. 106) обвинял Демосфена в измене за то, что большая часть (2/3) военных расходов возлагалась на афинян.

321 В сражении при Саламине, по показанию Эсхила («Персы», 339), греческих кораблей было 310, по Геродоту (VIII, 1, 44, 48, 61) – 378, в том числе афинских 200, по Фукидиду (I, 74) – всего 400, а из них 2/3 афинских.

322 Т. е. перед судьями как представителями народа (ср. прим. 70).

323 См. прим. 254.

324 Имеются в виду поминальные обряды на третий и на девятый день.

325 Демосфен пародирует сравнение, сделанное Эсхином (III, 225 сл.). В подлиннике: ἐµβρоντητε – буквально «пораженный молнией» и вследствие этого обезумевший.

326 Время выступления Демосфена в Фессалии неизвестно. В Амбракию он отправлялся, по-видимому, в 343/342 г. (ср. IX, 27). О поездке в Иллирию также ничего не известно. Об отношениях к фракийским царькам Теру и Керсоблепту упомянуто в письме Филиппа (XII, 8).

327 Ср. § 180. Это – ответ на слова Эсхина, III, 148, 152, 155, 175.

328 Т. е. Ктесифонтом.

329 Сражение произошло 7 Метагитниона, т. е. 2 августа или 1 сентября 338 г.

330 Обо всех мероприятиях в этот момент рассказывает Ликург в речи «Против Леократа», § 41–44. О псефисме Демосфена упоминает Динарх, I, 78 слл. Совместно с Демосфеном действовали Гиперид и Ликург. Меры по обороне, принятые немедленно после сражения, были спешными. Позднее, уже после заключения мира, ими занялись более основательно. Тогда-то Демосфен был избран в комиссию строителей стен.

331 «Закупщик хлеба» (σιτώνης), избиравшийся в моменты экономических затруднений, например дороговизны хлеба во время войны. В данном случае необходимо было снабдить город хлебом на случай возможной осады.

332 Об исангелии см. прим. 14.

333 Сосикл – личность, неизвестная нам из других источников. Филократ элевсинец, которого не надо смешивать с Филократом гагнунтским, инициатором мира 346 г. О Дионде см. § 222 и прим. 302. Мелант неизвестен из других источников.

334 Обращение к судьям.

335 См. прим. 107.

336 О порядке принятия отчета см. XIX, 211 и Арист., «Аф. пол.», 48, 3–5 и 54, 2.

337 О Кефале см. § 219 и прим. 299. Демосфен здесь отвечает на похвалу в честь Кефала в речи Эсхина, III, 194.

338 Т. е. Эсхину.

339 Ср. § 212, а также IV, 12 и приписываемое Демосфену письмо IV. Демосфен здесь возражает на слова Эсхина, III, 114, 135 сл., 157 сл. В воззрениях античного мира представление о судьбе связывалось часто с представлением о характере самого человека, и отсюда являлась мысль, что незадачливый человек, управляя делами государства, может принести ему несчастье.

340 В Додоне (в Эпире) был древний культ и оракул Зевса. Так как во время Демосфена Дельфийский оракул скомпрометировал себя связью с Филиппом, Демосфен предпочитает сослаться на Додонский оракул.

341 Демосфен имеет в виду в Греции разгром Фив 335 г., подавление восстания спартанцев, разгром персидского могущества Александром, ср. обвинения Эсхина, III, 132–134.

342 Разумеется давление со стороны Македонии.

343 Об этих материальных повинностях богатых граждан см. во введении к речи «О симмориях» (XIV). Известно, что как только Демосфен сделался совершеннолетним, он исполнял триерархию – в 364 г., затем в 359 и 357 гг., в 350 г. был хорегом. Несмотря на хищения опекунов, Демосфену удалось посещать школы; он сам отмечает только, что опекуны не платили учителям (XXVII, 46).

344 Слова «вот …время» – гексаметр.

345 «Помещение педагогов», т. е. какая-то комнатушка для рабов – «педагогов», провожавших в школу своих питомцев.

346 Пародийное описание мистических культов восточного происхождения Сабазия (ср. возглас: «сабе», § 260), Великой Матери – Кибелы, отчасти Диониса и Орфея. Эти культы и суеверия были широко распространены в IV в. в Афинах (ср. Платон, «Государство», II, р. 364 Е; «Законы» X, р. 909 В). Более бегло упоминает об этом Демосфен в речи «О преступном посольстве», XIX, 199, 249, 281.

347 Насмешки над громким голосом Эсхина см. в § 280, 285, 291, 313 и в XIX, 206, 208, 216, 337–339.

348 Карикатурное изображение мистического шествия. Венки из укропа, белого тополя, плюща, осыпание участников отрубями из особой кошницы и выкликание таинственных возгласов – все это принадлежности мистического ритуала в культах Диониса и Сабазия.

349 По достижении 18-летнего возраста молодой человек, если имел на то право по происхождению, вносился в список своего дема и через это получал права гражданства (см. Арист., «Аф. пол.», 42, 1).

350 Двоякий смысл: исполнявшиеся роли имели плачевный характер, да и сами актеры деревенских театров имели жалкую судьбу. О Симикке упоминается как о бездарном актере у Афинея, VIII, 348 А.

351 Эсхин – тритагонист. См. прим. 186.

352 Каламбур: участие в качестве актера в драматическом состязании или участие в физкультурном состязании или в борьбе – драке. Публика забрасывала негодных исполнителей объедками плодов. Демосфен комически представляет, будто эти актеры подбирают такой «урожай».

353 Потери афинян в битве при Хероне исчислялись в тысячу убитых и две тысячи взятых в плен (Ликург, 142; Диодор, XVI, 86, 88).

354 Т. е. судей.

355 Во многих рукописях здесь прибавляются еще слова: «ты был в хоре, я был хорегом». Эта фраза нарушает последовательность мыслей, а кроме того, содержит утверждение, будто Эсхин был в хоре, т. е. был хоревтом, тогда как везде в других местах Демосфен высмеивает его как актера – тритагониста. Все это показывает, что эта фраза есть позднейшая вставка. – Это место часто цитируют древние риторы, как образец ораторской антитезы.

356 Докимасия – проверка гражданских и моральных качеств гражданина при включении в состав граждан и особенно при выборах на должности. См. Арист., «Аф. пол.», 55.

357 См. прим. 107.

358 Все приводимые тут стихи из тех трагедий, в которых выступал в качестве актера Эсхин, являются пародийным ответом на цитирование ряда псефисм в его речи (III, 188). Первая цитата – начальный стих из «Гекуб» Еврипида, вторая и третья – из неизвестных трагедий (А. Nauck. Tragi-corum Graecorum fragmenta, ed. 2-a, Lipsiae 1888, Adespota, fr. 122 sq.).

359 T. e. судьи.

360 Во время процесса секретарь читал показания свидетелей, но текст их не был приложен к речи.

361 В 346 г. во время вторичного пребывания в Македонии в качестве посла Демосфен на свои личные средства выкупил некоторых афинян из плена (см. об этом в речах XIX, 166–170 и VIII, 70). Особым видом благотворительности бывала материальная помощь бедным гражданам, когда они выдавали замуж дочерей и должны были собирать для них приданое (ср. у Демосфена речь XXVII, 69 и Лисий XVI, 10; XIX, 59).

362 Т. е. перед судьями как гражданами и представителями общественного мнения (ср. прим. 70).

363 См. Эсхин, III, 87.

364 См. Эсхин, III, 16, 174, 206 сл.

365 По всей вероятности, Демосфен имеет тут в виду одного из своих сторонников – Тимарха, на которого Эсхин обратил свою мстительность, привлекши к суду по обвинению в безнравственности (см. речь Эсхина I и у Демосфена, ниже § 307 и XIX, 2, 241, 257 и др.).

366 «Прекрасный и добрый» (καλὸς κἀγαϑός) – соединение физической и нравственной красоты, политический идеал руководящей верхушки (ср. § 306, 310 и XIX, 110).

367 Т. е. Ктесифонта.

368 В подлиннике ἐπίδειξιν ποιήσασϑαι – показать свое искусство, блеснуть своими речами. Отсюда название эпидиктического («торжественного», «показного») вида красноречия.

369 Т. е. судьи как представители всего народа (см. прим. 70).

370 После битвы при Херонее Эсхин, как и сам он признает (III, 227), отправился к Филиппу вместе с Фокионом и Демадом, по имени которого был назван заключенный тогда мир. Эсхин в своей речи старается доказать, что он при этих переговорах хлопотал о спасении Афин. Весьма правдоподобно, что эти переговоры были поручены Эсхину и Демаду именно потому, что они были personae gratae у Филиппа. О связи Эсхина с Филиппом см. § 283.

371 Все перечисленные далее признаки политического обмана взяты оратором из официальной формулы, которой глашатай в Народном собрании приглашал граждан к участию в прениях (Дем., XIX, 170; XXIII, 97; Динарх, I, 47; II, 16). Эта формула заключалась проклятием на недобросовестных ораторов.

372 См. § 51 сл.

373 Τύµπανον – ударный инструмент вроде бубна, употреблявшийся часто в экстатических культах Диониса, Кибелы, Сабазия и т. п. (ср. § 259 сл.).

374 Общественные поминки по воинам, павшим за родину, – старинный обычай, установленный, по-видимому, в эпоху Греко-персидских войн. Особенно известно выступление с «Надгробным словом» Перикла по окончании первого года Пелопоннесской войны (см. Фукидид II, 35–46). Сохранившееся среди сочинений Демосфена «Надгробное слово» (LX) ошибочно приписано ему. Сохранилось «Надгробное слово» Гиперида (VI) в честь воинов, павших при Ламии в 322 г.

375 Демад – оратор македонской партии. Его именем назван мир с Филиппом 338 г. Гегемон – другой представитель этой же партии. О нем упоминает Демосфен в XIX, 225 и 314. Он был в 317 г. казнен по обвинению в измене (Плутарх, «Фокион», 33 и 35).

376 Пифокл – представитель македонской партии.

377 См. выше § 283 сл.

378 Ком (κῶµος) – веселое, разгульное шествие с шутками и насмешками – первоначально в культе Диониса, позднее – и независимо от него. От этих шествий получила название комедия. Пеан – первоначально песня в честь Аполлона как бога-целителя, затем воинственная и даже победная песня. Филипп после победы при Херонее устроил торжество, причем сам в пьяном виде обходил поле сражения и, приплясывая, декламировал в такт начальную формулу многочисленных псефисм против него, вносившихся Демосфеном: «Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, сказал следующее» (Плутарх, «Демосфен», 20). В этой попойке принимали участие и афинские послы Эсхин и Демад (Феопомп, фрагм. 262). Равным образом и ранее Эсхин принимал участие в торжествах у Филиппа по поводу разгрома фокидян в 346 г. (Дем., XIX, 128).

379 Демосфен ставит Эсхина и его единомышленников на один уровень с убийцами и согласно патриархальным обычаям предлагает воздерживаться от общения с такими людьми.

380 В честь павших при Херонее был воздвигнут памятник с изображением льва (Павсаний, I, 29, 13) и надписью – эпиграммой. Приводимая тут эпиграмма, сохранившаяся только во второстепенных рукописях, – последемосфеновского происхождения, но в конечной части сходится с той, которую дальше цитирует Демосфен. Последние два стиха являются переделкой из Симонида (фрагм. 63 по изд. Диля). До нас сохранилось несколько эпиграмм в память павших при Херонее. Обломок надписи, найденной в Афинах (Corpus inscriptionum Atticarum, II, 3, 1680), по всей вероятности, воспроизводил эпиграмму, сохраненную в «Палатинской антологии» (VII, 245). Она следующая:

Время, всевидящий бог, все дела созерцающий смертных,

Вестником наших страстей будь перед всеми людьми,

Как мы, стараясь спасти эту землю святую Эллады,

Пали на славных полях здесь в Беотийской земле.

381 Рукописное чтение: ἀρετῆς καὶ δείµατος не дает удовлетворительного смысла. Поэтому принимаем конъектуру: ἀρετῆ καὶ ἀδείµατοι.

382 Ср. Эсхин, III, 5 сл.

383 Ср. Эсхин, III, 57.

384 Эсхин, III, 58 сл., ср. выше § 23 и 227 сл. Демосфен выражается осторожно, как только позволяла политическая обстановка во время произнесения речи.

385 О предательстве ср. выше § 45–49. Даох и Фрасидей в 339 г. выступали как послы Филиппа в Фивах (ср. выше § 211 и Плутарх, «Дем.», 18). Историк Феопомп в «Истории Филиппа» (у Афинея, VI, 249 С) характеризовал Фрасидея «как ничтожного в нравственном отношении, но великого, как льстеца». Впоследствии он сделался тираном, а Даох тетрархом (правителем четвертой части) Фессалии. Киней упоминается у Феопомпа в числе приверженцев Филиппа. Керкид, Евкампид и Гиероним участвовали в основании города Мегалополя (Павсаний, VIII, 27, 2); первый из них был государственным деятелем и поэтом (Diehl, Anhtologia lyrica Graeca, v. I, Lipsiae 1925, p. 305–314), последний подвергался нападкам со стороны Эсхина в 347 г. до того, как он сам стал защищать интересы Филиппа (Демосфен, XIX, 11). Миртида как сторонника Македонии называл Феофраст (у Афинея, VI, 254 D). Сыновья Филиада Неон и Фрасилох были изгнаны мессенцами, но возвращены Александром (Демосфен, XVII, 4–7). Об Аристрате см. выше § 48. Динарх (не смешивать с известным оратором) был одно время при Александре «попечителем» над Пелопоннесом, впоследствии казнен Полисперхонтом (Плутарх, «Фокион», 33). Демарет сопровождал Александра в Персию (Плутарх, «Александр», 9, 37, 56). О Тимолае и Перилле см. выше § 48 (прим. 67 и 69), о Птеодоре – XIX, 295. О Клитархе, наместнике в Эвбее – выше § 71 и 81; Гиппарх – его товарищ, см. IX, 58. Приводимые Демосфеном в этой речи обвинения перечисленных лиц в измене оспаривал позднее историк Полибий (XVII, 13–15), оправдывая мессенских и аркадских деятелей тем, что они для защиты своих городов против посягательств со стороны Спарты нуждались в помощи Филиппа. Может быть, это замечание отчасти и справедливо, так как у Демосфена было естественное чувство во всех своих политических противниках видеть изменников.

386 В подлиннике ἀλάστορες – «демоны проклятия», приносящие роковую гибель не только отдельным людям, но и целым родам.

387 См. прим. 21 к III, 22. Обратите внимание на изобилие образных выражений в этом месте: «искалечить», «пропить», «измерять чревом», «опрокинуть» и т. д. Это было прекрасно отмечено древним критиком «О возвышенном», 32.

388 Это особенно относится к Тимолаю (ср. прим. 67).

389 См. в речи Эсхина III, 236.

390 Демосфену пришлось лично встречаться с Филиппом во время посольства в 346 г., и он сам отмечал (письмо II, 7), как Филипп умел обольщать собеседников своим тонким и вкрадчивым обращением. Эсхин, нападая на Демосфена, высмеивал смущение его при первой встрече с Филиппом (II, 34 сл.).

391 Обращение к судьям как представителям народа (и ниже § 299), ср. прим. 369, 322, 412.

392 Ср. подобное рассуждение в V, 12.

393 Насмешки в речи Эсхина II, 236. О работах по укреплению города см. выше § 248.

394 Округ Пирея был в ведении филы Пандиониды, работы которой производились под руководством Демосфена.

395 У фиванцев полководцами были Проксен, ранее разбитый при Амфиссе, и Феаген, которого македонская партия обвиняла в бездарности (Динарх, I, 74); ср. положительный отзыв у Плутарха (Mor., 259 D).

396 Ответ на замечание Эсхина, III, 84.

397 Разумеются Мегары, Коринф и Ахайя; см. выше 79–94, 224–241.

398 Проконнес – островок в Пропонтиде (Мраморное море), Херсонес – полуостров на европейском берегу Геллеспонта (см. выше 80), Тенед – остров в Эгейском море у берегов Троады (в Малой Азии), перед входом в Геллеспонт.

399 Абид – город на азиатском берегу Геллеспонта, ранее стоял во враждебном лагере против Афин. О Византии см. выше § 87. Упоминание в этой связи Эвбеи сомнительно. В тексте возможна ошибка.

400 Имеются в виду Фивы, Византия, Херсонес.

401 Афинским войском при Херонее командовали Лисикл, Стратокл и Харет. О бездарности их см. в псевдодемосфеновском «Эпитафии» LX, 21 сл. Лисикл после битвы был обвинен оратором Ликургом и приговорен судом к смертной казни (Диодор, XVI, 88).

402 На суде секретарь читал список посланных подкреплений, но он не сохранился.

403 О значении этого социально-политического термина см. прим. 366.

404 Намек на процесс Тимарха, см. прим. 365.

405 Это – ответ Эсхину, который (III, 215–218, 220) пытался дать оправдание временным перерывам своей политической деятельности.

406 Корабельные дома (νεώσοικοι) – см. прим. 11 к речи VII, прим. 19 к речи XIV.

407 Об отношениях между богатыми и бедными см. X, 35 сл.

408 По-видимому, это относится к событиям как непосредственно после битвы при Херонее в 338 г., так и во время расправы Александра с восставшими фиванцами в 335 г.

409 Дело не вполне ясное. По-видимому, на Аристоника (ср. выше § 83 и 223 и прим. 108) за какую-то провинность был наложен большой штраф и, так как он не мог его выплатить, он по законам афинским подвергся атимии, т. е. поражению в гражданских правах. Собранные на погашение этого долга деньги он в патриотическом порыве отдал на нужды государства, вероятно, после Херонейской битвы. Впоследствии, после неудачи Ламийской войны в 322 г. он был схвачен вместе с Гиперидом и предан казни Антипатром.

410 О родстве с Филоном говорит и сам Эсхин, II, 152.

411 Имеется в виду закон, изданный по предложению Демосфена (см. выше § 103 и 107).

412 Обращение к судьям как представителям афинского народа.

413 Известный в данное время как сикофант, бывший первоначально, как и Эсхин, актером. Против него направлена LVIII речь Демосфена.

414 Эсхин в своей речи (III, 181) вспоминает о деятельности Мильтиада, Фемистокла, Фрасибула и др., чтобы показать, что Демосфену далеко до них, хотя тех и не награждали венками.

415 Обращение к судьям как представителям всего афинского народа.

416 У Эсхина было два брата (Эсхин, II, 149): старший, Филохар трижды избирался на должность стратега, младший, Афобет, был сначала секретарем в комиссии по сбору податей, а позднее участвовал в посольстве в Персию и занимал высокие должности (Демосфен, XIX, 237, 285 и 287). Демосфен имеет здесь в виду скорее всего этого младшего.

417 Филаммон недавно вышел победителем на состязании в конских ристаниях (Аристотель, «Риторика», III, 11, 13, р. 1413а, 13, 24). Главк – знаменитый кулачный боец времени персидских войн, победивший один раз в Олимпии, два раза на Пифийских играх, восемь раз на Немейских и восемь раз на Исфмийских играх (Павсаний, VI, 10, 1–3).

418 Т. е. перед македонским царем.

419 Это значит, что он сделался «всадником», так как к этому разряду принадлежали наиболее богатые граждане.

420 Обращение к судьям как представителям всего афинского народа.

421 Филипп требовал выдачи Демосфена после битвы при Херонее, Александр – после разгрома Фив в 335 г. (ср. выше § 41 и Эсхин, III, 161).

422 Как видно из замечания Эсхина (III, 161), это было, вероятно, в 335 г.

423 Некоторые из этих предателей поименованы выше в § 249.

424 Имеются в виду победы Александра над персами при Гранике, при Исее, при Арбелах и др.

425 Т. е. в Персию Александру.

426 Тут, вероятно, надо иметь в виду, например, известие о том, что Александр в Киликии был сбит с ног и едва не затоптан персидской конницей (Эсхин, III, 184), восстание спартанцев под начальством царя Агиса против македонского владычества весной 330 г. (Диодор, XVII, 63), восстание во Фракии (Диодор, XVII, 62, ср. заявления Эсхина, III, 164 и 167).

427 По-видимому, намек на тяжелые последствия неудачного восстания Агиса.

XIX. О ПРЕСТУПНОМ ПОСОЛЬСТВЕ

Введение

Демосфен привлек к судебной ответственности Эсхина, обвиняя его в преступных действиях при исполнении обязанностей посла во время переговоров при заключении так называемого Филократова мира в 346 г. до н. э.

Хотя некоторые условия этого мира были явно неблагоприятны для афинян, они все-таки без промедления утвердили его, принеся присягу. Но Филипп нарочно оттягивал принесение присяги, а тем временем захватил ряд владений афинян и их союзников во Фракии. А затем, после принесения присяги, успокоив через своих приспешников общественное мнение Афин своими будто бы дружественными намерениями, Филипп неожиданно быстрым маршем прошел через Фермопилы в среднюю Грецию и разгромил афинских союзников фокидян.

Такой оборот дела давал основание подозревать, что послы, договаривавшиеся с Филиппом, утаивали от афинян его истинные намерения и сознательно вводили их в заблуждение своими неправильными докладами. Главную роль в посольстве играли Филократ и Эсхин. Против них-то и поднято было обвинение. Гиперид привлек к суду Филократа, Тимарх – Эсхина. Но Эсхин встречным обвинением сумел устранить Тимарха. Тогда в качестве обвинителя выступил Демосфен. Разными маневрами подсудимые постарались оттянуть рассмотрение дела, и процесс состоялся только через два с половиной года – в 343 г. до н. э. Филократ был признан виновным, но, не дожидаясь приговора, добровольно ушел в изгнание.

Демосфен, выступая с обвинением Эсхина, определял его преступление как взяточничество и измену. В особенно важную вину ему он ставил, во-первых, потерю афинянами владений во Фракии, так как посольство своей нарочитой медлительностью дало возможность Филиппу захватить эти места, и, во-вторых, гибель фокидян, которые сложили оружие под влиянием постановления афинян, обманутых сообщениями Эсхина, и подверглись полному разгрому. Сравнивая поведение Эсхина до посольства, когда он выступал как ярый противник Филиппа, с тем, как он стал вести себя после возвращения из Македонии и как стал всюду отстаивать интересы Филиппа, Демосфен этому повороту находит одно объяснение – что в Македонии он был подкуплен Филиппом и с тех пор сделался его агентом в Афинах.

Обвинение Эсхину предъявлялось в форме требования отчета за действия во время второго посольства и было направлено в коллегию архонтов-фесмофетов, а те передали на рассмотрение суда гелиастов (присяжных) в составе 501 члена, или, по другим данным, 1501 члена под председательством контрольной комиссии Совета – десяти логистов. Данный процесс относится к числу таких, на которые отводился целый день, причем время распределялось поровну между обвинителем и подсудимым, а часть отводилась на совещание судей, голосование и другие формальности. Каждой стороне полагалось выступать лишь по одному разу. Наказание не было предусмотрено законом. Это был процесс «ценимый» (ἀγὼν τιµητός), т. е. судьям предоставлялось самим установить наказание на основании высказываний сторон (§ 290). Демосфен предлагал смертную казнь или, по меньшей мере, атимию (§ 101, 262, 313).

Эсхин в своей защитительной речи, которая у нас сохранилась, не мог отрицать многих фактов, указанных Демосфеном. Он старался по мере возможности замалчивать их, частью объяснял своей неосведомленностью (Эсх., III, 136 сл.), частью старался обратить на самого обвинителя, например близость с Филократом (II, 54).

Древние критики считали речь «О преступном посольстве» образцом среднего стиля, так как в ней высокий пафос соединяется с местами бытового и чисто повествовательного содержания (Цицерон, «Оратор», 111; Дионисий, «Демосфен», 14).

Об исходе процесса нам известно, что Эсхин был оправдан, но весьма незначительным большинством голосов – тридцатью из 501 или из 1501.

Речь Демосфена «О преступном посольстве» в том виде, как мы ее имеем перед собою, является, очевидно, литературной обработкой первоначального текста, так как содержит многочисленные ответы на возражения противника, а кроме того, в ней отсутствуют некоторые пункты, против которых полемизирует Эсхин.

План речи

Вступление (§ 1–28). 1. Предварительные замечания (§ 1–3): а) напоминание о присяге судей (§ 1); б) мстительность Эсхина (§ 2); в) значение обсуждаемых событий (§ 3). 2. Распределение материала речи в соответствии с пятью главными обязанностями посла (§ 4–8). 3. Установка пунктов обвинения (§ 9–28): а) перемена образа действий Эсхина после первого посольства в Македонии (§ 9–16); б) выступление Эсхина с оправданием действий Филиппа после второго посольства (§ 17–24); в) предупреждения Демосфена против обмана (§ 25–28).

Главная часть (§ 29–181). I. Виновность Эсхина в гибели фокидян (§ 29–149). Предварительная оговорка о ничтожестве Эсхина (§ 29–30). 1. Вопрос о фокидянах в Народном собрании (§ 31–66): а) обещания Эсхина (§ 31–35); б) письмо Филиппа, свидетельствующее о согласованности действий Эсхина и Филиппа (§ 36–43); в) возражения Демосфена (§ 44–46); г) предательское предложение Филократа (§ 47–51); д) капитуляция фокидян и разорение их страны – результат ошибочного постановления афинян (§ 52–66). 2. Предательство Эсхина и его сообщников (§ 67–71). Ответы на возможные возражения Эсхина (§ 72–82): а) против попытки сваливать вину на других (§ 72–77); б) против успокоения тем, что сохранен Херсонес (§ 78–79); в) об отсутствии свидетелей из фокидян (§ 80–82). Потеря Фермопил и Фокиды создает угрозу для Аттики (§ 83–87). Неуместность ссылок Эсхина на благо мира (§ 88–90). Ответственность Эсхина за обман народа (§ 91–92). 3. Подкупность Эсхина (§ 98–149): а) он действовал вполне сознательно как подкупленный агент Филиппа (§ 98–101); б) он вовсе не старался поправить свою вину (§ 102–110); в) он поддерживал избрание Филиппа членом амфиктионии (§ 111–113); г) действовал совместно с Филократом, явным преступником (§ 114–119); д) о подкупности Эсхина свидетельствует его поведение при снаряжении третьего посольства и участие в победных торжествах Филиппа (§ 120–133). 4. Ответы на возможные возражения Эсхина и его сторонников (§ 134–149): а) осуждение Эсхина не ухудшит отношений с Филиппом, а только поднимет авторитет государства (§ 134–146); б) неудовлетворительность заключенного мира происходит не по вине полководцев, а по вине послов, получивших подарки (§ 147–149).

II. Виновность Эсхина в потере Фракии (§ 150–177). 1. Преступная медлительность послов и невыполнение ими наказов Совета (§ 150–165). 2. Предательская деятельность их в Македонии (§ 166–177).

Итоги обвинения: по вине Эсхина и его сообщников потеряны Фермопилы и Фракия (§ 178–181).

III. Опровержение возражений противника (§ 182–281) 1. Уклонение Эсхина как посла от отчетности недопустимо по закону (§ 182–186). 2. Выступление Демосфена против товарища по должности не противоречит нравственности, тем более что были случаи недостойного поведения послов и самого Эсхина (§ 187–200). 3. Ответ на обвинение против самого Демосфена в сопричастности (§ 201–236): а) это – только отвод внимания от собственной вины (§ 201–205); б) Демосфен и прежде разоблачал их (§ 206–210); в) Демосфен давно представил отчет, а Эсхин все время уклоняется (§ 211–212); г) обвинение против Демосфена – только уловка, чтобы самому уйти от обвинения (§ 213–220); д) у Демосфена нет никаких личных расчетов (§ 221–228); е) оправдание Эсхина будет поощрением для продажных людей и изменников (§ 229–233); ж) любезный прием Демосфеном македонских послов был необходимой дипломатической вежливостью (§ 234–236). 4. Возражение против заступничества братьев Эсхина (§ 237–240). 5. Против Эсхина говорят те соображения, которые сам он приводил против Тимарха, и сделанное им сравнение со статуей Солона (§ 241–257). 6. Эсхин принадлежит к числу тех взяточников и предателей, которые, как язва, распространились по всей Греции (§ 258–267); к нему должны быть применены те же меры, какие применялись против изменников предками (§ 268–275) и нами в недавнее время (§ 276–281).

IV. Выводы из всего обвинения (§ 282–299). 1. Нельзя оставить Эсхина безнаказанным, тем более что сам он требовал строгости по отношению к другим (§ 282–287). 2. Его действия навлекли позор на государство, а безнаказанность поощрит предателей (§ 288–289). 3. Ходатайство Эвбула тем более странно, что ранее он не выступал на защиту даже близких людей (§ 290–293). 4. Эсхин принадлежит к целому отряду предателей, действующих в разных местах (§ 294–296). 5. Недопустимость давления на суд (§ 297–299).

V. Заключение (§ 300–343). Важность рассматриваемого дела, так как с помощью таких изменников стал силен Филипп (§ 300–301).

Подведение итогов (§ 302–340): а) поворот в отношениях Эсхина к Филиппу – явное доказательство виновности Эсхина (§ 302–314); б) Эсхин и его сообщники – орудия Филиппа (§ 315–331); в) возражения на попытку свалить вину на полководца Харета (§ 332–333); г) предупреждение против воздействия Эсхина актерскими средствами (§ 337–340).

Общий вывод: политическое значение приговора (§ 341–343).

Введение Либания и другое введение

1 Риторика, т. е. теория красноречия, предусматривала в каждом деле прежде всего основную «постановку» спорного вопроса – στάσις, status. Если дело идет об установлении факта (да или нет?), получается постановка «предположительная» – στοχασµός, status coniecturalis. Если защита оспаривает данную квалификацию поступка и настаивает на ином определении его, не дающем основания для обвинения, такая постановка называется «определение» – ὅρος, definitio. Если подсудимый, признавая факт проступка, показывает, что он имеет законное оправдание (например, убийство нечаянное или в состоянии самообороны), постановка бывает «качественная» – ποιότης, qualitas. Когда вина за преступление сваливается на другого человека (например, на приказ начальника), это называется «перестановка» – µετάστασις, remotio criminis. В других случаях вопрос ставится о точном смысле закона или какого-нибудь документа – постановка «законная» – γένος νοµικόν, genus legale, или о подсудности дела – «перенесение» – µετάληψις, παραγραφή, translatio и т. д.

2 Здесь дается неправильное объяснение вражды между Демосфеном и Эсхином. Тимарх внес обвинение против Эсхина в преступлениях во время посольства. Чтобы отвести от себя это обвинение, Эсхин возбудил обвинение против Тимарха. Процессу Тимарха посвящена дошедшая до нас обвинительная речь Эсхина (I). Тимарх был осужден и согласно закону подвергся атимии, т. е. лишению гражданской чести, и, таким образом, он не мог выступать с обвинением против Эсхина.

3 Среди греческой молодежи пользовались большим успехом петушиные бои.

4 На время больших общегородских праздников – иногда на протяжении одного-двух месяцев – объявлялось «священное перемирие» (ἐκεχειρία), и на все это время запрещались какие бы то ни было военные действия, для того чтобы гости из разных государств могли беспрепятственно принимать участие в празднике.

5 Гал – город в Фессалии на берег Пагасейского залива.

6 В речи Демосфена XIX, 124 имя этого брата не названо. В других местах упоминаются братья Филохар и Афобет (XIX, 237, 285, 287). Вероятно, здесь имя Эвнома названо ошибочно.

7 Предварительное расследование (ἀνάκρισις) имело целью установить основные данные процесса путем допроса сторон и получения доказательств для дальнейшего направления дела на судебное разбирательство. Обе стороны подтверждали свои показания присягой. Процесс Тимарха, как видно из речи Эсхина (I, 2, 32), проходил в порядке докимасии, т. е. проверки гражданских прав и нравственных качеств.

8 Узнав о разгроме фокидян, афиняне уже не рассчитывали на святость мирного договора и, ожидая нападения Филиппа, спешили укрыться за стенами города. См. XIX, 86; XVIII, 36 и введение к речи «О мире» (V).

9 «Краски» или «прикрашивание» – χρῶµα, color – риторский термин для обозначения ораторского приема, состоящего в ослаблении аргументов обвинителя ссылками на смягчающие обстоятельства, психологические соображения и т. п.

10 Исангелия – чрезвычайное заявление, обращенное к Народу через Совет пятисот по поводу особенно важных преступлений государственного характера, требовавших срочного разрешения (Аристотель, «Аф. пол.», 43, 4, см. прим. к VIII, 28; XIII, 5; XVIII, 13).

11 «Подкладка» дела – «гипотеза» (ύπόϑεσις) – термин в риторике для обозначения темы в конкретных условиях, в противоположность отвлеченному ее рассмотрению (ϑέσις). Обычно в этом смысле употребляется термин «постановка вопроса» – στάσις, о чем выше, прим. 1.

12 Менандр из Лаодикеи – греческий ритор конца III в. н. э., автор ряда сочинений по риторике, например «Об эпидектических речах» – Περὶ ἐπιδεικτικῶν, а также составитель схолий к Демосфену.

13 «Привходящий» или «вводный» – ἐµπὶπτων, incedens. Здесь имеется в виду, что обвинение в предательстве и подкупе, основанное на уликах, само включается, как дополнительное, в вопрос о заключении негодного мира, о гибели фокидян и о потере городов во Фракии. Впрочем, краткость данного замечания оставляет неясным, что надо разуметь как «привходящее» – последнее ли «соображение» – λόγος, как думает Вейль, или «предположительную постановку вопроса» – στοχασµός, как утверждает Фолькман, или в форме ἐµπίπτοντα надо видеть средний род множественного числа – incidentia, как переводит Фемель.

14 Евбул – известный политический деятель, добивавшийся мира любой ценой. Он выдвинул на политическое поприще Эсхина.

15 Аристарх обвинялся в убийстве некоего Никодема, его защитником выступал Демосфен, как видно из речи «Против Мидия» (XXI, 104, 116 сл., 119).

Речь

1 Имеется в виду отбор по жребию необходимого количества судей в комиссию по данному процессу из состава 6000 присяжных.

2 Оратор, как отмечает древний комментатор-схолиаст, намекает на Евбула, выступавшего с личным ходатайством за Эсхина (ср. ниже § 290–293).

3 На судебных процессах в древности было в обычае приглашать каких-нибудь почтенных и известных лиц, которые, даже не выступая с речами, одним своим присутствием оказывали давление на судей в пользу или против обвиняемого.

4 Намек на процесс против Тимарха, возбудившего обвинение против Эсхина (см. ниже § 120, 200, 240 сл., 244, 257, 283, 285 сл.).

5 Девтерагонист – актер, исполнявший вторые роли. Некоторые понимают это место в смысле: «вместе с Исхандром, девтерагонистом Неоптолема», см. 202. В древнем «Жизнеописании оратора Эсхина» неизвестного автора (§ 7) Исхандр называется трагическим поэтом. О многочисленных посольствах, в которых принимал участие Эсхин, но которые были организованы не им, а Евбулом: см. ниже § 304. Эсхин в своей речи (II, 164) возражает против этого утверждения.

6 Под названием «Собрания десяти тысяч» разумеется общее собрание всего союза аркадских городов, собиравшееся в городе Мегалополе (ср. ниже 198 и Эсхин, II, 79). Об этом собрании упоминает Ксенофонт, «Греч. ист.», VII, 1, 38 и Диодор, XV, 59; подлинное постановление – в надписи, Dittenberger, Sylloge, ed. 3, N 183. О Гиерониме как предателе аркадского народа упоминает Демосфен, XVIII, 295.

7 Об этих трех лицах см. ниже § 315 и в V, 6 сл.; о них упоминается в «Другом введении» к данной речи § 2 сл. Это посольство первоначально имело целью только выкуп пленных. Упомянутого тут и ниже в § 18, 94 и 315 Ктесифонта не надо смешивать с одноименным сторонником Демосфена, инициатором награждения его венком (речь XVIII).

8 Эсхин в своей речи (II, 20) называет это утверждение выдумкой Демосфена.

9 Обсуждение мирного договора заняло два заседания – 18 и 19 Елафеболиона, т. е. приблизительно 15 и 16 апреля 346 г.

10 Ср. ниже 144. Эсхин (II, 65) отрицает и эти выступления.

11 По-видимому, Демосфен в этом месте неточно объясняет слова Эсхина (ср. речь последнего II, 75–77).

12 Эсхин (II, 57–59) отрицает, что при обсуждении присутствовали послы.

13 Феспии и Платеи – города Беотии, разрушенные фиванцами за их приверженность к Афинам.

14 Судя по словам [Ксенофонта] «О доходах», 5, 9, фиванцы сами хотели захватить дельфийское святилище, но были предупреждены фокидянами.

15 Ороп – город в Беотии на границе с Аттикой, из-за которого с давних пор происходили раздоры между Афинами и Фивами (ср. XVI, 11).

16 О подобных случаях в Народном собрании ср. ниже § 42 и VI, 30.

17 Обращение к секретарю, как и в других случаях, когда требовалось прочитать документы, приобщенные к делу.

18 В Афинах обычно послы после успешного выполнения обязанностей приглашались на общественный обед в Пританей, местопребывание первого архонта (Арист., «Аф. пол.», 3, 5), ср. ниже § 330.

19 Тимагор в качестве посла при дворе персидского царя Артаксеркса в 367 г. предал интересы Афин и был за это казнен (ср. ниже § 137 и 191; Ксенофонт, «Греч. ист.», VII, 1, 38; Плутарх, «Пелопид», 30, «Артаксеркс», 22).

20 Посольство оставило Филиппа в Ферах. После этого Филипп через Фермопилы направился в Фокиду.

21 После поражения фессалийцев в так называемой Священной войне с фокидянами Совет амфиктионов уполномочил Филиппа покарать фокидян.

22 См. выше § 20–22.

23 Ср. об этом ниже § 175 сл. Эсхин (II, 124) совершенно отрицает это утверждение.

24 Имеются в виду союзники Филиппа, ср. ниже § 158 сл.

25 Города Гал и Фарсал в Фессалии в соседстве один с другим, враждовали между собой; первый был союзником Афин, второй – Филиппа.

26 Принимаем конъектуру Бласса ουδέν’ вм. рукописного ουδέ – «даже не». О выкупе пленных см. в речи «О Галоннесе», VII, 38.

27 См. выше § 21.

28 См. ниже § 174.

29 Оставался невыясненным вопрос, можно ли рассматривать фокидян и галейцев как союзников афинян (ср. ниже § 159). При положительном решении на них должны были распространяться условия мирного договора. Но это не было в интересах Филиппа.

30 Здесь Демосфен повторяет то, что он уже говорил несколько ранее под непосредственным впечатлением разыгравшихся событий в речи «О мире» (V, 10); ср. выше § 23.

31 Разумеется секретарю.

32 Ср. об этом ниже в § 77. Эсхин (II, 133) старается представить дело так, как будто сами фокидяне не хотели доверить охрану Фермопил афинянам и спартанцам.

33 Проксен – афинский стратег, который в это время стоял с войском неподалеку от Фермопил у Орея на северной оконечности Эвбеи; ср. § 52, 73 и 155.

34 Об этом см. ниже § 323.

35 Некоторые толкователи (Фемель, Матье) так передают это место: «…что они поверили, будто Филипп поддерживает их». Однако в этом месте содержится явный намек на заявление Эсхина, что он постарался убедить Филиппа пощадить фокидян (см. выше § 20).

36 Т. е. за счет того времени, которое было отведено обвинителю для его речи. Время это измерялось водяными часами – клепсидрой. См. введение к этой речи.

37 Т. е. 16 апреля 346 г.

38 Это же Демосфен говорит и в речи «За Ктесифонта о венке» (XVIII, 30). Он округляет цифру, тогда как в действительности все путешествие продолжалось два с половиной месяца: посольство выехало 3 Мунихиона (29 апреля), а вернулось 13 Скирофориона (7 июля); ср. ниже § 154 и Эсхин, II, 91 сл.

39 Т. е. 27 июля.

40 Т. е. 10 июля.

41 Т. е. 14 июля.

42 В подлиннике согласно греческой календарной системе по десятидневкам с убывающим счетом в последней десятидневке: 10, 9, 8 числа, т. е. 15, 16 и 17 июля по нашему счету.

43 Деркил – один из членов третьего посольства (§ 175), который вернулся с пути, узнав о катастрофе фокидян (§ 125).

44 Филипп в это время еще не был членом амфиктионии.

45 Оратор называет тут Эсхина, но ясно, что он является только орудием Филиппа.

46 Демосфен, по всей вероятности, имеет здесь в виду свое путешествие через Фокиду, когда он проезжал в качестве пилагора, о чем упоминает Эсхин в речи «Против Ктесифонта», III, 113 сл.

47 Эсхин (II, 142) заявляет, что только благодаря его заступничеству фокидян не постигла еще худшая участь.

48 Демосфен имеет в виду конец Пелопоннесской войны, когда при капитуляции Афин в 404 г. фиванцы проявили особую ненависть к ним и настаивали на обращении граждан в рабство (Ксенофонт, «Греч. ист.», II, 2, 19).

49 Антипатр и Парменион – полководцы Филиппа, приезжавшие в Афины в качестве послов. Третьим послом был Эвримах («Другое введение», 5).

50 Оратор Динарх в речи «Против Аристогитона» (II, 16) говорит: «(законодатели) прежде всего предписывали всенародно произносить на каждом заседании Народного собрания проклятия на негодяев, чтобы погиб совершенно тот, кто за взятки говорит о делах не так, как думает» (ср. I, 47 и Демосфен, XVIII, 282).

51 Эсхин был одно время секретарем Совета. Демосфен старался поднять его на смех, называет его презрительно «подписарем», т. е. «помощником секретаря», ὑπογραµµατεύς, ср. ниже § 200, 237 и 249.

52 Эти пункты обвинения были намечены уже в начале речи в § 4.

53 Эсхин действительно прибегал к таким приемам (II, 132–135). Гегесипп – один из сторонников Демосфена, оратор патриотической партии в Афинах. Ему, по-видимому, принадлежит речь «О Галоннесе», помещенная среди речей Демосфена (VII).

54 О Проксене см. выше прим. 33.

55 Т. е. Эсхин, Филократ и их сообщники.

56 Ср. выше § 35.

57 Видя чрезмерное усиление фиванцев после победы при Левктрах в 371 г. до н. э., афиняне заключили союз со спартанцами и сражались как союзники против фиванцев при Мантинее в 362 г.

58 Такое отношение к эвбейцам вызвано враждебными действиями их совместно со сторонниками Фив на их острове в 357 и следующих годах (ср. V, 5; VIII, 74).

59 Разумеются послы лакедемонян. Схолиаст (древний комментатор) сообщает, будто Филипп соблазнял спартанцев надеждой, что даст им возможность подчинить своему влиянию Дельфийский оракул.

60 Близ Фермопил стоял отряд из тысячи спартанцев под начальством царя Архидама (Диодор, XVI, 59; ср. выше § 50).

61 В смысле «без труда» – термин из физкультурных состязаний (ср. XV, 31; XVIII, 200).

62 О роли Херсонеса в дальнейших событиях см. в речах «О делах в Херсонесе» (VIII) и в «Третьей против Филиппа» (IX).

63 Некоторое преувеличение у Демосфена: в действительности это длилось несколько больше трех месяцев.

64 Демосфен старается предупредить возможность выступления таких свидетелей и заранее дискредитирует их. Эсхин действительно нашел таких среди фокидян (II, 142, сл.).

65 В рукописях прибавлено еще: «ни к фиванцам». Однако это, очевидно, неудачное позднейшее добавление, так как противоречит предыдущим словам о роли Фив.

66 Филипп в 352 г., нанеся поражение фокидянам, пытался через Фермопильский проход пройти в среднюю Грецию, но был остановлен афинянами, пославшими туда свой отряд под начальством Навсикла (см. ниже § 319 и V, 17).

67 200 талантов – около 475 000 рублей на золото.

68 Здесь противопоставляются два различных момента: псефисма Диофанта из Сфетта внесена после удачного похода в 352 г., псефисма Каллисфена – после разгрома фокидян в 346 г. (о последней см. XVIII, 37). Обе эти псефисмы рассматриваются затем дальше.

69 Из многочисленных праздников в честь Геракла здесь имеются в виду пользовавшиеся особенным почитанием Гераклии, справлявшиеся в Марафоне. О самом факте упоминает Демосфен и в XVIII, 36.

70 Порфм – гавань на Эвбее. Тут сосредоточились демократы, бежавшие из эвбейского города Эретрии. Позднее Порфм был захвачен Филиппом (ср. IX, 17 сл., 27, 33 и 58). Попытка Филиппа захватить Мегары кончилась неудачей (ср. ниже § 295 и IX, 17 и 27; Плутарх, «Фокион», 15).

71 Это действительно есть в речи Эсхина II, 172–177.

72 Имеется в виду Филократ.

73 См. о них § 12, 18 и 315. Эсхин в своих речах (II, 13 сл., III, 62) утверждает, будто на собрании некий Ликин возражал против этого предложения, но Демосфен будто бы защищал его.

74 Демосфен представляет увертки Эсхина при защите как обычное крючкотворство канцеляриста-секретаря. Эсхин начинал свою служебную карьеру с должности секретаря (см. выше § 70, прим. 51).

75 См. подобное же сравнение в I, 15.

76 О такой мере наказания послов (смертной казни) упоминает Демосфен в этой речи еще в § 31 и 277. Однако эта мера, как видно, была редким явлением.

77 Исангелия – чрезвычайное заявление по поводу преступления государственной важности, подаваемая в Народное собрание и требовавшая принятия срочных мер (ср. VIII, 28, прим. 15). В данном случае эта форма была применена к Филократу (см. ниже § 116 и прим. 9 к «Введению»).

78 Игра слов: «прекрасный и добрый» (καλὸς κἀγαϑός) – старинная формула, выражающая идеал гражданина с точки зрения старинной знати; здесь в виде парадокса применяется к понятию наемника и предателя.

79 В действительности это было осенью 346 г.

80 Об этих событиях см. в речи «О мире», особенно V, 21 сл. и VI, 13.

81 Эсхин в своей речи II, 167 возражает против этой насмешки.

82 Об этих финансовых операциях послов см. ниже § 145.

83 Это относится, по-видимому, к Аглаокреонту из Тенеда, который, как представитель союзников, не подлежал отчетности в Афинах (ср. Эсхин, II, 126).

84 На заданный вопрос подсудимый не отвечает. Надо предполагать в этом месте речи некоторую паузу.

85 Имеется в виду процесс против Тимарха, одного из сторонников Демосфена, о котором см. выше § 2, прим. 4. В особенно важных процессах для обвинения и для защиты отводилось определенное время, которое измерялось водяными часами – клепсидрой. Эсхин говорит (II, 126), что ему отведено 11 амфор (ср. III, 197 и I, 162).

86 Демосфен старается доказать, что сам Филипп был более всех заинтересован в заключении мира (ср. выше § 34 и 94).

87 Деркил – один из участников третьего посольства; ср. выше § 60 и 86 и ниже § 175.

88 Ср. выше § 83 и 86 и прим. 69.

89 Насмешка над прежней актерской профессией Эсхина; ср. ниже § 200, 247, 337 и прим. 162. Особенно подробно об этом говорится в речи «О венке», XVIII, 13, 129, 209, 262, 265 и 267.

90 Закон имеет в виду самовольное присвоение общественных полномочий.

91 Об этом см. выше § 21.

92 Феоры – участники священных посольств, которые посылались в другие государства для вопрошения оракула (например, в Дельфы) или для участия в праздниках – на Олимпийских, Пифийских и т. п. играх. Они выбирались из состава Совета пятисот. – Фесмофеты в числе шести – члены коллегии девяти архонтов, ведавшие судебно-правовыми вопросами. Они посылались также на праздники в качестве представителей афинского государства.

93 Пеан – песнопение в честь Аполлона и в честь победы. Об обычае на пиру пить за здоровье и дарить при этом подарки см. III, 22, прим. 21.

94 Храм Великой матери богов – Кибелы служил отчасти в качестве государственного архива, а работали в нем особо выделенные государственные рабы.

95 В процессах, в которых законом не было предусмотрено наказание виновному, обе тяжущиеся стороны должны были предложить свою «оценку» преступления, т. е. предложить меру наказания (ἀγών τιµητός).

96 Наказание преступников, Аристотель, «Аф. пол.», 45, 1, ср. Дем., VIII, 61.

97 Имеется в виду персидский царь.

98 См. выше § 31.

99 Амфиполь отошел от союза с Афинами, и все попытки афинских стратегов Ификрата и Тимофея вернуть его оставались безуспешными. На Амфиполь стали претендовать фиванцы. Вопросом о взаимоотношениях между греческими государствами интересовалось персидское правительство. Сначала оно не хотело признать прав афинян на Амфиполь. Для переговоров об этом в 368/367 г. афиняне послали в Сусы Леонта и Тимагора. Амфиполь после этого был объявлен самостоятельным городом под покровительством персидского царя. Однако на собрании в Фивах афинский посол Леонт заявил протест. Он же затем обвинил Тимагора в измене, и тот был казнен. Новое посольство добилось от царя подтверждения прав на Амфиполь (Ксенофонт, «Греч. ист.», VII, 1, 33–38).

100 Об этом обычае см. выше прим. 93.

101 Перечисляются города Беотии, вышедшие из-под власти Фив.

102 Разумеется, с той целью, чтобы им объявить отрицательный ответ. О заседании, на котором обсуждался этот вопрос, см. выше § 15 сл.

103 30 мин – половина таланта – около 1200 рублей золотом.

104 Из этого можно предположить, что Эсхин получил поместье где-нибудь поблизости от Олинфа; схолиаст говорит, что в Пидне. Ср. ниже § 314.

105 Орхомен, Коронея, Тильфосейская крепость – города в Беотии; Неоны – город в Фокиде; Гедилий – гора в Беотии. О трудном положении фиванцев в это время говорит и Исократ (V, 54 сл.).

106 Поговорка о сказочно большом количестве.

107 Ср. выше § 83 и 97.

108 Пробел в рукописях.

109 Ср. подобные же соображения в VI, 36.

110 В течение каждой притании (десятой части года) обычно устраивалось четыре заседания Народного собрания. См. Арист., «Аф. пол.», 43, 4–6.

111 Орей – гавань в северной части Эвбеи, через которую направлялись путешественники, ехавшие на север.

112 Неясное выражение (τἀπὶ τειχῶν), вероятно, текст рукописи испорчен. О других местах упоминается ниже в § 334 и в VII, 37; VIII, 64; IX, 15; X, 8, 65; XVIII, 70.

113 Здесь оратор повторяет мысль, высказанную выше, в § 117.

114 См. выше § 57.

115 Тысяча драхм на десятерых послов – по 100 драхм на человека за срок около 70 дней – составляет несколько более одной драхмы (около 40 копеек) в день на человека.

116 Принесение присяги Филиппом состоялось близ города Фер в Фессалии.

117 Филипп не хотел признать ни галейцев, ни фокидян за союзников афинян и оправдывал этим соображением военные действия против тех и других. См. ниже § 321.

118 См. выше § 40.

119 См. об этом выше § 158 и далее § 278. О письме Филиппа см. § 40. О псефисме Филократа и постановлении народа см. § 159.

120 Схолиаст объясняет это место так: «Когда государство (афинское) услышало о гибели Керсоблепта, оно отправило Эвклида с обвинением против Филиппа по поводу событий во Фракии. Филипп отвечал, что он не виноват в происшедшем, так как он слишком поздно встретился с послами, а эти места занял до принесения присяги».

121 Путь посольства лежал, таким образом, через северную часть острова Эвбеи. На берегу Пагасейского залива в Фессалии был расположен город Гал, севернее его на том же берегу – город Пагасы, а на северо-западе, на берегу реки Пенея – город Лариса.

122 Этот подкуп, как видно из рассказа, происходил еще в отсутствие Филиппа, но по тайному его распоряжению.

123 Афинский праздник, справлявшийся 24–29 Гекатомбеона, т. е. 2–14 августа.

124 Это признает отчасти и сам Эсхин (II, 100).

125 См. выше § 122.

126 Ср. выше § 44 и 159 и ниже § 321.

127 На эту псефисму Демосфен ссылался выше в § 161. О нарушении ее см. § 158 и ниже § 278.

128 О кардийцах см. V, 25; VII, 41 сл., XXIII, 18 сл.

129 Эсхин, возражая Демосфену, имеет в виду какой-то другой случай, имевший место в Пелле (II, 124).

130 Очевидно, оратор этим отмечает нежелание других членов посольства высказаться открыто против Эсхина. Эсхин со своей стороны приводит свидетелей в свою пользу (II, 126).

131 Ср. выше § 15. Некоторые предполагают в нашем тексте пропуск слов: «что не выполнил ничего из ваших приказаний», ср. § 4, 6, 8, 37, 94, 333.

132 См. выше § 4.

133 Эргофил – афинский стратег, отрешенный в 363/ 362 г. от должности и преданный суду за то, что допустил отпадение фракийского царя Котиса (Дем., XXIII, 104), но он все-таки был освобожден от наказания (Аристотель, «Риторика», II, 3 р. 1380 b 11). Кефисодот – афинский стратег, отрешенный от должности. Благодаря большинству только трех голосов он избежал смертной казни и был присужден к штрафу в 5 талантов (Дем., XXIII, 167). Обвинителем выступал сам Демосфен (Эсхин, III, 51 сл.). Тимомах – афинский стратег 367/366 и 361/360 гг., избежал осуждения добровольным изгнанием (Дем., XXIII, 115; XXXVI, 53; L, passim; Гиперид, III, 1; Эсхин, I, 56). Эргокл – один из соратников Фрасибула, борца против олигархии Тридцати, стратег 390/389 г., приговорен к смерти за взяточничество (Лисий, XXVIII, 1–5; XXIX, 2 сл.). Дионисий – стратег 387/386 гг., был обвинен за неудачные действия против спартанского полководца Анталкида (Ксенофонт, «Греч. ист.», V, 1, 26 и надпись IG, II^2, 29).

134 В речи Эсхина никакого возражения против этого нет.

135 Ср. подобное же сопоставление в речи «О венке», XVIII, 235.

136 Иностранные послы и глашатаи, прибыв в Афины, обращаются прежде всего к пританам, а через них дело передается в Совет и в Народное собрание. См. Арист., «Афин. пол.», 43, 6.

137 Ср. VII, 21 и 34.

138 В других речах Демосфена чтение документа сопровождается объяснительными замечаниями (например, XVIII, 73–76; XX, 95–98). В данном случае они не внесены в текст речи.

139 В подлиннике: ἄχρι κόρου – «досыта». Смысл этого места не вполне ясен.

140 Обращение к судьям как к представителям всего народа.

141 Фринон из Рамнунта – один из членов посольства, принадлежавший к македонской партии; ср. ниже § 197, 229 сл., 233 и введение, II, 4.

142 Разделять хлеб и соль за одним столом, вместе совершать возлияния богам – все это признаки религиозной связи, родства или близкой дружбы между людьми; ср. ссылку на это у Эсхина (III, 52).

143 Намек на актерскую деятельность Эсхина, ср. § 126, прим. 89.

144 Каждый новый состав Совета перед началом и по окончании своей деятельности совершал жертвоприношения.

145 См. выше § 31 и прим. 18.

146 Факты, точнее неизвестные. Судя по одной надписи (IG, IV, 2, 71, D), Фаррек и Смикиф были членами Совета в 354/353 гг.

147 Адимант, взятый в плен при Эгоспотамах, единственный из начальников не был казнен Лисандром, так как был подкуплен спартанцами.

148 Эсхин в своей защитительной речи высмеивает это выражение (II, 22).

149 Схолиаст объясняет, что дело идет не об Олимпийских играх, а об особом празднике в городе Дии у подошвы Олимпа, установленном еще царем Архелаем в конце V в. Он продолжался в течение 9 дней – по числу муз.

150 Разумеются тут «мастера Диониса», т. е. актеры. Весь упомянутый тут случай пересказывается в «Истории» Диодора, XVI, 55.

151 По-видимому, это тот самый Сатир, который помог своими советами Демосфену в юности (Плутарх, «Демосфен», 7). Эсхин характеризует его как комического актера (II, 156).

152 О двух случаях, о которых рассказывает здесь Демосфен, упоминает в своей речи и Эсхин (II, 156–158) и по существу не опровергает его.

153 Александр, старший брат Филиппа, был убит в 368 г. Смерть Аполлофана, вероятно, была местью Филиппа.

154 Эсхин (II, 157) называет его Ксенодоком.

155 В списке Тридцати, приводимом у Ксенофонта («Греч. ист.», II, 3, 2), Федима нет, но есть Федрий.

156 Иатрокл, участник посольства, был ранее взят Филиппом в плен и отпущен без выкупа (Эсхин, II, 15 сл., 20).

157 Т. е. принять участие в пиршестве, лежа на софе за столом.

158 Эсхин (II, 4 и 153), стараясь показать лживость этого рассказа Демосфена, говорит, что тот во время речи был прерван шиканьем присутствующих. Однако, по-видимому, он не мог отрицать самого факта. Схолиаст говорит, что Иатрокл и Диофант, по настоянию Евбула, не пожелали выступать в качестве свидетелей.

159 Ср. выше § 11, прим. 6.

160 Подробнее об этом Демосфен говорит в речи «О венке», XVIII, 258–262.

161 О различных злоупотреблениях секретарей говорит и Лисий, XXX, 2, 28 сл.; ср. выше § 70 и ниже § 237 и 249.

162 Тритагонист – актер на третьих ролях. Об актерской деятельности Эсхина см. прим. 89.

163 Принимаем поправку Бласса ποῦ, вместо рукописного ου.

164 Намек на процесс Эсхина против Тимарха. См. прим. 4, 2.

165 В речи Эсхина действительно есть такие мотивы (II, 14–20, 54, 56).

166 Ср. выше § 20–22, 41–65, 72–78.

167 Ср. также VIII, 68; XXI, 189.

168 Ср. VI, 29 сл., 34 и выше § 48, 135 сл., 143–146.

169 Дело идет скорее всего о священном посольстве на Делос весной 343 г., когда Ареопаг не допустил избрания Эсхина (XVIII, 134 сл.; Плутарх, «Демосфен», 14).

170 Сравнение с недавно купленным рабом имеет тот смысл, что рабы были по преимуществу из варваров и, таким образом, едва попав в Грецию, еще не знали греческого языка.

171 Т. е. так же не осмеливался говорить об этом предмете, как раб боится хозяина.

172 Логисты – должностные лица, избираемые Советом из его состава для принятия отчетов у должностных лиц; см. Арист. «Афин. пол.», 48, 3. Ср. XVIII, 117, 229.

173 Т. е. не прибавит времени для вторичной речи, так как время было точно определено; ср. выше прим. 35 к § 57. Данное дело принадлежало к числу таких, в которых обвинителю, как и подсудимому, давалось говорить лишь один раз.

174 Хорег – богатый гражданин, который в виде общественной повинности принимает на свой счет устройство хора на празднике, особенно в театральных представлениях (ср. прим. 63 к IX, 60). Филипп, подобно хорегу, снабжает средствами Эсхина. Вместе с тем здесь содержится намек на первоначальную актерскую деятельность Эсхина.

175 Это сравнение оратор повторяет в речи «За Ктесифонта о венке» XVIII, 226.

176 Некоторые ученые (Вейль, Дарест), видя тут неясность выражения, переставляют слова: вместо рукописного: ὅσ’ υπεσχονϑ’ύµῖν читают: υπέσχονϑ’ύµῖν, ὅσα – «они обещали вам то, что и вышло на деле».

177 В таком радужном свете рисовал положение один из ораторов этого времени – Аристофонт из Азении, речь которого, со слов историка Феопомпа, цитирует Дидим, VIII, 1, 59 сл. и VIII, 63; IX, 9.

178 Т. е. как член посольства и, следовательно, соучастник их преступления.

179 О том, что этот состав посольства не получил одобрения Совета и не был приглашен на обед в Пританей – см. выше § 31.

180 Имеется в виду поставленная выше (§ 188) задача разграничения действий Демосфена от других членов посольства. Опасение навлечь на себя негодование за преступления, совершенные другими членами посольства, высказывал Демосфен и в VI, 34.

181 Ср. подобное рассуждение III, 31; IX, 29, 33; XVIII, 45; XXIII, 209 сл.

182 О надменном поведении этого Пифокла см. ниже § 314 и XVIII, 285. Позднее он был присужден к смертной казни вместе с Фокионом (Плутарх, «Фокион», 35).

183 По-видимому, в этом месте есть пропуск нескольких слов, в которых высказывалось второе соображение, в противоположность предыдущему, начатому словами «прежде всего».

184 Принимаем поправку Вейля τούτων ἦν вместо рукописного τουτονί.

185 О спекуляциях Филократа ср. выше § 114.

186 Фринон из Рамнунта был в числе пленников, отпущенных Филиппом для агитации в Афинах в пользу мира; он был участником трех посольств.

187 Разумеется Фокида.

188 Цифры, по-видимому, преувеличены. У предводителя фокидян Фалека было всего около 8 тыс. наемников, которые по условиям капитуляции были отпущены Филиппом (Диодор, XVI, 59). Однако остается возможность, что у Фалека были воины и помимо наемников; ср. § 112 и 325.

189 Во время данного процесса Филократ был уже осужден, но добровольным изгнанием предупредил этот приговор.

190 В подлиннике ευϑενεῖσϑαι; по-видимому, испорчено.

191 Большинство издателей вычеркивает эту отметку, полагая, что по упомянутому здесь вопросу свидетели должны выступать после § 236.

192 Оратор пользуется случаем показать необоснованность обвинения Тимарха; см. прим. 4 к § 2.

193 См. об этом ниже § 235. Эсхин в своей защитительной речи II, 119 и в речи «О венке», III, 76, стараясь свалить с себя вину за связь с Филиппом, бросал Демосфену обвинения за любезный прием, оказанный им македонским послам. Демосфен объясняет свой образ действий требованиями дипломатического приличия, которое должен был оказать от имени государства в качестве члена Совета пятисот (XVIII, 28).

194 Ср. отступление от этого порядка, выше § 31.

195 Эсхин сначала правильно указывал время этих событий (II, 45 сл., 53–55), но в дальнейшем смешивает их (II, 121 сл.).

196 См. выше § 15 сл. и 178.

197 Дорогие сосуды из алабастра (прозрачный известковый камень) для духов делались без устойчивого дна, и для хранения их делались особые подставки, которые изящно украшались.

198 Один из братьев – Филохар, другие – Эсхин и Афобет. Младший из них, Афобет, был выдвинут Евбулом на должность казначея афинской казны и занимал ее в течение четырех лет; одно время он был послом в Персии. Старший, Филохар, был, по словам Эсхина, стратегом (II, 149).

199 Ср. выше § 205–212.

200 Имеется в виду процесс против Тимарха, см. 2, прим. 4.

201 Эсхин в речи «Против Тимарха» (I, 175) представлял дело так, как будто Демосфен, вернувшись из суда после разбирательства дела Тимарха, хвастается перед молодежью, что так ловко провел судей.

202 Стихи взяты из поэмы Гесиода «Труды и дни», 763 сл.; ср. ходячую пословицу: глас народа – глас божий.

203 Оратор имеет в виду судей, как представителей народа, а вместе с тем и граждан, собравшихся на разбирательство дела.

204 Цитата повторяет одно место из не дошедшей до нас трагедии Еврипида «Феникс» (фрагм. 812, 7–9), на которую ссылался Эсхин в речи «Против Тимарха», I, 152. Сюжет этой трагедии кратко излагается у [Аполлодора]: «Феникс, сын Аминтора, был ослеплен отцом по навету любовницы отца, которая обвинила его в нанесении ей бесчестья. Пелей привел его к Хирону, и тот своим лечением вернул ему зрение. Пелей сделал его затем царем долопов» (III, 13, 8).

205 Демосфен пересказывает одно место из речи Эсхина «Против Тимарха», I, 53–59, где Эсхин изображает времяпрепровождение богатых и праздных молодых людей, которые увлекались петушиными боями. Питталак, по утверждению Эсхина, – государственный раб, который устраивал эти удовольствия для молодежи и сам принимал участие в кутежах своих гостей.

206 Ср. выше § 114. Филократ признал свою виновность, добровольно уйдя в изгнание.

207 Логографы – судебные адвокаты.

208 Феодор и Аристодем – известные актеры-протагонисты (исполнявшие первые роли). В их труппах выступал и Эсхин. Аристодем был в числе лиц, через которых Филипп завязал переговоры о мире с Афинами в 346 г. (см. выше § 18 и 94, а также XVIII, 21; Эсхин II, 15 сл.; III, 83). Молон, по-видимому, тот самый, о котором упоминает Аристофан в «Лягушках», 55 – протагонист, исполнявший трагедии Еврипида.

209 Цитата взята из «Антигоны» Софокла (175–190).

210 Так условно переводим термин ξενία – нечто вроде кавказского куначества.

211 См. выше § 199 и особенно в речи «О венке», XVIII, 259 сл., ср. XVIII, 129.

212 Особый культ в Афинах. Герой этот, по словам схолий, назывался Аристомахом.

213 Среди многих секретарских должностей (ср. выше § 200) здесь имеется в виду или должность секретаря Совета по притании (см. Арист., «Аф. пол.», 54, 3–5), или, скорее всего, годичная должность секретаря Совета в целом, учрежденная в 367 г. По рекомендации Евбула, Эсхин и Афобет по два года занимали эту последнюю должность. Ср. § 70 и 314.

214 Круглое здание близ здания Совета, где имели пребывание пританы (Арист., «Аф. пол.», 43, 3).

215 Эсхин в речи «Против Тимарха» (I, 25 сл.), стараясь подчеркнуть нескромность поведения обвиняемого, говорит: «Я уверен, все вы бывали на Саламине и видали изображение Солона, и вы сами можете засвидетельствовать, что там на площади стоит статуя Солона, держащего руку под плащом. Это и есть, граждане афинские, памятник и воспроизведение внешнего вида Солона, как он держался, обращаясь с речью к народу афинскому». В противоположность этому Тимарх, как утверждал Эсхин (I, 26), «скинув гиматий на заседании Народного собрания, и неодетый, вел себя, точно панкратиаст (т. е. кулачный боец), и имел такой гадкий и непристойный вид в состоянии опьянения и в своей наглости, что скромные люди закрывались, стыдясь за государство, так как мы пользуемся советами таких людей».

216 Законодательство Солона относится к 594 г., а умер он около 560 г.

217 Утверждение рабовладельческого полисного строя после разложения патриархального родового порядка вызвало резкие противоречия в среде самих рабовладельцев. Закабаление беднейшей части населения богатыми аристократами привело к революционному движению и смутам в Аттике, как и в других областях Греции. Плутарх («Солон», 8) передает об этом такую легенду, которая, как видно, была известна уже Демосфену. Пользуясь смутой в Афинах, соседи их, мегарцы, захватили принадлежавший Афинам остров Саламин. Долгое время все попытки афинян вернуть дорогой им остров оставались тщетными, и даже будто бы была объявлена смертная казнь тому, кто выступит с таким предложением. Как патриот, горько переживая потерю острова, Солон прибег к хитрости: он распространил молву о своем безумии и однажды, одетый как путешественник, в дорожной войлочной шляпе выбежал на площадь и перед народом прочитал свою элегию «Саламин», в которой призывал сограждан к походу на остров (от нее сохранилось лишь восемь стихов). Воодушевленные призывами Солона, граждане вернули себе остров. Этим и другими стихотворениями и всей своей политической деятельностью Солон снискал популярность и был избран на должность первого архонта со специальным поручением выступить посредником между партиями и написать законы, что и было им выполнено.

218 Т. е. персидский царь. Потеря Амфиполя была весьма чувствительным ударом для самолюбия афинян. О факте см. выше § 137.

219 Т. е. в Македонию.

220 Эсхин (II, 31 сл.), наоборот, утверждает, будто подробно доказывал права афинян на Амфиполь.

221 Эсхин (II, 43, 48, ср. 52) говорит, что Демосфен на обратном пути из Македонии просил Эсхина дать возможность ему сделать дополнения к его докладу в Народном собрании.

222 Ср. такую иронию о голосе Эсхина как актера ниже, в § 337 и XVIII, 308.

223 См. выше (прим. 217) приведенный рассказ о выступлении Солона с элегией о Саламине.

224 Элегия в античном смысле – стихотворение, написанное двустишиями, состоящими из гексаметра и пентаметра. Первоначально это были стихотворения по преимуществу воинственного содержания – у Каллина и Тиртея – или политического, как у Солона и Феогнида. В элегиях, как и в ямбах, Солон в ярких красках описывает положение в Афинах перед и после реформы, объясняет значение произведенной им реформы и оправдывает свои действия против нападок с разных сторон. Начала приводимой тут элегии Демосфен не дает, и оно не сохранилось.

225 Имеются в виду знатные.

226 В этом месте рукописи пробел, и стих восстанавливается на основании других мест.

227 Стих восстановлен.

228 Стих восстановлен.

229 Дело идет о городах Фракии и о разорении Фокиды.

230 См. выше § 209.

231 Эсхин своими угрозами хотел поставить Демосфена в такое положение, как будто его обвинение чисто дутое и имеет целью снять с самого себя подозрение, что он сам выступает, как сикофант, если обвиняет своего товарища по посольству.

232 Ср. выше § 33.

233 Фессалийцам принадлежала гегемония лишь над соседними племенами – магнетами, перребами и т. п.

234 Об этом см. ниже § 294, а также IX, 27 и X, 10.

235 «Автохтоны» – дети самой земли, следовательно, не пришлые люди, а местные уроженцы. Это предмет патриотической гордости (ср. Еврипид, фрагм. 360, 8).

236 Ср. подобные предостережения в VI, 33 слл.; IX, 70.

237 Т. е. лишение гражданской чести (ср. IX, 42–44; XV, 32; XVIII, 205).

238 Олинф примыкал сначала к Делосскому морскому союзу, но во время Пелопоннесской войны перешел на сторону спартанцев. Анталкидов мир 387 г. сделал его совсем независимым. К 382 г. относится попытка спартанцев подчинить себе Олинф (Ксенофонт; «Греч. ист.», V, 2–3; Диодор, XV, 21). Цифры, приводимые Демосфеном, по-видимому, несколько преувеличены. Но Диодор говорит только о сухопутных силах. Вскоре, однако, в 379 г. спартанцам удалось снова подчинить Олинф, и от их власти он освободился только в 371 г. – после падения спартанской гегемонии. Вместе с тем был восстановлен союз халкидских городов в составе тридцати двух под главенством Олинфа (Дем., IX, 26).

239 В схолиях у Ксенофонта и у Диодора называются лишь двое: Телевтий, который был убит, и Агесиполь, который умер от болезни; кто третий – неизвестно. Конец войны был вовсе не такой блестящий, как об этом говорит оратор: Олинфу пришлось вступить в союз со Спартой и подчиниться ее власти.

240 Об олинфских предателях Ласфене и Евфикрате см. ниже § 342 и VIII, 40; IX, 66; XVIII, 53 и Диодор, XVI, 53. Как Филипп прикидывался другом олинфян и через своих диверсантов настраивал жителей против афинян – см. VIII, 59 и IX, 11.

241 Число мобилизованных олинфян Диодор (фрагм. XXXII, 2) определяет тоже в 10 тыс. Филохор (фрагм. 132) исчисляет присланную им помощь в 2 тыс. наемников и 30 триер под начальством Харета в 349 г. и 4150 наемников и 18 триер под начальством Харидема и 2300 граждан и 17 триер снова под начальством Харета в 348 г. (см. введение к Олинфской первой, стр. 473). Таким образом, Демосфен допускает явное преувеличение.

242 Текст этого места ненадежен.

243 Об этом случае, относящемся скорее всего приблизительно к 470 г. (другие относят к 457–455 гг.), подробнее Демосфен говорит в IX, 41–46.

244 Площадь афинского Акрополя простирается на 300 м в длину с востока на запад и на 150 м в ширину с юга на север.

245 Это статуя работы Фидия, получившая впоследствии название Афины Промахос (Защитницы). Павсаний (I, 28, 2) говорит, что она сооружена на средства от добычи, взятой у персов при Марафоне.

246 Т. е. персидский царь. Заключение этого, так называемого Каллиева, или Кимонова, мира должно относиться к 449 г. (Геродот, VII, 151; Плутарх, «Кимон», 13; Ликург, «Против Леократа», 41). Впрочем, некоторые из новых историков оспаривают факт заключения этого мира.

247 Хелидонские острова у юго-западного берега Малой Азии (36°8’С, 30°28’В), Кианейские в Черном море перед входом в Боспорский пролив (41°16’С, 29°4’В).

248 Такую же высокую оценку этого мира высказывал Демосфен и ранее – XV, 29.

249 Ср. подобную мысль в XIII, 30.

250 По афинским законам, в случае явного преступления виновный, захваченный на месте преступления, мог быть отведен к Одиннадцати (комиссия по исполнению судебных приговоров) и казнен без суда.

251 По-видимому, это – то самое лицо, против которого направлена XXVII речь Лисия. О нем же упоминают Аристофан (Eccl., 71) и комический поэт Платон (фрагм. 122).

252 Имеется в виду продвижение войска демократической партии из Пирея в Афины в 403 г. и низвержение олигархии Тридцати.

253 Об этом см. выше § 158.

254 Признался во взяточничестве один Филократ (см. § 114, 119 и 245). Демосфен распространяет его признание и на остальных. В случае очевидности важного противогосударственного преступления виновный подлежал немедленному приводу к Одиннадцати (ср. прим. 250).

255 В 403 г. до н. э. О младшем Фрасибуле см. ниже § 290.

256 Около 24 тыс. рублей золотом.

257 По словам схолиаста, здесь имеется в виду стратег Проксен, упомянутый выше § 50, 52, 73, 155. Потомки «тираноубийц» Гармодия и Аристогитона были освобождены от всяких повинностей; ср. об этом речь Демосфена «Против Лептина», XX, 18.

258 Имеется в виду «сколий», т. е. застольная песня, в которой прославлялся подвиг Гармодия и Аристогитона:

Под ветками мирта мечи понесем,

Подобно Гармодью с Аристогитоном…

(См. Арист., «Аф. пол.», пер. С. И. Радцига, 2-е изд., 1937 г., приложения, стр. 185 сл.).

259 См. об этом выше § 199. В других речах Демосфен называет имя этой жрицы – Нина (XXXIX, 2; XL, 9). По-видимому, она казнена за распространение чужеземного культа.

260 В сохранившейся речи Эсхина таких слов нет. Возможно, что Эсхин исключил их при публикации своей речи.

261 См. у Эсхина эти соображения в речи «Против Тимарха» (I, 187) и в ответной речи «О посольстве» (II, 180).

262 Софронисты – специальные должностные лица в возрасте свыше 40 лет, избиравшиеся Советом по одному от каждой из десяти фил для воспитательной работы с эфебами, т. е. молодыми людьми в возрасте 18–20 лет (Арист., «Аф. пол.», 42, 2).

263 Оружие, отобранное у фокидян, было по решению совета амфиктионов разбито и сожжено (ср. выше § 128).

264 Эсхин в своей ответной речи (II, 150–152) возмущается тем, что Демосфен оскорбил его шурина Филона, которого Демосфен в этой речи не упоминает, но упоминает позднее в речи «О венке» (XVIII, 312). Однако сам Эсхин ничего не говорит про Никия и как будто даже избегает этого. Выражение «наемник» содержит и побочный, грязный смысл.

265 Хабрий – известный афинский полководец, который в это время руководил походом в Египет.

266 Киребион (от слова κυρήβια – «мякина от колосьев») – насмешливое прозвище паразитов, вроде «дряни». Эсхин (II, 150) называет его настоящее имя – Эпикрат и признает легкомысленность его поведения.

267 Имеются в виду шествие (κῶµος) и процессия (ποµπή) на празднике Диониса.

268 Поговорка о полном перевороте во всех понятиях; ср. Еврипид, «Медея», 404: «Реки священные вспять потекли».

269 Имеется в виду случай в 351 г., когда в Афинах распространился слух о болезни и даже смерти Филиппа (см. IV, 11).

270 Особая фигура речи – «круг» (κυκλος): фраза начинается и кончается одними и теми же словами: «меня не страшит» – «меня страшит». Горячее рассуждение о нездоровом моральном состоянии Афин ср. IX, 36.

271 Известный финансовый деятель Афин, проводивший политику мира какой бы то ни было ценой. Он оказывал покровительство Эсхину в начале его карьеры. К его партии принадлежал Эсхин и в дальнейшем. Естественно, он и в данном процессе выступал ему на поддержку.

272 Гегесилей, по словам схолиаста, был стратег, посланный в 349 г. на помощь тирану Эретрии, но обманул доверие и привел дело к позорному концу. Ср. V, 5 и XXI, 110.

273 О Фрасибуле см. выше § 280. Через Никерата он был в родстве с Евбулом.

274 Упомянутые тут два процесса, как и процесс о посольстве, принадлежали к числу так называемых «ценимых» (ἀγῶνες τιµητοί), т. е. таких, по которым в законе не было предусмотрено наказание виновному в случае его осуждения и предоставлялось установить это самому суду. В этих случаях после признания виновности ставился новый вопрос о мере взыскания, причем обе стороны должны были вносить свои предложения. Ср. Введение, стр. 603.

275 Аристофонт из Азении – политический деятель, противник Евбула (VIII, 30; XVIII, 70, 75, 162; Дидим, De Demosthene, VIII, 63), в течение долгого времени был представителем фиванской партии. Он выступил обвинителем Филоника, одного из сторонников Евбула, и был поддержан тогда Эсхином, который, таким образом, оказывался сторонником Аристофонта и противником Евбула (ср. XVIII, 162; Эсхин, III, 139).

276 О зрелищных деньгах.

277 Мерокл известен как противник Македонии и был в числе деятелей, выдачи которых впоследствии требовал Александр (Арриан, Ан. I, 10, 4; Плутарх, «Дем.», 13, 23).

278 Кефисофонт из Пеании – сторонник мира 346 г. (XVIII, 21), приятель полководца Харета (Эсхин, II, 73), впоследствии обвиненный в получении денег от Гарпала (Динарх, I, 45).

279 Стол менялы (τράπεζα) – нечто вроде банкирской конторы, в которой производились разные финансовые операции.

280 Нечто вроде Совета, но характер этого учреждения ближе нам неизвестен. Перилл упоминается как предатель – XVIII, 48 и 295. Птеодор оказывается его сообщником – XVIII, 295.

281 Поговорка (ετυρευε) в смысле затевать что-нибудь недоброе, ср. наше «заваривать кашу».

282 Каллистрат из Афидны – весьма влиятельный политический деятель и блестящий оратор в период 391–362 гг., потом был изгнан, а в 360 г. даже приговорен к смерти (ср. XVIII, 219). Об Аристофонте см. выше, прим. 275. Диофант из Сфетта упомянут в 86 и 198 (прим. 68).

283 Здесь имеются в виду прорицания весьма древнего оракула Зевса в Додоне, упоминаемого еще в «Илиаде», XVI, 233–235 и в «Одиссее», XIV, 327 сл., XIX, 296 сл. Диона – местное божество, занимавшее место рядом с Зевсом. У Гомера («Ил.», V, 370) она называется матерью Афродиты.

284 В подлиннике нарочитое созвучие: ἐχϑρότατον χαὶ φοβερώτατον, вместо обычной формы ἔχϑιστον.

285 Здесь оратор повторяет мысль, высказанную в начале речи в § 9–11.

286 О нем выше § 10.

287 Ср. эти мысли в VIII, 5.

288 Оратор обращается к воспоминаниям из прошлой истории Афин: в 490 г., когда персы высадились близ Марафона, афиняне по настоянию Мильтиада немедленно выступили против них и не стали дожидаться прибытия на помощь им спартанцев; в 480 г. при вторжении персов в Аттику афиняне, по плану Фемистокла, эвакуировали город и стали готовиться к битве на море.

289 Аглавра – дочь мифического царя Аттики Кекропа. С сестрами Герсой и Пандросой она была воспитательницей сына Земли Эрихфония, который почитался как родоначальник афинян. В храме Аглавры (в северной части афинского Акрополя) афинские эфебы, вступая в состав граждан, приносили гражданскую присягу. Текст ее см.: Арист., «Аф. пол.», изд. 2, М., 1937, стр. 217.

290 Аластор в греч. мифологии – дух проклятия. Македонские цари претендовали на греческое происхождение – от Геракла. В противоположность этому Демосфен старается показать их варварами (ср. III, 17, 24; IX, 31).

291 По-видимому, Атрестид был начальником отряда наемников, происходившим из Мантинеи (в Аркадии). О нем упоминает Афиней X, 10, р. 417 А, со слов какого-то комического поэта.

292 Т. е. и сами судьи, и собравшаяся на разбирательство дела публика.

293 У древних был такой обычай: подсудимые, желая разжалобить судей, приводили детей и родственников, которые своим опечаленным видом и слезами должны были растрогать судей. Эсхин, как видно из его речи (II, 179), действительно прибегал к этому средству.

294 См. выше § 48, 55, 87.

295 У трибуны ставили для голосования судей две урны (Ликург, «Против Леократа», 149).

296 Ср. выше § 15 сл. Эсхин возражает против этого (II, 23 и 152).

297 Ср. выше § 307.

298 В случае осуждения Эсхина ему грозило лишение гражданской чести – атимия (см. введение к данной речи и прим. 237).

299 Об этом см. выше § 145.

300 См. выше § 225.

301 См. выше § 249.

302 Об этом Демосфен упоминал в II, 16.

303 Ср. выше § 12, 18, 24, 246 и в V, 6 сл. и XVIII, 21.

304 Это письмо упомянуто выше в § 40.

305 Фессалийцы были устранены из амфиктионии фокидянами. См. V, 20–23 и VI, 14, 22.

306 Это было в 352 г.; ср. выше § 84 и IV, 17.

307 См. выше § 148.

308 Эсхин (II, 37) утверждает, будто сам Демосфен ранее говорил, что триеры не были готовы к выступлению.

309 Об этом выше § 51.

310 Слова эти передаются от лица Филиппа.

311 Филипп для противодействия афинянам устраивал в разных местах тирании – в Эретрии и в Орее на острове Эвбее (ср. VIII, 36).

312 Герест – город в южной оконечности Эвбеи. Об интригах Филиппа против Мегар см. § 295 и 334.

313 Дрим и Панакт – пограничные местечки между Аттикой и Беотией. О походе Филиппа в это место в 343 г. Демосфен упоминает в речи «Против Конона» (LIV, 3).

314 Разумеются фокидяне. Для возмещения денег, захваченных при начале так называемой Священной войны, уцелевшие и расселенные по разным местам фокидяне обязаны были ежегодно вносить по 50 талантов (около 120 000 рублей золотом). Упоминание об этих деньгах рассматривается как отказ от исполнения своей обязанности.

315 Принятая в Дельфах казнь святотатцев.

316 Право в первую очередь вопрошать оракул (προµαντεία) – почетная привилегия некоторых государств. До 346 г. она принадлежала афинянам, фессалийцам и спартанцам. Но вследствие интриг Филиппа у них было отнято это право, и он присвоил его себе.

317 Содержание на общественный счет в Пританее давалось высшим должностным лицам, архонтам, пританам, некоторым жрецам и людям, оказавшим государству особенно важные услуги, в том числе потомкам Гармодия и Аристогитона (ср. прим. 257).

318 Об этих подарках см. выше § 145 и 314.

319 Гегесипп – один из представителей патриотической партии и сподвижник Демосфена: ему, по-видимому, принадлежит речь «О Галоннесе» (VII). В конце 344 г. он был отправлен к Филиппу с ответом на посольство Пифона Византийского, о котором см. VII, 20–23 и XVIII, 136.

320 Из речи «Против Неэры» (LIX, 26 сл.) видно, что поэт Ксеноклид был лишен гражданских прав и после этого, вероятно, пытался поселиться в Македонии. Во время процесса Эсхина он получил, очевидно, возможность вернуться в Афины.

321 Харет – один из афинских стратегов, действовавших против Филиппа, – см. VIII, 30. Около времени данного процесса против Харета много раз поднимались процессы за нецелесообразное растрачивание средств (Эсхин, II, 71; Аристотель, «Риторика», 1, 15, р. 1376а 10; III, 10, р. 1411а 7; 11, р. 1418а 32).

322 Ср. выше 111 сл.

323 Гал – город в Фессалии, который Филипп отдал фарсальцам (ср. XI, 1). См. выше § 163, прим. 121.

324 О перечисляемых тут событиях см. выше § 83, 87, 156, 204, 326 и в речах V, VIII, IX и XVIII.

325 О попытках Эсхина запутать в свое дело и Демосфена см. 202–213.

326 Неудовлетворительность условий Филократова мира признавал не только Демосфен (ср. выше § 150), но даже и сторонник Македонии Исократ в речи «Филипп» (V).

327 Ср. выше § 104–111. Похвала Филиппу у Эсхина в речи «Против Тимарха», I, 169.

328 Трагедии на известный мифологический сюжет о том, как Атрей в споре из-за престола с братом своим Фиестом угостил его мясом его собственных детей. На эту тему были трагедии у Софокла, Еврипида и других, сохранилась же только трагедия римского писателя Сенеки I в. н. э. О неудачах Эсхина в качестве актера см. выше § 200 и 247 (прим. 89), особенно много – в речи «О венке», XVIII, 262 и 265.

329 Выражение напоминает гомеровское в «Илиаде» I, 2: «тысячи бедствий содеял».

330 Образ из морской техники «ουδὲν ὑπεστειλάµην», т. е. не делал никаких уступок, ни перед чем не останавливался.

331 Ср. об этом же XVIII, 277.

332 Это относится к самому Демосфену; ср. выше § 169 сл., 230.

333 Намек на присягу судей.

Примечания

1

Текст подлинника взят по английскому изданию Бетчера (Demosthenis orationes. Recognovit brevique adnotatione critica instruxit S. H. Butcher, t. I, Oxonii 1903). Однако в отдельных местах допущены отступления от этой редакции, главным образом в пользу данных наиболее авторитетной рукописи – Парижской S начала X в. Некоторые дополнения по более пространной редакции, сохранившейся в других рукописях, особенно в «Третьей речи против Филиппа» (IX), отмечены звездочками (**).

2

Здесь и далее в тексте даются ссылки с указанием речи и параграфа.

3

Текст печатается по изданию 1954 г. В тот период приблизительная стоимость хлеба составляла 1 р. 30 коп., 1 л. молока – 5 р., автомобиля «Победа» – 16 000 р.

4

Сочинения некоторых писателей, кроме обычного цитирования по книгам, главам и параграфам, для большей точности цитируются еще по страницам, разделам и строкам какого-нибудь образцового издания, как например, Аристотель, «Политика», V, 4, 6, p(agina=страница) 1305 а 32; Платон, «Государство», IX, 5, p(agina) 578 E; Афиней (единственное сочинение: «Пирующие софисты»), VI, p(agina) 249 С.

5

См. сноску 3.

Content

Демосфен
Избранные речи

I Олинфская первая

Введение Либания

Речь

II Олинфская вторая

Введение Либания

Речь

III Олинфская третья

Введение Либания

Речь

IV Первая речь против Филиппа

Введение Либания

Речь

V О мире

Введение Либания

Речь

VI Вторая речь против Филиппа

Введение Либания

Речь

VII О Галоннесе

(Речь Гегесиппа) Введение Либания

Речь

VIII О делах в Херсонесе

Введение Либания

Речь

IX Третья речь против Филиппа

Введение Либания

Речь

X Четвертая речь против Филиппа

Введение Либания

Речь

XI В ответ на письмо Филиппа

Введение Либания

Речь

XII Письмо Филиппа

XIII О распределении средств

Введение Либания

Речь

XIV. О симмориях

Введение Либания

Речь

XV. О свободе родосцев

Введение Либания

Речь

XVI. За мегалопольцев

Введение Либания

Речь

XVII. О договоре с Александром

Введение Либания

Речь

XVIII. За Ктесифонта о венке

Введение Либания

Другое введение3

Речь

XIX О преступном посольстве

Введение Либания

Другое введение

Речь

Примечания

Примечания