Юрий Григорьевич Корчевский

Взлет разрешаю!

© Юрий Корчевский, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава 1. Утрата иллюзий

Сбылась мечта Павла. Позади экзамены, в том числе по физподготовке, на которой срезались многие. И вот он уже зачислен курсантом в военное летное училище. Схлынуло напряжение и волнение приемных недель, впервые спал спокойно и безмятежно. Утром всех разбудил крик дневального:

– Рота! Подъем!

Вскочил, как и все, бегом в туалет и умывальник. Но что-то вокруг изменилось. Мебель допотопная и стоит не так, а на дневальном форма устаревшая, какую в кино видел. Гимнастерка без погон, петлицы. А больше всего поразило знамя и часовой возле него в конце коридора. Знамя красное, с серпом и молотом, а часовой с винтовкой-трехлинейкой. Настоящий шок испытал на построении, когда командир объявил развод на хозяйственные работы и дату. Павлу показалось – ослышался. Но все курсанты стоят со спокойными лицами. Хотелось переспросить, но дождался окончания и команды «Разойдись!». Поинтересовался у соседа:

– Какое сегодня число?

– Шестнадцатое июля.

– А год?

Парень засмеялся.

– Перегрелся на экзаменах? Тридцать восьмой! Как и вчера.

Павел попал на хозяйственные работы – красить забор. Там перезнакомился со своим учебным взводом. Думал, что попозже разберется, что произошло? Год в самом деле оказался тридцать восьмым и сотовых телефонов нет, как и телевизоров. Но было главное – самолеты. И если нет возможности выбирать время, в котором живешь, его надо принять как данность. Даже интересно было. Страна пела и он пел.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца пламенный мотор!

У курсантов форма красивая, темно-синяя, петлицы голубые. В первый же выходной, через месяц после принятия присяги, когда получил увольнительную, сразу в город, к фотографу. Себе на память в альбом, как делали многие. И девушке бы послал, если б была. Парни с курса постарше сказали, что познакомиться не проблема. И познакомиться хотят, и замуж выйти. За красного командира – это почетно, престижно. Курсанты в хорошей физической форме, а у командиров и жалованье приличное, и перспективы роста.

Учился не за страх, а за совесть. Курсанты вечером в клуб, кино смотреть с Любовью Орловой в главной роли, а он в класс либо на тренажер. Командиры и инструкторы примечали настойчивость Павла, жажду знаний. Два года пролетели быстро, и вот уже выпускной вечер, первое звание и кубик в петлицу.

После тридцать девятого года, освобождения Западной Украины и Белоруссии, согласно договору с Германией, границы СССР передвинулись на сто-двести-триста километров. Соответственно и воинские части передислоцировались ближе к границе. Однако промашка вышла. Укрепрайон по старой границе разорили – сняли вооружение, вывезли запасы боеприпасов и продовольствия. А новый укрепрайон создать не успели. Да и не торопились особо. Ведь сам товарищ Сталин сказал, что воевать будем на чужой территории и малой кровью.

«Если завтра в поход, если черная сила нагрянет…» Шашки наголо и вперед, красные кавалеристы! Даже перед самым началом войны кавалерия в Красной армии считалась современным родом войск, хотя в Германии в фаворе танковые и механизированные войска и тактика другая.

Авиаполк, в который прибыл служить Павел, располагался под Минском. В полку бомбардировщики СБ нескольких модификаций. Самолет в авиаполках пользовался уважением. Как же, в вой не в Испании всего два года назад эти бомбардировщики вылетали на боевые задания без истребительного прикрытия, потому как легко уходили от немецких «хейнкелей» или «испано-сюиз». Однако немцы сделали выводы и выпустили «Мессершмитты-109». Хорошо проявили себя «худые», но война закончилась.

Вилли Мессершмитт выводы сделал из отчетов летчиков, стал усовершенствовать истребитель. В туполевском бюро ограничились установкой двигателей немного большей мощности. Павлу повезло, он получил самую новую модификацию, СБ-2М, с двумя двигателями по 1050 л. с., с верхней стрелковой турелью МВ-2, где был установлен пулемет ШКАС. Калибр винтовочный, но скорострельность высокая. Однако оказалось – ненадежен пулемет и масса секундного залпа мала, потому сбить самолет противника затруднительно. А только выяснилось это уже при боевых вылетах.

Самолет свой, первый в летной карьере, Павел любил. Когда проводил предполетный осмотр, поглаживал детали, разговаривал как с живым. На недостатки внимания не обращал. Кабина тесная, в комбинезоне меховом не развернешься? Так и на солнце пятна есть. Значит – конструкторам есть над чем работать. Зато обшивка гладкая, не гофрированная, как на ТБ-3 или ТБ-7 этого же конструкторского бюро, Анатолия Николаевича Туполева. Все ступени новичка Павел прошел – вывозные полеты, полеты на учебном СБ, единственном в полку, потом на слетанность эскадрильей и звеном. Гордость брала, когда видел перед собой в воздухе всю эскадрилью, все девять бомбардировщиков. Силища!

После выпуска из училища всего месяц минул. В газетах писали – войны с Германией не будет, подписан Пакт о ненападении. Да и то верно, кто же будет везти стратегические товары – пшеницу, лес, сталь вероятному противнику? А то, что такие составы идут через границу, через Брест, Павел видел сам во время полетов. Вот что не нравилось, так это полеты немецких самолетов над нашей территорией. В неделю раз-два случались, на самолетах военно-транспортных, вроде Ю-52 или пассажирских, но без пассажиров. Стрелять по нарушителям было категорически запрещено, нельзя провоцировать немецких друзей. Периодически принудительно сажали с помощью истребителей. Немецкие пилоты заявляли, что заблудились. При этом морды нагло-заносчивые, понятно, что врут. Ясно было – ведут разведку приграничных районов.

Наши летчики понимали, что такие полеты совершаются с целью разведки и рекогносцировки перед наступлением.

Немецкие самолеты и летчиков приходилось возвращать в присутствии немецкого военного атташе.

Суббота 21 июня 1941 года выдалась погожим днем. В городском доме культуры танцы. И военнослужащие готовились – гладили форму, до зеркального блеска чистили сапоги, брились до синевы. И девушки прихорашивались. У большинства туфли парусиновые, белые. Их чистили зубным порошком. Кудри завивали, чтобы прическа, как у Любови Орловой, киноактрисы тех лет. Как раз вышли фильмы «Свинарка и пастух», «Волга-Волга».

Танцы длились до полуночи, потом оркестр перестал играть и ушел. Перезнакомившиеся пары разошлись по улицам, прошли в рощу и к берегу речушки.

В три часа пятнадцать минут небо наполнилось гулом моторов. Самолетов в ночном небе еще не видно, но по звуку – немецкие. На их двигателях стояли турбины для наддува, и звук был характерный. Павел еще удивился, почему самолетов так много? А потом в стороне расположения авиаполка послышались взрывы, показалось пламя. Летчики, техники и прочий персонал полка побежали к аэродрому. Там творится ад кромешный. Горят несколько самолетов, горят ангары, горят и взрываются склады. Самое обидное – самолеты стоят, как на параде, в линейку, без всякой маскировки. И ни одна зенитка не открыла огонь. Был приказ Сталина – огнем на провокации не отвечать!

Вражеские самолеты улетели. Единственная пожарная машина и пожарный расчет пытались тушить очаги пожара.

Летчики прибежали в штаб полка. Ни командир, ни комиссар приказов не получали, были в растерянности, пытались безуспешно дозвониться до штаба округа. Радиосвязи не было, а проводная уже была перерезана группами диверсантов. В первый год войны они создавали много проблем – резали провода связи, убивали командиров, устраивали поджоги, поднимали панику. Кричали «Танки! Немцы окружают!»

Провокаторам верили, потому как одеты были в советскую форму. А это были солдаты батальона «Бранденбург-800», диверсионного подразделения Абвера, знающие русский язык на уровне родного.

Только к полудню в штаб полка примчался мотоциклист с пакетом. В документе был приказ на вылет и указаны цели. Да уже и так было понятно – война! На западе было слышно громыхание, как далекий гром. Это били пушки. Их звук был слышен за два десятка километров. Третья часть самолетов полка были повреждены или уничтожены при бомбардировке. Экипажам самолетов, которые уцелели, раздали полетные карты с указанием целей. Весь полк должен был нанести бомбовый удар по шоссе Минск – Брест. Оружейники подвесили бомбы, топливозаправщики залили полные баки бензина. У экипажей настрой боевой. Сейчас дадут немцам жару, будут бежать! Красная армия всех сильней! Японцы под Халхин-Голом и у озера Хасан получили отпор, притихли.

Взлетали поодиночке, один за одним, над аэродромом выстраивались в круг, собирались поэскадрильно. При взгляде на десятки бомбардировщиков Павла распирала гордость. Полк, в неполном составе, без истребительного прикрытия, направился курсом двести семьдесят, на запад. Впереди виднелись многочисленные дымы. Высота две тысячи метров. Стали видны войска на булыжном шоссе. Танки, машины, тягачи.

Командир снизился, желая разглядеть – немцы на дороге или свои? Нанести бомбовый удар по своим, что может быть хуже? Снизу, от машин, к СБ потянулись огненные трассы. Самолет мгновенно вспыхнул. Из него никто не успел выпрыгнуть с парашютом. Бомбардировщик взорвался, превратившись в огненный шар. Видимо, огонь добрался до бомбоотсека. На всех самолетах стояли радиостанции «Двина». Оставшийся за командира главный штурман полка отдал приказ:

– Бомбить с высоты тысяча метров и сразу возвращаться на свой аэродром! Делай, как я!

Самолет штурмана полка заложил вираж со снижением, высыпал бомбы. Внизу вспыхнули разрывы. Второй самолет заложил вираж. В это время стрелок по внутренней связи докладывает Павлу:

– Командир, вижу неопознанные самолеты!

Павел головой крутить стал. Ага, две четверки, довольно быстро приближаются. Очертания непривычные. У наших И-16 капот мотора большой из-за двигателя воздушного охлаждения. А эти какие-то узкие, худые, как голодные щуки. Сейчас надо избавиться от бомб, с ними самолет неповоротлив, а еще есть опасность взорваться от случайного попадания пули. Павел не стал ждать, свалил самолет в пике, на высоте тысяча метров перевел СБ в горизонтальный полет прямо над шоссе, забитом техникой. Начал сброс бомб, одну за одной, не пачкой. Обернувшись, с удовлетворением отметил, что взрывы точно ложатся на дороге, среди машин и танков.

С земли к его самолету потянулись огненные трассы. Зенитное прикрытие колонн у немцев всегда было сильным, как оказалось позже.

Бомбы сброшены, бомболюки закрыты, начал набор высоты. В наушниках крик бортстрелка:

– Истребители атакуют!

– Не торопись, целься тщательно, как на полигоне.

На полигоне и мишень неподвижна, и пулемет со стрелком. А сейчас в восходящих потоках воздуха и бомбардировщик покачивается и истребители, попробуй – попади! Да что истребителю, у которого летчика спереди защищает бронестекло и мотор, снизу бронированная чаша сиденья, сзади бронеспинка, пули винтовочного калибра? Во время Второй мировой войны большинство самолетов было сбито авиационными и зенитными пушками.

Сзади, со стороны турельной установки, послышались пулеметные очереди. Сначала короткие, потом длинные. Похоже, дело серьезное. Павел обернулся. Оба истребителя висят в ста метрах за хвостом, ведущий открыл огонь. СБ бронирования не имеет.

Первая очередь пришлась по правой плоскости, вторая по турели стрелка. Голова воздушного стрелка исчезла. Убит? Ранен?

Еще очередь, на этот раз пушечная, по левому мотору. Сразу черный дым повалил, но огня не видно. Павел перекрыл бензокран, включил систему пожаротушения. Дым перестал идти. Винт левого мотора остановился, странно было видеть его в полете в неподвижном состоянии.

Павел запросил штурмана:

– Сколько до аэродрома?

– Полсотни пять.

Если второй мотор не повредят, на одном дотянуть можно. Еще очередь из истребителя, на этот раз по хвостовому оперению пришлась, какие-то куски обшивки полетели.

Навстречу промчались два наших «ишака», как летчики называли И-16. В руках опытного пилота они еще могли противостоять «мессерам» модификаций В, Г.

Сразу схватка завязалась. На дорогах внизу не видно никаких воинских частей. Павел удивился. А где линия обороны? Где подходящие из тыла резервы? Понятно, что немцы напали вероломно, без объявления войны. Надо объявить мобилизацию, выдвинуть из ближнего расположения кадровые части – танки, артиллерию, пехоту. Во время полетов он сам видел танковый полк с новейшими Т-34. Не знал в тот момент, что немцы разбомбили танкохранилища.

Танки стоят без солярки и боеприпасов. И, когда немцы подойдут близко, часть танков утащат дальше в тыл тракторами, а часть взорвут. Сказывалась еще неразбериха с топливом. Все танки РККА работали на бензине, только Т-34 и КВ на солярке, а тягачи и трактора на лигроине. К такому разнообразию топлива тыловые службы готовы не были.

Еще подвела картографическая служба, причем вина целиком лежит на Генштабе, на принятой ошибочной доктрине. Провозглашали, что воевать будем малой кровью, на чужой территории. Вот управление военной картографии напечатало карты сопредельных государств и даже дальше, до Ла-Манша. А своих карт остро не хватало, да и лежали они на складах, которые немцы сожгли в первые же дни войны. Красная армия осталась без карт. Как командиру поставить задачи подчиненным, если направление на цель известно приблизительно, как и дальность и естественные препятствия, вроде рек, балок, которыми изобилуют белорусские земли.

Обороты мотора на максимуме, одна тысяча девятьсот в минуту, за мотором от перегрузки тянется сизый дымок выхлопа. Самолет слушается рулей вяло, с запозданием. Штурман командует:

– Влево двадцать и по курсу будет полоса.

Сели, подняв с грунтовой полосы пыль, зарулили на стоянку. Подбежали техник, моторист, оружейник. Первым делом через нижний люк вытащили тело убитого воздушного стрелка. Павел первый раз видел тело убитого человека, причем хорошо знакомого, члена экипажа. Было и страшно и нелепо. Недавно говорили с ним – и вот он убит. Молодой, планы строил на жизнь, должен был демобилизоваться по осени.

Потом с техником начали осмотр самолета. Техник мрачнел с каждой минутой.

– Как вы только долетели? Посмотрите, что осталось от хвостового оперения!

Видимо, туда попал снаряд. От горизонтальных рулей какие-то жалкие клочки.

– Дня два-три на ремонт уйдет, – заявил техник.

Павел со штурманом направились в штаб полка, доложили о вылете, выполнении приказа, об убитом стрелке и повреждении самолета. Ждали, пока сядут на аэродроме другие самолеты, топлива оставалось еще на двадцать минут. Но минуты уходили одна за другой, а сел только один самолет. И перед Павлом еще два приземлились. Итого – в полку четыре самолета, два из которых требуют серьезного ремонта. Ночью Павел не мог уснуть, слишком сильно разочарование. Сталин говорил – войны не будет, а она началась. Доктрина была – на чужой территории, а враг топчет нашу землю. Командиры и комиссары утверждали, что наша техника лучшая, а из полка четыре самолета вернулись. Где тогда наши истребители, которые должны были прикрывать бомбардировщики? Много вопросов, а ответов не находил. Горько было на душе. Неужели товарищ Сталин и командиры – Тимошенко, Ворошилов, Буденный – обманывали армию и народ? Да нет, происходит какая-то чудовищная ошибка. Еще день-два и придет из тылов Красная армия и разгромит врага.

Утром встал с тяжелой головой. На совещании командир полка зачитал телефонограмму из штаба округа.

«Нанести бомбовый удар силами полка по колоннам противника».

Годных к полетам самолетов всего два, еще два в ремонте и приведут их в летное состояние не раньше завтрашнего дня. А экипажей три. У Павла убит бортстрелок, у Акиньшина – штурман. Командир приказал бомбить двумя самолетами, потом смена экипажей. Как и вчера, бомбардировщики вылетели без сопровождения истребителей. Не по Уставу, такие вылеты приводили к потерям.

Павел еще не знал, что вчера, 22 июня, на бомбардировку Кенигсберга в полном составе вылетел полк СБ и ни один не вернулся, все были сбиты. В первый день войны на аэродромах и в воздухе немцами были уничтожены 1811 наших самолетов. Часть летчиков погибли, часть попали в плен и только нескольким удалось пробраться к своим. Пруссия, столицей которой был Кенигсберг, всегда была государством воинственным, нападавшим постоянно на соседей – Русь, Литву. И пройти летчику, да просто бойцу Красной армии, по враждебной территории было очень сложно. Жители, заметив человека в чужой униформе, сразу звонили в полицию или гестапо, по следу пускали собаку с поисковой группой, участь пилота была предрешена.

Самолеты подготовились к вылету, дан старт ракетой с командной вышки и оба бомбардировщика взлетели. Павел засек время. При полете на крейсерской скорости топлива хватало на два с половиной часа. Экипажи двух оставшихся на земле самолетов столпились на КП. Рация там работала на прием, экипажам хотелось узнать обстановку. Через четверть часа последовал первый доклад лейтенанта Воронова.

– В квадрате 16–15 вижу колонну войск противника. Атакую!

И всё. Дальше треск и шорохи эфира. Оба самолета на аэродром не вернулись. Состояние оставшихся экипажей удрученное. Авиаполк истаял за двое неполных суток. Если и дальше так пойдет, немец доберется до Москвы. Думать об этом не хотелось.

Настроение в полку унылое. Обслуживающий персонал – техники, прибористы, мотористы, механики, оружейники, топливозаправщики и прочие – в полном составе, а экипажей всего два, как и самолетов, которые еще в ремонте. Фактически полк небоеспособен. О конкретной ситуации не знает даже штаб авиадивизии. Где немцы, какими силами наступают?

К утру закончили ремонт самолета Павла, и сразу приказ командира полка – вылететь на бомбардировку и разведку. Обычно авиаразведка передовой и ближних тылов врага ведется истребителями, а дальних тылов бомбардировщиками, причем оснащенными фотоаппаратурой с хорошим разрешением. На самолете Павла фотоаппаратуры нет, фиксация обнаруженных войск немцев лежит на штурмане, он должен отмечать на полетной карте. Бортстрелка дали из другого экипажа. Это плохо, должна быть слётанность, когда члены экипажа понимают друг друга с полуслова.

Взлетели. В бомбоотсеке четыре бомбы по 250 килограммов, нагрузка полная. От быстрого набора высоты начало закладывать уши, становилось прохладно. Кабина не герметичная, из всех щелей дует. Павел головой беспрестанно вертел, стараясь не пропустить появления вражеских истребителей. Штурман командует:

– Десять влево!

Это команда довернуть десять градусов влево. Через пару минут лёта показалось шоссе. Снизились до пятисот метров. Не хотелось бы сбросить бомбы по ошибке на своих. Не свои внизу, чужие. Видны кресты на танках и бронемашинах. А главное – открыли огонь из пулеметов по самолету. Штурвал на себя, набор высоты и одновременный сброс бомб. Облегченный самолет охотнее набирает высоту. А сзади и внизу разрывы бомб, аккурат по самой дороге, виден черный дым. Серый дым, когда горят хлеба на полях или деревянные дома. А черный, когда горит техника.

Не успели набрать даже двух тысяч метров, как в наушниках крик бортстрелка:

– Вижу немецкие истребители!

И сразу звук выстрелов из ШКАСа. Очереди длинные. Павел забеспокоился. Если так жечь патроны, можно в несколько минут остаться без их запаса. Очереди смолкли и сразу несколько разрывов на мотогондоле правого двигателя. Сразу дым повалил и огонь. Обернулся Павел. За хвостом бомбардировщика два истребителя висят.

Сразу сказался один из недостатков СБ – непротектированные бензобаки. Бронебойно-зажигательные пули истребителя продырявили правый крыльевой бензобак, огонь горящего двигателя поджег бензин и за самолетом потянулся огромный огненный факел. Как-то потушить его или сбить пламя возможности не было. Павел по внутренней связи сразу приказал:

– Приказываю покинуть машину!

Почти сразу потянуло сквозняком. Это штурман открыл люк. Павел обернулся назад. Истребители отстали, ясно уже, что бомбардировщику конец. Но что с бортстрелком? Если он ранен, надо немедленно прыгать.

– Михаил! Отзовись! Если слышишь меня, прыгай!

Павел предупредил бортстрелка по внутренней связи. Дальше тянуть нельзя, высота уже метров восемьсот, надо самому покидать самолет. Выпрыгнул, тут же рванул кольцо, легкий хлопок вытяжного парашютика, потом чувствительный удар подвесной системы. Это раскрылся основной купол.

К сожалению, парашюты в те времена были малоуправляемы. Видел болото, куда его несло, тянул за правые стропы, но все равно угодил в край болота. Вода смягчила удар, сверху накрыло куполом. С трудом выбрался на вязкий берег, лежа отцепил подвесную систему, встал. Вокруг редкий лес, почва влажная, сапоги уходят по щиколотку.

Сориентировался по сторонам света – по мху на деревьях, он всегда с северной стороны. По положению солнца, оно сейчас к югу. Да и пошел на восток. Где-то недалеко должен был быть штурман. Его парашют Павел успел заметить. Но надо хотя бы уйти с болота.

На второй день войны, 23 июня, немцы захватили белорусский город Гродно. Войска 3-й армии РККА с боями отходили, сдали Кобрин, Пружаны, Высокое. Зато на участке Луцк – Броды – Ровно наши механизированные корпуса Западного фронта атаковали первую немецкую танковую группу. Сильно потрепали немцев, остановили наступление, но пять советских мехкорпусов были обескровлены, фактически лишились большей части танков. Правда, танки были уже устаревших конструкций – БТ-5, БТ-7, наследники танка Кристи. Легкие, скоростные, с противопульной броней, с бензиновыми двигателями. Момент важный, ибо в закрытом моторном отсеке пары бензина вспыхивали мгновенно при пробитии бронебойными пулями, или снарядами противотанковых пушек.

Павел точного расположения наших и немецких частей не знал. Да и не было линии фронта в начале войны. Немцы шли вперед по дорогам. Впереди танки, за ними бронетранспортеры с пехотой, машины с пушками на прицепе. И все рвались вперед. Встречая очаги обороны, или обходили, либо уничтожали. Опасаясь окружений и котлов, наши войска тоже отходили. Такая тактика немцев принесла им успех, уже через неделю после начала войны пал Минск. Такую же тактику немцы применяли в Европе, и она приносила отличные результаты. Бронированными колоннами проламывали оборону, в прорыв входила пехота и вперед! За день вермахт продвигался на сто – двести километров, темпы, ранее не виданные.

Павел выбрался на сухую землю. Разулся, вылил болотную воду из сапог. Поколебавшись, разделся донага, отжал белье и комбинезон.

В небе послышался гул моторов. Павел поднял голову. На запад плыли три бомбардировщика ТБ-7. Они устарели еще до начала войны. Тихоходные, с гофрированной обшивкой, неубирающимися шасси, с открытой кабиной пилота. Что огорчило Павла – бомбардировщики шли без прикрытия истребителей. Фактически – обречены! Долго смотрел Павел вверх, пока самолеты не скрылись из вида. Снова пошел на восток. А через полчаса снова гул моторов и треск бортового оружия. Поднял голову – один ТБ-7 возвращается, за ним увиваются два истребителя. Дадут очередь и мимо проскакивают. Какое-то время бомбардировщик шел ровно – не дымил, не видно огня, потом из него стали выпрыгивать фигурки, над ними раскрывались парашюты. И снова «мессеры» делали заход. Едва слышимый треск пушечных очередей, от обшивки гиганта отлетают куски, потом густо повалил черный дым. От самолета отделилась фигура, стала падать. Одна секунда, другая.

– Открывай парашют! – закричал Павел. Как будто пилот мог его услышать.

Все же парашют раскрылся, стал опускаться. По прикидкам, в полукилометре в сторону от Павла. Побежал он к месту приземления. Уже и парашют виден, зацепился за крону высокого дуба. Под ним на стропах болтается пилот.

– Эй! – окликнул его Павел.

А человек не шевелится. Подошел поближе. Лицо пилота в крови, кровь стекает по рукаву комбинезона. Ранен, похоже, серьезно. Надо снять его с дерева. Павел полез на дерево, стал дергать за стропы, срывая их с веток. Сейчас бы пригодился нож, обрезать шелковые стропы. Разорвать их руками нереально. Приходилось забираться выше. Долго мучился, не менее получаса, пока ноги летчика коснулись земли. Потом сам вниз спустился. Хотел расстегнуть подвесную систему, а летчик уже не дышит, умер. Глаза закрыты, не дышит, и кровь перестала течь. Полез в нагрудный карман, достал документы. А они от крови слиплись. Удостоверение командира, партийный билет, аттестаты. В начале войны вылетали с документами, потом приказ вышел, стали сдавать в штаб полка. Все же хотел снять пилота.

Как-то похоронить надо, на карте отметку сделать. Чтобы не был без вести пропавшим, а геройски погибший в бою. А документы в штаб полка сдать. Усмехнулся. Мыслит так, как будто уже в расположение полка вернулся. До него еще добраться надо, что в условиях войны непросто. Он в лесу, свое местоположение знает приблизительно, где враги, а где свои войска, тоже достоверно неизвестно. Кроме того, не далее как вчера контрразведчик, который по штату в каждом полку есть, предупреждал об активизации националистического подполья, о заброске диверсионных групп в наши тылы. То есть передвигаться с оглядкой надо, осторожно.

Послышался невнятный разговор. Сначала Павел хотел крикнуть, позвать на помощь. Потом решил повременить. Отбежал в сторону, залег за куст бузины в высокой траве. К дереву и парашюту на нем вышли несколько красноармейцев. Павел решил – поисковая группа, выслана на помощь пилоту. Уже начал подниматься, как замер. Потому что услышал разговор на немецком.

Один боец говорил другому, показывая на тело пилота. Неужели диверсанты? «Красноармеец» обыскал карман летчика, потом достал из кобуры пилота пистолет. Видимо, находка личного оружия их удовлетворила. По советским законам раненый боец или командир, либо погибший, должен быть доставлен с оружием. Вот и надрывалась на поле боя санитарка, вытаскивая на себе бойца, да еще его винтовку. Утрата оружия была воинским преступлением, за этим следовал трибунал и суровое наказание.

Коли у погибшего пилота пистолет в кобуре, стало быть, никто к нему не успел подойти. А что документов нет, так наверняка в штабе остались.

«Красноармейцы» срезали ножом часть строп, стащили с дерева парашют, бросили его.

Сбитых наших летчиков или своих немцы искали по парашютам, хорошо видимым с воздуха. Район приземления давали летчики авиаразведки. Поэтому наши летчики, приземлившись, старались парашют снять с дерева, либо собрать и спрятать, если приземлялись в поле или на луг. Еще лучше, если сели на оккупированной территории, уложить в парашют камни и притопить в ручье или болоте. Болот, рек и ручьев в лесистой Белоруссии было с избытком. Для немцев, имеющих насыщенную техникой армию – плохо. Танкам, тягачам, автомашинам нужны дороги, да просто поля для движения. Приходилось передвигаться по немногочисленным шоссе, что сдерживало темпы.

«Красноармейцы», оживленно переговариваясь, ушли. Павел перевел дух. Без малого не влип. С виду – обычные воины. Форма, трехлинейки, внешне не отличить. А поторопился бы выйти, либо убитый лежал, либо шагал со связанными руками в плен. По понятиям кадрового военного, плен – самое позорное явление. Подумав о нем, Павел вытащил из кобуры револьвер, осмотрел.

Какие-то полки личным оружием имели пистолеты «ТТ», другие – револьверы Нагана. А танкисты имели только револьверы. Было у начальства танковых войск обязательное требование – экипаж должен отстреливаться из личного оружия через специальные отверстия в броне башен. В бою они закрыты броневыми пробками. В эти отверстия ствол револьвера входил, а пистолета – нет. И почему-то никто из начальства не думал, что пока танкист в танке, револьвер или пистолет ему не нужен. У танка есть и пушка, и как минимум два пулемета – курсовой и спаренный с пушкой в башне.

Появлением странных «красноармейцев» Павел был озадачен, удивлен, даже испуган. И испуг этот не боязнью умереть вызван, а обманом. Форма на них наша, советская. Поверишь глазам и обманешься.

Судя по карте, на которую периодически смотрел на привалах, южнее его маршрута должно идти шоссе Брест – Минск. Но кто на шоссе сейчас? Наши или немцы?

Хотелось есть, да нечего было. В одном из ручьев напился, чтобы обмануть желудок. Ближе к вечеру услышал впереди шум моторов. Спешить не стал, перебежал от дерева к дереву, укрываясь. Впереди открытое пространство. Встал за крайним деревом. Артиллеристы развертывают позиции. Ползают тягачи с пушками на прицепе, бойцы роют окопы и капониры. Издали не видно, какого цвета форма – зеленая, как в Красной армии, или серая, как у вермахта.

Начал присматриваться к тягачам. Похожи на «Комсомолец». Были такие артиллерийские тягачи, видел их несколько раз мельком. Пушки с трехсот метров все похожи. Один из тягачей направился в сторону леса, в кузове несколько солдат. Павел приготовил револьвер. Если немцы, даст бой. Тягач при приближении в самом деле оказался советским, как и бойцы. Пилами и топорами они начали валить деревья, очищать от веток. На оборудование позиций бревна нужны. Тут Павел вышел из-за дерева, подошел. Старший в группе посмотрел подозрительно.

– Ваши документы?

Павел предъявил.

– Летчик я, мой самолет сбили, выбираюсь к своим.

– Считай повезло, выбрался.

– А где я?

Павел достал планшет с картой. Старшина ткнул пальцем. Получалось, Павел находился между Ивацевичами и Слонимом. И до Минска, по ориентировочным прикидкам, полторы сотни километров. Если пешком, то пять-шесть дней пути. Павел приуныл. За это время многое может измениться. У немцев техника и продвигаются они быстро, запросто могут обогнать.

Направление удара 3-й танковой группы вермахта было на Слуцк, южнее Минска. Уже на третий день войны немцы вышли к реке Шара, создав угрозу окружения для наших 3-й и 10-й армий. В этот же день состоялась первая массированная бомбардировка Минска.

Бойцы зацепили тросами бревна, поволокли их к позициям. В тягаче с ними и Павел доехал. После проверки документов командир батареи предложил:

– У меня грузовик за боеприпасами в Столбцы. Может подбросить.

– Буду благодарен.

На дорогах полно машин, повозок. Народ массово эвакуировался. К сожалению, смогли не все. Да и как селянину бросить дом, хозяйство? Свиней и кур гнать невозможно, бросить жалко.

Повезло, в Столбцах, на полевом складе, нашлась машина, идущая мимо аэродрома. Добрался и удивился. Охраны нет, как и людей, техники для обслуживания самолетов. Автостартеры, топливозаправщики, передвижные компрессорные станции, мастерские – где они? В сердце закрался холодок. Наверняка полк вывели для пополнения, он отстал. По военному времени – как дезертир. Ситуацию спас комиссар, приехавший в опустевший штаб на полуторке за оставшимся имуществом – пишущей машинкой, бумагами.

– О! Игнатов! А мы в дивизию сообщение о вас отправили – не вернулись с боевого вылета.

– Вот он я! Жив и здоров, готов к вылетам. Кстати, забрал я документы сбитого летчика с ТБ-7. Жаль, похоронить не успел.

Павел отдал полковому комиссару документы.

– Как прибудем на место, покажешь на карте место приземления.

– Есть!

– А сейчас помогай!

Втроем – водитель, Павел и комиссар, быстро загрузили машину и покинули аэродром. Павел даже не успел спросить – куда передислоцируются? Да все равно, он теперь не один.

Машина приехала на какую-то железнодорожную станцию. На запасных путях стоял эшелон, куда уже погрузились технари. Из пилотов – один Павел. Как оказалось – полк получил приказ убыть на переформирование и получение новой техники в Казань, где работал авиазавод № 22. С конца 1940 года на нем выпускали фронтовые бомбардировщики ПЕ-2 взамен снятых с производства устаревших СБ. ПЕ-2 был одним из самых тиражируемых бомбардировщиков, всего их было выпущено 11 247 штук всех модификаций. На двух моторах М-105, фактически лицензионной копии французского двигателя «Испано-Сюиза 12», развивал 452 км/час. При экипаже в три человека имел дальность полета 1200 км, мог брать от 600 до 1000 кг бомб, имел протектированные сырой резиной бензобаки, оснащен радиостанцией.

Можно сказать, Павлу повезло. Глубокой ночью к составу подошел паровоз и эшелон поехал. Ночь – лучшее прикрытие от атак вражеских бомбардировщиков. До рассвета эшелон успел покинуть Белоруссию.

Постановлением СНК принято постановление о создании Совинформбюро. И на одной из долгих остановок бойцы уже слушали на перроне сообщение, что Финляндия объявила войну СССР. Бойцы возмущались, негодовали. Почти все страны по западной границе СССР от севера – Финляндии и до юга – Болгарии, вступили в войну в союзе с Гитлером. И, судя по началу, война будет тяжелой, кровопролитной.

На остановках стояли подолгу и часто. Паровозы бункеровались углем и водой. Бойцы в это время бегали к станционным зданиям за кипятком. Для пассажиров проходящих поездов всегда были на станциях бесплатно холодная и горячая вода.

Из-за стремительности наступления, а немцы уже на четвертый день взяли Воложин, Сморгонь, Вилейку, неготовности руководства, эвакуации многих предприятий не было. В городах бросали банки с деньгами и ценностями, отделы милиции с бланками паспортов, заводы со станками. На Украине ситуация не намного лучше, кое-какое оборудование и станки успели вывезти. Учитывая, что с оккупацией Украины немцами были потеряны многие оборонные заводы, а главное – опытные специалисты, положение складывалось критическое. Во многом из-за просчетов руководства. Нельзя концентрировать тяжелую промышленность (Запорожский металлургический комбинат или Харьковский танковый завод) так близко к границе.

Пока ехали, Павел размышлял. Все, о чем говорили партийные руководители, чем гордились, оказалось ложью. Красная армия несла тяжелые потери и отступала. Взять авиацию. Где истребители? Почему не было прикрытия бомбардировщиков? Почему Красная армия, имея численный перевес в танках, пушках, авиации – отходит? Для оснащения армии денег не жалели. На парадах народ радовался проходу тяжелых танков Т-35, легких БТ-7, пролету больших ТБ-3 и ТБ-7. Где эти армады?

Обман, блеф, или Павел чего-то не знает? И огромная подмога уже идет из глубины страны к западным рубежам и еще день-два и врага остановят? Иллюзии о могуществе страны таяли, как утренний туман. И не один Павел был озадачен, разочарован, недоумевал. Если и обсуждали между собой, то один на один и шепотком. Потому как «стукачи» в любом подразделении были и полковому контрразведчику исправно доносили все, о чем слышали и видели. В памяти военнослужащих еще свежи были воспоминания о массовых репрессиях 1937–1938-х годов, когда почти всех командиров в звании старше майора или посадили в лагерь по диким, надуманным обвинениям, либо расстреляли. С началом войны, с отступлением Красной армии, из лагерей вернули командарма Г. К. Жукова и многих других.

Эшелон хоть и военный, а до Казани добирались больше двух недель. Хотелось помыться, поесть горячей пищи. При авиазаводе казарма, где расположился полк. В 1941 году завод № 22 в Казани смог выпустить 1122 самолета, московский № 39 303 ПЕ-2 и № 125 в Иркутске 144 самолета. Летчики прибывали для формирования из разных полков и дивизий, с разным уровнем подготовки, налета. С бомбардировщиком ПЕ-2, новинкой, никто знаком не был. Для начала, поскольку инструкций и наставлений не было, водили пилотов по цехам, подводили к стапелям, показывали устройство прямо на собираемом самолете. Потом начались рулежки и пробежки по заводскому аэродрому с инструктором. Инструкторами были заводские летчики, они сидели на месте штурмана. Бомбардировщик был хорош, но и недостатки были.

Инструктор, пока прогревали двигатели, предупредил:

– Штурвал крепче держи, при разбеге аппарат в сторону тянет, норовит развернуть. А при посадке скорость высоковата, поэтому к земле подводи плавненько, иначе «козлит», стойки шасси сломаешь.

Советы дельные и дать их мог только опытный летчик, который не одну сотню часов на данном типе самолета налетал.

Два ознакомительных полета с инструктором Павел совершил. Не без ошибок, но ничего не сломал. Самолет пикирующий, но бомбардировку с пикирования можно осуществить только при наружной подвеске бомб. Таким способом начали пользоваться только после 1943 года в авиаполку Полбина, который сам освоил этот способ и летчиков своих научил. А до того все возможности самолета не использовали в полной мере, бомбежки осуществляли с горизонтального полета. При нем точность попадания ниже. Если по станции железнодорожной или аэродрому вражескому не промахнешься, то в корабль или танк в капонире промажешь. У немцев бомбардировка с пикирования применялась массово на бомбардировщиках Ю-87, и бомбили очень точно, попадали в одиночную пушку в капонире или подавляли дот или дзот. А наши пилоты по старинке воевали, потому как не обучали.

В войну приходилось учиться у противника. Даже тактику перенимали у немцев. В Красной армии по Уставу основная тактическая единица в авиации – звено из трех самолетов. Малоподвижное, особенно с учетом, что почти все истребители начала войны не имели радиосвязи.

А у немцев – пара, два истребителя, ведущий и ведомый. И способы атак разные, результативность выше. И так во всем. Понятно, что немцы воевать начали еще в Испании в 1937 году, сделали выводы, усовершенствовали самолеты, пропустили через Испанию методом ротации большинство пилотов. А в СССР самолеты наши посчитали вполне на уровне, а пилотов, прошедших Испанию – репрессировали, передать боевой опыт было некому.

К любой новой для летчика машине надо привыкнуть, узнать особенности. А для боевой техники еще и вооружение опробовать – отбомбиться на полигоне, пострелять из пулеметов. Пострелять получилось на полигоне, а бомбить – нет. В немалой степени, как понял Павел, из-за боязни начальства, что поднимется паника, дескать – немцы прилетели. А у люфтваффе дальних бомбардировщиков не было. Фюрер делал ставку на войну молниеносную, блицкриг. Для такой войны потребны фронтовые бомбардировщики с небольшим радиусом действия.

Вот и выпускали немецкие авиазаводы Ю-87 и Ю-88, «Хейнкели-111», у всех радиус полета не более тысячи двухсот километров.

За месяц полк укомплектовали до штатной численности. Потом перебазировали на полевой аэродром под Тулу. Самолеты перелетели с одной дозаправкой, а технический персонал и наземная техника – эшелоном. Сводки Совинформбюро, передававшиеся несколько раз в день, слушали обязательно и с напряженным интересом. Но они не радовали. Чаще всего звучало: «Наши войска оставили…» и следовали города, сданные врагу. Радовало даже «На фронтах велись бои местного значения».

Значит – оборонялись наши, стояли насмерть. На Смоленском направлении, а в перспективе на Москву, немцы сосредоточили основные силы. И уже окружили значительную часть наших войск.

Но первого августа 16-я и 20-я армии под командованием К. К. Рокоссовского прорвали фронт окружения, деблокировали окруженных. Однако немцы снова замкнули кольцо и пятого августа разгромили окруженную группировку.

Павел особенно остро воспринимал сводки Совинформбюро, где говорилось о действиях летчиков и нашей авиации. Так, 7 августа летчик Виктор Талалихин совершил ночной таран на подступах к Москве и уничтожил вражеский бомбардировщик. А 8 августа специальная группа первого минно-торпедного полка Балтийского флота под командованием полковника Е. Н. Преображенского, взлетев с острова Сааремаа в составе двенадцати бомбардировщиков ДБ-3, осуществила первую бомбардировку Берлина. Геринг до этого удара хвастливо заявлял, что ни одна бомба не упадет на столицу. На следующий день самолеты восемьдесят первой авиадивизии под командованием легендарного комбрига М. В. Водопьянова повторили налет. Германские газеты напечатали заметки о бомбардировках города англичанами. Никто поверить не мог, что бомбили русские.

Первый вылет на новом для себя самолете Павел совершил под Смоленск. Сначала взлетели бомбардировщики, ближе к линии фронта к ним присоединились истребители, два звена «ишаков». Отбомбиться удалось удачно. На ведущем ПЕ-2 опытный штурман, вывел к цели точно. С ходу нанесли удар по железнодорожной станции, где разгружался эшелон с вражеской техникой. Зенитки немцев вели ожесточенный огонь, но все бомбардировщики вернулись на аэродром. С повреждениями, но ни один «бомбер» не был сбит. В полку, где за два дня сбиты все СБ, такой вылет настоящая радость. Немецкие истребители не успели появиться. С первого захода сбросили бомбогруз, развернулись и на форсаже к линии фронта. После СБ на «пешке» непривычно. Кабина просторнее, штурман рядом, а не в передней кабине.

Павел сел в числе первых, зарулил на стоянку, заглушил моторы. А потом со страхом смотрел, как приземлялись другие. Не рассчитал пилот вертикальную скорость, резковато подвел к земле, следует удар колесами о взлетно-посадочную полосу. Самолет отскакивает, как мячик, на десяток метров, а скорость уже упала и снова удар о землю. «Козел», но меньшей высоты.

Не каждому дано интуицией уловить ту горизонтальную скорость и вертикальное снижение, при котором самолет удается точнехонько притереть к земле. И речь не о букве «Т» в начале полосы, а чтобы стойки шасси не подломить. Тогда ремонт и косые взгляды контрразведчика. А не специально ли боевую технику повредил, чтобы не вылетать на бомбежку, не рисковать. В полете всякое бывало. У моторов моторесурс небольшой, сто моточасов до первого ремонта. А если на форсаже дольше трех минут летишь или не уследил, превысил максимальные две тысячи пятьсот оборотов в минуту, моточасы эти быстро тают. И вот уже контрразведчик у мотористов вынюхивает. А что это моторы масло жрут? Некачественная заводская сборка или пилот недоглядел?

Пилоту в полете надо за обстановкой следить – не видно ли вражеских истребителей? А еще держать строй, следить за состоянием моторов. На левой половине приборной доски указатель высоты, вариометр, показывающий вертикальную скорость, указатель забортной температуры, авиагоризонт и прочие атрибуты. На правой половине приборной доски – приборы по обоим двигателям. Указатели температуры масла, охлаждающей жидкости – летом воды, а зимой антифриза, числа оборотов, давление поддува и прочие. Моторов два, и приборы в двойном комплекте. А еще на доске многочисленные сигнальные лампочки. В общем – скучать некогда. На левом борту ручки управления газом обоих моторов, на правом борту – открытия створок бомболюка и сброса бомб – поочередно или всех разом, залпом. А перед пилотом – штурвал и педали.

В полете без острой необходимости рацией не пользовались, немцы за эфиром следили. Как только на советских радиочастотах засекали переговоры, взлетали истребители. Если у наших истребителей четкие приказы, скажем – сопровождать бомбардировщики, то у немцев многое отдавалось на усмотрение пилотов. Опытным ведущим пар дозволялась «свободная охота», когда летчики сами искали цель для атаки, определяли ее очередность и важность. Например, в начале войны немецкие пилоты гонялись за нашими летчиками на земле, в колоннах отступающих. А все потому, что в ВВС форма была голубой, демаскирующей. После потерь наших летчиков на земле был издан приказ – летному составу перейти на полевую форму армейскую, цвета хаки, зеленую.

Экипаж у Павла новый. С воздушным стрелком понятно, в двух вылетах оба убиты. А штурмана дали другого. Отношения с ним складывались странные. Во-первых, штурман старше по званию, он капитан. А Павел – командир воздушного судна, экипаж подчиняется ему, но по званию он всего лишь младший лейтенант. Вот такая коллизия! С началом войны из летных училищ по ускоренной программе выпускали летчиков в звании сержантов. И получалось, что командиры подчинялись приказам сержантов. Нонсенс, не должно такого быть! Но уже с зимы 1942/43 годов выпускникам военных училищ стали присваивать первое офицерское звание. До 1943 года офицеров не было, как и погон. Были командиры и петлицы.

Во-вторых, штурман старше по возрасту на десять лет, тоже некий барьер. Павел предпочел бы равного себе по возрасту и званию. Но в армии не выбирают. Правда, плюс таки был.

Штурманом капитан Яковлев был отменным. И к цели выводил даже при полетах в условиях облачности и бомбил очень точно, экономно расходуя боеприпасы. Злые языки поговаривали, что Яковлев был до войны штурманом полка, однако водился за ним грешок, любил выпить. А, приняв на грудь, порывался высказать начальству свое мнение. Понизили в должности, а могли и вовсе дело завести и в лучшем случае из ВВС уволить. Да тут война, когда каждый опытный командир на счету.

Павел нашел выход. При людях называл штурмана по званию, а в самолете – по имени-отчеству.

– Сергей Иванович, курс!

Некая дистанция была, отношения ровные.

Сегодняшний вылет был с приказом нанести бомбовый удар по железнодорожному разъезду. По сведениям разведки, на нем разгружался из эшелонов пехотный полк. Стечение обстоятельств удачное. При точном бомбометании можно немцам урон нанести огромный. Когда полк займет позиции – в окопах, траншеях, дотах и дзотах, землянках нанести такие же потери не получится. Несмотря на лето, облачность низкая и моросящий дождь. А стоит набрать три с половиной – четыре тысячи метров, как облака внизу, светит солнце, только легкая болтанка от потоков воздуха. К цели шли по верхней кромке облаков. Стоит появиться вражеским истребителям, штурвал от себя, минус двести метров высоты и вокруг такая облачность, что дальше концов крыльев ничего не видно. Конечно, есть опасность столкнуться с другими бомбардировщиками, но зато «худым» добычи не будет.

К железнодорожному разъезду вышли точно, во многом из-за рельсового пути. Сначала увидели насыпь и рельсы, довернули курс и через пару-тройку минут разъезд. С платформ сгружают грузовики и бронетранспортеры, у пассажирских вагонов солдат полно. Налет советских бомбардировщиков получился неожиданным. Выскочили из-за облаков, один за другим три самолета отбомбились. Бомбы прямо по вагонам попали, потом стрелок рассказывал, у него обзор в стороны и назад хороший.

Немцы даже не успели обстрелять из зенитных автоматов. На пролетах на небольших высотах угловая скорость самолетов велика, расчеты не успевают поворачивать «эрликоны». Были у немцев такие малокалиберные зенитки швейцарского производства. Кстати, закупали эти удачные пушки и другие страны, даже США. Ничего личного, бизнес!

Глава 2. Первая награда

После бомбежки разъезда на место был послан истребитель-разведчик с фотоаппаратурой. Произвел фотосъемку, фото потом смотрело начальство, боевую работу звена ПЕ-2 оценили высоко, экипажи получили благодарность. Награждали в 1941–1942 годах редко, только за заслуги уже вовсе выдающиеся. Верховный главнокомандующий считал, что когда армия отступает, сдает город за городом, героев и наград не будет, недостойны.

На следующий день сильный дождь. К полудню он прекратился, но взлетно-посадочную полосу развезло. Да и не полоса она, укатанная часть поля. У немцев с этим лучше. На поле укладывались перфорированные железные листы, сцеплявшиеся друг с другом. Вода через отверстия уходила, самолеты могли взлетать и садиться в любую погоду. А нашим летчикам приходилось ждать, пока земля высохнет. Все же ПЕ-2 с бомбовой нагрузкой имел взлетный вес семь с половиной тонн, увязал в грязи по самые ступицы колес. Взлететь нереально, самолет вязнул в грязи, не набирал скорости. В такую непогоду сидели по землянкам. Для комиссаров самое время провести политинформацию о текущем моменте, воодушевить на борьбу с врагом. Когда никто из начальства не отвлекал, пилоты изучали район полетов. Не всегда была возможность долго высматривать на местности характерные отметки – изгиб реки, высокую трубу, развилку дорог, да еще сравнивать с картой. Приходилось запоминать, чтобы с одного взгляда понять, где ты находишься. Хорошо, когда штурман толковый.

Для техников, мотористов и прочего аэродромного люда непогода – самое трудовое время. Подремонтировать, отрегулировать, сменить изношенные покрышки, провести регламентные работы, дел всегда хватало с избытком. На некоторых самолетах уже был выработан ресурс двигателей, такие моторы снимали, отправляли на заводы. Моторы отечественного производства, что авиационные, что танковые, ресурс имели небольшой, как правило, 100–120 моточасов. Впрочем, редко какой танк на поле боя выживал долго, как и самолет.

А еще летчики в такую непогоду отсыпались. Обычно вылеты начинались рано, в четыре – пять часов утра, как только встало солнце. В это время воздух спокоен, нет болтанки, отбомбиться можно точно.

Два дня после дождя еще ждали, пока просохнет земля. А немцы уже летали.

Обычно аэродромы бомбардировщиков устраивали километрах в тридцати – сорока от линии фронта. Аэродромы истребителей располагались ближе, в двадцати – двадцати пяти километрах. Ближе нельзя, достанет крупнокалиберная артиллерия врага, а дальше – лишний расход бензина, на истребителях его запас и так невелик, а авиамоторы прожорливы, за полтора часа полета сжигали по триста литров бензина, да еще качественного Б-78.

Пользуясь непогодой, комиссар полка собрал экипажи, чтобы зачитать только что вышедший приказ № 0299. Зачитывал он только то, что касалось бомбардировочной авиации.

За десять боевых вылетов днем или пять ночью каждое лицо из состава экипажа представлялось к правительственной награде и денежной выплате в одну тысячу рублей. За двадцать боевых вылетов днем или десять ночных – каждое лицо из экипажа представлялось к денежной выплате в две тысячи рублей. За тридцать боевых вылетов днем или двадцать ночью каждое лицо экипажа представлялось к званию Героя Советского Союза и трем тысячам рублей денежной премии.

Причем все вылеты должны иметь подтверждение эффективности в виде фотоснимков разрушенных укреплений или мостов, уничтоженной техники.

У истребителей первые три летчика получили звезду Героя уже восьмого июля 1941 года за воздушные тараны – Михаил Жуков, Сергей Здоровцев и Петр Харитонов. Алексей Маресьев получил звезду Героя, сбив одиннадцать самолетов, но из них семь, летая без ног, на протезах. Летчик морской авиации Захар Сорокин получил героя за восемнадцать сбитых самолетов, из них двенадцать, летая на протезах.

Были пункты, в душе повеселившие многих. Так, командир и комиссар эскадрильи бомбардировщиков, которая осуществила сто боевых вылетов и потерявшая не более трех своих самолетов, представлялись к правительственной награде, причем на усмотрение командира воздушной армии. Могли дать «Красную Звезду», а могли и «Красное Знамя». Орден Ленина командиру полка и комиссару, если полк совершил более двухсот пятидесяти вылетов, потеряв при этом не более шести самолетов. Так что были командиры полков, у которых грудь в орденах, но которые сами не вылетали на боевой вылет ни одного раза. Боевые награды не только повышали авторитет воина, но и давали ежемесячные денежные выплаты. Например, Герой Советского Союза получал 50 рублей, за орден Ленина – 25 рублей, за орден Отечественной войны или Красного Знамени – 20 рублей. За другие ордена по 15 рублей, а за медали – 10.

В этом же приказе о поощрениях и наградах последним абзацем шел пункт о наказаниях.

В случае вынужденной посадки с убранным шасси и другие летные происшествия следовало тщательно расследовать, летчиков рассматривать как дезертиров и предавать суду военного трибунала. Пункт у летчиков вызывал неприятие. В здравом уме на исправной машине экипаж не будет садиться на «брюхо», очень велик риск пожара и гибели экипажа.

Деньги за награды невелики. В тылу колхозник получал 150 рублей, инженер 800, шахтер 700, токарь – 500 рублей. В армии денежное и продовольственное, как и вещевое снабжение за счет государства. Деньги можно не тратить. Но многие летчики, техперсонал, пересылали свои аттестаты семьям в тыл. По продуктовым карточкам продукты дешевые, но их мало, жили впроголодь. На базаре можно было купить все, но цены бешеные. Килограмм соленого сала 1500 руб., буханка хлеба в 2 кг 300–400 рублей, килограмм картошки 80–100 рублей, бутылка водки от 300 до 800 рублей, пачка папирос 70–100 рублей.

Денежное довольствие рядового бойца в действующей армии составляло 17 рублей, командира взвода 700 рублей, командира роты 950 рублей, командира батальона 1100 рублей. В гвардейских частях довольствие было выше в полтора раза. Для летчиков были доплаты за уничтоженную вражескую технику. За сбитый истребитель 1000 рублей, за бомбардировщик 2000 рублей, за уничтоженный паровоз 750 рублей. Конечно, воевали за страну, за идею, не ради денег. Но деньги помогали выжить семьям в тылу. И человек служивый чувствовал себя спокойнее.

Как только высохла земля, снова пошли полеты. Немецкая группа армий «Центр» перешла в наступление под Рогачевым. Вылет на бомбардировку эскадрилий, на прикрытие истребители дают, по заверениям командира полка. Взлетели тяжело. Колеса уже в земле не вязли, но грунт проваливался, тяжелогруженый самолет разбегался не триста метров, а все четыреста. Выстроились позвенно, направились в сторону фронта. Ближе к передовой «пешек» встретили Як-1, по тому времени новые. Почти одновременно на замену И-15 «Чайка» и И-16 заводы стали выпускать Як-1, МиГ-1 и ЛаГГ-3. Высотный истребитель ЛаГГ оказался тяжелым. Перед войной авиационное руководство полагало, что бои истребителей будут протекать на больших высотах 6–8 тыс. метров. Для этого на ЛаГГах устанавливали мощные турбокомпрессоры для поддува, кислородное оборудование для летчика. А основные бои истребителей шли на высотах 3,5–4 тыс. метров, и выигрывал бой наиболее легкий и верткий самолет.

Павел в первый раз видел «живьем» Як-1. Внешне понравился. Фюзеляж зализанный, обтекаемый, в отличие от «ишака».

Но истребители – это только половина прикрытия, ибо от зенитного огня с земли прикрыть не может никто. Зашли на цель – шоссе и луг рядом, на котором рассредоточились танки, стали бомбить. С земли по «пешкам» лупят со всех стволов. И зенитные «эрликоны», и ручные пулеметы бронетранспортеров, и зенитные пушки калибром посерьезнее. Их снаряды давали разрывы. Хлопок, во все стороны осколки летят, облако дыма. Павел весь бомбогруз сбросил, развернулся в сторону фронта, штурвал на себя потянул, ручки газа обоих моторов вперед почти до упора перевел, тумблером вторую ступень компрессора включил. Облегченный самолет легко высоту стал набирать. Зенитный огонь позади остался. Штурман по внутренней связи докладывает:

– Вижу впереди, слева десять и ниже триста «пешку». Дымит. Кто-то из нашей эскадрильи.

Павел обороты мотора убавил, штурвал медленно от себя перевел. «Пешка» послушно стала снижаться, терять скорость. Уже виден бортовой номер «019» дымящего самолета. Идет дым серый за хвостом, а огня не видно. На этом самолете Игорь Высоковский пилотом. В казарме при Казанском авиазаводе на соседних койках спали. Павел нажал кнопку на штурвале, включая рацию на передачу:

– Девятнадцатый! Дотянешь?

В наушниках пару минут шипение, треск. Павел даже подумал – не слышит его пилот. Оказалось – думал, оценивал возможности.

– Сомневаюсь.

И в самом деле, бомбардировщик медленно, но верно терял высоту, потом замер винт. Голос воздушного стрелка по внутренней связи:

– Командир, сзади нас догоняют два истребителя. Пока не могу понять – кто?

В сердцах Павел выругался. Если немцы, то добьют «девятнадцатого» и их. Ведь не бросишь однополчанина? Однако истребители приблизились, и Павел увидел красную звезду на вертикальном оперении хвоста ведущего. От сердца отлегло.

– Штурман, сколько до наших?

И тут же ответ:

– Сорок километров.

– Девятнадцатый, до наших сорок километров.

Снова минутная заминка.

– Не дотяну.

На альтиметре восемьсот метров и высота падает. Решение пришло сразу.

– Подбирай площадку впереди и садись. Я следом за тобой. После посадки сразу ко мне бегите. Один в кабину к стрелку-радисту, двое в бомбовый отсек, люки я открою.

У Высоковского вариантов нет. Прохрипел в ответ:

– Понял, выполняю.

У бомбардировщиков и истребителей разные частоты радиостанций. Связаться бы с ведущим, чтобы прикрыл. Да не только от вражеских истребителей, но и от наземных войск. Посадка в ближнем тылу не пройдет незамеченной. Для немцев захватить поврежденный самолет и экипаж – большая удача.

Павел снова по рации Игорю:

– Самолет после посадки подожги, чтобы не достался немцам.

– Сам так думал.

И отключился. Впереди показалась ровная площадка, похоже – луг. «Девятнадцатый» стал снижаться, а Павел заложил вираж. Ему тоже надо приземлиться, а для этого смотреть, какая земля? Не болотистая ли? Высоковский мягко притер «пешку» к земле, дал небольшого «козла» на кочке. Остановился, из самолета сразу выскочил экипаж. Игорь побежал под крыло, потом взобрался на плоскость. Ага, откручивает пробку бензобака. Надо и Павлу садиться. Он предупредил экипаж, стал снижаться, выпустил шасси и тормозные щитки, чтобы скорость погасить. Сел след в след на борозды в траве от «пешки» Высоковского, когда потерял скорость, затормозил, стал разворачиваться. От поврежденной «пешки» в его сторону бегут двое – штурман и бортовой стрелок. Павел рычагом открыл бомболюк. Парни забрались, постучали по дюралевой переборке. Павел люк закрыл. Что Игорь медлит? В это время вспышка, поврежденная «пешка» загорелась, причем мощно. Видимо, Игорь ухитрился облить ее бензином. Вот он и сам бежит. В это время два «яка» открыли огонь из пушек по невидимой цели за деревьями. Пологое пикирование, треск пушек, подъем с разворотом и новая атака. Надо торопиться со взлетом. Игорь уже недалеко. Бортстрелок люк открыл. Игорь влез. Кабина тесная, на одного рассчитана. А тут второй, да в меховом комбинезоне, как медведь. Люк кое-как закрыли. Бортстрелок докладывает:

– Командир, порядок! Можем взлетать!

Павел рычаги управления двигателями вперед до отказа. Взлетный режим с форсажем. Двигатели ревут, разбег! Удержать бы еще самолет на прямой. Сложно, на неровностях и кочках трясет. Павел выбрал как ориентир дерево впереди с расщепленным от удара молнии стволом, держал направление на него. Потом штурвал на себя. Тряска прекратилась, стало быть, колеса шасси уже оторвались от земли. Повернул кран уборки шасси, сразу ощутил, как легче самолет стал набирать высоту. А истребители кого-то атакуют, из-за деревьев черный дым идет. Поднялись немного, стала видна цель для атак – грузовик, несколько трупов солдат возле него, горящий полугусеничный транспортер. Ага, немцев отгоняли! Молодцы. В знак одобрения Павел качнул крылом. А по внутреннему переговорному устройству от бортстрелка, но голосом Игоря:

– Поаккуратнее! Не дрова везешь, мои парни в бомболюке, там держаться не за что!

– Безбилетникам комфорт не положен! – пошутил Павел.

– Штурман, курс!

– Сто десять!

Истребители сопровождали «пешку» Павла до аэродрома, сделали круг, наблюдая посадку, только потом улетели. Молодцы парни, надо командиру полка доложить, пусть свяжется с командиром истребительного полка, поблагодарит.

Павел зарулил на свою стоянку, заглушил моторы, открыл бомболюк. Из самолета, к большому удивлению технического люда, выбрались два экипажа. Игорь к Павлу обниматься.

– Я теперь тебя водкой до гробовой доски поить должен!

– Сочтемся. Считай – побратимы теперь.

Оба экипажа к командиру полка. Во-первых, доложить надо, почему экипаж цел, а самолета нет. Во-вторых, экипаж Павла – как свидетели. Ну и Павел в довершение об истребителях сказал.

– Обязательно свяжусь! – пообещал полковник.

Эпопея на этом не закончилась. Игорь через несколько дней где-то раздобыл бутылку коньяка, еще довоенного выпуска, принес Павлу. А Павел предложил:

– Давай истребителям отдадим!

– Согласен. А как?

Проще всего было сбросить подарок с самолета на аэродром. Но только бутылка разобьется. Машиной ехать далеко, да и кто ее даст на такое мероприятие? Выход предложили техники. Были в авиации «вымпелы». Похожий на снарядную гильзу футляр, закручивающийся из двух половинок. Имел небольшой парашютик, как для осветительной ракеты. Померили, бутылка точно вошла. Двумя экипажами написали записку с благодарностью, подписи поставили. После одного из полетов, когда возвращались на свой аэродром, Павел отклонился немного в сторону, снизился. Бросать вымпел с подарком должен был штурман. У него сдвижная форточка есть. Когда близко командный пункт, возле которого «колбаса» висит, Павел скомандовал:

– Бросай!

А сам набрал высоту, сделал кружок над аэродромом. «Вымпел» подобрали, сразу сбежались любопытные. Дольше оставаться над аэродромом нельзя, можно демаскировать. Улетели на свой аэродром. О сбросе рассказали Игорю Высоковскому. Его экипаж безлошадный, но обещали вскоре дать другой самолет после ремонта.

История имела продолжение. Через неделю над аэродромом очень низко, на бреющем, прошел Як-1. С него сбросили «вымпел», причем прежний, который сбрасывали бомберы. Павел его опознал по характерной царапине на торце. Открыли, а там кусок соленого сала и записка.

«Будем бить фашистских гадов дружно!»

Сало на фронте – редкость. Кормили сносно – суп, макароны по-флотски или гуляш, чай. Но хотелось чего-нибудь из прошлой, гражданской жизни. Сала, пирожок, компот.

Сало торжественно съели за ужином. Каждому досталось по маленькому кусочку. Но у некоторых слезы на глаза наворачивались, вспомнили довоенную жизнь, посиделки с родней на праздники. Хорошая жизнь была, верили в светлое будущее. А сейчас тяжелая война и по ночам многих гложут сомнения – устоим ли? Потому как немец все продвигался вперед. И в сводках Совинформбюро появлялись упоминания о новых сданных врагу городах, о появлении новых направлений – Рогачевского, Гомельского. О своих сомнениях не говорили никому, чтобы не обвинили в малодушии, неверии в Красную армию.

Очень неожиданно на утреннем построении экипажу Павла вручили медали «За отвагу», никто не ожидал. Вручал командир полка, а пламенную речь о взаимовыручке, о боевом братстве сказал комиссар. Наградить медалями было в компетенции командира дивизии. Командир воздушной армии был вправе наградить уже орденом Красной Звезды. «Красное Знамя» уже уровень командующего фронтом. А все, что выше по статусу – орден Ленина, звезда Героя – уже президиум Верховного Совета. Только в сорок первом редко кто мог похвастать наградами. Ими гордились, подписывались «орденоносец Иванов». Медаль «За отвагу» в армейской среде была уважаема, ценилась выше, чем «За боевые заслуги» или по случаю юбилея РККА.

В полку это было первое награждение. Бегал фотограф, делал фото для дивизионной многотиражки. Павел стеснялся, полагая – на его месте каждый поступил так же.

А собратья по оружию намекали – такое событие обмыть надо, отметить. Пришлось идти к старшине хозяйственного взвода.

– Михалыч, небольшое застолье организовать надо по случаю награды.

– Покажи!

Старшина разглядывал медаль с обеих сторон, разве что на зуб не попробовал.

– На сколько персон?

Павел прикинул – для экипажей хотя бы своей эскадрильи.

– На тридцать.

Старшина поскреб затылок.

– Это пятнадцать пол-литр. Цену бутылки знаешь? А еще закуска. Это хорошо, что август. У местных огурчики-помидорчики на закуску можно подешевле купить. Думаю – еще рыбки вяленой или сушеной, да по мелочи. Тысяч пять надо, не меньше.

В основном деньги шли на аттестат, мало кто имел наличные. Но через начальника финансовой части, в армии сокращенно – начфин, удалось такую сумму получить бумажными деньгами, красненькими тридцатками. Старшина развернул бурную деятельность, и уже следующим вечером эскадрилья, а вместе с ней командир полка и комиссар, главный штурман и главный инженер, все начальство полковое отмечали награжденных. Начальники сказали первый тост – за Победу, за Сталина, за Красную армию – и удалились.

Вечер удался на славу. Немного выпили, закусили, старшина принес патефон, послушали пластинки. Потанцевать бы, да не с кем, в полку одна женщина, военврач, но от участия в вечернике она отказалась.

Авторитет Павла заметно вырос. Как обратная сторона медали, ему стали поручать задания рискованные, на грани. И первое из таких – найти в лесу дивизию генерала И. В. Болдина. Она пробивалась из-под Гродно уже сорок пять дней на соединение со своими. Остался рывок на один бросок, а боеприпасов нет. Что без патронов боец? Мишень для вражеского пулеметчика.

Вот и получил Павел приказ – найти «Лесную дивизию», как прозвали ее в штабах, и сбросить боеприпасы в специальных контейнерах. С виду они как длинные брезентовые мешки. Местоположение дивизии известно ориентировочно. Где она в реальности – не известно. Конечно, лучше бы с этой задачей справился самолет У-2. Но у него для этой задачи не хватало дальности полета и грузоподъемность мала, три-четыре ящика винтовочных патронов. Даже для неполной дивизии, потрепанной в боях, это по одному-два патрона на бойца.

Значительно лучший вариант – грузовой «Дуглас» С-47, впоследствии их стали выпускать в СССР по лицензии под обозначением Ли-2. Груза берет больше, для посадки площадка нужна, оборонительного вооружения нет. Позже стали устанавливать пулеметную турель сверху фюзеляжа.

Да и где его искать, если помощь срочно нужна. Рация вчера вышла в эфир, генерал попросил помощи в боеприпасах, после этого рация в эфир не выходила. То ли батареи сели, то ли разбило ее осколком, а может, генерал запретил выходить в эфир, опасаясь, что немцы запеленгуют и бросят на дивизию пехоту, карателей, танки.

Получив задание, Павел уединился со штурманом.

– Последний раз рация выходила в эфир вот здесь.

Павел ткнул в предполагаемый район карандашом.

– Думаю, дивизия смогла уйти километров за двадцать. У них раненые в обозе, не исключено – пушки на конной тяге. Быстро идти не смогут.

– Тогда обведем овал. Не круг, потому что они к Смоленску идут. И, вероятнее всего, лесными дорогами. Идти по лесу невозможно, сам видел, какие там леса. Танк нужен деревья валить. Так что искать надо здесь, здесь и здесь.

Яковлев высказал то, о чем думал Павел. Мнения совпали. Пока шло обсуждение, в бомболюк и на наружную подвеску подвесили контейнеры. С небольших высот, до 10–15 метров, их можно было сбрасывать без парашюта. Напоминали мешки для десантников, только большего размера.

Моторы уже прогреты, взлетели. Линию фронта пересекли на высоте четыре тысячи метров и сразу снижение до восьмисот. И уже в предполагаемом районе снизились до двухсот метров. Опасно, на такой высоте даже ручной пулемет может причинить серьезные повреждения, а то и сбить. У «пешки» из брони только чашки сидений. Начали ходить над лесом галсами. И вдруг штурман кричит:

– Вижу красноармейцев! Развернись, пройди еще раз!

Павел развернул самолет. Лесная дорога промелькнула стремительно. Еще разворот, уже на девяносто градусов, вдоль дороги. Наши! Форма зеленая, обоз, двуколки санитарные. Штурман просит:

– Еще заход вдоль дороги, но немного сбоку, чтобы контейнерами никого не зацепить.

Разворот, Павел снизился до предела, воздушный поток пригибал верхушки деревьев.

– Сброс!

Штурман в первую очередь сбросил два контейнера с наружной подвески. Еще заход. Открыты створки бомболюка. Один за одним на землю полетели еще четыре контейнера. Кроны деревьев смягчили удар. Всё! Облегченный самолет легко набрал высоту. Штурман на карте карандашом сделал отметку точки сброса. Прорыв намечен на завтра, и тогда станет известно, удачно ли произошел сброс и попал ли к бойцам генерала Болдина? В лесах ныне окруженцев много, но патроны попали к своим, судя по форме. У экипажа настроение приподнятое, задание выполнено. Павел набрал высоту в три тысячи. На такой стрелковое оружие с земли уже не достанет, и кислородные маски надевать не надо. Да и моторам воздуха хватает. На пяти тысячах без кислородной маски уже плохо, одышка. И на двигателях приходилось включать вторую скорость компрессора, иначе моторы не выдавали мощность и скорость.

Погода ясная, солнечная, видимость, как говорят летчики – «миллион на миллион». Это дальность имеется в виду.

И, как всегда неожиданно, доклад бортстрелка:

– Командир, наблюдаю сзади двух «худых», догоняют.

У «мессера» скорость выше, чем у «пешки», километров на сто пятьдесят, а то и двести, в зависимости от модификации. Оторваться, даже на форсаже, не получится. И на пикировании тоже, летчики на «худых» использовали пикирование при воздушных боях с советскими истребителями, чтобы оторваться. На пикировании скорость может превышать максимальную для горизонтального полета. Немецкие истребители переносили пикирование легко, потому как обшивка фюзеляжа и крыльев из алюминия. А у наших истребителей обшивка из фанеры, а поверх нее ткань, перкаль, сверху покрыта лаком для влагоустойчивости. Получалось дешево, но тяжело и ненадежно. При превышении скорости ткань, а зачастую и фанеру с плоскостей срывало, что приводило к катастрофам.

Мысль о пикировании привела к неожиданному решению.

– Штурман, стрелок, наблюдайте за «худыми». Как только будут готовы открыть огонь, дайте знать.

Для поражения противника истребитель должен подойти на близкую дистанцию, чаще всего это сто метров, уравнять свою скорость со скоростью жертвы, поймать цель в прицел, уже потом открывать стрельбу. На подготовку у опытного летчика уходит до тридцати секунд, другой и минуту будет готовиться.

Павел потянул рукоятку перезаряжания курсовых пулеметов. Их два, неподвижных, в отличие от турельной установки бортстрелка. Один пулемет – ШКАС, винтовочного калибра, скорострельный, но капризный, ненадежный. Второй пулемет крупнокалиберный – УБ. На него у Павла надежда.

В наушниках зашипело, бортстрелок просипел:

– Немец уже стреляет.

Рядом с фюзеляжем пронеслась длинная трасса. Сейчас летчик подправит наводку. Павел совсем немного повернул штурвал вправо, двинул вперед левую ногу на педалях. «Пешка» начала скользить вправо, совсем немного, но уходя из-под огня. А потом сделал то, что немец не ожидал. Дернул рычаг, выпуская тормозные щитки. На ПЕ-2 они использовались при бомбардировке с пикирования. Создавали значительное сопротивление воздушному потоку, не давая самолету разгоняться. Подобно тормозам на автомобиле.

Немец увидел, что резко догоняет бомбардировщик. Чтобы уйти от столкновения, взял ручку на себя. На истребителе тормозить невозможно. «Худой» проскочил вперед «пешки», с небольшим превышением по высоте. Как раз этого момента ждал Павел. Штурвал на себя, приподнял нос «пешки», поймал «худого» в прицел и нажал гашетку. От «мессера» полетели куски обшивки, почти сразу появился дым. Истребитель беспорядочно стал падать. Павел провожал его взглядом. Из «мессера» выпрыгнул летчик, раскрылся купол парашюта. И только сейчас Павел вспомнил о втором истребителе. Начал крутить головой – не видно.

– Стрелок! Где второй «худой»?

– Заложил вираж с переворотом и ушел.

Ничего себе! Немец имел все шансы подобраться и дать пушечную очередь в упор, сбить. Но ведущего сбили, и ведомый не рискнул.

– Командир! Здорово ты фрица подловил, повезло!

Везет тем, кто сам стремится к победе. Павел убрал тормозные щитки. Надо будет парням рассказать, может – поможет когда-нибудь. Заложил вираж, почти поставив самолет на левое крыло, проводил взглядом парашют с немецким летчиком. Истребитель уже упал, горел на земле.

Приземлились на аэродроме с отличным настроением. Задание выполнено, а сверх того – сбит «мессершмитт». Вот только засчитают ли победу? Для этого нужны свидетельства или других экипажей или наземных войск. Немец был сбит над оккупированной территорией, и наши войска подтвердить победу не смогут. И других советских самолетов поблизости не наблюдалось. Все же в штабе доложил о воздушном бое и победе. Вдруг найдется свидетель? И он нашелся. Артиллерийский корректировщик, сидевший на заводской трубе с биноклем, видел падающий самолет и парашют.

Рапорт по начальству подал. Сбитый самолет за экипажем записали. А механик, раздобыв красной краски, нарисовал на борту маленькую звездочку. Так делали в истребительных полках и очень редко в бомбардировочных, когда бортстрелку удавалось сбить вражеский истребитель. Чаще бывало наоборот. Истребитель в первую очередь пытался убить стрелка, стреляя по турели, по задней кабине. А уже потом спокойно расстреливать бомбардировщик или штурмовик. Первые месяцы войны штурмовики Ил-2 несли большие потери из-за отсутствия бортового стрелка. И не зря штурмовикам давали Героя за десять боевых вылетов. Только один летчик Ил-2 Николай Карабулин получил в 1941 году высокую награду. Конструктор Ильюшин первоначально имел в проекте и на опытном самолете бортстрелка. Потом в серийном производстве ее убрали, так как самолет недодавал заявленную скорость. Из-за больших потерь самолетов кабину пришлось переделывать, ставить турель, вводить бортстрелка. А в условиях заводского серийного выпуска это сделать непросто.

За сбитого подтвержденного истребителя каждый член экипажа получил по тысяче рублей на счет. Не ради денег воевали, но все равно приятно. Раз в месяц в частях появлялись представители военно-полевого банка. Был такой в действующей армии во время войны. Кому-то перевод родным сделать надо или выдать наличные деньги со счета.

А еще раз в неделю силами банно-прачечного отряда производилась помывка военнослужащих, стирка белья, услуги парикмахера. Дней этих ждали с нетерпением. Помыться горячей водой, да с мылом! В полной мере порадоваться может тот, кто лишен. На помывку каждому бойцу выдавали маленький кусочек хозяйственного мыла и полотенце. Мылись в палатках, рядом стоял специальный автомобиль, греющий воду, в нем же насос для подачи воды.

Почти все члены экипажей имели шелковые шарфики. Не для форсу, а чтобы обмундированием шею до крови не натирать. В полете приходилось постоянно головой вертеть, чтобы успеть заметить противника. В качестве материала для шарфов использовались полосы, нарезанные из списанных парашютов.

Бывали дни, когда один-два вылета. Но бывало, делали по четыре вылета. Приземлялись, кушали. В это время самолет заправляли топливом, снаряжали бомбами и пулеметными лентами. Механики доливали моторное масло и охлаждающую жидкость. Из-за скверной резины сальники и уплотнители моторов давали течь, моторное масло доливали после каждого вылета. Полчаса, сорок минут и снова на вылет. Такие тяжелые дни случались, когда немцы наступали, надо было их сдержать, выбить технику и личный состав. А наших танков, самолетов – катастрофически не хватало. В сорок первом заводы переезжали на новые места, подальше от фронта, за Урал. Каждый переезд – катастрофа. Мало того что надо приспособить здания под станки. У каждого завода сотни смежников. Один поставщик делает моторы, другой – пушки и пулеметы, третий – покрышки для шасси, четвертый – радиостанции. А есть еще пятый, двадцатый, сотый. И все переезжают, нарушены все связи. Так что выпуск боевой техники в эвакуации – трудовой подвиг народа в тылу.

Начались поставки по ленд-лизу. Уже 31 августа 1941 года в Архангельск прибыл первый конвой с военными грузами. Англичане понимали, что если Гитлер одержит победу над СССР, то следующей целью будет Британия.

Подключились американцы, но вяло. Выжидали, как долго устоит под натиском вермахта Советский Союз. И только после того, как немцы потерпели поражение под Москвой, стали активно поставлять помощь.

Шла она по нескольким маршрутам. Через Атлантику до Мурманска и Архангельска. Морскими судами через Тихий океан до Владивостока, где большую опасность представляли японские подводные лодки, ими было торпедировано не одно наше судно. Трансиранский маршрут – через Индийский океан до иранского порта Басра, далее через Иран в наше Закавказье. Для самолетов еще была трасса АлСиб, сокращенно от Аляска – Сибирь. Работы по сооружению авиатрассы начались еще в октябре 1941 года, когда Госкомитет обороны принял постановление № 739. Создание трассы возложили на Главное управление гражданского воздушного флота под руководством генерал-майора В. С. Молокова. Правда, 27 апреля 1942 года Гражданский воздушный флот перешел в подчинение РККА.

В первых числах сентября звено Павла получило приказ уничтожить вражеский бронепоезд. Заняв какую-то территорию, немцы сгоняли на принудительные работы жителей. В числе первоочередных задач – перешивали железнодорожную колею на европейский стандарт. По железной дороге вне зависимости от дождей, распутицы можно было быстро доставить технику, личный состав, боеприпасы, топливо, вывезти раненых в тыловые госпитали. А в случае нужды по рокадам провести перегруппировку войск.

Кроме того, что у наших, что у немцев, активно действовали бронепоезда. Фактически – подвижная крупнокалиберная батарея с зенитным прикрытием. В тяжелые моменты боя выдвигался такой бронепоезд, отстреливался по цели. Шквал огня – и бронепоезд меняет позицию. Если противник наносит ответный удар, то уже по пустому месту.

Выявить сложно, маскируются бронепоезда хорошо. Единственное, что их выдает, так это дым от паровоза. На войне дымов полно, особенно на передовой, в ближнем тылу, куда долетают снаряды крупнокалиберной артиллерии, в среднем это пятнадцать километров.

Партизаны и войсковая разведка в обнаружении бронепоезда помощники слабые. Обнаружили, передали по рации координаты, а бронепоезд уже переехал на другое место. Да и рации были далеко не у всех отрядов. Первоначально, когда образовывали Штаб партизанского движения, считали, что партизаны должны обеспечивать себя всем необходимым за счет противника – оружием, боеприпасами, провизией и даже одеждой. Но только немец добровольно не отдает оружие, его убить надо. Собирали на полях сражения оружие, но его остро не хватало. Немцы, заняв территорию, собирали оружие и боевую технику, имея для этого специальные трофейные команды.

Советское стрелковое оружие и боеприпасы отдавали полицаям, карательным командам, националистическим формированиям – украинским, крымско-татарским, казачьим, власовской РОА. А боевую технику зачастую использовали сами. На месте красной звезды на башне Т-34 нарисуют крест и готова мощная боевая единица. И пушки наши уважали. В первый год войны у нашей Ф-22 рассверливали казенник под гильзу большего размера и получалась мощная противотанковая пушка. Наши танкисты называли ее «гадюкой».

Когда командир звена Антонов озвучил задание, штурманы и пилоты зашуршали картами. Железные дороги обозначены, но не полностью. Есть, скажем, в небольшом городе кирпичный завод. От основной ветки к нему есть подъездные железнодорожные пути, платформа для погрузки – разгрузки, типичный тупик. Там не один, а два бронепоезда спрятать можно. Или старый, заброшенный разъезд. Рельсы уже заржавели, не отблескивают, все травой поросло. Будешь стоять рядом и не догадаешься, что рельсовый путь в пяти метрах.

У немцев карты точные, обозначены ручьи, их глубина, скорость течения. Столбы телефонных линий, одиночные строения, вроде сараев. Не зря абвер и прочие службы свой хлеб ели. А еще перед войной якобы случайно залетали самолеты с фотоаппаратурой. Отличная цейсовская оптика славилась еще с начала века, на фотопленке каждая мелочь видна. Однако немецких карт у летчиков нет. Начали высказывать предположения. Относительно потаенных мест, где мог укрыться бронепоезд, оказалось несколько. Все звено, три бомбардировщика, гонять попусту смысла нет. Командир решил раздать для разведки каждому экипажу предполагаемые места стоянки бронепоезда. Кто обнаружит, по рации передает координаты другим. Взлетели один за другим, быстро рассредоточились.

Павлу достался небольшой кусок железнодорожного пути, но самый дальний. Высоко лететь – ничего не увидишь, а низко – рискуешь попасть под «эрликоны» бронепоезда, если повезет на него выйти.

Штурман вывел к железной дороге. Павел повел самолет немного в стороне, вдоль путей. Увидели поезд с битой техникой на платформах, который шел на завод. Еще один поезд из крытых вагонов проследовал к фронту. Руки чесались отбомбиться. Но надо выполнить задание. Пролетели над дорогой, а бронепоезда нет. Реального бронепоезда Павел не видел никогда, представлял по виденному фото. Главные признаки – бронированный паровоз и бронированные вагоны. Хотел доложить по рации, что в отведенном для проверки районе цель не обнаружена. А штурман голос подал:

– Командир, справа курсом сорок пять дымок. Надо бы посмотреть.

– Выполняю.

Дымок может быть от чего угодно – костра, русской печи в избе, горящего сарая или паровоза. Долго в одном районе крутиться нельзя. Небось немцы уже по рации вызвали истребители. Крутится над головой русский самолет, явно что-то вынюхивает, наверняка разведчик, потому что не бомбит и не обстреливает.

Заложил вираж Павел, снизился до трехсот метров. Дымок ближе и непонятно, откуда он. Как будто из-под деревьев. Не похоже на бронепоезд. Отвернул в сторону, а Яковлев рукой показывает:

– Рельсы.

Павел их уже сам увидел. А на карте их нет.

Резкий разворот, по месту, откуда дым, с пологого пикирования очередь из обоих курсовых пулеметов. Щедрая, на треть ленты. И сразу все переменилось. Слетела маскировочная сеть, сразу из нескольких точек, с платформы, по самолету открыли огонь спаренные «эрликоны». Спасла малая высота, зенитчики не успевали поворачивать свои орудия, велика угловая скорость. Павел сразу по рации назвал квадрат, развернулся. А уже не дымок, а густой дым из паровозной трубы.

Бронепоезд хочет поменять позицию, если обнаружен уже. Павел открыл огонь из курсовых пулеметов. Зенитки на платформах, сбоку броневые щиты, а сверху прикрытия нет. Сделал заход, штурвал на себя, набрал пятьсот метров и еще один заход. При меньшей высоте можно получить повреждения от осколков своих бомб. В бомбоотсеке две бомбы – пятисотки, по пятьсот килограмм. Очень мощные. Сбросил одну – и в набор высоты. Сзади мощно рвануло. Разворот – и заход на цель. От медленно движущегося бронепоезда дым. То ли от паровоза, то ли от вагонов, не понять. По «пешке» одна зенитка стреляет. С пологого пике сбросил бомбу, ручки управления двигателями вперед до упора. Надо как можно быстрее выйти из зоны обстрела. Сзади мощный взрыв, потом еще один, слабее.

– Паровоз взорвался!

Наверное, осколки пробили паровой котел и виден пар. Теперь два самолета звена по дыму и пару безошибочно бронепоезд найдут и добьют. Бомб нет, патронов к курсовым пулеметам тоже. Надо уходить.

Успел за линию фронта перелететь до появления вражеских истребителей. Так неприятность появилась. Полезла вверх температура охлаждающей жидкости правого мотора. Сбавил обороты, а температура уже у красной черты. Пришлось заглушить мотор, чтобы не устроить на борту пожар. «Пешка» без бомбовой нагрузки была способна на одном моторе продолжать горизонтальный полет. Долетели до своего аэродрома, плюхнулись у посадочного «Т». Почти сразу вправо развернуло. Чудом не перевернулись. При осмотре механики нашли пробитый осколками водяной радиатор. Вся вода вытекла, и поработай мотор еще немного, вышел бы из строя, заклинил. И колесо правого шасси в лохмоты осколками снарядов. Это «эрликон» постарался при последней атаке. Но главное – сами уцелели и самолет сохранили. Механики заверили, что к утру отремонтируют. Самолет трактором убрали с полосы и вовремя. Сел «017» командира звена, зарулил на стоянку. Экипажи встретились у штаба.

– Виталий с экипажем погибли. На наших глазах, от зенитки. Взорвался в воздухе. А бронепоезд мы уничтожили. Ты – паровоз и две платформы, я – два вагона. На бок бронепоезд завалился.

У летчиков могилы редко бывают. За ужином помянули экипаж. За полтора месяца, которые полк воевал на ПЕ-2, уже третья часть самолетов и экипажей потеряна.

Истребительное прикрытие не всегда бывает, потери от «худых». А еще у немцев сильна зенитная артиллерия. В Красной армии такой насыщенности зенитками до конца войны не достигли.

Утром непогода, низкая облачность, моросящий дождь, видимость сто метров. Полеты отменили, пилоты после завтрака разбрелись по землянкам. Кто в карты играет, кто байки рассказывает, а кто спать улегся. Ежедневная боевая работа выматывала, нервы на пределе. У немцев пехоту после трех месяцев боев отводили в ближайший тыл на отдых. Через год отпуска, солдаты или офицеры могли съездить в фатерланд, наведать родных. В Красной армии отпуска были только после ранений, исключительно для поправки здоровья.

Зато в непогоду не приходится опасаться действий вражеской авиации. Особенно пехота довольна, в сорок первом уж очень доставали пикировщики Ю-87, прозванные «лаптежниками» за неубирающиеся шасси с обтекателями. Вроде устаревшие, тихоходные машины. Пехота наша ненавидела их больше всего. Бомбили точно, донимали воем сирен, наводя животный ужас.

Вот уж кому завидовать нельзя, так это пехоте. В любую погоду и время суток немецкие минометчики беспокоят. В каждой пехотной роте у них 50-мм минометы и боеприпасов вдоволь. Днем в хорошую погоду – пикировщики. А главная опасность – танки. Что можно сделать против бронированной махины бутылкой «коктейля Молотова»? К танку еще подобраться надо, а пулеметчик в танке не даст. А противотанковые ружья начали появляться в войсках только осенью.

На фронтах активные боевые действия. Немцы напирают, Красная армия обороняется, уперлась, но под натиском превосходящих сил пятится. Немцы несут потери в личном составе и технике, какие не были ни в одной кампании – польской или французской. Блицкрига, легкой прогулки под «Лили Марлен» и губную гармошку не получалось.

Осень в сорок первом выдалась ранней и холодной. За дождями пришли первые морозы, сначала по ночам. Техника у немцев к жестким условиям не приспособлена. Для сохранения боеготовности моторы должны быть прогреты. Либо не глушить двигатели всю ночь, сжигая дефицитное топливо, расходуя моторесурс, либо использовать специальные подогреватели. Немецкая пехота для обитания в землянках подготовлена лучше. Есть заводские чугунные печи, есть брикеты из опилок пополам с торфом. Горят долго, давая тепло. А с обмундированием промашка у вермахта вышла. Шинели тонкие, шапок и валенок вовсе нет, пошли массовые обморожения.

На первую декаду ноября морозы уже под двадцать градусов, а к концу месяца тридцать. Для немцев – невидаль. А когда в декабре морозы в сорок градусов ударили, у немцев боевой дух упал. В войсках потери от обморожений большие, так это в Подмосковье. Про Сибирь, где морозы еще сильнее, немцы думали со страхом.

В один из осенних дней Павел получил приказ на вылет в составе звена. От звена два самолета осталось – Антонова и Павла. Ничего необычного, цель задания – разбомбить автодорожный мост. Мост невелик, но на важном направлении. Ведущим Антонов, Павел в кильватере держался. Главное – не отстать и не прозевать вражеские истребители. Экипажи головами крутили на все триста шестьдесят градусов. У немцев асы именовались экспертами и имели сотни побед. Были излюбленные приемы, прятались за облаками со стороны солнца, чтобы глаза слепило. Выбрав момент, круто пикировали, открывали пушечный огонь по кабине или моторам. Сверху проекция самолета велика, попасть легче, чем при атаке с хвоста.

Перед вылетом обсудили с Антоновым план. Он предложил обойти цель с севера, через Полднево, развернуться над Жулями и выйти на мост со стороны запада. Зенитки нападения с этой стороны не ожидают, удастся выиграть несколько секунд. Сброс бомб и сразу уход к линии фронта. Нахождение над целью и под огнем зениток минимальное. Но очень многое зависит от точной работы штурмана. Он должен вывести на цель ювелирно. После изучения карты Павел выбрал для себя два ориентира – слева река Угра, справа, параллельно ей, грунтовая дорога. На карте нанесена, стало быть, должна использоваться. Сложность в том, что при таком заходе мост будет перпендикулярно направлению полета. Трудно попасть. Одна надежда, что бомбы четыре и каждая весом по четверти тонны. Мощные, если в мост не угодят, то рядом и разрушат взрывной волной.

Прошли над линией фронта низко. Между Тетерино и Горками, где населенных пунктов нет, кружок сделали, обходя крупные села, где могут быть гарнизоны, телефонная связь, по которой о советских бомбардировщиках сообщат. Пока получалось, как задумали. У Пустошки разворот почти на сто восемьдесят градусов. И вот она, река Угра. Сразу припомнилось историческое стояние на Угре татар и русской рати, только ниже по течению. А здесь река выглядит узкой, не впечатляет.

Прошли Жули, судя по карте, до моста 12–13 километров. На «пешке» Антонова уже открылись бомболюки. И Павел открыл. Уже меньше десяти километров, до сброса считанные минуты. Штурман ведущего вывел «пешку» точно на мост. Павел увидел, как полетели вниз бомбы. Одна за другой. Прозевали немцы, не успели огонь открыть. После сброса смертоносного груза ПЕ-2 Антонова сразу вверх полез, набирая высоту. Одна за другой на берегу рванули две бомбы, одна в реке до моста, вторая тоже в реке, но с перелетом. Тут очнулись зенитчики. И все внимание атакующему бомбардировщику Павла. Слева и справа, выше и ниже вспухали облака разрывов снарядов. Мелкие осколки на излете били по фюзеляжу, по остеклению фонаря кабины.

– Штурман! Приготовиться к сбросу!

– Есть!

Штурман и без приказа уже к прицелу приник. При заходе на цель очень важно выдерживать курс. Сложно удержаться, чтобы не маневрировать, уворачиваясь от разрывов. Самолет, идущий как по линейке – хорошая мишень для зениток. Один снаряд рванул у правого крыла. Сразу изменился звук работы мотора. Взгляд на приборы. Пока двигатель держит обороты.

– Пошли! – закричал Яковлев.

Одна за другой вниз полетели бомбы. Облегченный бомбардировщик сразу «вспух» вверх.

– Стрелок, как попадания?

Стрелку из задней кабины видны разрывы. Самому Павлу отвлекаться некогда, надо уводить «пешку» из зоны обстрела. Снаряды пока еще рвутся рядом. Бах! Разрыв впереди по курсу, самолет влетел в облако дыма. В кабине запахло тротилом. Зенитки остались позади, разрывы прекратились. Другая беда – правый мотор чихнул раз, другой и смолк. Если не атакуют вражеские истребители, дотянуть на одном движке до своего аэродрома вполне можно. Павел выключил зажигание на заглохшем моторе. В полете непривычно видеть неподвижно стоящий винт. Далеко впереди виден самолет Антонова. У него работают оба мотора и скорость выше, с каждой минутой он удаляется. Высота две тысячи метров. Впереди кучевые облака, хорошая защита от чужих глаз. Они немного в стороне, но тянутся длинной полосой. Павел направил бомбардировщик в облако. Сразу сумрачно стало, сыро. Минут десять летели, скрытые от вероятных наблюдателей. Потом облако кончилось, солнце ударило по глазам.

– Штурман, место?

– Беляево. Через два километра линия фронта.

Единственному мотору полный газ. Сейчас главное – добраться до своей территории. Случись вынужденная посадка, хоть на нашей земле. Но дотянули. Уже посадочная полоса видна. Рычагом выпустил шасси. Сразу у посадочного «Т» суета. Правую половину буквы убрали. Понятно, не вышла правая стойка шасси. Из кабины стойки не видны. А на приборной доске обе белые лампочки сигнализации горят. Но верить надо тем, кто на земле. Придется сажать на левую стойку и рулями удерживать до потери скорости. Конечно, самолет обопрется на левое крыло, повредит. Но не катастрофично, механики отремонтируют. Убрал обороты мотору, притер самолет у посадочного «Т» ювелирно на одну «ногу». Сколько мог, удерживал в равновесии. С потерей скорости «пешка» стала медленно клониться вправо, потом задела концом крыла землю, сразу пыль, самолет развернуло почти на триста шестьдесят градусов и он замер. Во избежание пожара Павел выключил зажигание левому мотору, перекрыл кран подачи топлива. Откинулся на сиденье, вытер ладонью пот с лица. К «пешке» уже бегут люди. Живо взобрались по крылу к кабине, сдвинули фонарь. Выбраться через нижний люк, как обычно, не получится.

– Живы? Врач нужен?

– Нет. Антонов сел?

– С ним все в порядке.

К самолету уже тягач подогнали и грузовик. Общими усилиями правое крыло на кузов водрузили, вместо стойки шасси, медленно потянули в ремонтную зону. С задания должны были возвращаться самолеты, и надо было освободить посадочную полосу. А экипаж направился в штаб полка. Павел доложил об уничтожении моста.

– Вижу – все живы. И посадку наблюдал. Можете отдыхать.

– Есть.

Первым делом в столовую. Утром легкий завтрак был, уже проголодались. Да еще нервное напряжение отпустило. Под столовую использовалась большая деревенская изба. Весь личный состав вместиться в нее не мог. А когда не летали по причине нелетной погоды, принимали пищу поэскадрильно. Рацион такой же, как у других военнослужащих, за исключением хлеба. У летчиков он белый, а не ржаной. На больших высотах от ржаного дует кишечник и может кончиться разрывом. А еще по этой же причине нельзя есть гороховый суп и пить молоко.

Глава 3. Подмосковье

Обстановка на фронтах сложная. Контрударом 24-й армии РККА по 4-й немецкой армии удалось освободить Ельню, правда – ненадолго. На юго-западном направлении немецким 1-й и 2-й танковым группам удалось окружить киевскую группировку советских войск, командующий М. П. Кирпонос погиб. Красная армия оставила Киев 19 сентября. Под Демянском наши войска отошли на рубеж Ростань – Лычково – Сухая Нива – озеро Селигер. На северо-западном направлении к 23 сентября немцам удалось оккупировать Пушкин, Павловск, Петергоф. Немцы принялись вывозить из бывших царских дворцов все ценные экспонаты.

Но каждый пройденный километр немцам давался все тяжелее, большими потерями в технике и людях. Красной армии тоже приходилось тяжко. Сказывались огромные потери в технике и вооружении в первый месяц войны. А еще переезд заводов в эвакуацию и перебои с поставками. Доходило до жесткого лимита – один снаряд на пушку на день. Все пороховые заводы были на Украине, часть уже захвачена немцами, другие – в эвакуации. Выручили поставки американского пороха по ленд-лизу. Развитием и становлением промышленности в СССР – автомобильной, танковой, авиационной, химической и прочей, занимался Сергей Орджоникидзе. Не все предусмотрел, а подсказать было некому, все сотрудники из партийцев с дореволюционным стажем, профессионального образования ни у кого нет. А прежних спецов выгнали или расстреляли, как «белую кость». Война сразу выявила ошибки, которые пришлось срочно устранять, причем большой кровью уже в ходе боевых действий.

За два с небольшим месяца боев полк, в котором служил Павел, сильно поредел. Хотя самолеты ремонтировали, восстанавливали усилиями техников и механиков, но едва уже набиралась эскадрилья, да и та сильно потрепана, моторы выработали ресурс и нуждались в замене. И сами самолеты в многочисленных заплатках на фюзеляжах и крыльях. А все шероховатости «съедали» скорость. И полк направили на доукомплектование. Летчиков на «дугласе» отправили на аэродром в Быково, ближнем Подмосковье, а технические службы в Коломну поездом. ПЕ-2 в Москве выпускал авиазавод № 39, в 1941 году он смог выпустить 303 машины. Фронт по осени придвинулся местами настолько близко к столице, что летчики боевых полков, получив самолеты, перелетали на свои фронтовые аэродромы, не садясь на промежуточные посадки для дозаправки.

Два дня ушло на получение самолетов – осмотр, ознакомительный полет. Взлет, набор высоты, коробочка и посадка. Четверть часа, как в летной школе на У-2. А потом перелет на новый аэродром под Коломну. Аэродром уже обжитой, его пришлось делить со штурмовиками ИЛ-2. Так что рев прогреваемых моторов стоял почти круглосуточно. На душе у многих тревожно, до столицы меньше ста километров. В сдачу Москвы никто не верил, но до сих пор немцев не удавалось остановить. И второе. Летчики, получавшие бомбардировщики в Быково, своими глазами видели эвакуацию московских предприятий.

По железной дороге, по разным направлениям, шли эшелоны со станками, оборудованием, семьями рабочих. Надежду давало то, что И. В. Сталин оставался в столице, хотя дипломатические посольства и Советское правительство уже перебирались в Куйбышев, куда не долетали немецкие бомбардировщики. Но бункер Сталину уже спешно сооружали метростроевцы, стройку курировало НКВД, как сверхсекретный объект.

Кроме фронтовых истребителей, армейской авиации, небо над Москвой охраняли еще истребители МПВО, московской противовоздушной обороны. В защиту столицы еще входили зенитные полки и аэростаты заграждения.

И тем не менее в одну из ночей немцы нанесли удар по аэродрому. То ли авиаразведка их засекла, то ли агентурная разведка. Но только уже за полночь военнослужащие были разбужены воем сирены, кричали «Подъем!» и ударили в набат. Для подачи сигналов тревоги у штаба был подвешен кусок рельса и дежурный бил по нему молотком. Вскочили, оделись за секунды, выбежали из казармы. Аэродром под Протвино был еще до войны, функционировал как учебный для Осоавиахима. В бывших классах ныне разместилась казарма для летчиков. Технический персонал располагался в землянках недалеко от стоянки самолетов.

Недалеко от казармы вырыты щели для укрытия персонала на случай воздушной атаки. Ночь ветреная, лунная, видимость целей на земле хорошая. Самолеты накрыты маскировочными сетями, ветками деревьев. А здания выделяются. Послышался гул множества моторов в воздухе и с каждой минутой все ближе. Сразу вспыхнули три прожектора в разных концах аэродрома. Лучи мощные, бьют на несколько километров, заметались по небу. И вдруг один высветил самолет. Тут же к самолету потянулся еще один луч. Начали вести огонь 85-мм зенитки. У самолета разрывы по курсу, сбоку. Не выдержал пилот, сбросил бомбы, отвернул. Бомбы упали далеко от аэродрома, в километре. Но бомбардировщиков было много, не меньше десятка.

Лучи прожекторов освещали то один, то другой самолет. Это были «Юнкерсы-88», основная рабочая лошадка люфтваффе. Зенитки продолжали огонь, но бомбардировщики стали сбрасывать бомбы один за другим. И все же случилось попадание. Вспышка, за «юнкерсом» сразу шлейф пламени, бомбардировщик стал разворачиваться, явно с намерением тянуть к своим. И почти сразу взрыв, вниз полетели обломки. Никто из экипажа самолет не успел покинуть. Видимо, по команде бомбардировщики развернулись, и гул моторов стал стихать, удаляться. Ни одна бомба на аэродром не упала, все с недолетом и ущерба не нанесли. Это было первое испытание для зенитчиков и прожектористов, охраняющих аэродром. Задачу они свою выполнили и задача не в том, чтобы сбить вражеский самолет, а не дать врагу сбросить бомбы на цель, нанести существенный урон. А что сбили, так это уже сверх программы. Налет был первый, но не последний. Пока немцев не отбросили в декабре – январе, были еще налеты.

На новом аэродроме и район полетов другой, летчикам пришлось изучать характерные особенности местности. Что хорошо для захода на свой аэродром, так расположение. Протвино на слиянии двух рек – Оки и Протвы. Стоит, возвращаясь с боевого задания, выйти к Оке, как уже не промахнешься.

Уже утром, после бомбежки, командир звена Антонов сказал:

– Плохое место.

– Почему?

– Немцы приметили, теперь не отстанут. Будут бомбить регулярно.

Регулярно не получилось, в Московской ПВО появились ночные истребители. От обычных они отличались мощной фарой под фюзеляжем для освещения противника и прицеливания. Во фронтовых условиях и наши и немецкие самолеты летали без аэронавигационных огней, сокращенно – АНО. Тем не менее в ночном небе бомбардировщик засечь с истребителя можно, но только со стороны хвоста, по огненным выхлопам моторов. В авиации глушителей нет, они отнимают мощность, да и каких размеров и веса должен быть глушитель для мотора в тысячу, две тысячи лошадиных сил? Что наши, что немецкие моторы наддувные, у немцев еще и с механическим впрыском, дающим мощность. Топливо уже догорало в выхлопной трубе, и в ночи светился красный факел. Если в 1941 году ночными истребителями были обычные Як-1 или ЛаГГ, то немного позже появился тяжелый истребитель ПЕ-3, как вариант бомбардировщика ПЕ-2. Очень похож был на немецкий «Мессершмитт-110». Этот МЕ-110 применялся в основном на западном фронте против английских и американских бомбардировщиков, бомбящих Германию.

В полк прибыло несколько девушек после школы специалистов, бортовые стрелки в звании сержантов. Их поселили в отдельной избе, стоящей на отшибе. В полку летного состава – летчиков, штурманов, бортстрелков – немногим более полусотни, а технических специалистов и прочих около трехсот. И все мужчины, большинство из которых стали оказывать девушкам внимание, иногда назойливое.

Комиссар на построении пригрозил наказанием для тех, кого заметит возле жилья девушек.

Одну из них, хохотушку Катю, определили в экипаж Павла. Штурман расстроился.

– У моряков поверье есть, женщина на корабле – к несчастью.

– Сергей Иванович, это пережитки и суеверия прошлого, тем более у нас не флот.

– Самолет-то воздушный корабль!

И махнул рукой. Павел посмеялся над суеверием штурмана, а зря.

Уже следующим утром эскадрилья получила приказ на бомбардировку танков. Морозец градусов пять, легкий ветерок, на небе высокие перистые облака, за ними не спрячешься.

Взлетели. Перед линией фронта к эскадрилье пристроились истребители прикрытия на «яках». Истребители вселяли надежду вернуться без потерь. Авиаразведка вчера доложила, что колонна немецкой техники расположилась в Перхушково. Вылет ранний, думали успеть до выхода колонны из деревни.

У немцев жизнь по расписанию. Сначала завтрак, потом прогрев моторов, подготовка техники. Успели. Танки, бронетранспортеры, грузовики на деревенской улице, окутаны сизым дымком. Первая «пешка» комэска на боевой курс легла. И тут же в небе, по курсу самолета многочисленные разрывы снарядов. Немцы для прикрытия подразделений сосредоточили мощное зенитное прикрытие – и крупнокалиберные 88-мм пушки и малокалиберные автоматы. Первое звено сбросило бомбы удачно. Комэск по рации приказал Павлу подавить зенитки. Павел видел, откуда ведется огонь, по трассирующим очередям. С пологого пикирования обстрелял позиции зенитчиков из курсовых пулеметов, а на выводе из пикирования сбросил две бомбы-«сотки».

Разворот с креном, во время которого увидел позицию пушки. Пикирование и сброс еще двух «соток» точно в цель. Штурвал на себя, вывод из атаки и в это время взрыв, самолет подбросило. Обернулся, а одного вертикального руля практически нет, в фюзеляже зияет дыра. По внутренней связи вызвал бортстрелка и не получил ответа. То ли тяжело ранена, то ли убита. Сбросил разом оставшиеся бомбы, чтобы облегчить самолет. Яковлев за плечо тронул:

– Командир, похоже – горим, дымом пахнет.

И в самом деле. Ощущается едкий запах горелой проводки или чего-то похожего. По рации доложил Антонову о повреждении самолета. Дотянут ли? До линии фронта немого более ста километров, четверть часа полета. Но дотянут ли, если каждая минута длится как вечность?

Яковлев снова.

– Командир, горим, вижу пламя.

Открытый огонь на бомбардировщике это приговор машине. На истребителе иногда удавалось сбить пламя крутым пикированием. На «пешке» опасно, она может из пикирования не выйти, руль поврежден. Выход один – покинуть горящий самолет. Страшно, потому что внизу оккупированная территория. Если удастся избежать плена, то пройти по немецким тылам сто километров – тяжелая задача, как и пересечь линию фронта. О ситуации доложил по рации Антонову, потом приказал штурману:

– Покинуть машину!

И сам отстегнул привязные ремни сиденья. Штурман уже выпрыгнул, а Павел медлил. Впереди видел густой лес, ельник. Лучше приземлиться там. Перевернул самолет на левое крыло и вывалился из кабины. Помедлил с открытием парашюта, наблюдая за удаляющимся горящим самолетом. Наверняка его видят и немцы, сейчас начнут поиски экипажа. Земля стремительно приближалась. Павел рванул кольцо, легкий рывок вытяжного парашюта, потом чувствительный удар. Он поднял голову – купол расправился. Осмотрелся. Далеко позади, в нескольких километрах виден парашют Яковлева. Садится в чистое поле, слегка припорошенное снегом. Деревья надвинулись стремительно, ветки хлестнули по ногам, Павел успел прикрыть ладонями лицо. Треск веток, потом удар ногами о землю. Сразу прислушался к себе. Нет ли боли, не сломал ли какую-нибудь кость? Вроде цел. Парашют – куполом на небольшой елке. Сначала освободился от подвесной системы, попытался сдернуть купол с дерева. После нескольких попыток это удалось. Скомкал, бросил под дерево. От места приземления успел пройти немного, метров двести, как сзади раздалось:

– Руки вверх, чтобы я их видел.

Что обрадовало, говорили на русском. Однако мог быть полицай. Павла холодный пот пробил. Так глупо влипнуть! Медленно повернулся. В нескольких шагах молодой парень, его сверстник, в телогрейке, шапке, в руках трехлинейка. Брюки цивильные, заправлены в сапоги.

– Пистолет из кобуры вытащи, только медленно и брось.

Павел пистолет достал, мгновение помедлил. Выстрелить в незнакомца? Надо успеть передернуть затвор. Если у парня патрон уже в патроннике, можно не успеть.

– Не балуй, брось!

Бросил оружие Павел.

– А теперь пять шагов назад!

Отошел, парень поднял пистолет, сунул в карман брюк.

– А теперь шагай. Не туда, назад.

Назад, это на запад, от линии фронта. В деревню ведет, в немецкую комендатуру? Решил – как увидит немца, бросится на парня. Застрелят – так тому и быть. Лучше смерть, чем плен. Однако пришли к землянкам. Павла завели в одну из них. За столом, сбитым из жердей, сидел мужчина средних лет в советской военной форме, но без знаков отличия.

Появилась надежда выжить. На полицая мужчина не похож.

– Документы! – сразу потребовал военный.

То, что кадровый, сомнений не вызывало – прическа короткая, выправка. Годы службы не скрыть.

– Нет, перед полетом сдал.

– Кто такой?

Павел назвал звание, фамилию, имя, отчество, номер полка и дивизии.

– Немцы сбили?

– Зенитками. Штурман вместе со мной самолет покинул, а бортстрелка, похоже, убило. А вы кто?

– Тебе знать не положено. Считай – партизаны.

Да какие партизаны с выправкой и в военной форме? И у бойца, его задержавшего, чувствуется выучка. Команда разведчиков или диверсантов из ГРУ или НКВД, не иначе. Оружие Павлу не вернули, но и под замок не посадили. Однако выходить за периметр расположения запретили.

– Снег уже лег, следы оставишь, – коротко сказал боец.

Кормили скудно, утром чай с сухарями, в обед перловка и чай, вечером ржаной сухарь каменной плотности. А все потому что костер лишний раз разводить опасались. Если и разводили, то маленький и под лапником, чтобы дым рассеивался. С самолетов костер в лесу хорошо заметен, а немцы периодически пролетали.

Через три дня вечером командир сам к нему подошел.

– Спать не ложитесь, вас заберут.

Кто заберет, куда? Расспрашивать бесполезно, не ответит. Около полуночи затарахтел мотор. Ей-богу, учебный У-2! Откуда ему тут взяться? Но ошибки быть не должно, уж очень звук характерный! Павлу вернули пистолет, вывели из леса на опушку. Недалеко стоял У-2, позже переименованный в ПО-2, по имени конструктора Поликарпова. Летающая парта для нескольких поколений летчиков. Самолет простой, выносливый, не строгий в управлении, прощающий новичкам ошибки в пилотировании.

– Вас ждут, прощайте! – сказал командир и пожал руку.

Это здорово! Видимо, у группы есть радиостанция. Связались с командованием, решили вывезти. Опытных пилотов мало, каждый на счету! Павел побежал к самолету, взобрался во вторую кабину, пристегнул ремни, крикнул пилоту:

– Готов!

Взревел мотор, самолет начал разбег, подпрыгивая на неровностях поля. Сто метров и У-2 в воздухе. Ночью ориентиров на земле не видно. И оборудования для ночных полетов на У-2 нет.

Павел знал, что наибольшие потери в боевой авиации несут штурмовики, в среднем летчик на Ил-2 жил 8–9 вылетов, а летчики бомбардировочной авиации до тридцати. Начал мысленно считать, получалось – не дотянул. Так он еще жив и полетает. Интересно, как долго живут на фронте тихоходные, без брони и вооружения, пилоты У-2? Летать ночью в сложных условиях не все способны. Подавляющее большинство летчиков, как советских, так и немецких, по ночам не летали. И причин несколько – нет оборудования на самолетах, даже элементарного – подсветки приборов. Не проходили должного обучения.

Павел увидел внизу вспышки выстрелов, услышал звуки разрывов снарядов. На «пешке» этих звуков не слышно, линию фронта проходят на больших высотах, как правило – четырех тысячах метров. А У-2 ниже, метров восемьсот. Мысли сразу переключились на другое. Как там штурман? Добрался ли до своих или попал в плен? Мельком подумал о полковом контрразведчике. Наверняка будет допрашивать. Но у Павла алиби, сразу после приземления на парашюте был задержан и содержался в разведывательной группе, откуда был вывезен на самолете. Ошибался Павел. Летчики, сбитые немцами над оккупированной территорией, после проверки военной контрразведкой продолжали воевать, таких было много. Но сразу после войны были демобилизованы. Хотя воевали честно, одерживали победы, доросли до высоких чинов и имели множество боевых наград.

Самолет сделал разворот, обороты мотора упали. Вспыхнули аэронавигационные огни. Тут же внизу вспыхнул прожектор, осветив взлетно-посадочную полосу. Самолетик приземлился, и прожектор сразу погас. Ловко! Такой аэродром трудно засечь. Самолет пробежал немного и остановился, двигатель смолк. Павел выбрался из кабины. Из передней вылез пилот. Невысокого роста, худенький. Павел хлопнул его по плечу.

– Молодец, парень!

– Я не парень, а девушка, – скривился от увесистого удара по плечу пилот.

– Прости! Я твой должник!

К самолету подъехал грузовичок-полуторка. И пилот, и Павел забрались в кузов, и вскоре машина остановилась.

– Штаб дивизии, – пояснила девушка.

Павел доложил дежурному о возвращении.

– Хорошо, утром вас отправят в полк, – пообещал дежурный.

Переночевал он на нарах в землянке техников. У них ночью самая работа. Утром на том же У-2 его перевезли в полк. В штабе уже были в курсе, что Павла вывезли.

– Рад, Игнатов, твоему возвращению, – сказал командир полка. – А что с другими членами экипажа?

– Самолет наш зенитки подбили. Поврежден был сильно, горел. Тянул, сколько мог, потом приказал покинуть машину. Бортстрелок не отозвалась и самолет не покинула. А штурман Яковлев прыгал первым, и я наблюдал приземление. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Я же после приземления сразу был задержан и содержался в нашей разведгруппе. Они по рации вызвали на себя У-2.

– Повезло. А сейчас ступай к контрразведчику. Правила такие, не ты первый, не ты последний.

Командир пожал плечами. Разведчики всех уровней – полковые, дивизионные, армейские – за линию фронта ходили часто. Разведку вели, брали «языков». Еще и пилоты сбитых самолетов оказывались на оккупированной территории, но чаще не в составе экипажа, а поодиночке. Потому контрразведчик проявлял к возвратившимся недоверие. Допросы, отстранения от полетов. Можно подумать, пилоты по своей воле оказались за линией фронта. И таких «сбитых» были десятки тысяч. Кто-то попал в плен, были те, кто пускал себе пулю в лоб, особенно в начале войны. Но большинство или переходили линию фронта и возвращались в строй, или находили партизанские отряды и сражались в их рядах. Но полной веры им уже не было. Не продвигали по службе, не допускали к секретным или совсекретным документам, старались в ближайшее окружение информатора внедрить.

Когда Павел постучал в дверь комнаты, которую занимал капитан из военной контрразведки, тот как раз изучал личное дело Игнатова. Двадцать шесть боевых вылетов, уже второй раз сбит, ни в чем порочащем не замечен, воюет храбро, имеет награду.

– Садись, младший лейтенант, закуривай.

– Спасибо, не курю.

– Похвально. Вот тебе листки бумаги и ручка. Подробно, с указанием дат, времени, координат, опиши, что произошло.

Павел писал медленно, долго, припоминая все подробности. Даты четко помнил, время приблизительно. Кто в бою постоянно на часы смотрит? Капитан прочел.

– Значит, по-твоему, бортстрелок погибла?

– Конечно, она же не покинула самолет. А он при падении взорвался, уцелеть невозможно.

Были еще вопросы по Яковлеву. Далеко ли от Павла приземлился, не был ли ранен?

– А кто командир разведгруппы?

– Не могу знать, он не представлялся. Думаю – по его рации, по позывным узнать можно.

– Учить хочешь?

– Никак нет!

– Ладно, пока свободен!

– Есть, – вскочил Павел.

Несколько дней чувствовал себя не в своей тарелке. Идет боевая работа, взлетают и садятся бомбардировщики. И ему хочется летать, а не на чем. Даже техник, механики, закрепленные за его «пешкой», нашли себе работу, перебирали агрегаты, требующие ремонта. Из двух-трех собирали один. И таких, как Павел, в полку собрался десяток, «безлошадных» летчиков. По приказу командования через неделю все «безлошадные» были откомандированы «дугласом» под Астрахань, в запасной авиаполк. Полк тыловой, потому питание по тыловым меркам, скудноватое. Что Павла напрягало, так чувство второсортности. Пилоты, прилетевшие с ним на «дугласе», уже все убыли в боевые части. Из прибывших тем самолетом он остался один. Понял, конечно, откуда ветер дует, сделал контрразведчик в личном деле отметку о пребывании на оккупированной территории. «Покупатели» из авиаполков, как называли представителей авиачастей, предварительно просматривали личные дела. Кому охота брать летчика с пятном? Не мог знать Павел, что уже после войны появятся анкеты, где отдельным пунктом будет – «Находился ли на оккупированной противником территории?». Под противником понимались все воевавшие против СССР страны – Финляндия, Германия, Венгрия, Румыния, Болгария, Италия, Япония.

Месяц, почти до середины декабря Павел провел в запасном полку. Все же нашелся «покупатель», которому были нужны опытные боевые летчики. Павел был рад покинуть запасной авиаполк. В другое время, не имея отметки в личном деле, был бы рад отдыху. За пять месяцев боев, постоянно подвергаясь смертельной опасности, теряя соратников, физически и морально устал.

В полку никого знакомых, да еще попал в разведывательное звено. Самолет знакомый, ПЕ-2, но в варианте разведчика. В бомболюке установлен фотоаппарат, довольно большой, широкопленочный, с солидным объективом. После разговора со штурманом из экипажа Павел понял, что попал как «кур в ощип». В полетах много особенностей. При дневной фотосъемке самолет надо вести, точно выдерживая курс, даже если по тебе стреляют зенитки или истребители. Но хуже ночная съемка. Нужно сбросить фотобомбу, которая срабатывает в воздухе, давая яркий свет в течение нескольких секунд. И надо точно в это время сделать серию снимков, когда местность внизу ярко освещена, как при вспышке молнии.

У Павла вообще не было опыта ночных полетов, сначала приуныл. Но пилоты звена посоветовали не паниковать. И штурман и бортстрелок опытные, не один вылет совершили, подскажут. Прежний летчик был комиссован с летной работы по язве желудка.

И вот первый вылет. Взлетели, перед линией фронта к ним присоединилась пара «яков» для охранения. За несколько дней до вылета Павел старательно изучал полетную карту. Сколько их пришлось изучать за неполные полгода войны! В разведывательных полетах главное звено – штурман. Он определяет высоту и курс. Самое плохое в разведывательных полетах, когда цель прикрыта низкой облачностью. Над облаками лететь – цель не увидишь, под облаками – мал угол обзора и высока угловая скорость, снимки получаются смазанными. А командование требует свежих данных. Под Москвой началось крупное контрнаступление советских войск 5 декабря 1941 года. Подошли свежие сибирские дивизии. Раньше их нельзя было снять, была неясна ситуация с Японией. На кого они нападут – на СССР или Америку? Армия у Японии на тот момент была многочисленная, хорошо обученная. А еще и дух самурайский витал. Только в японской авиации были летчики-камикадзе. И еще был фактор – потерпев поражение от СССР на Халхин-Голе и у озера Хасан, японцы Советского Союза побаивались. Все же их бронетехника, те же танки «Ха-Го» сильно уступали советским Т-34 или немецким Т-III.

При любом наступлении для планирования операции разведданные нужны как воздух. Без них любая операция обречена на провал. Активно действовали все виды разведки – агентурная, войсковая, авиационная. Немцы понимали, что если в небе появился «ПЕ-цвай» с истребителями, то это разведчик. И сбить его пытались всеми силами. Высылали зачастую две пары «худых». Пока одна пара связывала боем наши «яки», другая атаковала «пешку». Однако не зря говорят, что новичкам и пьяным везет. Поговорка о картежниках, но и на фронте зачастую себя оправдывала. Сделали облет района и ни одного вражеского истребителя. И курс выдерживал по приборам и высоту, и воздух был спокойный, обошлось без болтанки. Иной раз вертикальные перемещения воздушных масс такие, что без привязных ремней шишки себе набили бы о фонари кабины. Причем если одно крыло вверх пошло, то качественного снимка уже не получится. Но первый блин не вышел комом. Специальный техник из фотолаборатории снял отснятые кассеты и ушел проявлять. Дешифровщики признали снимки на всех пленках качественными. На фронте не так много бывает радостных событий, было приятно.

С летчиками и технической обслугой своей эскадрильи уже перезнакомился. Летный состав подобрался толковый, опытный. Впрочем, война быстро проводила отбор. Проявлявшие необоснованное геройство или поступки необдуманные быстро погибали. Оставались опытные, хитрые, удачливые. На войне удача – не последнее дело. Сидят в блиндаже четверо солдат, один вышел по нужде, а в блиндаж угодила мина или снаряд. Те, кто в блиндаже, погибли.

А еще летный состав, как никакой другой род войск, может еще моряки, верил в приметы. Перед вылетом не фотографироваться, не бриться. Как у моряков – тринадцатого числа в море не выходить, женщина на борту к несчастью. И моряки, и летчики не говорили «последний», а только «крайний» вылет или поход. А еще летчики старались не надевать в полет новые вещи, если только вкупе с поношенными. Даже командиры, сами вышедшие из пилотов, не присваивали самолетам в полку или дивизии номера тринадцать.

Полк базировался в Быково, был вторым историческим аэродромом Москвы, в 35 км к юго-востоку от города. Начал эксплуатироваться с 1933 года, а с 13 сентября 1936 года из Быкова начались регулярные авиарейсы гражданской авиации. Однако взлетно-посадочная полоса была грунтовой и пригодной только в сухую погоду. В начале войны, когда потребовались аэродромы всепогодные, была построена ВПП из кирпича длиной одну тысячу метров и шириной восемьдесят. Но тяжелые самолеты принимать полоса не могла. На территории аэродрома находился авиазавод № 402, где до войны и во время войны ремонтировали самолеты У-2 и Р-5 и двигатели к ним.

Самолеты ПЕ-2Р (вариант разведчика) выпускались на Казанском авиазаводе № 22, месячный выпуск их достигал 15–20 машин, хотя потребность была выше. В полках из-за нехватки разведчиков сами устанавливали в бомбоотсеки фотоаппараты АФА-Б. Заводские экземпляры отличались отсутствием тормозных щитков на крыльях и наружными подвесными баками на 335 литров бензина, что позволяло увеличивать радиус действия с 450 км до 625, но с ними скорость падала на 30–35 км/час. Кроме того, в заводском варианте были изменены створки бомбоотсека, позволявшие устанавливать на фотокамеру объективы с фокусным расстоянием не 30 см, а 50, с более высоким разрешением. Для ночных фотосъемок устанавливалась фотокамера НАФА-19 и на наружной подвеске фотобомбы ФОТАБ, обычно 6–8 штук. Осенью 1941 го да самолетами ПЕ-2Р укомплектовали 2-й и частично 1-й АПР (авиаполк разведчиков), а также семь отдельных разведэскадрилий. В связи с высокой эффективностью разведки дальних вражеских тылов, до которых полковая и дивизионная разведка не добирались, в 1942 году каждая воздушная армия по штату получила авиаэскадрилью. С 1943 года в качестве авиаразведчиков летали поставленные по ленд-лизу американские А-20 и В-25, а с 1944 года и отечественный ТУ-2Р, имеющий более высокие летные характеристики. Вполне вероятно, что главный конструктор ПЕ-2 В. М. Петляков усовершенствовал бы свой самолет, но он погиб в авиакатастрофе 12 января 1942 года, в неблагоприятных метеоусловиях самолет врезался в землю.

Контрнаступление наших войск началось 5 декабря 1941 года и продолжалось до 7 января 1942 го да. От Калязина до Ржева, по линии Ржев – Вязьма– Брянск на западе и на юге по линии Брянск – Горбачево – Дятьково. Немецкая операция «Тайфун» по взятию Москвы провалилась. А ведь 15 октября решением ГКО была объявлена эвакуация жителей и предприятий Москвы, а с 20 октября введено осадное положение. Красная армия за время контрнаступления продвинулась от 150 до 300 километров.

Немцы уже были в Красной Поляне, в 29 километрах от Москвы. Но в полках вермахта оставалось по сто пятьдесят – двести солдат и сил наступать не было. Красная армия 15 декабря освободила Клин, 20-го – Волоколамск, 26-го – Наро-Фоминск, 2 января – Малоярославец, 4-го – Боровск.

Немцы с боями стали отходить на Юхнов. Генерал Гальдер в своем дневнике записал после отступления: «Своеобразие страны и характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник». А кроме Красной армии у немцев был еще один враг – мороз. В декабре и январе температура, особенно ночью, опустилась до минус сорока. Для немцев, привыкших к мягкой европейской зиме, это было жутким испытанием. Отказывала техника и оружие, госпитали были переполнены обмороженными солдатами. Из-за морозов, промерзшей земли немцы не смогли оборудовать глубоко эшелонированную оборону и, чтобы не замерзнуть насмерть, располагались только в населенных пунктах – селах, деревнях, городах. Здесь дома и избы, печи, тепло.

Разведчики вылетали часто, командование хотело знать свежие данные о дислокации противника. К тому же И. В. Сталин, сильно впечатленный успехами наступления, счел, что основные силы немцев разбиты и Красной армии вполне по силам наступление продолжать, и выйти на рубежи старой государственной границы. Жуков и начальник Генштаба Шапошников понимали утопичность таких планов. Для продолжения наступления нужны свежие силы, необходимо подтянуть тылы, ибо у механизированных частей на исходе горючее и боеприпасы. И одной цистерной бензина не обойтись. Нужны тысячи тонн различных грузов, время для их доставки. Конечно, Сталин понимал, что стоит дать немцам передышку, они подтянут резервы из Франции, из Африки, где успешно действовал корпус Роммеля.

Гитлер, как и Сталин, военного образования не имел и решения стал принимать скоропалительные, после провала операции «Тайфун» начал снимать с должностей генералов. Пользы для вермахта это не принесло. Но все же Германия была достаточно сильна, чтобы оправиться, подтянуть резервы и летом 1942 года наступать на два направления сразу – на Сталинград, чтобы перерезать Волгу, по которой шел грозненский и бакинский бензин, и на Кавказ, чтобы выйти к иранской нефти. Вермахту катастрофически не хватало бензина. Румынский использовался только для авиации, а синтетический для транспорта и бронетехники, да и то его не хватало. Гитлер посчитал, что если лишить Красную армию поставок нефти, Москва падет и так, без усилий. Адольф не планировал захватить всю территорию Советского Союза, дойти только до Урала на востоке и занять Кавказ на юге. За Уралом климат для арийцев слишком суровый и выжить там могут только варвары.

Павел в полку и разведке освоился. Дважды попадал под атаки «мессеров», но «яки» благополучно связали их боем, и удалось вернуться даже без повреждений. Хотя сам понимал, что случись «худых» числом побольше, шансов уйти не будет. Потому как у пулемета ШКАС калибр винтовочный и, несмотря на высокий темп стрельбы, поражающее действие пули невелико.

А потом долгожданная весна. Зима снежная выдалась, таяло активно. При полетах летчики видели, что окопы и траншеи зачастую залиты водой. На аэродроме Быково ВПП от снега очистил бульдозер, да и покрытие твердое, кирпичное. А стоянки грунтовые. Днем снег тает, ночью вода замерзает. Чтобы сдвинуть самолет с места, техникам и механикам приходится каждое утро работать лопатами. При рулежке по полосе водяные фонтаны в стороны летят, бьют по фюзеляжу, а на высоте вода замерзает тонкой коркой, даже было несколько раз, что лед мешал открыть створки бомболюка.

Активные боевые действия с обеих сторон прекратились, дороги превратились в направления, преодолеть которые могла только гусеничная техника. Обе стороны по железной дороге подвозили топливо, боеприпасы, провизию, медикаменты. Но дальше железнодорожных пакгаузов ничего из доставленного не шло, распутица. Ни в немецкой, ни в Красной армии грузовиков повышенной проходимости в достаточном количестве не было. Только по осени 1942 года американцы начали поставлять в СССР «Студебеккер», машину надежную, со всеми ведущими мостами, с высокой проходимостью. Грузовик сразу полюбился фронтовым шоферам, как и «Бантам-Виллис».

Для авиаразведчиков новая задача – пролететь вдоль железнодорожных путей, сделать фото. Причем как днем, так и ночью. И наши и немцы старались погрузочно-разгрузочные работы вести ночью. У немцев разведывательный самолет есть «Фокке-Вульф-189», прозванный на фронте «рамой» за двухбалочный фюзеляж. Тихоходный, он часами мог висеть на большой высоте в 8–9 тысяч метров. По рации докладывал об обнаруженных целях, и тут же следовал или артиллерийский налет или бомбардировка «лаптежников», как прозвали пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87». Зенитная артиллерия до «рамы» не доставала, а и достала бы, сбить одиночный самолет затруднительно. Для истребителей тоже трудная цель, моторы должны иметь наддув, у летчика дыхательная аппаратура. К тому же «рама» имела хорошее оборонительное вооружение и могла постоять за себя. Потому «рама» считалась ценным трофеем.

Самолет под управлением Павла вылетел на дневную разведку. Задача – проверка железнодорожных станций и разъездов. Если боеприпасы и продовольствие, личный состав можно укрыть, то с тяжелой бронетехникой сложно. Главная ударная сила вермахта танки и самоходки. По весне деревья голые, без листьев и укрыть технику под их кронами не получится. Маскировочные сети рассчитаны на зиму или лето, имеют соответствующую раскраску, тоже не годятся.

Прошли на большой высоте над районом, который интересовал командование. Оптика хорошая, мощная, все детали будут на пленке отчетливо видны, потому как воздух чистый, видимость «миллион на миллион». Летели в масках, высота восемь тысяч метров, один кислородный баллон уже был пуст, но «пешка» уже к Быково идет. И вдруг сюрприз. Впереди и с превышением метров на пятьсот – шестьсот «рама» летит в попутном направлении. Аж руки зачесались сбить. И штурман на «раму» смотрит, как кот на сметану.

– Рискнем? – спросил Павел.

– Ты командир, тебе решать. В принципе – задание выполнено, топливо еще есть, патронов полный комплект.

Кабы пушка на «пешке» была, хотя бы как на истребителях – 20 мм. А в носу только два пулемета – ШКАС и УБ, неподвижно закрепленные. Наводить всем корпусом надо. На крупнокалиберном УБ на два обычных патрона в ленте один бронебойно-зажигательный. В полете такой пули хорошо трасса видна, можно прицеливание корректировать.

«Пешка» уже выработала большую часть бензина и легко лезла в горку. На альтиметре восемь тысяч пятьсот метров. Точно на этой высоте «рама» идет и ПЕ-2 ее догоняет. Бортстрелок «рамы» бомбардировщик заметил, Павел видел, как зашевелился ствол пулемета. Медлил стрелок. «Пешка» сильно напоминает «Мессершмитт-110». Если бы была боковая проекция, были видны красные звезды или черно-белый крест. Дистанция сокращалась. Двести метров, сто. Пора! Павел взял в прицел кабину стрелка. В первую очередь его уничтожить надо. Дал очередь, подкорректировал. Бортовой стрелок тоже огонь открыл. Спереди у «пешки» защиты нет, кроме лобового бронестекла.

Павел жал на гашетку, увидел, как от «рамы» полетели куски обшивки. Бортстрелок огонь прекратил. Уже хорошо, можно подобраться ближе. Только на FW-189 экипаж опытный, летчик перевел самолет в пикирование. Павел маневр повторил. ПЕ-2 «раму» в скорости превосходит. Немецкий пилот даже на пикировании ухитряется немного смещаться влево-вправо, не давая прицелиться. Павел уже близко, не более сотни метров. Открыл огонь, видел, как трасса ударила по «раме». Пора выводить самолет из пике. Земля стремительно приближается, а тормозных щитков, чтобы погасить скорость, нет. Штурвал на себя. От перегрузки потемнело в глазах, но вывел «пешку» в горизонтальный полет. Только тогда выдохнул. На выводе боялся одного – выдержит ли самолет перегрузку? Выдержал! И тут же доклад по внутренней связи бортстрелка:

– «Рама»-то в землю воткнулась! Взрыв был, сейчас пожар наблюдаю.

Павел развернул бомбардировщик. Не так часто «пешка» воздушные победы одерживает, хочется полюбоваться.

– Штурман, место!

Такая команда предполагает, что пилоту необходимо знать местонахождение. Матвей Савин штурман молодой, но опытный. Понял, что от него требуется.

– Мы уже над своей территорией.

Это важно. Подтвердить сбитие вражеского самолета могут наземные войска, иначе победу не засчитают. Приписками Павел не занимался, но и свое упускать не хотелось. За «раму» две тысячи рублей премии платили. Хотя в бою о деньгах никто не вспоминал, моральное удовлетворение было главным. Уничтожить ненавистного врага!

Павел снизился до пятисот метров, сделал два виража, полюбовался на догорающую «раму». От избытка чувств покачал крыльями, заорал «ура!». Дурачился, но «раму» и истребители не часто сбивали, тем ценнее победа.

В штабе полка доложили о выполнении задания, о сбитой на обратном пути «раме».

– Был звонок, что какой-то «петляков» «раму» сбил. Я думал – не из наших. Поздравляю!

Постепенно теплело, зазеленела трава, сначала на пригорках, где солнце прогревало. На деревьях ярко-зеленые листья из почек развернулись. А главное для воюющих сторон просохла земля. Автотранспорт активизировался, со складов потребные припасы в войска перевозит. Для наших штурмовиков самая работа. Летчики разных полков зачастую при встрече обменивались мнениями о своей технике, о приемах боя. Как-то Павел встретил двух летчиков-штурмовиков в столовой, разговорились. Его интересовала бронезащита кабины.

– Как тебе сказать? От пулеметной пули защищает, это точно. А если при штурмовке, на высоте триста-четыреста метров попадет снаряд «эрликона», броню пробьет и взорвется. Ты думаешь, бомбер, почему потери штурмовиков такие большие? Над головами войск противника висим. А у немцев зенитной артиллерии полно.

Верховный главнокомандующий И. В. Сталин, полный необоснованных надежд после наступлений РККА под Москвой, первого мая издал приказ № 130, где говорилось:

«Приказываю Красной армии добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев».

Народный комиссариат обороны первого мая издал приказ о создании первой воздушной армии, это ознаменовало переход военно-воздушных сил на новую организационно-штатную структуру. Отныне каждый фронт должен иметь в своем составе воздушную армию.

А 20 мая 1942 года Президиум Верховного Совета учредил новую награду – орден Отечественной войны I и II степени.

Но надежда от победы под Москвой была быстро разбита вермахтом.

После победы под Москвой генерал И. Х. Баграмян стал разрабатывать план наступления на Харьков. Целью операции было отсечь группу немецких армий «Юг» и прижать ее к Азовскому морю и уничтожить. Красная армия имела превосходство в личном составе – 765 300 человек против 640 тысяч у вермахта. Наступление началось 12 мая и первые пять дней шло по плану. Командовали наступлением С. К. Тимошенко, И. Х. Баграмян, Н. С. Хрущев и Р. Я. Малиновский. К 17 мая Красная армия потеснила 6-й немецкую полевую армию Паулюса и подошла к Харькову. Однако сказались превосходство в тактике, вооружении, выучке вермахта. Наступление было остановлено, потом двумя сходящимися ударами группа наших войск была окружена и уничтожена. С советской стороны потери огромные – 170 958 убито, 240 тысяч бойцов попало в плен, 1 240 танков уничтожено. С немецкой стороны потери значительно скромнее – 5 048 убито, 22 127 ранено, и 2 269 пропали без вести. Мало того, разгром Харьковской группировки РККА для вермахта перерос в операцию «Блау». Четвертая танковая армия Германа Гота 28 июня прорвала фронт между Курском и Харьковом, устремилась к Дону. Уже 7 июля немцы заняли Воронеж и двинулись на Ростов, который пал 23 июля. И снова Красная армия понесла потери, только пленными двести тысяч. Немецкие армии разделились. Шестая армия Паулюса вышла на подступы к Сталинграду, другая часть группировки «Юг» повернула на Кавказ. Операция «Фредерикус» по разгрому РККА под Харьковом, как и летнее наступление, операция «Блау» для немцев завершились успешно. Немцы снова ликовали, планируя до холодов форсировать Волгу и дойти до Урала на восточном направлении и занять на Кавказском направлении Грозненские и Бакинские месторождения нефти.

В связи с продвижением в ходе зимнего наступления Красной армии, полк, где служил Павел, передислоцировался на другой аэродром, ближе к линии фронта. От Быково уже слишком далеко, лишний расход топлива и полетного времени. Не хотелось покидать Быково, к взлетно-посадочной привыкли. Для самолетов-разведчиков самое хорошее – твердое покрытие взлетно-посадочной полосы. Командование отдает приказ на разведку какого-либо интересующего их района. А распутица или мороз – командиров не интересует. Всем полком, поэскадрильно, перелетали под Балабаново, что в Калужской области. Технический состав перебрался автотранспортом. И в первые же дни на аэродроме случилась диверсия. Местность и населенный пункт недавно освобождены от немцев. То ли склонили кого-то из местных жителей, то ли перед отступлением привезли подготовленных агентов. НКВД за короткое время проверить всех невозможно.

На новом месте спалось беспокойно. В середине ночи Павел встал, вышел подышать воздухом. Вдруг на стоянке самолетов вспышка, сразу огонь занялся, охватил «пешку». Сначала у Павла мысль мелькнула – механики сплоховали. Технический персонал обслуживал по регламенту или ремонтировал технику или между полетами или ночью. Мало ли, масло вспыхнуло от искры? Побежал к горящему самолету, а навстречу человек в армейской форме. У механиков, техников комбинезоны темно-синие. В армейской, защитного цвета, только летный состав, так этот человек незнаком. Пусть не по имени-отчеству, но в лицо и по фамилиям Павел летный состав полка знал. На построениях лица и фамилии запоминались быстро. Боец из БАО? Батальона аэродромного обслуживания, в функции которого входит и охрана? Так у них винтовки. Заподозрил неладное Павел. Человек уже мимо прошел, почти пробежал, как Павел остановился, обернулся.

– Стоять!

И потянулся к кобуре. Неизвестный бросился бежать, Павел вырвал пистолет из кобуры, выстрелил вверх. А уже бил набат, подавая сигналы пожарной тревоги. Выстрел всполошил охрану. А Павел побежал за неизвестным. Тот бежал быстро. Павел опасался в него стрелять, пуля могла попасть в самолет на стоянке, нанести ущерб. Неизвестный неожиданно остановился и выстрелил в преследователя. Павел сразу упал на землю. Как человек военный, он понимал, что так больше шансов уцелеть. Стоянка последнего самолета уже в стороне, и он сделал несколько выстрелов в темноту. Прицелиться невозможно, стрелял в направлении врага. Раздался вскрик. Павел себе не льстил, снайпер из него никудышный. Попадание случайное. Со стороны стоянки топот ног. Часовой из БАО.

– Всем стоять! Оружие на землю, руки вверх!

Выстрел неизвестного в часового. Часовой тут же бабахнул из трехлинейки. И уже слышен топот дежурного караула. Подбежавший караульный начальник фонарем осветил Павла.

– Кто такой?

– Летчик третьей эскадрильи. Игнатов! Заметил неизвестного на территории аэродрома. При попытке остановить он открыл огонь. Я начал преследование. На помощь пришел часовой.

– Братерский! Ко мне!

Прибежал часовой, совсем молодой парень. Доложил о стрельбе, своих действиях. Но действо продолжалось. Пожарный расчет горящий самолет погасил, хотя он пришел в негодность. Зато примчался контрразведчик. От него попахивало спиртным. Мог себе позволить человек немного выпить, ему на следующий день не летать.

Выслушал доклад начальника караула, часового, Павла. При свете фонаря осмотрел убитого. У того «наган» при себе и при обыске никаких документов или вещей, вроде расчески или портсигара. Как будто специально карманы опустошил. Убитого на грузовике с сопроводительной бумагой отправили к судмедэксперту. А часового и Павла на допрос к контрразведчику.

После допроса Павел освободился утром. От полетов контрразведчик его временно отстранил. Но вечером вызвал через посыльного снова.

– Твое счастье! Смертельное ранение неизвестный получил из трехлинейки часового, а ранение в бедро из «ТТ». Подтверждаются твои слова, летун.

– Могу быть свободен?

– Можешь.

А ведь могло кончиться плохо, неизвестного могли счесть пособником Павла. Подозрительность в государстве, армии, обществе была возведена в абсолют. А в общем, не удивительно. Территория аэродрома не огорожена, даже колючей проволокой. И на всю большую площадь всего трое часовых на постах, не считая отдыхающих и бодрствующих смен.

На сей раз обошлось, а мог диверсант и убить из-за угла или контрразведчик обвинить, состряпать дело. Выводы Павел сделал, лишний раз ночью в одиночку из казармы или землянки не выходить.

Глава 4. Таран

После того, как немцы сменили направление главного удара – с Москвы на южное, разведывательные полеты тоже изменили вектор, не на запад, а на юг. Командование хотело знать, что происходит в немецких тылах. Подготовка к наступлению длится не меньше месяца – завезти боеприпасы, горючее, провизию, медикаменты, где-то их складировать. Сараем здесь не обойтись. И видимые следы подготовки всегда можно обнаружить. Повышенная активность автотранспорта, появление танков и штурмовых орудий. Понятно, что их маскируют – ветками, маскировочными сетками, а то и стогами сена. Однако при косом освещении, рано утром, бронетехника выделяется тенями. С чего это вдруг на ровном поле десятки холмиков? Или на лугу за день появилось полсотни стогов сена, если колхозов нет, а у жителей немцы угнали всю живность в Германию или съели и сено селянам не нужно. Помогали и партизаны. У немцев на любой технике – танках, автомашинах, тягачах были обозначения дивизии в виде трафаретных рисунков – слона, тигра в прыжке, орла. Как только появлялась техника с рисунком, которого раньше в этой местности не видели, партизаны по рации сообщали. Какой рисунок какой дивизии принадлежал, в разведгруппе уже знали, делали выводы – какая дивизия переброшена на данный участок фронта. Из многих мелких донесений, фотографий авиаразведки, допросов пленных, перехватов радиограмм складывалась общая картина. Но и немцы не зевали. Бомбардировщики наши вылетали на бомбежки как минимум одним звеном в три самолета, а чаще эскадрильей в девять самолетов. Так и бомбовый удар мощнее, и воздушным стрелкам отбиться проще. Для прикрытия бомберов в сорок втором уже давали истребительное прикрытие. А если в немецкий тыл летит одиночная «пешка», либо другой бомбардировщик, значит это разведчик и его надо сбить. Если от одного-двух «мессеров» удавалось отбиться, то от двух пар шансов не было. Да еще в 1941–42 годах немало летчиков и штурманов при покидании подбитой «пешки» сгубила радиоантенна. Шла она от фонаря кабины к шайбам обоих вертикальных рулей. Сбрасывают с подбитой машины фонарь, вываливается из кабины летчик или штурман, его воздушным потоком швыряет на провод. Раз! И головы нет, проводом как пилой срезало. У бортстрелка кабина между проводами и таких трагедий не было. В конце сорок второго с заводов пошли уже переделанные машины, при сбросе фонаря провода антенн слетали. А еще в 1941–42 годах немецкие летчики играли в благородство, наших летчиков на парашютах в воздухе не расстреливали. Впрочем, наши летчики так не делали вообще. А с 1943 года немцы, если позволяла обстановка, пытались сбитых летчиков расстрелять, все советским ВВС урон, летчика подготовить долго, сложно и дорого. До сорок третьего года уровень подготовки немецких летчиков превосходил квалификацию советских. В наших летных школах курсанту давали 30–40 летных часов. Взлет, полет по кругу, посадка. И всегда давали возможность пострелять на полигоне, побомбить. Немцев в летных школах обучали по триста летных часов, да еще теория. Инструкторами выступали эксперты, как немцы называли своих асов. В наших летных школах инструкторами зачастую были закончившие эту же школу с отличием, без летной практики, фронтового опыта. Люфтваффе вступило в войну с СССР, имея боевой опыт в Испании в 1937 году, в боях с Польшей и Англией. В Советском Союзе почти все летчики, воевавшие в Испании, были репрессированы. Опыт передавать было некому.

Только изучили карту района полетов, как приказ на разведку. Самолет готов – исправен, заправлен. Взлетели. Набрав восемьсот метров, Павел убавил обороты моторам с максимальных до одной тысячи восьмисот. На таком режиме скорость крейсерская, бензин расходуется экономно, ибо пролететь предстояло по длинному маршруту, кружок в тысячу километров, максимальная дальность, если не собьют. О плохом старались не думать, дурные мысли иногда материализовывались. До заданных целей шли на высоте восемь тысяч метров, прячась за облаками. Погода полету благоприятствовала. Облачность высокая, случись – «худые» налетят, есть где спрятаться. У истребителей запас топлива невелик, долго кружиться, выжидать не смогут. Над обусловленным заданием районом снизились до четырех тысяч метров, штурман фото отщелкал. Снова набрали высоту, перелетели на полсотни километров южнее, опять снижение, ровный проход по кругу для качественной съемки. Только Матвей произнес:

– Баста! Возвращаемся!

Как бортстрелок доложил:

– Вижу двух «худых».

Уйти на пикирование не удастся. ПЕ-2 при пикировании на семидесяти градусах развивает до семисот километров в час, но и «худые» такую же скорость. Но при выводе «пешки» из пике она просаживается еще метров на шестьсот – восемьсот, и в этот момент перегрузки запредельные, самолет и экипаж никакие эволюции совершать не в состоянии, и «худые» воспользуются моментом. Лучше лезть на высоту, к облакам. Хотя скороподъемность у «мессеров» выше, все же есть шанс спрятаться, уйти. Двигателям максимальный газ, штурвал на себя.

«Пешка» большую часть топлива уже израсходовала, вверх полезла легко, но истребители догоняли. Послышался звук пулеметной очереди. Сначала стрелял бортстрелок, потом присоединился штурман. Плохо, значит – истребители уже на хвосте, близко. Моторы на максимальных оборотах, уже две минуты ревут, еще минута и надо снижать нагрузку, иначе не сдюжат. А внизу пока оккупированная территория. Справа разрывы снарядов. Повернул Павел голову – на правой плоскости три дыры с человеческую голову размером. «Пешка» – самолет живучий. Павел видел, какие иной раз возвращались на аэродром бомбардировщики – нет живого места, удивительно, как долететь смог.

Строчит ШКАС штурмана, басовито стреляет УБТ бортстрелка. Облака уже близко. Все, влетели в белую пелену, по стеклу капли поползли. Видимости никакой, едва проглядываются концы крыльев. Облако тянулось довольно далеко, а заканчивалось – почти сразу попадали в другое. Павел посчитал – повезло. Снова попали в разрыв облаков. Экипаж осмотрелся, истребителей не видно.

– Штурман, место!

Матвей определился по местности, сверил с картой, доложил координаты и курс на аэродром. Павел от услышанного приуныл. Далековато они забрались, хватило бы бензина на обратный путь. «Мессеры» заставили отклониться в сторону, в облака. Кабы не они, уже линию фронта пересекли.

Павел перевел рычаги газа и шага винтов в экономный режим. Через полчаса миновали линию фронта, уже на душе спокойнее. Если вражеские истребители атакуют, наши смогут быстро прийти на помощь. Ближайший аэродром, где базируются «яки» в пятнадцати километрах. С тревогой поглядывал на стрелки указателей топлива, они почти лежали на нуле. Из подвесного бака топливо давно выработано, уже из основных последние литры уходят. У моторов аппетит отменный. Самолетные баки вмещают 1 484 литра топлива, да подвесной 335 литров. И всего этого высокооктанового бензина хватает на тысячу с небольшим километров дистанции. Чихнул, но продолжил работу левый двигатель.

– Матвей, где ближайший аэродром?

– Через пять километров ложный. Сесть там можно, но полоса короткая.

Ложные аэродромы делали, чтобы отвлечь внимание немецких авиаразведчиков и бомбардировщиков от основных. Почти каждый полк, а уж авиадивизия так обязательно имели такие. Стояли деревянные макеты самолетов, небрежно замаскированные, ходили люди. Иногда такими аэродромами пользовались истребители, как аэродромом «подскока», своего рода засады для возвращающихся с бомбежки немцев.

– Только вправо подвернуть двадцать градусов надо.

Еще раз чихнул левый двигатель. Павел по подсказке штурмана изменил курс – двадцать градусов вправо.

Почти сразу увидел впереди посадочную полосу. Начал плавное снижение. Полоса ближе и ближе, уже видны плохо замаскированные самолеты, фигурки людей. Высота уже триста метров и вдруг в небо взмывает красная ракета, запрещающая посадку. Павел бы с удовольствием ушел на свой аэродром, а топлива не хватит. Выпустил шасси, закрылки в посадочное положение. Моторы, сразу оба, заглохли. Винты по инерции еще покрутились несколько секунд и остановились. Сразу стал слышен свист ветра в проводах антенн, лопастях стоящих винтов. Когда двигатели работают, этих звуков не слышно. Самолет держится в воздухе за счет скорости. Упала скорость, крылья уже не создают подъемной силы, и высота стремительно снижается. Все же удалось дотянуть до начала полосы. Не очень ровная, для бомбардировщиков не приспособленная. С неровностями. Но все же не лес, не болото или другие неудобья. «Пешка» покатилась по полосе.

Павел давил на педали, тормозил. За секунды, пока был на полосе, пока не остановился бомбардировщик, пробил пот. Обидно разбить самолет, добыв важные разведданные, уйдя от «мессеров», совершив посадку уже на своей земле. Остановились в сорока – пятидесяти метрах от деревьев. Пару минут Павел сидел, силы как-то сразу покинули. Первым пришел в себя штурман, открыл нижний люк, опустил трап.

– Командир! Ты чего застыл? Все хорошо, сели удачно.

А к самолету уже бегут бойцы. Сигнал ракетой подавали, потому как для бомбардировщика полоса короткая. Однако, когда увидели, что двигатели не работают, винты стояли, поняли – ситуация у экипажа критическая. Вторым на землю выбрался бортстрелок, последним Павел.

К нему старшина обратился, самый старший по званию:

– Товарищ командир, аэродром «ложный».

– Знаю, выбора не было, топливо кончилось. Мне бы телефон, с полком связаться.

– Это можно.

Пока шли к землянке, Павел видел свежие воронки от бомб. Не зря свой хлеб бойцы ели, купились немцы на «обманку».

Через фронтовые коммутаторы, потратив не меньше десяти минут, связался со штабом своего полка, объяснил ситуацию.

– Если бензин подвезем, взлететь сможешь?

– Постараюсь.

– Тогда жди.

Пока Павел ходил звонить, бойцы под руководством штурмана самолет развернули носом на посадочную полосу, потом стали набрасывать маскировочную сеть.

Потом экипаж напоили чаем. Своей кухни у бойцов не было, обед привозили в термосах на грузовике. «Ложный» аэродром обслуживало всего отделение солдат.

Грузовик с двумя бочками бензина прибыл часа через два. Благо, что захватили с собой ручной насос для перекачки бензина. Тут уж бойцы постарались, качали по очереди. Но все равно времени ушло много, через час темнеть начнет. Пока шла заправка под приглядом штурмана, Павел пешком прошел до конца полосы. Коротковата, еще бы метров сто. А хуже того, за грунтовой полосой уже кустарник растет.

Взлетать на максимальных оборотах и, едва оторвавшись, сразу убирать шасси, чтобы не зацепиться за препятствия. Взлет и особенно посадка самые сложные и опасные элементы полета.

Надо поторапливаться, для ночной работы полковой аэродром не приспособлен. Как только закончилась заправка, Павел скомандовал:

– Маскировочную сеть снять, экипаж – по местам!

Бойцы живо стянули сеть. Хорошо, что для запуска мотора не нужен автостартер, есть такой на специальном грузовом автомобиле. На «пешке» запуск пневматический, сжатым воздухом. Один оборот винта, другой и вот уже схватил, заработал громко, выбросив дымный выхлоп. Запустил второй мотор, минут десять прогревал до рабочей температуры воды и масла. Если взлетать на непрогретых моторах, они будут недодавать мощности и взлет может закончиться катастрофой.

Закрылки на взлет, ноги с педалей убрал, отпуская тормоза, самолет начал разбег, вздымая за собой клубы пыли. Моторы ревут, скорость нарастает. Пора! Потянул немного штурвал на себя, почувствовал, как перестало трясти. Это колеса оторвались от неровного грунта. Сразу ручку повернул на уборку шасси, штурвал уже сильнее на себя. Кустарник пронесся под брюхом. Ура! В воздухе, все получилось. Но напряжение было велико.

– Штурман, курс!

– Сто девяносто.

– Принято.

Заложил плавный вираж. Полковой аэродром за спиной и немного в стороне. Большую высоту не набирал, лёту десять-двенадцать минут, если ничто не помешает. Из-за надвигающейся темноты в воздухе уже ни наших, ни немецких самолетов. Добрались без происшествий. Только сели и зарулили на стоянку, как техники сняли с самолета кассеты с отснятой пленкой, унесли в фотолабораторию. Данных ждало командование. Павел в штаб, доложил о полете, о вынужденной посадке. И сразу всем экипажем в столовую. За весь день утром скромный завтрак, в желудке сосало. И спать! За сегодняшний день выпало много событий, причем не самых приятных, пришлось понервничать.

Утром всю местность затянуло туманом, вылетов не было. Если взлететь бы еще удалось, то найти при возвращении свой аэродром не получилось. Да еще механики огорчили. На самолете повреждения от обстрелов, которые надо устранить.

Политрук сразу собрание устроил – о текущем политическом моменте, потом прослушали по радио сводку Совинформбюро. Пока новости нерадостные, немцы развернули наступление на восток, через донские степи к Сталинграду, бои идут серьезные. И второе направление – на юг, к Грозному, к нефтяным месторождениям. Еще силен немец, но не было уже той растерянности, неуверенности в собственных силах, как год назад, летом сорок первого. Появился опыт боевых действий, научились бить немца. Уступали еще врагу в качестве авиатехники, в тактике, в пилотировании, ибо в полках много молодых пилотов, у которых малый налет. Им бы еще с опытным инструктором в училище летать, а их в самое пекло бросили. Но уже чувствовалось – промышленность перестроилась, с каждым днем растет выпуск боевой техники, боеприпасов. Заводы технику усовершенствуют, учитывая замечания эксплуатантов. Усиливается вооружение, растет мощность моторов, а стало быть, и скорость самолетов. Идет негласное соревнование – и немцы улучшают модели самолетов и наши. «Мессер» сорок второго года уже не тот, с которым немцы начали войну с СССР. Впрочем, так же как и Як-1.

Из военного дневника Франца Гальдера, с 1938 года начальника штаба сухопутных войск Германии. С 1940 года генерал-полковник вермахта. Снят с должности в 1942 году из-за разногласий с Гитлером. Гальдер имел хорошее военное образование – военное училище, а затем и военную академию, боевой опыт. А Гитлер воевал в Первую мировую войну в чине ефрейтора, в военном деле понимал слабо, но генералов не любил и поучал. В начале войны с Советским Союзом ошибки в планировании операций исправлялись опытными генералами за счет превосходства в боевой технике и отработанной тактике. К середине войны превосходство в технике сошло на «нет», а советские командиры учились быстро. Гальдер подводил итоги боевых действий за период с 22 июня 1941 года по 21 июня 1942 года. В плане людских потерь – 271 612 военнослужащих было убито, пропало без вести 65 730 человек. Это безвозвратные потери без учета раненых, многих из них удалось вернуть в строй. Немцы учет вели скрупулезный, наши командиры до конца войны этому не научились (где погиб боец, где похоронен).

Немцы первого июля обошли Горшечное, в окружении оказалась 102-я бригада 4-го танкового корпуса. Танкисты отчаянно дрались в течение двух суток, сковывая силы немцев, в ночь на третье июля остатки бригады прорвались к своим. Второго июля немцы прорвали оборону советских войск танковыми клиньями на глубину до восьмидесяти километров. Между Брянским и ЮгоЗападным фронтами образовалась значительная брешь, немцам открылся путь на Дон и к Воронежу. В ночь на третье июля силы пятой танковой армии генерал-майора А. И. Лизюкова сосредоточились к югу от Ельца. В его армии пятьсот тридцать танков и генерал ждал приказа о наступлении. Удар его армии при поддержке пехоты по левому флангу наступающих немецких войск мог оказаться решающим, резко изменить обстановку, нанести врагу значительные потери. Однако из штаба фронта Лизюков задач не получал. Немцы получили сутки для развития наступления. Лишь 4 июля в район Ельца прибыл начальник Генштаба А. М. Василевский лично поставил задачу Лизюкову. Но время уже было упущено. Танки Гота уже прорвались к Дону. Наша 40-я армия попала в окружение, перехватить коммуникации врага, лишить Гота подвоза боеприпасов и топлива не удалось. На исходный рубеж для атаки к означенному времени вышел только 7-й танковый корпус генерала П. А. Ротмистрова. Остальные наступали с хода, поодиночке. Удара мощным кулаком не получилось, немцы встретили советских танкистов мощным артиллерийским огнем, успев подготовить противотанковые позиции.

Боевые операции сухопутных войск успешны, если командование, их планирующее, обеспечено в полной мере данными о противнике. Значительная их часть добывается авиаразведкой, особенно на глубине 200–500 км от линии фронта. Так далеко не забираются в поисках ни полковые, ни дивизионные разведчики.

До войны специалистов для авиаразведки обучали в Московской спецшколе. Даже выпускали самолет-разведчик Р-5. В 1940 году в Гомеле организовали военное училище аэрофотослужбы, где готовили техников и механиков, фотолаборантов, дешифровщиков. В начале войны училище эвакуировали в Давлеканово, куда в 1942 году перебазировали и Таганрогское авиаучилище. Они были объединены, организовано военно-авиационное училище разведчиков. Зачастую на короткие, трехмесячные курсы дешифровщиков направляли летчиков и штурманов после ранений, признанных негодными к строевой службе.

В годы войны действовали двадцать отдельных разведывательных авиаполков и авиаэскадрилий, так же во многих строевых авиаполках имелись самолеты-разведчики. В бомбардировочных полках это были ПЕ-2, в истребительных Як-7. У этого самолета имелась двойная кабина, ибо самолет проектировали как учебный. В нее удачно устанавливалась фотоаппаратура. Главным недостатком такого «яка» был малый радиус действия. Позже стали устанавливать дополнительные подвесные баки, увеличив дальность полета.

Штабы всех уровней требовали данных, разведчики делали в день по несколько вылетов в разные районы и области перед своим фронтом и соседним. Потому что немцы обычно прорывались на стыках фронтов. Они захватывали пленных, отлично знали, где стык, и удар наносили туда. Впрочем, так делали и наши. Но пока наступательные действия чаще вели немцы, и Красной армии приходилось обороняться.

Экипажам самолетов-разведчиков приходилось рассчитывать на свои силы. У истребителей дальность полета вдвое меньше, чем у «пешек», и сопровождать они могли только в ближнем немецком тылу. Поэтому летный состав с большим вниманием слушал прогнозы метеорологов. Была такая служба в авиаполках и дивизиях и зачастую прогнозы они давали точные – направление и силу ветра, осадки, облачность. Осадки в виде снега или дождя резко ухудшали качество фотоснимков и в плохую погоду на разведку не вылетали. Либо если командование категорически приказывало, летели на малых высотах – 100–200 метров и обстановку оценивали визуально, проще говоря – своими глазами. В непогоду действия авиации, в том числе боевой, затруднены. Для пехоты и танков самое благоприятное время для передислокации, подтягивания резервов, можно не опасаться ударов с воздуха. Но для экипажей разведчиков малая высота опасна, даже удачная очередь из пехотного пулемета может привести к пожару или катастрофе. Пробоины, но не критичные, привозили на фюзеляжах всегда, механикам было чем заняться. А в хорошую погоду донимали истребители. Завидев разведчика, немцы по рации вызывали истребителей. То, что это разведчик, сомнений не вызывало. Во-первых, самолет один. На бомбежку вылетали как минимум звеном из трех самолетов или эскадрильей из девяти. В сорок втором году бомбардировщики на боевые задания летали под прикрытием истребителей. Ну и поведение одиночного самолета тоже выдавало в нем разведчика. Либо шел как по линеечке, либо ходил над районом галсами, делая снимки больших площадей. Если разведчика сбивали за линией фронта, редко кто из экипажа возвращался. Или погибали при посадке или попадали в плен. При покидании самолета с парашютом немцы активно искали экипаж. Ибо на карте штурман отмечал колонны войск, артиллерийские батареи и прочие секреты. Ежели Красная армия уже знает расположение позиций, надо оборудовать на новом месте, иначе разбомбят или партизаны взорвут.

В сорок втором году в Белоруссии партизанское движение уже развернулось. Помощь Красной армии была существенной. Во время наступлений немцев подрывали мосты, пускали эшелоны под откос, затрудняя вермахту подвоз боеприпасов и топлива. В наступлении каждый день задержки с подвозом этих материалов важен.

Но гибли и над своей территорией. В один из дней Павел готовился к вылету, обходил самолет, осматривал. Одна из «пешек» полка пошла на взлет. Павел проводил ее взглядом. Бомбардировщик набрал едва сотню метров высоты, как со стороны его хвоста показалась пара «мессеров». Видимо, вели свободную охоту. С ходу атаковали, выпустили по пушечной очереди и сразу исчезли. Зенитчики отреагировать не успели, слишком быстро все произошло. На взлете и посадке любой самолет уязвим. Скорость невелика, высота мала, возможности маневрировать нет.

Подбитый «мессерами» самолет сразу охватило пламя. Баки полны, да еще и подвесной бак снизу, полный боекомплект на борту. Никто из горящего самолета не выпрыгнул. Да и покинул бы кто-нибудь из экипажа машину, шансов спастись никаких, слишком мала высота, парашют не успеет раскрыться. Так и врезалась «пешка» на глазах у всех в землю. Взрыв, во все стороны обломки, огненный столб. Пожарная машина к месту падения помчалась, люди побежали. Но к месту пожара из-за высокой температуры не подступиться, да еще боеприпасы рвутся, опасно. Отступились. А когда пожар погас, только оплавленные остатки конструкции, в которых самолет узнать сложно. На экипажи и обслуживающий технический персонал гибель экипажа и самолета подействовала угнетающе. От членов экипажа ничего не осталось, даже кости сгорели в пламени.

Радиолокаторов или постов наблюдения не было. Да и будь посты, связи нет. В Красной армии в первые два года войны со связью беда. Радиостанции далеко не на всех самолетах или танках. На бронетехнике для связи, передачи команд – флажки. И куда ни посмотри – недочеты, ошибки. Радиостанций недостаточно, автомашин для перевозки пехоты тоже фактически нет, все больше пешком. О срочной переброске войск речи нет. А какие автомашины есть, так обычные, не со всеми ведущими осями и малой грузоподъемности. Образец грузовика – неприхотливого, с высокой проходимостью и грузоподъемностью, увидели только с поставками по ленд-лизу из США. «Виллис» для командиров и «Студебеккер» для пехоты и артиллерии. А немцы пешком не ходили. Мотоцикл, бронеавтомобиль, грузовик. В худшем случае – велосипеды для небольших команд, саперы, военная полиция. На технике батальон или полк за пару часов на сотню километров перебросить можно. Красноармейцы это расстояние за два-три дня проходят, ибо не калечные, а с грузом боеприпасов, на собственном горбу разобранные на части минометы несли, пулеметы. И так во всех родах войск. Недостатки в полной мере проявили себя во время финской войны 1939–40 годов, но командование – партийное и военное, ни анализа глубокого не сделало, ни выводов. «Шапками закидаем, воевать будем на чужой территории и малой кровью» – так говорили Буденный, Ворошилов и другие маршалы, не обремененные знаниями академий.

Экипаж Павла получил задание на разведку железной дороги на оккупированной территории. Любое задание имеет свою специфику. Например, для определения оживленности движения надо пролететь над железной дорогой, делая сплошное фотографирование на участке в 400–500 километров. Дистанция выбрана не случайно. Именно столько проходит эшелон за сутки. Зная, сколько пройдет поездов за это время, можно приблизительно определить грузооборот. А еще визуально и по фото можно определить перевозимый груз. Например, поезд для перевозки личного состава имеет около полусотни вагонов. И, когда он стоит на станции, видна масса людей. Размяться вышли, набрать воды во фляжки, набрать еды в котелки из вагона-кухни. В воинских эшелонах кухни есть всегда. Немцы перевозили личный состав в обычных пассажирских вагонах, в отличие от воинов Красной армии. Их перевозили в теплушках с надписью – «40 человек или 8 лошадей». Санитарные поезда имели белый круг и красный крест, такие обозначения на стенках и крышах, для авиации. Экипажи с боевой техникой почти сплошь из платформ, в составе их обычно 30–40. Техника под брезентом, зачастую можно угадать – танки везут или пушки. Эшелоны с боеприпасами имеют 25–30 грузовых вагонов. Во-первых, такие эшелоны имеют большой вес, а главное – взрывоопасны. Случись такая беда в случае диверсии или бомбежки на станции, то и станция будет разрушена, и небольшой город. Так же отчетливо различимы цистерны с топливом, как визуально, так и на фото. Нашим дешифровщикам приходилось делать поправки на грузоподъемность. Немцы после захвата территорий сразу же перешивали железнодорожную колею на европейскую, чтобы можно было везти груз из Антверпена, Парижа или Берлина сразу до ближних тылов Восточного фронта. Русская колея была 1524 мм, а европейская – 1435 мм. Казалось бы, невелика разница. Однако объем вагона на советской и немецкой железной дороге разный, как и грузоподъемность. Дешифровщикам это обстоятельство приходилось учитывать. Отечественная теплушка НТВ (нормальный товарный вагон) вмещала 18 тонн, а немецкий двухосный вагон 12 тонн. Были и четырехосные вагоны. Наши имели грузоподъемность 60 тонн, а немецкие – 50. Но немецкий эшелон с боеприпасами тридцативагонного состава берет на 300 тонн меньше советского. Момент существенный. От объема завозимых запасов можно предположить массированность наступления противника.

Еще на подлете к цели штурман сказал:

– Слева девяносто наблюдаю клубы пыли.

Павел повернул голову. Точно, пылит, и сильно. Так демаскирует себя механизированная колонна – танки, грузовики, тягачи.

– Отметь.

– Уже, командир.

Кабы не задание, отвернул бы сейчас влево, посмотрел, что передвигается. Мотоциклисты такой пыли не поднимут. Обычно немцы в прорыв вводят мотоциклистов. Они ведут разведку местности, по рации наводят авиацию на узлы сопротивления. А еще окружают населенные пункты, ведут активную стрельбу, поднимая панику. Население, а зачастую и новобранцы в воинских подразделениях поддаются панике, бегут из села или районного городка.

Пятьсот километров над железной дорогой это один час десять минут лета. Вышли к исходной точке, прошли над станцией. Штурман начал делать снимки. Разведка железнодорожного сообщения – самый рискованный вид для экипажей. Час висеть над железной дорогой – как самоубийство. Уже через десять минут с немецких аэродромов взлетят «мессеры». Для летчика одно хорошо, с курса не собьешься, отчетливо видны с высоты рельсы, они как нить Ариадны. Павел осматривался по сторонам. Влево-вправо головой, влево-вниз тоже обзор хороший, вправо-вниз хуже, сиденье пилота влево смещено, а штурмана сзади и правее. Штурман воздушное пространство осматривать не может, его дело сейчас делать фото. И от качества его работы зависит выполнение задания. Павел не только вражеские истребители высматривал, но и облачность поблизости, чтобы в случае опасности в облаке спрятаться. Немцы долго сторожить его не смогут, запас топлива невелик.

То ли немцы бросили весь свой четвертый воздушный флот на поддержку в воздухе наступающих на Дон частей, то ли какая-то накладка вышла, а только успел долететь Павел до последней намеченной точки маршрута. Штурман радостно заорал:

– Баста! Все отснял, разворачиваемся!

Нет слов желаннее! На радостях Павел вираж заложил крутой, почти поставив самолет вертикально на крыло. И радость сразу померкла. Слева четыре точки, довольно быстро приближаются. «Мессеры»! Против четырех истребителей у одиночной «пешки» шансов нет.

Впереди, немного левее по курсу, на Угру, облачность, выше курса на две тысячи метров. Вопрос в том, что случится раньше – «пешка» доберется до облаков или ее настигнут вражеские истребители? Газ максимальный, штурвал совсем немного на себя. Если высоту набирать резко, потеряешь в скорости.

– Штурман, бортстрелок, приготовиться к отражению атаки! – это Павел по самолетному переговорному устройству.

Оба знают свои обязанности, следят за задней полусферой без напоминания. Израсходовав большую часть топлива, самолет легко набирает высоту. Но у ПЕ-2 максимальная скорость 452 км/час, а у «мессера» на двести километров больше. Одновременно открыли огонь штурман и бортстрелок. Уже понятно, что до МЕ-109 метров двести – двести пятьдесят. Истребители разделились. Одна пара висела на хвосте, другая стала набирать высоту. Понятно, хотят сверху с пикирования расстрелять бортстрелка и штурмана, а потом стрелять по самолету. Очереди грохотали почти не переставая. До облака уже рукой подать. Разрывы пушечных снарядов сзади. Черт! Пулемет бортстрелка смолк. Но «пешка» уже в облако влетела.

– Штурман, что со стрелком?

– Фонарь разбит, его не вижу.

Павел попробовал вызвать стрелка по внутренней связи – СПУ. Не отвечает. Из экипажей «пешек» бортстрелки несли самые большие потери. Истребители сначала старались убить стрелков. У истребителя вооружение – 20-мм пушка и два пулемета. У бортстрелка один пулемет винтовочного калибра. Спереди немецкого летчика прикрывает мотор и бронестекло, для пуль ШКАСа немец почти неуязвим. Вот в профиль или в другой проекции – другое дело. Но немцы не подставляются, знают сильные и слабые стороны своего самолета, как и самолетов противника. И у немцев и у наших ВВС есть испытательные станции, где испытывают трофейную технику, облетывают, проводят учебные бои, потом разбирают – есть ли технические новинки? Немцы – нация технически продвинутая. В авиации первые новинки появились у них. Например – синхронизатор для пулеметов, стреляющих через плоскость вращения винта. Или на моторах «Мерседес-Бенц» механический впрыск бензина в цилиндры, тогда как на отечественных моторах еще стояли карбюраторы.

Не меньше четверти часа Павел пробыл в облаке. Когда оно редело, заканчивалось, он разворачивался и ложился на обратный курс. Потом штурман подал голос:

– Командир, у нас самих горючего может не хватить до своего аэродрома.

Вывалился Павел из облака, далеко впереди пара «мессеров», к себе уходит. Совсем рядом еще пара, держат курс вслед за первой. Павел в кильватере за ним, причем дистанция до ведомого не больше ста метров и с небольшим превышением по высоте. Позиция, удобная для атаки. Сбить? А если оставшиеся истребители вернутся? Руки прямо чесались нажать на гашетки. Сдерживало то, что разведан большой участок железной дороги от Белева до Ельни. Данные нужны командованию. Пока раздумывал, штурман тронул за рукав.

– Пусть уходят, наша задача – фотопленку привезти.

Слова штурмана прекратили моральные сомнения – сбить или уйти втихую?

– Штурман, курс!

От Угры пошли на Юхнов, потом на Кондрово, затем разворот вправо и курсом сто восемьдесят к своему аэродрому. Приземлившись, Павел зарулил на свою стоянку, заглушив двигатели, выбрался из кабины и к хвосту, к кабине стрелка. За Павлом штурман. А бортстрелок мертв, пол кабины кровью залит, в бортах фюзеляжа пулевые пробоины. За год боевых действий Павел потерял уже троих бортстрелков. И все люди молодые, обидно. К самолету уже техник фотолаборатории спешит, снять кассету с отснятой пленкой. Ее проявить надо, высушить, напечатать снимки наиболее интересных участков. И уже дело дешифраторов отсмотреть, дать свое заключение для командования.

Убитого бортстрелка хоронили на следующий день. Политрук пламенную речь сказал, личный состав, кто не был на задании, дал прощальный залп из пистолетов. Печальное событие, но у бортстрелка хотя бы могила есть и родным пошлют похоронку с указанием места последнего упокоения. У тех экипажей, что погибли над оккупированной территорией, и могилы не осталось. Не лучше участь тех, кто смог выброситься из подбитого самолета с парашютом и попал в плен. В списках части он значится как безвестно пропавший. То ли погиб, то ли сдался в плен. Много таких было. И семья – жена, дети не получали пенсию, как за погибшего кормильца. Об этой стороне жизни летный состав не разговаривал, но каждый имел в виду. За ужином помянули наркомовскими ста граммами водки.

Линия фронта от аэродрома далеко, но погибшие были регулярно. К смерти привыкали, если это можно назвать привычкой. Просто не реагировали так остро, как в первые месяцы войны. А по наблюдениям Павла, в летных частях осталось не больше трети тех, кто встретил гитлеровское вторжение. Одни погибли, другие в госпиталях, или комиссованы со службы по причине боевых увечий, находятся в плену или партизанских отрядах на оккупированной территории. Таких старались вывозить, если позволяла местность или радиус действия самолета У-2.

Следующим утром в экипаж дали нового бортстрелка, молодого парня, не нюхавшего еще пороха, Владимира. И этим же утром вылет, причем на событие неординарное. Ставка Верховного главнокомандования поручила командующему гвардейскими минометными частями генералу В. В. Аборенкову испытать во фронтовых условиях новую реактивную систему в районе Белева, на левом фланге Западного фронта. Скрытно подтянули два полка М-30, по немецким позициям в Аннино и Верхних Дольцах обрушили по два залпа. Оба узла сопротивления были основательно разрушены и были заняты нашей пехотой без потерь. А экипаж Павла проводил фотофиксацию результатов. Сначала сделали снимки до огневого налета и сразу после. Даже визуально было видно, что от укреплений – блиндажей, капониров артиллерийских батарей, дотов и дзотов почти ничего не осталось, вся местность в воронках, земля черная, выжженная, травы нет. И трупы, множество.

Экипаж, видевший море огня на вражеских позициях, был восхищен результатом. Уже после приземления штурман сказал:

– Побольше бы таких «Катюш», гнали бы немцев!

Как позже узнал Павел, производство новых реактивных систем сдерживалось из-за отсутствия трехосных машин повышенной проходимости. И для этих-то двух полков собирали по всей армии. Только в сорок третьем году, с поставками «Студебеккеров», шедших своим ходом через Иран и далее через Азербайджан, ситуация коренным образом выправилась. Обычный грузовик ЗИС-5 использоваться не мог из-за недостаточной грузоподъемности и проходимости.

В тактике действий фронтовой авиации со середины июля произошли перемены. Командующим 1-й Воздушной армией, действующей на Западном фронте, назначили генерал-майора авиации С. А. Худякова. Он не гнушался перенимать у противника лучшие приемы действий, начал применять массированные бомбардировки. Сначала по крупной цели бомбили бомбардировщики – полком или двумя, под сильным прикрытием истребителей. Потом укрепленные позиции обрабатывали штурмовики Ил-2 и тоже под прикрытием истребителей. Резко уменьшились потери бомбардировщиков и штурмовиков, возросла эффективность боевой работы.

А с 26 августа командующим Западным фронтом был назначен генерал-полковник И. С. Конев, человек решительный, вдумчивый, не бросавший кавалеристов на вражеские танки.

С приходом нового командующего воздушной армией и цели для авиаразведчиков появились новые. Почти каждый день одна из «пешек» эскадрильи уходила на разведку аэродромной сети врага. В принципе – разумно. Выведав аэродромы, можно нанести ночной удар по аэродрому и уничтожить на земле разом не один, а десятки истребителей. Сбить в воздушном бою МЕ-109 – большая удача. Хороший истребитель, который немцы усовершенствовали всю войну. Вышедший значительно позже «Мессершмитта» «Фокке-Вульф-190» Курта Танка проигрывал «худому» по многим параметрам, за исключением вооружения, мощи секундного залпа. В авиации мощь вооружения оценивается весом снарядов и пуль, выпущенных за одну секунду.

Провести разведку вражеского аэродрома – непростая задача. Во-первых, зенитная артиллерия активно противодействует. Во-вторых, если аэродром для истребителей, обязательно взлетит пара «худых» с задачей – догнать и сбить разведчика, не дать уйти с данными. Да еще и сама авиаразведка имеет неустранимые недостатки. Например – трудность или невозможность распознавания хорошо замаскированных объектов. Стоит закатить истребитель под кромку деревьев, накрыть его маскировочной сетью и с двухсот метров уже и не опознать. Во-вторых, невозможность получить данные сверх тех, которые можно получить фотографией или визуальным наблюдением. Например – распознать капониры для пушек удалось, а калибр и назначение неизвестны. Гаубица это или противотанковая пушка – не установить. Или установить, что везут в кузове крытого грузовика. Снаряды или пехотинцев? А есть еще недостаток третий и четвертый. И так во всем.

Павел получил задание обследовать район под Вязьмой. С одной стороны – далеко. С другой, теоретически, если там есть аэродромы боевой авиации, то бомбардировочные, либо транспортные. Для истребителей аэродромы обычно в 25–30 км от линии фронта, у «мессеров» дальность полета ограничена, как у любых других истребителей. Лишний вес, в том числе топлива, приводит к ухудшению всех показателей – скорости, скороподъемности, маневренности.

Для бомбардировщиков взлетно-посадочные полосы длинные, их проще обнаружить. С таких аэродромов не взлетят истребители на перехват, что плюс. Еще на земле, по полетной карте, прикинули со штурманом, где могут располагаться аэродромы. В лесу или на болоте их быть не может. А вот на поле или на лугу – вполне вероятно. Таких возможных мест в назначенном районе семь. Зимой ВПП видны хорошо – по следам от лыжных шасси или, если шасси колесное, по расчищенной либо укатанной полосе и рулежным дорожкам. Летом на ВПП нет травы, выделяется грунтом или металлическими листами. Немцы выкладывали специальные перфорированные листы на ВПП, чтобы не зависеть от непогоды. Ибо в дождь на российских просторах грязь непролазная, ни самолету взлететь, ни на машине не проехать, вязла даже гусеничная техника. На наших танках, самоходках, тягачах гусеницы широкие, приспособленные к местным условиям. На немецкой технике гусеницы узкие, проваливаются в грязь или снег глубоко. На танках Т-VI «Тигр» были даже разные гусеницы по ширине – транспортировочные и для боевой службы, пошире. Неудобно «переобувать» каждый раз и по времени трудозатратно.

Облет первого же района дал результат. С полевого аэродрома взлетали «Хейнкели-111», фронтовые бомбардировщики. Аэродром заметили издалека, по пыли от грунтовки, поднятой винтами, а потом и сами самолеты увидели. Отметил штурман расположение на карте, близко подходить не стали, чтобы не нарваться на зенитный огонь. Второй, третий, четвертый районы аэродромов не выявили. Зато на пятом снова аэродром, где «Юнкерсы-88» располагались. Заметили издалека по заходящим на посадку самолетам. Несколько выстроились в круг, пока другие садились.

Орднунг, порядок во всем. Кстати, после войны Павел случайно прочитал протокол допроса лейтенанта пехоты Эверта Готфрида. Когда лейтенанта спросили, почему Германия проиграла войну, он ответил «Блоха может больно укусить слона, а убить – нет». Слишком велика была разница между Германией и СССР в людских и материальных ресурсах, что не исправить никаким орднунгом.

Причем в небе с «юнкерсами» истребителей прикрытия нет. Обычно они барражируют выше бомбардировщиков. Павел едва не застонал от досады! Сейчас бы сюда с десяток «пешек», разнести смогли бы весь аэродром. У «юнкерсов» уже бензобаки сухие и уйти на запасной аэродром они вряд ли смогут.

На карте снова отметка карандашом, а еще запись в блокнотике, какой тип самолетов базируется и предположительное количество. Все вероятные места аэродромов осмотрели, а потом бреющим ушли к своим. Да, на бреющем полете возможностей для маневра меньше, зато возможности быть обнаруженным тоже меньше, ибо на небе ни облачка, укрыться негде, а немцы обычно держатся на высоте 4–6 тысяч метров.

Конечно, на такой высоте, не более ста метров, даже очередь из пулемета чревата катастрофой, но на такой скорости еще попробуй, попади.

Перед линией фронта сделали приличную горку в две тысячи метров, чтобы из стрелкового оружия не достали. После посадки сразу в штаб, доложить о выполнении задания. Начальство на своих картах сделало отметки. Но любые сведения, даже из надежных источников, положено перепроверять. В боевых полках за удачное выполнение опасного задания иной раз, по совокупности, следуют награды. У экипажей разведывательных эскадрилий или полков с наградами негусто.

По итогам войны наград у разведчиков меньше, чем в авиации другого назначения, а потерь больше только у штурмовиков. Не за награды воевали, но каждый в душе хотел, чтобы его боевую работу и удачи начальство заметило, наградило. Иначе вернешься с фронта домой, а соседи и знакомые наград не увидят. Если в глаза не скажут, что плохо воевал, то подумают наверняка. И попробуй потом за праздничным столом сказать, что воевал, даже сбивал вражеские самолеты, бомбил – не поверят. А уж про разведку вообще молчать надо. Потому что вылеты были, по ним командование строило планы оборонительной или наступательной операции. Но никого же из фашистов лично не уничтожил. Для населения в тылу это единственный аргумент, все другое принимается с недоверием. «На складах отсиживался или в штабе штаны протирал». Вот дешифратор из фотоотдела. Опытный старлей, выводы по фото делает точные, которые потом подтверждаются из других источников. Ему цены нет, умнейшая голова. А наград нет и вряд ли предвидятся. Павел полагал, что он и стрелять из личного оружия толком не умеет.

Однако его вклад в дело борьбы с гитлеровцами не менее ценен, чем ратный труд артиллериста, танкиста или снайпера. И потому Павел к человеку на любой, даже незаметной должности на войне относился уважительно. Каждый воин вносил свой посильный вклад в победу.

Бои идут на подступах к Воронежу, оставлены нашими частями Кантемировка, Лисичанск, бои у Богучар и под Ржевом. Немцы считают, что наступательная операция «Зейдлиц» идет по плану. За то, что командующий группой армий фон Бок часть войск перебросил к Воронежу, городу вовсе не ключевому, а не сосредоточил войска на главных направлениях – на Ростов и Сталинград, Гитлер снял его с должности. Шестая армия Паулюса уже перешла средний Дон и стремилась к городу на Волге.

13 июля 1942 года первая воздушная армия изрядно пополнились. Если до июля в армии была одна разведывательная эскадрилья в два звена из 6 самолетов, то добавили 10-й разведывательный авиаполк. А кроме того – 901-й легкий бомбардировочный авиаполк на самолетах У-2, 713-й транспортный авиаполк; 204 бомбардировочная авиадивизия, 215 смешанная (истребители и бомбардировщики) авиадивизия, 213-я ночная бомбардировочная авиадивизия, а еще шесть штурмовых авиадивизий на Ил-2, 234-я; 214-я; 231-я; 232-я и 233-я. Для вновь прибывших дивизий подготовили новые аэродромы. Немецкая авиаразведка сразу активизировалась. Как ни маскируй, ни скрывай, а подготовку аэродрома не скроешь. Надо или бульдозерами по лугу пройтись, убрать кочки и неровности, либо трактором протянуть железную волокушу. Немецкие «рамы» висели над нашими тылами ежедневно. Конечно, истребители наши FW-189 сбивали, отгоняли, но фото сделать они успевали. И, пока самолеты не перебазировались, мер немцы не предпринимали. Что толку бомбить ровное поле? А когда из тыла перелетели полки и дивизии, налеты вражеских бомбардировщиков и пикировщиков стали едва ли не ежедневными. Нашим истребителям для прикрытия аэродромов приходилось делать по нескольку вылетов в день. Зенитная артиллерия тоже не сидела без дела. Командиры полков-старожилов вводили командиров полков новичков в курс дела. Где и какие у немцев узлы обороны, аэродромы, зенитные батареи. Ну и лакомые цели – топливохранилища, мосты. Сосредоточение резервов. По скоплениям техники почти сразу наносились удары штурмовой авиации. Самолеты-разведчики делали вылеты до штурмовых ударов, с фото. И после налетов, чтобы представить командованию результаты боевой работы, оценить эффективность. Фото убедительные, особенно по потерям боевой техники.

Основные бои разворачивались под Юхновым и Ржевом, почти на стыке с Калининским фронтом. Июль во второй половине месяца выдался дождливым, в иных районах гусеничная техника застревала. Вылеты приходилось делать по погоде. Чтобы и земля просохла, выдержала «пешку», и дождя не было, дабы фото получилось. При осадках четкости снимков не было, все скрывалось на земле за пеленой дождя. Да еще низкая облачность мешала. Облака на трехстах метрах, стало быть, полоса фотопанорамы узкая, приходится делать несколько заходов. Только немцы активно противодействуют – зенитным огнем, истребителями. Однако конец июля не сентябрь. Два-три дня дождь, потом солнце, тучи ветром уносит, земля просыхает.

В один из дней Павел с экипажем вылетел на задание – провести разведку местности за Юхновым, задача – выявить резервы или скопление вражеской техники. Сделали облет, техники не обнаружили. Однако штурман обратил внимание:

– Командир, тебе не кажутся подозрительными стога сена на лугу?

– Что в этом необычного? – не понял сначала Павел.

– У деревенских живности уже не осталось. Я имею в виду коров, их немцы либо угнали, либо съели. Тогда для чего стога? Не технику ли маскируют?

Павел мысленно себя обругал. Мог бы и сам догадаться. А как проверить? Решил снизиться и обстрелять один-два стога из курсовых пулеметов. В пулеметных лентах на две обычных пули одна бронебойно-зажигательная. Стог при попадании такой пули загорится. Снизился, с пологого пикирования дал очередь из курсовых пулеметов по стогу. Потом перенес огонь на другой. Очереди щедрые, чтобы наверняка полыхнуло. Сделал круг по периметру луга. Стога уже дымятся, потом загорелись. Сухое сено горит быстро, серый дым валит, как из паровозной трубы. Сено до конца не прогорело, а уже виден силуэт танка. Так вот что немцы стогами замаскировали! На лугу не меньше танкового батальона! В азарте, не встречая противодействия, Павел принялся расстреливать стога. Уже пятый стог загорелся. От сена и танки начали гореть и дым уже не серый, а черный, какой бывает, когда горит техника. Краска, резина катков такой цвет дают.

В запале от легкой и неожиданной удачи Павел не заметил, как закончились патроны. К курсовым пулеметам их запас невелик. Все-таки «пешка» не истребитель, для ПЕ-2 важнее оборонить заднюю полусферу. Еще на один стог нацелился, жмет гашетку, а выстрелов нет. Дернул привод перезарядки, подумав – заклинило стреляной гильзой, а все равно оружие не стреляет. И уходить пора, понимал, что танкисты уже вызвали истребители для ненормального русского. Какой нормальный будет обстреливать стога, с бомбардировщика сподручнее бомбить.

Задание выполнено, горючего уже меньше трети бака, надо улетать. Развернулся курсом на восток, набрал высоту.

– Штурман! Место и курс!

Штурман дал координаты и курс. Выходило – пятнадцать минут лёта и будут над своей территорией. Очень удачно облачность появилась, куда Павел направил самолет. Сумрачно, зато безопасно, никто их не видит. Приборы работают, знай, поглядывай на авиагоризонт, компас, высотомер, да контролируй работу моторов. С ними все в порядке – обороты, давление масла, температура головок цилиндров и антифриза. Красота! Так бы в каждом полете. Нанес врагу ощутимый урон, пять танков – не игрушка, даже если они T-III. Жаль, что на фото будут только горящие стога, а не обстрел. Курсового фотоаппарата нет.

От избытка чувств даже напевать стал, что редко бывало в полетах. Посмотрел на часы. Судя по времени, уже должна быть пройдена линия фронта пару минут назад. Немного убрал обороты моторам, штурвал подал вперед. В кабине начало светлеть, и самолет вывалился из облаков. И сразу неожиданный сюрприз. Под облаками идут немецкие бомбардировщики «Юнкерсы-88», до замыкающего в строю не больше полусотни метров. Выведи «пешку» Павел на секунду-две раньше и вполне мог столкнуться. Мысли сразу заметались. Что предпринять? У курсовых пулеметов патронов нет. А «юнкерсы» явно готовятся к бомбометанию, потому как на его глазах открылись створки бомболюков и вот-вот на наши ближние тылы посыплются бомбы. Таранить! Это единственный выход. И делать это надо немедленно, бортовой стрелок «пешку» уже обнаружил и поворачивает пулемет. Немного самолет вправо подал, точно за «юнкерсом» встал, за его хвостом. Так бортстрелок стрелять побоится, свое хвостовое оперение повредит. Решительно двинул вперед ручку газа, моторы набрали обороты, скорость стала возрастать. Перед самым столкновением немного увел самолет вправо и винтом левого двигателя стал рубить вертикальное оперение. Полетели куски алюминиевой обшивки «юнкерса». «Пешку» затрясло. Штурман в испуге выругался. «Юнкерс» стал падать. Тут же включилось самолетное переговорное устройство, и бортстрелок доложил:

– Вижу пару «худых», догоняют!

Винт левого мотора поврежден, дисбаланс, сильная вибрация. От «мессеров» и с исправными моторами не уйти, у них преимущество в скорости. Впереди еще один «юнкерс», за ним другие бомбардировщики видны, построение косой пеленг. Надо успеть еще одного сбить, а потом, если повезет, резко снижаться. До «юнкерса» метров сто. Его бортовой стрелок огонь открыл. Павел занял место за его хвостом и на пару метров ниже, стрелок огонь прекратил. На этот раз Павел подвел винт левого мотора к горизонтальному оперению «юнкерса». Пилот «пешки» ближе к левому мотору в кабине и видно лучше. Скорость «пешки» немногим больше, чем у немца. Лопасти стали рубить оперение. Один из обломков хвоста бомбера ударил по фюзеляжу. Сзади раздались очереди бортстрелка. Видимо, вражеские истребители приблизились. «юнкерс» стал заваливаться на бок и в скольжении на крыло падать. Павел успел заметить, как из бомбера выпрыгнул человек. Теперь надо спасаться самим. Вибрация такая, что, кажется, что или крыло отвалится или левый мотор. Павел выключил зажигание левого двигателя, перекрыл кран подачи топлива. Не хватало только пожара на борту. «Пешка» вполне в состоянии продолжить полет на одном моторе, тем более нет бомб, почти все топливо выработано.

К стрельбе подключился штурман. Рядом с фюзеляжем пронеслась длинная трасса с «мессера». Павел отклонил штурвал вперед, перевел «пешку» в пике. Самолет прочный, рассчитан на большие перегрузки. При бомбардировке обычно пикирование начинает с трех тысяч метров, на высоте 1800 метров срабатывает автомат вывода, если пилот не начал выводить раньше. На выводе самолет теряет еще шестьсот – восемьсот метров. От нагрузки в глазах темнеет, но самолет переходит в горизонтальный полет.

И сейчас получилось все так же, только без бомб. Но «мессеры» не отставали. На пикировании от них не могли уйти даже истребители. Грохотали пулеметы штурмана и бортстрелка, в кабине сильный запах пороховых газов. Тысяча восемьсот метров, сработал автомат вывода, самолет начал приподнимать нос, стало вдавливать в спинку кресла. На левой плоскости один за другим два снарядных взрыва. Голову повернул – две дыры на крыле, каждая размером с футбольный мяч. Повреждения не критичные, самолет устойчив, слушается рулей. Еще несколько разрывов снарядов уже по фюзеляжу. Павел вцепился руками в штурвал, тянул на себя. Самолет выровнял нос, стал виден горизонт. Штурман крикнул:

– Горим!

Павел обернулся, за «пешкой» дым и языки пламени. Надо решать – срочно садиться на брюхо или покидать самолет. Высота критическая – восемьсот метров. Если покидать, может не успеть раскрыться парашют. Павел приказал:

– Всем покинуть машину!

– Понял, выполняю!

Отозвался только штурман. Сбросили фонарь кабины, сразу мощный поток воздуха в лицо. Павел летные очки опустил, до того они на лбу были. Штурман перевалился через борт, полетел вниз. Мимо горящей «пешки» пронесся «мессер», пилот погрозил кулаком. Пора!

Павел расстегнул ремни и выпрыгнул.

Глава 5. Перегонщик

Закрутило, завертело его в воздушном потоке. Вперед и вниз уходила «пешка», за ней уже густой дым валил, длинный язык пламени. Павел дернул кольцо парашюта. Рывок, падение замедлилось, над головой раскрылся белый купол парашюта. Со спины нарастающий рев самолета, пулеметные очереди. Повернул голову – на него «худой» летит, видны вспышки огней от стрельбы. И тут же сильный удар по правой ноге, как палкой с размаху. Нога сразу онемела. Вот сволочь, решил в воздухе расстрелять. Злой, потому что двух «юнкерсов» потерял, по головке по прилету не погладят. Зато на свой счет запишет сбитый ПЕ-2.

«Мессер» пролетел, земля стремительно стала надвигаться. Лишь бы не на дерево. Удар о землю, резкая боль в ноге и полная темнота.

Очнулся уже в палате госпиталя. Как сюда попал, кто его нашел, сколько дней здесь? Ничего не помнил. То, что в госпитале, не сомневался. Запах лекарств, койки по соседству. Не медсанбат. Там раненые в палатках и не койки железные, а деревянные топчаны, а то и на носилках мужики лежат, даже на земле, когда поток раненых велик. Медсанбаты в ближайшем тылу, а госпитали уже в дальнем. Во рту сухо, как в пустыне Кара-Кум. Павел там никогда не был, как-то видел документальный фильм об автопробеге грузовиков отечественных. А вот вспомнилось. Голова кружилась, слабость сильная. Вспомнил про ногу, скосил глаза вниз. Нога на месте, обе выделяются под одеялом. А то испугался – не отрезали ли? Тогда о полетах придется забыть, а другой воинской специальности у него нет. О том, что могут подчистую списать, думать не хотелось. Враг топчет родную землю, каждый мужчина с оружием в руках должен защищать страну, а не сидеть в тылу, прикрываясь справкой о ранении.

То, что он пришел в себя, заметили. К нему подошла санитарка, а может и медсестра в халате. От частых стирок халат был не белый, а сероватый.

– Очнулся, милок?

– Пить!

Губы пересохли, язык шершавый, не голос, а шипение змеиное издает. Сестричка принесла поильник, кружку с носиком, как чайник для заварки чая. Ох, до чего вода вкусна! Выпил весь, не отрываясь.

– Еще!

– Погоди чуток. Ты же без сознания неделю лежал. Не все сразу.

После воды захотелось есть. Коли неделю без сознания был, стало быть, столько и не ел. При кровопотерях усиленное питание нужно, об этом он слышал от людей опытных.

Вскоре медсестра принесла железную миску с супом, кусок хлеба.

– Сам поесть сможешь или покормить?

– Сам, только подушку приподнимите.

В полусидячем положении кушать непривычно. Из ложки на грудь все проливается, рубашку исподнюю намочил. Но приспособился. Обеими руками миску ко рту поднес, жижу высосал, а картошку и макароны уже ложкой в рот отправил. В животе приятная тяжесть и тепло разлились.

Теперь уже уснул крепко. Проснулся от стука ложек во время ужина, раненые ужинали. Ходячие в столовую ушли, остались с десяток тех, кто не мог. Ранены в ноги, как Павел, или состояние тяжелое. А один, в углу, и вовсе без сознания, как Павел недавно был. Каша перловая, которую в армии ненавидели, называли «шрапнелью», сейчас на «ура» пошла. Показалась такой вкусной, да с маслицем. Еще бы мяса кусок.

Поев, обратился к соседу:

– Мы где?

– В госпитале.

– Это понятно, город какой?

– Тула.

Павел одеяло откинул, а что увидишь, если нога от пятки до паха забинтована, да еще деревянная шина наложена. Когда в палате появилась медсестра, Павел подозвал:

– Сестричка, а что у меня?

– Огнестрельный перелом бедренной кости и большая кровопотеря.

– А когда выпишут?

– Когда срастется! Быстрый какой!

И потянулись дни, похожие один на другой. Из всех развлечений только радио в коридоре. Слушали сводки Совинформбюро, тогда к репродуктору сходились и сползались на костылях все, кто мог. Новости не радовали. Немцы уже вышли к берегу Волги, методично бомбили и обстреливали город. А еще гитлеровцы быстро продвигались на юг, уже часть Краснодарского края занята. К нефти Грозного и Баку рвутся, румынского бензина для техники не хватает. В коридоре висела большая топографическая карта, на ней положение линии фронта бойцы отмечали флажками, сделанными из иголок. И каждый день цепь флажков все больше сдвигалась на юг, за Ростов и на восток.

Павел находился в палате для командиров. От других она отличалась тем, что выдавали папиросы, а не махорку, а еще к обеду по пять карамелек. А еще в госпитале всем давали хлеб белый. Поговаривали, что из канадской муки.

Через месяц Павел стал вставать с постели, ходил с двумя костылями, но и этому был рад. Все время лежать на кровати – мучение для молодого организма.

Почти три месяца провел Павел в госпитале, потом еще месяц в подмосковном санатории ВВС, на реабилитации. От процедур не отлынивал, разрабатывая ногу. Пока в гипсе нога была, суставы стали тугоподвижными. До седьмого пота на разных механических устройствах под приглядом врачей занимался. А потом врачебно-летная комиссия и – как удар – приговор, негоден к летной работе в боевой авиации и перекомиссия через полгода. Как услышал Павел выводы, едва слезы не потекли.

– Как негоден? Что же мне теперь?

– Не вы один такой, успокойтесь. Летчиком-инструктором в авиашколу или запасной полк, либо на штабные должности.

Вышел Павел из кабинета, приуныл. Он, боевой летчик, а его в штаб, бумаги перебирать! А воевать будут вчерашние курсанты без опыта! Так собьют же! Обида была на врачей. Ему же не кросс на десять километров бежать! А уж педали нажать он запросто сможет. Сел в коридоре в углу, задумался. Надо ехать в штаб первой воздушной армии за назначением. Или сразу в Москву рвануть, в штаб ВВС?

При выписке из госпиталя получил не свое обмундирование, чужое, застиранное почти до потери цвета. Однако медаль и документы сохранились, уже хорошо.

К Павлу подошел майор, петлицы голубые, тоже авиатор.

– Что закручинился, младшой?

– Здравия желаю, товарищ майор! – вскочил Павел.

– Оставь, мы не на службе.

Павел протянул майору заключение врачебной комиссии. Прочел командир, крякнул, бумажку вернул.

– Летать хочешь?

– Хочу!

– А на чем летал?

– СБ и «пешка».

– А какой налет?

Вот же прицепился! Может, майор из военной контрразведки? Да нет, не будет «контрик» в коридоре допрашивать. Скорее в кабинете, под протокол.

– Две тысячи двести.

А кто точно считал налет? Если только в штабе, поскольку в летной книжке боевые вылеты записывали, сбитые самолеты, уничтоженную технику врага.

Майор хмыкнул.

– До войны еще училище заканчивал?

– Так точно.

В сорок первом – сорок втором годах из авиаучилищ выпускали по ускоренному курсу и в звании сержанта. Получалось как-то несуразно. Пилот в экипаже главный по должности, он командир воздушного судна. А штурман зачастую офицер и доложен подчиняться приказам младшего командира. В пехоте сержант всего лишь командир отделения. В сорок втором нелепицу исправили. Выпускникам стали присваивать первое командирское звание – младший лейтенант.

– А если я тебе предложу летную работу? Сложную, опасную, да еще и на незнакомой технике?

Что-то темнит майор.

– Подробнее можно?

– Пока секрет, было бы можно – сказал.

Что было терять Павлу? В лучшем случае инструктором в училище, взлет – посадка, полет по кругу, самолет У-2. И так каждый день полгода.

– Согласен, – выдохнул Павел.

– Взялся за гуж, не говори, что не дюж, – улыбнулся майор.

У госпиталя стояла крытая полуторка. Майор, как старший, в кабину. Павел в кузов забрался, а там еще один летчик.

– Тоже майор сосватал?

– Он. Не знаешь, что за часть?

– Понятия не имею. На месте разберемся.

Приехали в воинскую часть, их разместили в казарме, приказали за периметр не выходить, все документы забрали. В казарме еще десятка два командиров с голубыми петлицами. Летчики или штурманы, одним словом летный состав.

Через три дня всем вернули личные документы и после обеда повезли на железнодорожный вокзал. Почти весь вагон заняли. Высадили всех в Иваново. Кто-то из летчиков прочитал название станции на вокзале, пошутил:

– Иваново, город невест. Кто не женат, считайте – повезло!

И только уже в расположении части узнали, куда попали. Формировалась первая перегонная авиадивизия из пяти полков. Когда США решили помогать по ленд-лизу СССР, определили несколько маршрутов. Два из них морем на кораблях, а один из США, с Аляски своим ходом через Чукотку – до Красноярска. Уже 6 октября 1941 года обустраивать трассу вылетели первые специалисты. Надо было делать аэродромы, прокладывать безопасные маршруты, обустраивать радиостанции, метеостанции, базы заправки, радионавигацию. Беспосадочных перелетов не предполагалось, ибо длина трассы 6500 км, из них по СССР 5000 км. К октябрю 1942 года смогли ввести в строй пять базовых аэродромов и пять запасных. Летом 1942 года в Иваново стали формировать перегонную авиадивизию, знакомить летчиков с американскими самолетами. Если с транспортным «Дугласом» СИ-47, а в СССР лицензионным Ли-2 пилоты были знакомы, то бомбардировщики А-20 или Б-25 или истребители П-39 видели впервые. Командиром авиадивизии назначили опытного полярного летчика, Героя Советского Союза Илью Павловича Мазурука. Штаб дивизии расположили в Якутске, первые пилоты прибыли в сентябре 1942 года и уже 30 сентября первая партия бомбардировщиков А-20 из 12 самолетов вылетела в СССР. Первый полк перегонял самолеты из Фэрбанкса через Берингов пролив с посадкой в Номе, второй полк перегонял до Сеймчана, третий до Якутска, четвертый до Киренска, а пятый уже до Красноярска. На каждый полк приходился участок в тысячу километров. Бомбардировщики перегоняли поодиночке или группами по два-три самолета, поскольку в экипаже был штурман. А истребители шли большой группой за лидером, в качестве которого был бомбардировщик. Местность сложная, горы, тайга, холод и снег большую часть года, ориентироваться сложно. За каждый перегнанный самолет летному составу платили. Пилоту истребителя 700 руб., бомбардировщика 850 руб., штурману 500 или 700 руб. в зависимости от участка перегона, борттехнику 400 руб. В Красноярске самолеты перекрашивали, американскую белую звезду на красную, устраняли недостатки, если они выявлялись. А уже из Красноярска самолеты перегоняли на фронт боевые летчики.

Всего было доставлено этим маршрутом 7908 самолетов, из них Б-25 729 шт., А-20 всех модификаций 1355 шт., транспортников СИ-47 707 шт., истребителей П-40 47 шт., П-39 2616 шт., П-63 2396 шт., другие модели, вроде П-47 3 шт., и СИ-46 1 шт. Самолеты не летели из Америки пустыми, а везли грузы и пассажиров – военных специалистов, дипломатов. Всего их было перевезено 128 371 человек. Почты – 319 тонн, военных грузов – приборы, слюда, медикаменты и медицинские инструменты – 18 753 тонны.

Из-за сложности трассы, тяжелых метеоусловий произошло за годы работы авиадивизии 279 летных происшествий, 39 катастроф, 131 поломка, 60 вынужденных посадок, во время которых погибли 114 человек летного состава.

В полку, который формировался, парни молодые и предстоящие перелеты через Дальний Восток и Сибирь их не пугали. Кто помудрее – смотрел на карту, видел редкие населенные пункты, понимал, что в случае необходимости и поле для вынужденной посадки найти сложно и помощь придет не скоро.

А самолет пилотам понравился. Мало того что отапливалась кабина, что было редкостью, в отечественных самолетах летали в меховых комбинезонах, стесняющих движения. Так еще и туалет для экипажа был.

Что на первых порах напрягало, было непривычным, так это носовая стойка шасси, а не хвостовой дутик, как на «пешке» или других отечественных самолетах. Причем носовая стойка шасси была даже на истребителях, той же «Аэрокобре». Стойка в непривычном, нетрадиционном месте требовала других навыков, после касания взлетно-посадочной полосы основными стойками шасси требовалось подать штурвал от себя, а не на себя. Переучиваться сложно, особенно когда летал не один год и все движения выполнял автоматически, не задумываясь.

Первые полеты проходили с инструктором, он контролировал посадку. И если бы не он, самолеты имели повреждения хвостового оперения. Самолеты понравились легкостью управления, освоить их мог пилот квалификации ниже средней, после авиаучилища. С «пешкой» требовался опыт, особенно при посадке, сколько самолетов было повреждено!

А-20 свободно летал и на одном моторе, причем моторесурс был втрое выше отечественных моторов при более высокой мощности, двигатели Райт-Циклон развивали по 1600 л. с. каждый и «Дуглас» превосходил ПЕ-2 в максимальной скорости – 500 км/час. Экипаж в три человека – пилот, штурман, бортстрелок. В чем еще превосходил «Дуглас», так это в вооружении. В носу были четыре 20-мм пушки М-1 с боекомплектом 60 выстрелов на ствол. У бортстрелка турельная установка верхней кабины со спаренными крупнокалиберными пулеметами Браунинга калибра 12,7 мм, а еще один такой же пулемет находился в полу кабины стрелка для обстрела нижнего сектора. Бомб «Дуглас» мог взять 910 кг. В бомбоотсеке фюзеляжа и еще столько же под крыльями на наружной подвеске. Были и недостатки именно для советских летчиков, ибо американцы использовали другую тактику бомбардировок. Самолет вообще не имел брони и был легко уязвим для зенитного огня, даже стрелкового оружия на малых высотах. Наши летчики бомбили прицельно, особенно по огневым точкам, по колоннам боевой техники, с малых и средних высот. Американцы японцев бомбили с больших высот, по площадям, куда не каждый зенитный снаряд долетит. И второе – моторы «Дугласа» требовали высококачественного бензина и масла, которое в СССР не производилось, и пришлось их завозить в больших объемах танкерами. Кстати, моряки танкеров получали вдвое больше денег за рейс, чем моряки сухогрузов.

Большая часть «Бостонов» была поставлена в варианте А-20G, отчего его прозвали «жучок». Были еще А-20 в варианте торпедоносца, применялись на Балтике и Северном флоте, имели радиолокаторы для обнаружения цели.

Поскольку все летчики перегоночного полка имели солидный налет, боевой опыт, освоение новой техники прошло быстро.

Летчиков, штурманов, техников отправили поездом в Красноярск. Бортстрелков в перегоночном полку не было в штате, ибо боестолкновений на трассе не предполагалось. Да и перегоняли самолеты с вооружением, но без боезапаса, чтобы максимально облегчить. Меньший вес – меньший расход топлива и можно взять больше полезного груза.

Вагоны для летчиков подали пассажирские, а не теплушки. Все же в Сибири уже холодно. Весь летный состав уместился в нескольких вагонах. Кроме летчиков-бомбардировщиков ехали еще пилоты истребителей. Кто играл в карты, а кто спал почти всю дорогу. Летчик со второй полки в их плацкарте просыпался только на прием пищи. Утром и вечером чай с бутербродами, только в обед горячая пища из прицепного вагона – кухни.

Павел даже пошутил над товарищем:

– Ты так все проспишь.

– А если завтра в бой, а я уставший?

Летчики засмеялись. Павел не понял – то ли всерьез пилот сказал, то ли в шутку. Уже на месте, по прибытию в Красноярск, объявили состав полка. Павел попал в четвертый перегоночный полк авиадивизии, который должен перегонять самолеты на участке от Якутска до Киренска, самый глухой, где мало населенных пунктов. Десять летчиков и десять штурманов пассажирским Ли-2 перебросили в Якутск. По тем временам город маленький, деревянный. И вдруг наплыв военных. Для городка – диво. Из-за мобилизации в городе мужиков почти не осталось. Местные барышни прихорашиваться стали, надеясь на танцы в клубе и общение.

А в небольшой казарме при аэродроме штурманы и летчики изучали полетные карты. Сигналы станций наведения. Примитивные были, но даже в тумане или в темноте хоть как-то давали курс. Для этого транслировали музыку, с радиостанции самолета звук транслировался в наушники. Если идешь правильным курсом, сила звука одинаковая в обоих наушниках. Если в одном наушнике звук стал слабее, значит – уходишь в сторону и надо довернуть в сторону слабого звука. К концу полета от музыки одуреваешь, к тому же не все ее любят.

Ждали первой партии самолетов. И вот один за другим на взлетную полосу садятся три «Дугласа». Вид непривычный из-за окраски. Фюзеляж оливкового цвета, да с американской белой звездой на фюзеляже и крыльях. Для прилетевших экипажей нервная нагрузка велика. Маршрут длинный, незнакомый, характерных ориентиров мало, определиться по месту сложно. А еще ответственность за ценный груз. Эти самолеты из партии везли дипломатическую почту и медикаменты. Ввиду отсутствия пассажирской кабины сотрудник посольства летел в кабине бортстрелка. Место не самое удобное, спиной вперед. Одно радовало – в кабине стрелка как раз туалет.

Краткая стоянка на заправку, осмотр моторов. Но доливать антифриз и масло не пришлось. Для механиков удивительно. Наши моторы после такого перелета требовали по ведру масла. Проблема была в скверного качества резиновых уплотнителях, сальниках. У американцев они были значительно лучше. Были и интересные моменты. Оказывается, американцы в кабину каждого самолета укладывали летные кожаные куртки на меху. Почти все они в начале работы перегоночной дивизии достались летчикам первого полка. Когда они приоделись, куртки стали доставаться второму полку, потом третьему и уже в конце ленд-лиза, осенью 1945 года, четвертому. Пятый полк лишь единицы получил. Бывало, заводские рабочие, а может быть и американские пилоты-перегонщики прятали в укромном месте, коих в бомбардировщике хватало, бутылку виски. Как правило, первыми ценную закладку находили механики и техники при обслуживании самолета.

Замполиты и командиры еще удивлялись, почему к вечеру от техперсонала «запашок»? Списывали на самогон, купленный у местных, пока «контрик» не обнаружил на помойке пустые бутылки.

Настал черед новых экипажей перегонять самолеты из Якутска в Киренск. До наступления темноты еще три с половиной часа, вполне успеть можно, даже с запасом. Вроде не новички, у каждого летчика и штурмана тысячи часов налета, а волновались. Еще на земле уговорились лететь кильватерным строем, в пределах видимости друг друга. В таком строю вся ответственность за точный выход к Киренску ложится на штурмана головной машины. От Якутска до Киренска 1331 км, из которых немногим менее половины проходило над Верхоянским хребтом, большая часть над глухой тайгой. В случае отказа техники сложно подобрать участок для вынужденной посадки. Да и безлюдье полное, рассчитывать на помощь не приходилось. Для лучшей ориентации штурманы еще на земле договорились идти вдоль реки Лена, часть ее русла до Березовской совпадает с трассой, потом река делает изгиб на север и вновь выходит значительно выше по течению к Киренску.

Хоть летчики и штурманы ознакомились с техникой, а все равно сложности были. Например, все приборы на американский манер – мили вместо километров, галлоны вместо литров на указателе топлива, футы вместо метров на высотомере. Штурманам приходилось считать по логарифмической линейке. Позже, с наступлением зимы, оказалось, что американская техника плохо приспособлена к нашим морозам. При температуре воздуха ниже 45 градусов начинали отказывать приборы – манометры, высотомеры. Замерзала тормозная жидкость в колесных механизмах, трескалась резина и текли шланги, пропуская масло и антифриз. А хуже того – лопались покрышки, особенно при посадке. Очень трудно приходилось третьему перегонному полку. Их маршрут проходил над Оймяконом, полюсом холода. В 1944 году здесь было подряд 69 дней с температурой ниже пятидесяти градусов, когда руки прилипали к металлу. А еще в такой мороз была сильная дымка, значительно ухудшавшая обзор.

Обычно в день каждый экипаж перегонял один бомбардировщик по своему участку и успевал на транспортнике вернуться в исходный пункт. Но были и напряженные дни, когда удавалось напряжением всех сил перегнать два самолета. Тогда за день успевали перегнать 88 бомбардировщиков, а за месяц 573 самолета.

Выматывались экипажи, отдыхать удавалось в непогоду или, когда по каким-то причинам, самолеты в Якутск не прилетали. Командир четвертого полка подполковник Власов, Герой Советского Союза, говорил, что над Беринговым проливом шторм. В такие дни удавалось отоспаться, почитать газету-многотиражку АлСиба «Сталинская трасса», даже попеть и поплясать с местными женщинами. Молодость, силы восстанавливались быстро. Но были поводы для глухого недовольства. Перегонная дивизия входила в Управление полярной авиации Главсевморпути при Совнаркоме СССР и весь состав дивизии – летный и наземный, не считались участниками войны, а лишь тружениками тыла. Условия полетов сложнейшие и опасные. Едва не через день летные происшествия, аварии и катастрофы, поломки. Часть поврежденной техники удавалось отремонтировать, восстановить или разобрать на запчасти.

Но были случаи, когда самолет и экипаж пропадали бесследно или их обнаруживали спустя долгое время случайно. Вывезти самолет или тела погибших членов экипажа возможности не было. Углядят чудом поломанные деревья, разбитый самолет, снизятся, сделают круг-другой. Удача, если разглядят номер, тогда можно понять, с каким экипажем беда приключилась. Но рядом сесть невозможно – тайга. Делали на карте отметку, докладывали в штаб. Из списков личного состава фамилии членов экипажа вычеркивали, делая отметку «пропал без вести». Для летчиков и штурманов обидно. Ведь в военкомат по месту призыва и в семьи погибших уходило извещение.

Пенсии по потере кормильца нет, семья под подозрением. Были на фронте случаи, когда дезертировали, добровольно сдавались в плен. Но куда мог деться самолет с экипажем в глубоком тылу? К японцам перелететь? Так топлива не хватит.

Однако не роптали. Всё для фронта, всё для победы. Только этим и жили, одолеть ненавистного врага. Были случаи, когда пилоты и штурманы писали рапорты с просьбой отправить их в действующую армию, желая бить врага, приближать победу, в которой никто не сомневался.

Тем более в сводках Совинформбюро все более обнадеживающие сведения о боях на Волге, у Сталинграда. А потом и вовсе – разгром, и окружение 6-й армии вермахта, пленение фельдмаршала Паулюса. Но фронт, как молох, требовал жертв – людских, техники, ресурсов.

Первую зиму Павел пережил тяжело. Климат непривычный. Морозы такие, что в иные дни птицы на лету замертво падали, замерзая. И сам воздух сухой, непривычный.

В конце января, на крещенские морозы, вылетели из Якутска, перегон одиночным самолетом. Уже трассу изучили, хотя зимой ориентиров характерных нет. Внизу, под крылом, все заснеженное, белое. Река тоже подо льдом и снегом и непонятно, где река, где луг. Единственная подсказка, что над Леной летишь, так это отсутствие деревьев. Солнце светит, из теплой кабины и не скажешь, что за бортом минус сорок шесть градусов. Вниз смотреть лишний раз не хочется, солнечные лучи от снега отражаются, слепит глаза. Посмотрел вниз, потом циферблаты приборов не видишь. В такую погоду очень бы кстати черные очки, да их нет. Северные народы – чукчи, ненцы, якуты для защиты от яркого света делают в срезанной коре деревьев узкие щели и привязывают к глазам, сквозь эти щелки смотрят.

Моторы ровно гудят, почти половина пути пройдена, недавно миновали Олекминск, он от Якутска на 535 километров стоит. Впереди до Киренска еще 750. И вдруг штурман упавшим голосом докладывает:

– Командир, из правого движка наблюдаю дым!

Не хватало только пожара в воздухе. Взгляд на приборы. Судя по ним – с правым мотором все хорошо. Обороты нормальные, температура масла и антифриза нормальные. Что за черт! Потянулся из-за штурвала к правому борту. За правым мотором и в самом деле белая полоса тянется. Только не дым это, не клубится, и пламени нет. А охлаждающая жидкость вытекает. Резиновый патрубок русских морозов не выдержал, треснул, пошла утечка. Еще несколько минут, и система охлаждения окажется пустой, тогда мотор заклинит от перегрева. Надо срочно разворачиваться и к Олекминску. Там недостроенный аэродром. То есть полоса уже есть, но остальное в стадии строительства – диспетчерская вышка, топливохранилище и прочие службы. Строительство велось силами местных и заключенных. Да весь АлСиб зеки построили почитай.

Сразу перекрыл кран подачи топлива, выключил зажигание, заложил плавный разворот. Вопреки опасениям, самолет не стало уводить в сторону или терять высоту. Да, скорость снизилась, но не критическая, триста двадцать километров. Через десять минут лета показался Олекминск. Павел приказал штурману:

– Свяжись с Олекминском, передай о неисправности, летим на одном моторе. Запроси – укатана ли ВПП?

На самолетах стояли колесные шасси, а не лыжи. Под колесные шасси надо полосу чистить до грунта или укатывать, утрамбовывать. Снег уплотняется, сковывается морозом, выдерживает вес бомбардировщика. Бостон без боекомплекта, без бомб, но груз имеется в бомбоотсеке и даже кабине стрелка. Медикаменты и индивидуальные перевязочные пакеты в больших коробках. Груз легкий, но все равно десять тонн самолет весит, ибо он пустой, без топлива и прочих жидкостей, без бомб и боекомплекта и экипажа весит 8029 кг.

Полоса прямо по ходу полета, уже видна. Штурман с КДП аэродрома переговорил.

– Дают добро на посадку. Говорят – проходили по полосе катком три дня назад, после того снегопада не было.

Понемногу убрал обороты левому мотору и без того небольшая скорость стала падать, а с ней и высота. Самолет в воздухе держится подъемной силой крыльев, когда их обтекает воздух. Нет скорости, нет обтекания, нет подъемной силы. Кто летал на фронте, взлетал и садился на грунтовые или заснеженные аэродромы, того посадкой на незнакомый аэродром не испугаешь. Единственно – напрягал единственный двигатель. Неправильно построишь глиссаду, на второй круг не уйти, у одного мотора не хватит мощности поднять машину. Облегчилась она за счет выработки горючего, но не настолько. Земля все ближе, скорость ниже. Отчетливо видны фигурки людей, выбежавших из КДП, где была радиостанция. Все хотели посмотреть, как сядет неисправный самолет. Начинать эксплуатацию аэродрома с аварии или катастрофы не хотелось. А уж как этого желал сам Павел!

Выпустил шасси, ощутил толчки, на панели приборов зажглись три белые лампочки. Уже хорошо, шланги целы и гидравлика сработала штатно. Персонал аэродрома выложил в начале полосы посадочное «Т». На снежной полосе носовая стойка шасси – благо, не даст самолету скапотировать, все же не бетон жесткий под колесами. Волновался, условия посадки не самые хорошие, да и машину разбить жалко, она на фронте позарез нужна. По ленд-лизу США поставили в СССР с 1941 по 1945 год 14 тысяч самолетов разных типов, а СССР выпустил за годы войны 117 063 самолета. Вроде не так много, но помощь пришла в самые трудные годы, когда каждый самолет или танк на счету. Когда Сталин сам распределял новую боевую технику. Немцы за этот срок выпустили 91 113 самолетов.

Под крылом проскочил поселок, Павел подвел самолет к полосе, коснулся колесами основных шасси. Вроде – держит снег вес бомбардировщика, не проваливается полоса. Сразу опустил нос, коснувшись носовым шасси взлетной полосы. И сразу по тормозам. Полоса короткая и было бы обидно выкатиться за ее пределы, сломать стойки. Остановился на краю, только тогда выдохнул. Развернул «жучок», медленно поехал по своим же следам к КДП, а навстречу уже люди бегут. Все видели, что один мотор не работает, винт-то стоит неподвижно.

Видимо, руководитель указал рукой место для стоянки. Зарулил, развернулся поблизости от какого-то сарая, потому как в сарае есть свет, судя по горящей лампочке в окошке. Свет – это тепло, механикам работать проще. А механиков в Олекминске не оказалось. Но руководитель уже связался по рации с командованием трассы, обещали прислать с первой же оказией. Механика прислали с транспортным С-47, при себе инструменты, кое-какие запасные части. Первоначально механик обнаружил дефектную деталь, заменил. Но антифриза на аэродроме не оказалось. И снова заминка на два дня, пока не привезли бочку. Ручным насосом закачали в систему охлаждения. Потом тепловой пушкой прогревали мотор, чтобы запустить, осмотреть. Провозились долго, до сумерек. Но самолет к полету был готов и утром, после часовой работы тепловой пушки моторы завели. «Вышка», как называли КДП, дала разрешение на взлет. С двумя моторами «Дуглас» оторвался от полосы легко. Набрав две сотни метров, развернул «жучка» на Киренск.

За спасение машины и умелые действия экипажа Павла повысили в звании до лейтенанта. Ему уже по всем срокам пора, на войне год за три шел, однако перегоночная дивизия в число действующих не входила, а в тылу выслуга лет один к одному, хотя должен быть северный коэффициент за особые условия.

И на следующий день, 10 января 1943 года приказ по НКВД № 24 «О введении погон в Красной армии». Недоумевали военнослужащие. Возврат к царским золотопогонникам? Но молча, никто не высказывал недовольства. Лагеря для заключенных – вон они, с воздуха видны и места для недовольных хватит. И командиров положено называть офицерами, а политруки и комиссары отныне заместители командира по политчасти, поскольку единоначалие – основа любой армии.

И в этот же день по радио сообщение о наступлении Красной армии под Сталинградом и окружении шестой полевой армии вермахта. Операция носила название «Кольцо», но об этом Павел узнал позже, как и о потерях. СССР потерял 1,1 млн, а Германия 1,5 млн человек, в нашем плену оказалась 91,5 тыс. немцев.

Из-за нелетной погоды – сильного ветра и снегопада, плохой видимости, Павел устроил маленький сабантуй. В местном магазине купил конфет, питьевого спирта, который уже в казарме разбавили. У местных жителей – строганину и копченое оленье мясо. Хлеб и тушенка пайковые. А главный деликатес – яйца. Обычные куриные яйца. Стоили в магазине дорого. Зато омлет, приготовленный поварами, получился вкусным. Яйца в армии ни в вареном, ни в жареном виде не давали, не положено, только в составе каких-то блюд в исчезающе малых количествах.

Сидели не спеша, за окном вьюга, в деревянной казарме тепло от двух печей, лампочки от дизель-генераторов работали. Тоже по ленд-лизу получили. Они шли к радиопостам по всей трассе. В Якутске располагался штаб всей трассы, дом командного состава, а также штаб четвертого перегонного полка и штаб восьмого транспортного полка. Сам аэродром располагался в семи километрах от города, по тракту на селение Марха. До войны здесь располагался небольшой аэродром, принимавший небольшие самолеты У-2 и Р-5, привозившие почту. Кстати, до войны газеты добирались до Якутска месяц, а с открытием трассы за неделю.

Когда вынужденное по причине плохой погоды безделье затягивалось на два-три дня, а то и неделю, в лётном доме культуры устраивали танцы под духовой оркестр. Оркестр по традиции из членов пожарной команды. По причине войны в команде пенсионеры или негодные по состоянию здоровья к военной службе. В Якутске два авиаполка, но численность невелика и на танцах все востребованы. В войну все города имели «женское лицо». Тем более летный состав имеет хорошее здоровье, отсутствие вредных привычек, приличное по тем временам образование и хорошее денежное довольствие. Для женщин летчики завидные женихи. И находились пары, женились. Правда – не часто.

Часто бывало, что погода на первом участке, частично в США, хорошая и участок работал, самолеты перегоняли до Нома, затем до Сеймчана. А дальше по трассе непогода и скапливалось в таких случаях до трех сотен самолетов на аэродроме. А потом, как водится, аврал. Пилоты по две проводки за день делали. Уставали, а где усталость, там ошибки, аварии и катастрофы. Жаль было в первую очередь летный состав, а во вторую – само леты. Если в 1941 году и Англия и США присылали по ленд-лизу устаревшие модели, вроде «Харрикейна» или «Томахоука», то затем уже пошли современные разработки, не уступающие немецким.

При неисправностях садились на вынужденную посадку, если везло. На лед реки, на береговую отмель, на любой ровный участок. Эвакуировать потом самолет зачастую не представлялось возможным. За удачу считалось спасение экипажа, особенно зимой. На собачьей упряжке или оленях быстро за сотню – две километров не доберешься. При морозах за сорок – пятьдесят градусов долго человек продержаться не сможет. Так это если установили точку, где находится аварийный самолет.

Зачастую связи не было и самолеты с экипажем исчезали бесследно и навсегда. Хотя были случаи удивительные. Бомбардировщик сел на вынужденную посадку в глухой тайге, на склон сопки. Поломал деревца, сам развалился, фюзеляж от крыльев отдельно, но главное – экипаж уцелел. Штурман в последний момент успел дать радиограмму с указанием координат терпящего бедствие самолета. После аварийной посадки связаться со штабом уже возможности не было, аккумуляторы, как и радиостанция, разбиты. Экипаж из трех человек двинулся к ближайшему населенному пункту, который был в двухстах километрах. Направление определяли по компасу, иначе в тайге заплутаешь. Мороз за пятьдесят, снега много, без лыж ноги проваливались.

Без меховых комбинезонов и унтов на ногах из собачьей шерсти замерзли бы к вечеру. Но шли упорно. Видимо, лимит неприятностей был исчерпан, ибо высланная им навстречу спасательная экспедиция на собачьих упряжках вышла прямо на них. Или собаки учуяли запах человека? Однако на морозе запах нестоек, быстро теряется. Экипаж поморозился сильно – лицо, пальцы рук, но выжил и после госпиталя продолжал летать. Такие случаи единичны и передаются устно, как быль о везунчиках. Павел летчика из этого экипажа знал лично, вместе учились в Иваново.

Кого-то из летного состава работа на перегонке самолетов устраивала. Нет бомбежек, воздушных боев, есть шанс дожить до победы. В основном это люди за сорок, ценившие жизнь, опытные. Кто помоложе, рвался в бой, писал рапорты с просьбой отправить на фронт. У большинства есть опыт боевых действий, награды, знали, на что идут.

Павел тоже написал рапорт. Однако получил резолюцию о допуске медицинской комиссии, которая состоится весной. Во-первых, летчикам положено ее периодически проходить. Самые высокие требования по здоровью к истребителям, у них высокие перегрузки. К личному составу бомбардировщиков требования менее жесткие. И, бывало, истребителей отправляли комиссии на «бомберы». Понятно – после переучивания. Если пилот и эту планку по здоровью не проходил, скажем – после ранения, то его могли перевести в транспортную или связную авиацию. Ниже уже только руководителем полетов на КДП или диспетчером.

Комиссия состоялась уже летом. Природа расцвела – цветы, зелень, как будто и не было жутких морозов и снежных заносов. Другая напасть появилась – тучи комаров, мошки, оводов и слепней. И откуда только бралась эта армия летающих вампиров? Незакрытые одеждой участки тела покусаны, опухли, расчесаны, поскольку укусы зудели. Чего только авиаторы ни предпринимали – разные мази, вплоть до дегтя. От них в казарме запах стоял такой, что глаза слезились. Так что жизнь в Сибири хоть летом, хоть зимой несладкая. Но и плюсы были. В реках рыбы полно. В свободное от службы время любители посидеть с удочкой не упускали такой возможности. Не успеешь забросить крючок с червячком или кусочком жмыха, как поклевка идет. Носили в полковую столовую. Еда разнообразнее стала, повара варили уху, жарили рыбу, солили. Да еще и овощи пошли. Рыбаки рыбу выменивали на лук, редиску.

Комиссию Павел прошел без замечаний. И нога не болела, и хромота прошла. Если бы не шрамы, о ранении забыл бы.

Павел, как и некоторые, снова рапорт написал об отправке на фронт. Да не сухо, в двух словах. Расписал, что хочет поквитаться с немцами за ранение, за погибших сослуживцев. Рапорт рассматривали не только строевые командиры, но совместно с политруками. На них такие рапорты лучше действуют. К некоторому удивлению, рапорту дали ход. Штурман его отговаривал.

– Лето, тепло, даже в случае вынужденной посадки все шансы уцелеть есть. А на фронте – бабушка надвое сказала.

– Немцев бить хочу, не отговаривай.

А потом совпало, то ли провидение распорядилось, а выпало в последний раз перегонять «Дуглас» в варианте торпедоносца. Таких немного было, и поступали они на Балтику или Северный флот.

Перегнали самолет в Киренск, Павел показал подписанный приказ о переводе. В штабе пятого перегонного полка обрадовались.

– Гони до Красноярска. Чего место в транспортнике занимать?

И то верно. Получил другую карту полетную, другого штурмана на один рейс и снова в воздух. На аэродроме садился уже в сумерках. Но город глубоко тыловой и полоса освещена хорошо, сел удачно, зарулил на стоянку, заглушил моторы. В торпедоносном варианте «Дугласов А-20 Бостон» было передано в СССР 643 штуки. Мог нести торпеду в бомбовом отсеке, для этого снимались створки, и торпеда была в полуутопленном в фюзеляже состоянии. Вместо торпеды самолет мог нести две мины типа АМГ, каждая по 500 кг весом.

Торпедоносец выходил на цель, снижался до высоты 25–30 метров и на скорости 300 км/час сбрасывал торпеду на дистанции 600–800 метров до цели. Когда самолет наводился на цель, пилот обстреливал корабль из курсовых пушек, для подавления зенитного огня. Торпедоносец отличался от бомбардировщика наличием штурманской кабины в носу, именно он наводил самолет на цель, отдавая пилоту указания. Когда с 1944 года пошли радиолокационные прицелы, они стали устанавливаться в носу, а штурманская кабина стала располагаться в фюзеляже, перед кабиной воздушного стрелка.

Такой прицел позволял наводить торпедоносец в условиях плохой видимости – ночью, в туман, снегопад.

Торпедоносцами были оснащены девятый гвардейский минно-торпедный полк на Северном флоте, на Балтике 51-й минно-торпедный и 2-й гвардейский, на Черноморском флоте 13-й гвардейский. А 36-й минно-торпедный в ходе военных действий передан с Черноморского флота на Северный.

Кроме «Бостонов», были поставлены по ленд-лизу английские торпедоносцы «Хэмпден», всего 19 самолетов. Но они по характеристикам уступали «Бостонам».

С массовым поступлением в полки морской авиации «Бостонов», они постепенно вытеснили ветерана Ил-4. А уже когда А-20 стали оснащаться радарами, да еще умельцы пристроили к «Бостону» торпедный мостик и самолет стал брать две торпеды, то Ил-4 и вовсе отошел на второй план.

После ужина в казарму отсыпаться, за день устал сильно. Утром никто не кричал «подъем», потому как пилоты поднимались по необходимости. Одни экипажи вылетали рано утром, когда еще не рассвело, это бомбардировщики. Летчики-истребители просыпались позже. Истребители летели группами, за лидером, транспортником или бомбардировщиком, на котором штурман был.

А Павел уже не перегонщик, из списков перегонной дивизии вычеркнут, и копия приказа в кармане. И предписано ему было прибыть в третий запасной авиаполк.

Павел проснулся в семь утра, когда в казарме началось хождение, разговоры. Привел себя в порядок и в столовую. Не успеешь вовремя, харчи могут кончиться. На завтрак осточертевшая перловая каша, прозванная «шрапнелью», да чай с бутербродом. В армии два действия желательны – прием пищи и помывка. Помывка особенно необходима летом. Пилоты в меховых комбинезонах, на высоте холодно, а пока приземлился, на земле свыше двадцати тепла, вспотел, потом пропах.

За стол к Павлу, напротив него, уселся майор.

– Доброе утро! – поздоровался не по-уставному. – Не ты ли летчик с торпедоносца?

– Я, товарищ майор, лейтенант Игнатов.

Во время приема пищи в столовой вставать перед начальством устав не предписывает.

– У меня разнарядка на «Дугласы». Перегонишь?

– Моя служба в перегонной дивизии закончилась в ноль часов. А мне предписано прибыть в третий ЗАП.

– Так это же по пути! Кроме того, пополнение в полк с третьего ЗАП идет.

– А что это за полк?

– Только формируется, МТАП.

МТАП – минно-торпедный авиаполк. Такие числятся за ВВС Балтфлота, военнослужащие носят обычно морскую форму.

Майору хочется самолет и опытного пилота в полк заиметь. Медаль-то на груди у Павла он сразу приметил. Посетовал комполка:

– Самолетов нет, а разнарядка есть. Бомбардировщики «Бостон» есть, а торпедоносец один.

Во вновь формирующихся полках есть свои плюсы и минусы. Главный минус – неслётанность экипажей, а плюс – вся боевая техника новая. Павел особенности пилотирования «Бостона» изучил, беспокоило одно – не летал никогда над морем и особенности метания торпед не знал. Чтобы попасть в движущийся корабль, надо вычислить упреждение. А если корабль боевой, то встретит он торпедоносец зенитным огнем, будет маневрировать, уклоняясь от торпеды.

Пунктом базирования вновь формируемого минно-торпедного полка назначен был аэродром Бернгардовка в Ленинградской области. По штату в полку должно быть тридцать две боевые машины. После перелета с четырьмя промежуточными посадками для заправок, техобслуживания, добрались до означенного аэродрома. Майор летел с Павлом, радовался теплой кабине. До этого он летал на ИЛ-4, где дуло из всех щелей и отопления не было. В полку оказался неполный штат техперсонала и всего один ИЛ-4. Но экипажи прибывали из запасного полка. И только в середине февраля 1944 года экипажи на транспортных самолетах вылетели на аэродром Тайнча в Казахстане, уже оттуда в Красноярск, где экипажи приняли самолеты. В их числе был и Павел. И вновь полет уже большой группой на Балтику. Полк разделили. Часть его базировалась на аэродроме в Приютино, часть в Новой Ладоге. Начались учебные полеты.

Экипажи освоили незнакомую для них машину. Павел имел фору – технику и ее особенности знал. Зато часть пилотов уже летали на торпедоносцах – ИЛ-4, Хэмпден, имели опыт боевых действий. Не всем летчикам далась посадка с носовым шасси. По привычке после касания полосы колесами основного шасси опускали хвост, повреждали оперение. Механикам и техникам работа по ремонту.

К боевой работе полк приступил только с июня 1944 года с аэродрома Клопицы в Ленинградской области. Как всегда, летчики и штурманы изучали полетную карту. Характерные особенности местности, чтобы к своему аэродрому выйти в условиях ограниченной видимости, запасные аэродромы, частоты радиостанций истребителей, да много чего приходилось запоминать.

Первый полет получился для Павла и экипажа разведывательно-поисковым. Шли на трех тысячах метров. Наиболее опасная часть полета – прибрежная полоса, где могли подстерегать вражеские истребители. Далеко в море они залетать опасались, радиус действия ограничен емкостью бензобаков.

Да и не любили немецкие пилоты летать над морскими просторами. В случае, если собьют, либо при технической неисправности возможности спастись ограничены. Даже если истребитель сумеет точно определить координаты и доложить по рации, помощь придет не скоро, морские суда большой скоростью не обладают. А продержаться несколько часов в холодной воде – проблематично. Тем более Балтийское море и летом не всегда спокойное. А уж по осени или зимой штормит сильно. Немцы пробовали для спасения пилотов использовать гидросамолеты. Наши чаще торпедные катера – небольшие, юркие, обладающие отличной скоростью.

Торпедоносцы, поступающие по ленд-лизу, американцы комплектовали резиновыми надувными лодками. Но надувать их после приводнения надо было ручным насосом, напоминающим гармошку. Очень трудно удержаться на плаву и накачивать лодку. Да еще и экипаж разбросан друг от друга на километры. Штурман и бортстрелок покидают терпящий бедствие самолет первыми, по приказу командира. А он в последнюю очередь.

Комбинезоны быстро намокают, становятся тяжелыми, тянут ко дну. Что немного помогает, так надувной воротник. Пока на парашюте летчик опускается, должен надуть. И все равно экипажи боялись быть сбитыми далеко от земли, тогда шансов выжить минимум. В плен попадали, потому как наш флот заперт был в Ленинграде и Кронштадте минными заграждениями. А немцы плавали. Грузовые суда возили металлическую руду из Норвегии, личный состав для пополнения в Финляндию и Норвегию. Да и «волчьи стаи» адмирала Деница базировались на южном побережье Балтики.

Корабли на водной глади моря экипаж видел. Штурман брался за бинокль, но команды снизиться и атаковать не давал. Корабли с малым водоизмещением, в такие попасть не просто, да и жалко тратить торпеду на малоразмерную цель. Так и вернулись на аэродром с неизрасходованным боезапасом. Однако садиться с торпедой под брюхом опасно, лишний вес и взрывоопасно. Хорошо, что почти весь бензин выработали. И все же полет не впустую прошел, экипаж присмотрелся к условиям предстоящей боевой работы. За ужином по случаю начала полетов в боевой обстановке налили по сто «наркомовских» грамм.

Следующий день выдался нелетным, дождь моросящий, как осенний, полосу развезло, взлететь с полными баками и торпедой уже сложно. На следующий день дождь прекратился, ожидали, когда просохнет земля. Механики технику осматривали, проводили техобслуживание. Летчики – за полетными картами.

Зато следующим днем вылет случился результативным. По данным авиаразведки из Финляндии к Германии шел конвой судов – несколько транспортов в сопровождении сторожевиков. Вылетели эскадрильей в сопровождении истребителей. Полчаса полета и конвой визуально обнаружили. Первым в атаку пошел комэск. Его самолет снизился, открыл огонь из носовых пушек по транспорту. Даже на грузовых судах стояли зенитные пулеметы и 20-мм зенитные сдвоенные или счетверенные пушки.

Сброс торпеды! Самолет Павла шел вторым, и пилот видел, как стремительно понеслась к транспорту торпеда, оставляя за собой видимый след из пузырьков воздуха. Транспорт медлителен, и увернуться уже не успевает.

Самолет комэска круто отворачивает в сторону и набирает высоту. С кораблей сопровождения стреляют по нему из всех стволов. Со стороны смотреть страшно, вокруг самолета густо рвутся снаряды, оставляя облака черного дыма. Павел перевел самолет в пике, потом перевел самолет в горизонтальный полет. Перед ним вырастал в лобовом стекле миноносец, судя по силуэту. Бах! Это взорвалась торпеда у борта транспорта. Самолет ощутимо качнуло. А в наушниках команды штурмана:

– Командир, ниже метров двадцать и левее десять градусов.

Это штурман небольшое упреждение взять хочет, чтобы не промахнуться. Силуэт миноносца увеличивается в размерах, отчетливо видны вспышки выстрелов. Это с миноносца ведут огонь зенитные автоматы. Павел и сам нажал на гашетку. Самолет затрясло от выстрелов двух пушек, запахло сгоревшим порохом.

Штурман закричал:

– Пошла!

Облегченный самолет немного вспух. От торпедоносца к миноносцу помчалась торпеда. На дистанции в первые две-три морских мили ее скорость достигает восьмидесяти километров в час, увернуться от нее сложно. Даже торпедные катера, самые стремительные суденышки, и то обладают меньшей скоростью. Ждать попадания Павел не стал, любое промедление опасно из-за зенитного огня. Штурвал на себя, рычаги управления газом вперед. Проскочил над кораблем, а его место уже занимает следующий самолет.

Штурман кричит в наушники:

– Попадание! В середину корпуса!

Плотность зенитного огня немцев упала. Команде миноносца сейчас надо бороться за живучесть судна, за свою жизнь.

Попадания и комэска, и Павла видят все пилоты эскадрильи. После сброса торпед самолеты уходят на восток, не дожидаясь, пока смертоносный груз сбросят все самолеты. Задерживаться у конвоя лишние минуты чревато быть сбитым зенитками. А помочь атакующим торпедоносцам нечем. Были бы еще бомбы – другое дело. Первоначально «Бостоны» брали по одной торпеде, потом умельцы сделали мостик и стали подвешивать по две торпеды, по грузоподъемности «Дуглас» вполне мог брать такой груз. Эффективность боевых вылетов увеличивалась. Кроме полка, где служил Павел, на Балтике еще летал второй гвардейский МТАБ, сформированный еще в 1939 году. Правда, он тогда не был гвардейским, почетное звание получил уже в военное время.

Так полк начал счет одержанным победам. Причем каждый последующий в атаке самолет делал фотоснимки результатов атаки предыдущего самолета. И только по результатам дешифровки одержанную победу записывали в летные формуляры экипажа, приблизительный тоннаж потопленных судов. Сделать это просто. Каждый тип судна распознается по силуэту, в каждой серии тоннаж известен. Торпедоносцам морские цели, уничтожение экипажам, записывали в тоннаж судов.

В минно-торпедном авиаполку первая и третья эскадрильи были торпедоносными, а вторая – топ-мачтовыми. Самолеты те же – «Бостон А20G», только способы боевого применения разные. В бомбоотсеке топмачтовика обычно загружаются две авиабомбы ФАБ-500 или одна ФАБ-1000, где цифры обозначают вес бомбы в килограммах. Самолет заходит на боевой курс, снижаясь до высоты тридцать – сорок метров, до уровня самой высокой мачты корабля, топовых огней, отсюда и название топмачтовик.

Бомбардировщик сбрасывает бомбу, когда до цели дести – триста метров. На высокой скорости бомба делает отскок от воды, летит какое-то расстояние, снова падает и снова отскок и попадает в борт судна. Такой отскок от воды бомбы топмачтовики называют «барс». Иногда «барс» столь велик по высоте, что бомба перескакивает атакуемое судно. Напоминает мальчишеское занятие – бросание голышей в воду, у кого отскоков больше.

Пока вторая эскадрилья пыталась разрушить плотину ГЭС на реке Свирь, торпедоносцы пытались потопить плавучую батарею «Ниобе». Правда, командование считало, что в порту Котка стоит финский крейсер «Вяйнемейнен». Только после войны, в 1947 году, при обследовании водолазами, было установлено, что за корабль потоплен.

Крейсер противовоздушной обороны «Ниобе» был переоборудован из трофейного нидерландского учебного артиллерийского судна «Гелдерланд».

Крейсер был устаревшим, фактически – броненосец времен Первой мировой войны. В строй после переоборудования вступил 16 марта 1944 года. В июне пришел в порт Котка для усиления зенитной обороны. Его появление засекла авиаразведка. Была разработана операция «Ураган», в которой участвовали 137 самолетов различных типов восьми авиаполков – истребители для прикрытия, торпедоносцы, бомбардировщики ПЕ-2, даже штурмовики Ил-2.

«Ниобе» успешно оборонялся от самолетов. Один самолет сбили, четыре были повреждены. Но самолетов слишком много и заходят в атаку с разных курсов и разных высот. Бомбами уничтожено орудие и расчет по левому борту, две бомбы пробили палубу и взорвались внутри корпуса, устроив пожар. Его команде удалось потушить. В атаку вышли четыре торпедоносца А-20.

Вторым за командиром эскадрильи в кильватерном строю следовал Павел. Командир встал на боевой курс, сбросил торпеду, ушел в сторону, а взрыва нет. Промах или неисправность взрывателя? В атаку пошел Павел. Высота тридцать метров, через лобовое стекло вырастает громада плавучей батареи. Павел открыл огонь из курсовых пушек, а штурман произвел сброс торпеды. Резкий отворот в сторону с набором высоты. Взрыв по правому борту! Павел сам наблюдал вспышку, столб воды. Из четырех торпедоносцев в борт «Ниобе» угодили две торпеды. Случилось это в 16–08. Команда судна боролась за живучесть судна, но батарея набирала воду в корпус, начала крениться. Командор-цурзее отдал приказ покинуть судно и в 18–40 «Ниобе» затонул. При атаках самолетов погибло шестьдесят три члена экипажа и восемьдесят три было ранено.

«Ниобе» лег на левый борт, часть судна выступала из воды. В 1953 году судно было поднято и разделано на металлолом, ибо мешало работе порта. А, кроме того, погреба с боеприпасами представляли опасность взрыва.

По итогам успешной операции уничтожения батареи многие члены экипажей были награждены. В минно-торпедном полку три летчика были представлены к званию Героя Советского Союза. Один из них, командир эскадрильи капитан Тихомиров Иван Васильевич награду получить не успел. Через несколько дней, 24 июля, при постановке с воздуха морских мин в военно-морской базе Мемель (Клайпеда) его самолет взорвался в воздухе на глазах у сослуживцев.

Глава 6. Бои над морем

Потери минно-торпедных авиаполков были очень большими. Уже к середине июля в полку осталась половина самолетов и экипажей. За потери командир полка майор Кузнецов был снят с должности и переведен во второй гвардейский МТАП с понижением в должности. Командование принял майор Ф. А. Ситянов. Кроме того, во второй гвардейский были переведены двенадцать экипажей вместе с самолетами. В полку фактически осталась одна полноценная эскадрилья. А командование авиадивизии, как и ВВС Балтфлота, работу спрашивало как с полноценного полка.

Полк перебазировался на аэродром Борки, что на южном побережье Финского залива, туда же прибыли новые самолеты и пополнение, летчики-перегонщики, пригнавшие «Дугласы» из Красноярска. Они составили третью эскадрилью, а второй не было. Но все же стало полегче.

Павел, как и другие летчики, особенно не любил атаки на корабли в портах. Против самолетов открывали огонь не только зенитки с кораблей, но и береговые батареи. Огонь был таким плотным, что без пробоин и повреждений не возвращался ни один самолет.

Запомнилась торпедная атака на корабли в порту Палдиски. По данным авиаразведки, в порту скопились транспорты, самоходные баржи, боевые корабли. Боевые корабли для торпедоносцев – главные цели. Они же самые опасные, так как имеют зенитные средства – малокалиберные автоматы, крупнокалиберные – 88-мм пушки. И весь огонь их обрушился на торпедоносцы. Часть истребителей прикрытия сбросила на корабли и береговые батареи бомбы малых калибров – в двадцать пять килограммов. А в основном зенитный огонь подавляли огнем носовых пушек. Главное при торпедной атаке – минимальное время нахождения на боевом курсе, когда ни на градус нельзя отклониться в сторону, иначе промах и все старания, и риск насмарку. Когда очереди трассирующих снарядов летят прямо на тебя, проносятся в сантиметрах от обшивки самолета, ощущение не из приятных, силой воли подавляешь желание отвернуть, набрать высоту. У «Бостона» броневой защиты нет и даже очередь обычного пехотного пулемета по моторам или кабине пилота приведет к гибели самолета. И если самолет на большой высоте получил попадание снаряда, загорелся, экипаж может покинуть терпящую бедствие машину и спастись на парашютах, то торпедоносец таких шансов не дает. Выпрыгнуть-то можно, но парашют не успеет раскрыться. Тридцать – сорок метров высоты над водой, это как двенадцатиэтажный дом, да при скорости триста километров в час это как упасть на бетон с крыши высотного дома. Шансов выжить нет. Да и при попадании снаряда по кабине или хвостовому оперению, стоит самолету вильнуть или дать крен и задеть крылом воду, как самолет разрывает на куски, как и тела экипажа.

Палдиски – порт в Эстонии на берегу Финского залива, историческое название Рогервик. В октябре 1939 года Советский Союз разместил здесь военно-морскую базу. Оборудовали причалы, на берегу построили казематы и установили береговые батареи для обороны, построили аэродром для истребителей прикрытия объекта. В 1941 году Палдиски стал одним из мест эвакуации советского флота из Рижского залива. Корабли вывели, батареи взорвали. Немцы заняли эти земли 28 августа 1941 года. За время оккупации немцы провели ремонтные и восстановительные работы и обустроили военно-морскую базу, а также школу абвера, где обучали предателей диверсионному делу. Освобожден Палдиски был 24 сентября 1944 года.

Целью атаки Павла стал эсминец, стоявший у пирса. С него стреляли со всех стволов по самолетам. Павел тоже боеприпасы не жалел. Торпедоносец совершает всего одну атаку. Сбросив торпеду, выходит из боя и возвращается на базу. Поэтому и снаряды к пушкам беречь не надо. Каждый снаряд по эсминцу это ущерб для врага, не исключено – убитые. Штурман выводил самолет прямо на центр корабля. Легкий толчок, это штурман сбросил торпеду, тут же подтвердив по СПУ – самолетному переговорному устройству. Павел потянул штурвал на себя, дал полный газ. Он решил не делать вираж, а пройти над эсминцем. Расстояние уже мало, и если разворачиваться, получится как раз над пирсом. Тогда по нему будут стрелять из всех стволов. Промчался буквально над мачтами корабля. И уже затем разворот, вне зоны действия зениток, над сушей. Штурман доложил:

– Наблюдаю попадание по цели и очаг возгорания.

По порту, по находящимся в акватории кораблям поочередно наносили атаки другие самолеты эскадрильи. Вот уже последний самолет атакует. Павел перевел самолет в пике. Не все снаряды пушечные с курсовой установки израсходованы, а самоходная баржа целехонькая стоит у дальнего причала. Дал по барже очередь, не одну. Начал вывод из пикирования, а с баржи «эрликон» очередь дал, угодил по левому мотору. За ним сразу белая полоса потянулась. То ли дым, то ли охлаждающая жидкость. Павел мотор заглушил, выключив зажигание и перекрыв кран подачи бензина. «Дуглас» и на одном моторе летел устойчиво, без потери высоты, только скорость упала. От своей эскадрильи отстал. Но прикрывающие торпедоносцев истребители не бросили одиночную машину. Одна пара шла немного позади и выше «Бостона», охраняя. Для немецких истребителей одиночный и поврежденный самолет – лакомая добыча.

Павел дотянул до аэродрома, сел. При осмотре мотора оказалось, что перебита трубка охлаждения. Механики успокоили:

– Дел на полчаса. Заменим трубку, зальем антифриз и хоть на Берлин!

Отделался легко, опасался, что поврежден мотор. Хотя они уже почти выработали ресурс и вот-вот их надо снимать и отправлять на капитальный ремонт. Для замены двигателей американцы поставляли моторы в ящиках. Механики научились менять мотор за день, что в полевых условиях непросто. Для снятия и установки приспособили трофейный танковый тягач с гусаком на корме. Гусак – подобие стрелы у крана, служит для подъема грузов. Без подъемных механизмов двигатель не заменить, он больше тонны весит.

Фотоснимки попадания торпеды в эсминец подтвердили, а это запись в формуляр и денежная премия. Хоть и невеликая, а приятно.

Аэродром, где располагался полк, на берегу Балтики, а желающих искупаться немного, потому что вода холодная. По ощущениям – не больше 17–18 градусов. Многие члены экипажей до Борков море видели только с самолета. Поэтому лезли в воду, пробовали на вкус. «Моржей» не нашлось. Соленую воду после купания в заливе смывать пресной водой надо, а то чесаться начинали. Хотя в этих местах вода не очень соленая, разбавлена пресной из Невы.

В середине сорок четвертого уже никто из военнослужащих Красной армии, из населения не сомневался, что победа будет за нами. Вопрос только во времени. Немец еще силен, но уже пятится, сил на крупные наступательные операции нет. И солдаты вермахта уже не те. Если в сорок первом здоровые, крепкие, наглые, потому как считали, что их победа – вопрос нескольких месяцев. А сейчас Павел видел военнопленных – хилые, в очках и глаза потухшие. В победу фюрера верили только фанатики из «СС». Впрочем, Павел военнопленных вблизи видел только пару раз. Из сборных лагерей их обычно эшелонами отправляли в наш глубокий тыл, на бывшие оккупированные ими земли, восстанавливать то, что разрушено.

За счет большего опыта, все же второй гвардейский МТАБ летал с 1939 года, воевал с первых дней войны, у экипажей были свои приемы атак вражеских кораблей. Первым в атаку шел топмачтовик, вел огонь из курсовых пушек, сбрасывал бомбы, фактически отвлекая внимание и огонь зениток на себя.

После атаки топмачтовик пролетал над кораблем и только потом разворачивался. Так он меньше времени находился в опасной зоне. Казалось бы, на боевом курсе, в атаке, самолет находится 10–15 секунд. Вроде немного, но когда по тебе лупят из всех стволов, эти секунды растягиваются в вечность. Особенно напрягало, что пилот должен вести машину точно, не отклоняясь по курсу и тангажу. Для зенитчиков удобно, цель большая, идет ровно, бронирования нет.

За топмачтовиком, который на себя отвлекает, идет торпедоносец, можно сказать крадется. Сбрасывает торпеду, подскоком уходит, буквально перепрыгивая корабль. И все равно, как ни ухитряйся, а потери велики. У летчиков-истребителей, людей рисковой профессии, выживаемость 6–7 боевых вылетов, а у экипажей минно-торпедных полков всего три! Большинство и опыта набраться не успевают. А особенности полетов над морем есть. Трудно на глаз определить высоту над водной гладью, трудно ориентироваться даже штурману, если солнце закрыто облаками или туман. И погода над морем может меняться быстро. Полковой метеоролог дает «добро» на вылет, обещая видимость «миллион на миллион», а вблизи предполагаемого конвоя туман или дождь, ветер.

Потому потери летного состава большие, только за десять месяцев боевых действий полк потерял более двухсот человек и 67 самолетов. Штатная численность – 32 самолета, столько же летчиков, как и штурманов, а воздушных стрелков вдвое больше, один в верхней пулеметной точке, другой в нижней. Фактически за это короткое время полк дважды сменил летный состав и материальную часть. В ВВС морфлота торпедоносцы неофициально считались смертниками. За потопление корабля давали ордена, денежные награды, но многие из награжденных награды получить не успевали, как комэск Тихомиров. Первый Герой Советского Союза в полку, а получить звезду не успел, погиб.

И неудивительно, что следующий вылет едва не оказался не крайним, как говорят летчики и моряки, а последним. Экипаж отправили в поисковый полет. От авиаразведки поступило сообщение, что в районе севернее Локсы видели транспорт и корабль охранения, которые шли на север. Авиаразведчик видел небольшой конвой больше двух часов назад, и сейчас они должны были уже выйти из пролива и неизвестно их местонахождение. Из боеготовых самолетов был один, как и экипаж, потому Павел получил приказ на вылет и приблизительный район поиска.

Взлетели, набрали три тысячи метров. На такой высоте можно дышать без кислородных масок и район обзора большой. Влево-вправо-вперед – видно на десятки морских миль.

Заметили впереди точку, взяли на нее курс, снизились, а это оказался советский корабль, моряки на палубе приветственно бескозырками размахивали. А куда же конвой делся? Зигзагами влево-вправо, на языке авиаторов это называется ходить галсами. Как пропал конвой! Может – стоит в небольшой гавани на разгрузке. А стрелка топливомера медленно, но неуклонно влево клонится, пора возвращаться на аэродром. Справа по курсу на удалении с десяток миль судно. Решил проверить. С малой высоты видно – самоходная баржа типа «Зибель». Фактически катамаран со скоростью хода десять с половиной узлов, для транспортной посудины вполне прилично. Предназначена для перевозки по морю вооружения, для высадки десанта. Имеет одну 75-мм пушку и счетверенный зенитный автомат «Эрликон». Хоть и баржа, а за рубль – двадцать не возьмешь. Павел боевой разворот заложил. Негоже возвращаться с торпедой, уж лучше баржу потопить. Снизился, лег на боевой курс, слушал корректирующие команды штурмана. С баржи из зенитки лупят, на три обычных снаряда один трассирующий. А ствола у зенитной установки четыре, и кажется, что в тебя сноп огня летит.

Штурман торпеду сбросил, Павел взял на себя штурвал, перескочил баржу. Видимо, расчет зенитки опытный, успели установку повернуть и в торпедоносец очередь с близкой дистанции всадить. По правому крылу и фюзеляжу разрывы. И в этот момент торпеда рванула. Грохот изрядный. Если бы не прямое попадание в борт барже, угробили зенитчики самолет. А теперь сами будут спасаться. Павел по самолетному переговорному устройству бортовых стрелков вызвал. Они через блистеры могут самолет осмотреть. Не отвечают, причем оба. Штурмана вызвал:

– Тимофей, жив?

– Жив! Осколки в лицо попали, хорошо – глаза не зацепило.

– Дыма нет? Велики ли повреждения?

– Момент.

Штурман осмотрел самолет, через наушники слышно лишь тяжелое дыхание.

– В фюзеляже справа здоровую дыру вижу, а также две в правом крыле и мотогондолу разворотило.

– Понял. Дай курс.

– Сто градусов. Как раз к своим выйдем.

А правый двигатель заглох. На манометре давление масла ноль. Павел попробовал мотор запустить. Хоть бы несколько минут отработал – до земли добраться. На членах экипажа резиновые надувные жилеты. На воде какое-то время могут удержаться. Но найдут ли их? Вполне может течением или ветром в немецкую сторону снести. Уже и темная полоса земли впереди показалась. Павел дал газ единственному мотору, штурвал на себя плавно потянул. Лучше иметь запас по высоте. Левый мотор чихнул, заглох, сразу же вновь заработал и замолк. Павел бросил взгляд на приборную панель. Чертов «Зибель»! Бензин на нуле! Страшно видеть на самолете на высоте в три тысячи метров стоящие винты. Слышен посвист ветра в проводе антенны, выступающих деталях. При работающих моторах их рев заглушает все звуки. Все же неплохое аэродинамическое качество у «Дугласа», скорость падала быстрее, чем высота. У Павла даже надежда появилась, робкая пока, что дотянут. Не получилось. Вода все ближе, уже четко различимы белые барашки волн. Уже если не отдал штурману команду покидать самолет, теперь поздно, высота мала.

– Тимофей! До берега немного не дотянем, придется приводняться. Как только шлепнемся, отстегивай привязные ремни и подвесную систему парашюта, это балласт. Какое-то время самолет на плаву будет, выбирайся. И, по возможности, посмотри, что со стрелками.

– Понял.

Альтиметр на «Бостоне» довольно точный. На приборе шестьдесят метров, десять. Павел штурвал на себя потянул, желая погасить скорость. Самолет почти не слушался рулей, задел хвостовым оперением воду, затем тяжело плюхнулся на брюхо, подняв фонтан брызг.

Павел расстегнул привязные ремни кресла, затем замок подвесной системы парашюта, рванул рычаг аварийного сброса фонаря. Обычно им пользуются при покидании самолета в воздухе, когда бомбардировщик терпит бедствие, чтобы выпрыгнуть с парашютом. Сейчас редкий случай – приводнение. И сколько времени самолет продержится на воде, нет ни в одной инструкции. На полу кабины вода уже есть, пока тонкий слой. Павел стал надувать резиновый жилет. Плавать он умел и любил. Но одно дело в трусах, да когда берег рядом, водичка теплая, а другое – в обмундировании и сапогах и берег далеко, около километра, если глазомер не подводит. Поколебался – снять сапоги или нет? А еще сильно беспокоило – наши на берегу или немцы?

Подал голос штурман:

– Паша, ты как?

– Жилет надуваю.

Павел перегнулся через борт кабины. Штурман уже жилет надул, стоял на крыле самолета. Крыло уже скрыто под водой, только винт виден и мотогондола.

Павел перевалился через борт, придерживался обеими руками. Комбинезон сразу намок, неприятно холодил тело.

– Тимофей, ты проверял, как там стрелки?

– Конечно. Оба наповал.

Тела парней уйдут под воду с самолетом, будет братская могила. А надо бы настоящую, да со звездочкой на памятнике.

– Поплыли?

Поплыли размеренно, лучше экономить силы. Метров через сто Тимофей обернулся.

– Да что же он не тонет?

Вода скрыла фюзеляж только наполовину. Видно лобовое стекло, вертикальное оперение, часть лопастей винта. Павел зацепился ногой за что-то. Решил встать и неожиданно ощутил землю. Мелководье! Вот уж повезло!

– Тимофей, здесь мелко! Я стою.

Правда, воды было по шею, но надежда появилась, что не утонут. Жилеты держали слабо, Павел подозревал, что надули их плохо.

На берегу какое-то движение. Первым его заметил штурман.

– Командир, на берегу люди.

Павел выругался. Хорошо, если бойцы Красной армии. А если немцы? Да коли не немцы, а эстонцы, ничем не лучше. Пособники немцев, вермахт встретили восторженно. Павел не уверен был, что после пребывания в воде оружие будет стрелять. И не в пистолете дело, а в патронах. Замокнет капсюль – и пиши пропало.

Местные, если их много, забьют палками или на вилы поднимут. В ближнем бою вилы не хуже копья.

– Тимофей, ты различаешь – в форме они или нет?

– Слишком далеко.

С каждой пройденной сотней метров становилось мельче. Вода по грудь, потом по пояс. Видимо – повезло, наткнулись на косу, потому и самолет полностью под воду не ушел. Еще немного прошли, и штурман сказал:

– По-моему, наши, форма зеленая.

На большой дистанции цвет различим плохо. Зеленый цвет униформы, официально – хаки, еще не гарантировал, что на берегу советские бойцы. Эстонские националистические отряды использовали форму и немецкую, и эстонскую, и цивильную одежду. Когда Советский Союз вошел в Прибалтику, было арестовано все политическое и военное руководство. А в ночь на 14 июня 1941 года, за неделю до начала войны, были депортированы из республик жители. Из Литвы были выселены 34 тысячи человек, из Латвии 15 тысяч, из Эстонии 10 тысяч. Акция проводилась силами НКВД. Людей вывозили в казахстанские степи, в сибирскую тайгу. Любви и уважения к Советскому Союзу явно не прибавилось. В отличие от эстонцев и латышей, Гитлер и вермахт не признавали литовцев, и те оказались между молотом и наковальней. Литва была обречена, литовцев не брали добровольцами в полицейские батальоны или в двадцатую дивизию «СС», где служили прибалты.

И если на берегу эстонцы, летчика и штурмана ожидает смерть лютая и медленная, немцам их не передадут.

– Тимофей, предположительно – где мы?

– Где-то у Нарвы.

Павел чертыхнулся. Линия фронта проходила по реке. Прибалтийская освободительная операция начнется лишь 14 сентября и 24 ноября Прибалтику освободят от немецких войск.

С этого момента начнется движение лесных братьев, фактически партизанское. Тысячи гражданских лиц, вошедших в администрацию, служивших в милиции, работавших учителями, врачами, почтальонами – были убиты. Причем жестоко, мучительно. Борьба с «лесными братьями» получилась затяжной. Последнего «борца» – Аугусто Саббе застрелили в стычке с сотрудником КГБ 27 сентября 1978 года.

На берегу вдруг вспыхнула перестрелка. Кто стреляет? По кому? Несколько пуль шлепнулись недалеко от летчиков. И не укроешься в окопе. Идти к берегу перестали, присели в воду по шею. Так меньше шансов поймать шальную пулю. Идти опасно, сидеть в воде холодно, вода все тепло тела забирает, обоих начало познабливать.

Перестрелка прекратилась, в небо взлетела зеленая ракета. Парни встали, пошли к берегу. Уже на подходе Павел вытащил «ТТ» из кобуры, загнал патрон в ствол. А уже видно бойцов в советской форме. Наши!

Выбрались на берег, к ним старший лейтенант подошел.

– Вас двое всего?

– Остальные погибли.

– Нас комбат послал, он с командного пункта видел, как ваш самолет в воду упал.

– С кем перестрелка была?

– С националистами, постреляли мы их, а то бы вы как раз к ним в лапы угодили. Вон валяются.

Летчики подошли к одному. Так вот почему издали форма зеленой показалась. На убитом маскировочный костюм немецкий, с растительностью сливается. Что у немцев не отнять, так это разные приспособления для маскировки. Для техники маскировочные сети, для людей – костюмы. Причем на все времена года. Для зимы белые, для лета под цвет травы или листвы, для осени – цвет пожухлых листьев, пятнами.

Наша промышленность предметы маскировки производила в недостаточном количестве и скудном ассортименте.

Заметив, что летчиков трясет от холода, нервного напряжения, старлей снял с ремня фляжку, протянул.

– Глотните для сугреву.

Павел сделал несколько крупных глотков, протянул штурману. Во фляжке водка, сразу по жилам побежала, показалось – теплее стало.

– Попрошу к комбату, товарищи летчики, – пригласил старлей.

Летчиков в армии уважали еще с довоенных времен. «Марш авиаторов» пели, где «все выше стремим мы полет наших птиц, где в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ…». До войны летчики спасали людей с затонувшего «Челюскина» в Арктике, делали сверхдальние беспосадочные перелеты. Лица Героев Советского Союза мелькали в кинохронике, на фотографиях в газетах.

Комбат в блиндаже был, сидел на пустом снарядном ящике, второй ящик был вместо стола. На столе карта разложена. Павел представился, за ним штурман.

– Присаживайтесь.

На летчиках форма сырая, к телу липнет. Майор распорядился:

– Кононов, организуй обед сталинским соколам. Матвейчук, просуши форму и дай чего-нибудь прикрыться.

Летчики сняли мокрые комбинезоны, гимнастерки и бриджи, которые сразу унес рядовой Матвейчук. Взамен получили по сухой гимнастерке. Штурман сразу спросил:

– Товарищ майор, а где мы?

Комбат ткнул пальцем в точку на карте. Получалось – у деревни Саркюля, что недалеко от реки Россонь. Не долетели до своих с полсотни километров. Пока старлей организовывал обед, комбат позвонил в штаб полка, доложил о летчиках с бомбардировщика. Кивал головой, потом сказал:

– Слушаюсь, товарищ комполка. Накормлю, обсушу и отправлю.

Старший лейтенант расстарался. В одном котелке суп принес, в другом гречневую кашу. Да вскрыл банку с тушенкой, а вторую с консервированной колбасой. Вообще-то на деле это был плотный фарш, со специями и готовый к употреблению. Для бутербродов просто замечательно. Конечно, выпили. Майор сам поставил кружки перед каждым, плеснул щедро водки.

– Со спасением вас, товарищи летчики!

Как за такой тост не выпить? Не спеша поели, выпили, вскоре захмелели.

– Все равно обмундирование сырое, отдыхайте.

Улеглись на топчан, сразу уснули. А к вечеру их растолкали.

– Пора.

Комбинезоны, гимнастерки и бриджи высохли, а сапоги внутри волглые. Старший лейтенант сам довел их до командира полка. А у деревенской избы уже полуторка стоит из минно-торпедного полка, прислать успели по звонку. Уже не чаяли в живых увидеть, как время вышло. Оба летчика старлея поблагодарили да в кузов залезли. По грунтовке, разбитой гусеничной техникой, да воронками от снарядов, бомб, добирались долго, да еще трясло немилосердно.

Редко бывает, что экипажи или кто-то из членов экипажей торпедоносца или топмачтовика возвращается после обстрела и вынужденной аварийной посадки.

Написали рапорты о происшествии, показали на карте, где потопили «Зибель», где торпедоносец приводнился. Собственно, командир полка уже подал по инстанции рапорт и других подтверждений не требовалось. Все происходило на глазах воинов целого полка.

Павел и Тимофей остались безлошадными на время. Из-за больших потерь в личном составе и самолетах четвертого августа полк был выведен на переформирование. Перегонщики каждую неделю перегоняли новые «Бостоны», из третьего запасного полка прибывали летчики, штурманы и бортстрелки. А третья эскадрилья, торпедоносцы, была полностью укомплектована летчиками-перегонщиками. Новый командир полка Ф. А. Ситяков был ими доволен. Перегонщики хорошо знали «Дугласы», почти все имели боевой опыт, но на других типах самолетов. И уже двенадцатого сентября полк снова приступил к боевой работе с аэродрома Клопицы. Только обустроились, как через день, 14 сентября, началась Прибалтийская операция. Группа фронтов приступила к наступлению.

Балтийский флот обстреливал с кораблей позиции врага, высаживал десант, блокировал с моря подвоз техники, боеприпасов, личного состава. На авиацию легла большая нагрузка. Полк только сформирован, нет слаженности, слётанности, как экипажей, так и звеньев, эскадрилий. А экипажей, имеющих боевой опыт торпедирования или топмачтового бомбометания, и вовсе единицы. Некому передавать опыт, а в армии изначально действовал принцип: «делай, как я».

Конечно, основную тяжесть поддержки наступающих войск несла армейская авиация. Она бомбила и штурмовала укрепленные районы немцев, колонны техники, склады. Над морем действовала морская авиация, а еще бомбила порты и корабли, укрывшиеся в них под прикрытие зенитных батарей. Очень важную функцию несли самолеты-разведчики. Ими были и «бостоны» и ПЕ-2. Сразу, в полете, по рации давали координаты и курс обнаруженных конвоев или крупных кораблей. По данным производились вылеты торпедоносцев или бомбардировщиков для уничтожения целей. Осенью 1944 года уже хватало боевой техники и накоплен опыт, стратегия действия.

Для минно-торпедных полков главная задача – атаковать суда и корабли, которыми немцы эвакуировали свои войска из Таллина. Желали эвакуироваться еще приспешники из эстонцев, служившие в полиции, карательных батальонах, администрации гражданской. Численность велика, транспортов не хватало. Немцы пытались уйти ночью, потому как морская авиация по ночам не летала, а торпедировать с подводной лодки ночью – редкая удача. Кроме того, действия наших подлодок затруднялись наличием обширных минных полей. Впрочем, с наших торпедоносцев и топмачтовиков тоже ставили минные заграждения. Еще при получении «дугласов» в полковых мастерских переделывали бомбардировщики под наши ФАБ-250, 500 и 1000, где цифры – вес бомбы в килограммах. У американских самолетов бомбодержатели других конструкций, наши бомбы держать не могли.

Павел и сам дважды вылетал на постановку мин. В бомболюк вмещались сразу две морские мины, каждая пятьсот килограмм весом. Вылетели звеном в три самолета еще затемно, чтобы пройти над оккупированной территорией ночью, когда встреча с немецкими истребителями исключена. Едва начало светать, оказались почти над нужным районом. Подправили курс, снизились до бреющего, сбросили мины. Для сброса был электроспуск, кнопка на штурвале пилота. У штурмана такая же на панели, а еще дублирующий рычаг на случай отказа электрики. Рычаг тянул трос, который открывал замок бомбодержателя.

Обратно уходили кружным путем, сначала на север, потом на восток. Весь путь проходил над морем. Так безопаснее, нет зенитных средств, невелик шанс встретить «мессеры». Но и рискованно, потому что когда приземлились, в бензобаках бензина плескалось на десяток минут полета. А ведь «жучок», как прозвали летчики «Дуглас А20», имел запас по топливу в 1510 литров, причем бензина импортного, наши нефтеперерабатывающие заводы могли выдавать только Б-70, не самый подходящий по октановому числу. Бензин доставлялся танкерами в Мурманск и Архангельск, а потом уже по железной дороге на фронты.

На поставленных минах подрывались. В один из дней Павел сам видел, как едва держится на плаву транспорт, бак которого уже ушел под воду. Бак по-морскому это нос судна, повреждение характерное для морских мин. Торпеда попадает в борт, а бомба сверху, на палубу. Видимо, взрыв произошел недавно, не более десяти минут назад. На корме еще стояли люди, часть шлюпок уже отходила от судна, набитые под завязку. Обстреливать из пушек или пулеметов Павел не стал, не факт, что многие смогут спастись. Сентябрьское море неспокойное, волнение три балла.

С каждым днем наши части продвигались вперед, и летчикам, штурманам приходилось на картах отмечать линию фронта. И чтобы по своим случайно не ударить, и в случае необходимости сесть на брюхо, дотянув до своих. По мере продвижения вражеских истребителей становилось меньше. Ближние аэродромы уже захвачены Красной армией, а с дальних не всегда хватало радиуса действия по запасу горючего. Конструктор самолета всегда перед дилеммой стоит. Сделаешь бензобак вместительным – увеличится дальность полета. Но возрастет вес, уменьшится скороподъемность и скорость, увеличится время виража, ухудшится маневренность, показатели для истребителя решающие. Шли на компромисс, на подвесные баки. По израсходованию их сбрасывали, ибо они создавали аэродинамическое сопротивление.

Немцы перестали выходить большими конвоями. Их легче обнаружить. Конечно, у нескольких транспортов и кораблей охранения больше зенитных орудий. Но на большой конвой налеты делают большее количество самолетов.

Экипаж Павла был в поиске над морем, значительно мористее эстонских земель. На траверзе Палдиски на удалении десяти миль от берега обнаружили транспорт и охранение – то ли сторожевой катер, то ли тральщик, судя по размерам и очертанию. Контуры боевых кораблей в полку учили, но не всегда они помогали, потому что зачастую из учебных кораблей делали вспомогательные катера. Или из рыбацких сейнеров тральщики. Понятно, не от хорошей жизни. В 1941 году такая ситуация сложилась в СССР. Потери кораблей велики, потеряны с оккупацией судостроительные верфи, в том же Николаеве. А еще залежи железных руд под Курском.

Теперь зеркальная ситуация у немцев. С каждым днем все сложнее доставлять руду из Норвегии и Швеции из-за противодействия советских подлодок и авиации. Верфи и заводы регулярно бомбят союзники, рабочих забирают в армию. А резервы для призыва или рабочей силы на пределе, к станкам ставят военнопленных.

На транспорте и корабле никаких знаков принадлежности. Немцы, финны могут быть, это враги. Но и нейтральной Швеции тоже. Вот наших транспортов быть не могло. Через Балтику к Англии или другим странам не пройти. Немцы пока достаточно сильны своим подводным флотом и контролируют проливы южнее и севернее острова Борнхольм.

Так что надо атаковать. Павел вспомнил когда-то прочитанные слова то ли римского папы, то ли французского епископа во время Варфоломеевской ночи, когда была массовая резня гугенотов. «Убивайте всех, Господь потом разберется, кто свой!»

Для начала решил расстрелять катер охранения. На нем видна зенитная установка. Из такой же недавно подбили его «дуглас», когда пришлось приводниться. Снизился, лег на боевой курс, открыл огонь из курсовых пушек и пулеметов. Новый самолет, который получил Павел, имел модификацию – в носу две пушки 20-мм и два крупнокалиберных пулемета, а не четыре пушки, как на погибшем «Жучке».

Перелетел катер, когда уже казалось – врежется в борт. Развернулся и еще один заход сделал. Катер потерял ход, на палубе людей не видно и ответного огня не открывают. Еще один заход, уже на транспорт, для торпедной атаки. Капитан судна человек опытный, успел развернуть посудину носом к атакующему самолету. В этом случае весьма вероятен промах из-за малой проекции судна. Если капитан сможет проманеврировать четверть часа, Павлу придется улетать на аэродром, стрелка топливомера уже влево клонится, в бензобаке четверть.

Еще заход – и снова неудача. Даже интересно стало – кто кого перехитрит. Но судно намного медлительнее самолета. И Павел придумал. Начал описывать на удалении половины морской мили от судна круг, и как только проекция стала боковой, резкий вираж, газ до отказа, отвесное пикирование. Судно не успело развернуться носом или кормой. Павел сам сбросил торпеду. Пронесся над судном и почти сразу услышал взрыв. Бросал торпеду метров с трехсот. Если ближе, то взрыватель может не успеть взвестись. Заложил вираж, чтобы штурман успел сделать фото для подтверждения одержанных побед. Исчисляли не только в уничтоженном количестве, но и в тоннаже. У катера охранения тоннаж плевый, не больше сотни-полутора тонн. А у транспорта уже прилично, тысячи полторы-две. Обратно на аэродром возвращались в отличном настроении.

А следующим днем, 22 сентября 1944 года приказом Верховного главнокомандующего минноторпедному полку было присвоено почетное наименование «Таллинский». Традиция эта появилась в 1944 году, когда полки и дивизии – армейские, флотские или авиационные, стали освобождать оккупированные земли. Приказ объявили по восьмой авиадивизии ВВС Балтфлота, в полку. Вечером после полетов торжественный ужин. От обычного он отличался тем, что к чаю подали булочки. Для всех военнослужащих булочки в радость, пахнуло домом, довоенной жизнью. Многие, как и Павел, служили с начала войны, не были в отпуске, если только по ранению. И булочка – как знак скорого окончания войны. Единственный отдых бывал, когда полк выводился на переформирование – пополниться личным составом, самолетами. Немецкие военнослужащие, скажем в пехоте, выводились с передовой в тыл каждые три месяца, а раз в год солдата или офицера отправляли в настоящий отпуск на родину. Невелик отпуск, двенадцать дней, но позволял психологически отдохнуть, родные стены быстро восстанавливали силы. Но в сорок четвертом начались активные и массированные бомбардировки городов. Несколько сотен бомбардировщиков за один налет стирали с лица земли крупные города. Причем серьезных потерь не несли, истребительное прикрытие было сильным, да и бортовые стрелки целой армады представляли серьезную угрозу. Сосредоточенным огнем сразу десятков крупнокалиберных пулеметов могли сбить любого аса.

Война пришла на германские земли, хотя министр авиации маршал Герман Геринг хвастливо обещал фюреру и германскому народу, что на земли Германии не упадет ни одной вражеской бомбы. Однако уже 6 июня 1941 года наши бомбардировщики, взлетев с острова Сааремаа, нанесли бомбовый удар по Берлину. В Германии поверить не могли, что до столицы рейха долетели советские самолеты. Считали – англичане мстили за бомбардировки Лондона и Ковентри.

Кроме материальных и людских потерь, бомбардировки имели сильный деморализующий эффект на отпускников. Одно дело воевать, зная, что семьи в глубоком тылу не познают ужасы войны. А другое – видеть своими глазами разрушенные дома и целые районы городов. К тому же население Германии в сорок четвертом году стало испытывать нехватку продовольствия. Еще не голод, но карточная система очень скудная. Кроме того, американцы, взлетающие с аэродромов Англии, бомбили не промышленные объекты, а жилые кварталы. Население надо было устрашить. А акционерами или даже владельцами многих предприятий Германии были американцы. Например – более тридцати процентов покрышек для автомобилей кружным путем, через нейтральные страны, завозилось с заводов, хозяевами которых были американцы.

После бомбежек и гибели соотечественников немцы стали задумываться – будет ли обещанная фюрером победа и что с ними произойдет, если Германия будет повержена? Из разговоров отпускников немцы знали, как жестоко обращался вермахт и особенно войска «СС» с жителями оккупированных территорий. И ожидали такого же отношения к себе. Страх и ужас поселился в умах и душах немцев после лета 1944 года.

На войне радость и горе рядом ходят. После присвоения почетного наименования полку прошла всего неделя и на глазах ведомых, возвращаясь из боевого вылета, погиб командир полка, майор Ф. А. Ситяков. Нелепо получилось. В условиях ограниченной видимости недопустимо снизился над водой, при легком крене на вираже зацепил крылом морскую гладь. Самолет тут же рухнул и от столкновения развалился на части. На самолете, в экипаже, сплошь командование. Кроме командира погиб флагманский штурман полка Г. А. Заварзин, а стрелок-радист, начальник связи полка П. М. Черкашин уцелел. Травмирован был, но сумел продержаться на воде до подхода катера.

Новым командиром полка с 29 сентября стал майор А. И. Фомин. А одиннадцатого октября полк в составе оставшихся 21 самолета перелетел на аэродром Паневежис. На аэродроме фактически собралась вся восьмая авиадивизия ВВС Балтфлота: 1-й гвардейский МТАБ, 12-й гвардейский ПТАБ, 51-й МТАБ, 14-й гвардейский ИАП и 21-й ИАП. Аббревиатура ИАП – это истребительный авиаполк, служит для прикрытия торпедоносцев при боевых вылетах.

В первых числах ноября из состава полка была выделена авиагруппа из шести самолетов с экипажами, которые перелетели на аэродром Пярну, вошли в оперативное подчинение командира девятой авиадивизии ВВС БФ. Авиаразведка доложила о появлении немецкого тяжелого крейсера. Срочно была разработана операция по его уничтожению. Павел в авиагруппу не вошел. Бомбардировка и торпедирование результатов не дали. Из-за сильного зенитного огня крейсера только одна пятьсоткилограммовая бомба угодила на палубу крейсера, но серьезных повреждений не нанесла.

От Паневежиса до Восточной Пруссии по авиационным меркам рукой подать. Приходилось вылетать на бомбардировки портов, кораблей в заливах. Здесь впервые у Павла проснулась зависть. У немцев на аэродромах взлетные полосы бетонированные, взлет и посадку можно производить в любую погоду – снег, дождь. У авиации Красной армии аэродромы полевые, взлетные полосы грунтовые. Да и какие это полосы? Проехал бульдозер по полю пару раз, снес кочки да бугры. А чаще солдаты из БАО – батальона аэродромного обслуживания – с лопатами будущую полосу ровняют. Иногда, когда удается раздобыть трофейные немецкие или американские, поставленные по ленд-лизу железные перфорированные полосы, которые сцепляются между собой, летчики рады. Можно осуществлять полеты. И полоса одна, а у немцев, как правило – две, одна к другой под углом сорок пять градусов. Очень толково! Потому что при любом направлении ветра взлетающий самолет может взлететь навстречу потоку воздуха. Для самолета и птиц момент важный, от этого зависит подъемная сила крыльев, а стало быть, и длина разбега, грузоподъемность. А еще у немцев ангары и технические службы подземные, не страшны бомбардировки и маскировка хорошая. Только полосы бетонные выдают аэродром, так немцы при приближении Красной армии стали бетон закрашивать под цвет травы или накрывать маскирующей сетью. И тогда на виду только «колбаса», полосатый ветроуказатель, так и его опустить с мачты можно. Рационально и добротно обустроено, на века. Не предполагали немцы, что Красная армия до Пруссии докатится. Пруссия многие века считалась оплотом германской воинственности, как говорили большевики – милитаризма. Так и русские императоры пример брали. Павел I ввел в русской армии парадный шаг – 120 в минуту, как в прусской армии, да упражнения с фузеями.

Насыщенность войсками и долговременными укреплениями в Пруссии высокая. Бомбардировщики под прикрытием истребителей летали. «Лавочкины» или «яки» над бомбардировщиками с превышением высоты идут, чтобы иметь преимущество в бою по известной формуле – скорость, высота, огонь. А немцы взлетают парами с замаскированных аэродромов и атакуют бомбовозы на восходящем маневре. Огонь из пушек в брюхо бомбера, по моторам и с переворотом уходят. На пикировании наши истребители отставали. У «мессеров» обшивка фюзеляжа и крыльев из дюраля, хорошо выдерживает перегрузки. А на наших самолетах крылья фанерой обшиты, а поверх нее перкаль наклеен, ткань такая. А чтобы не намокала, покрыта лаком. И при перегрузках на пикировании, когда азарт и адреналин через край, в сапоги льется, не раз бывало, что куски фанеры срывало с лонжеронов. Тогда – как повезет. Либо катастрофа, либо выходи из боя и потихоньку на свой аэродром. Как говорилось у пилотов в песне – «на честном слове и на одном крыле». Пели те, кому повезло. А другие – Ave, Maria!

В отличие от Ленинградской, Новгородской областей, в Прибалтике или Пруссии города или поселки в пределах видимости зачастую. А что удивляло советского человека, так это дороги. Даже между селами булыжная дорога, между городами асфальт или бетонка, как в Пруссии. В любую непогоду не застрянешь. Для россиян – в диковину. Кроме того, удивляло, вызывало зависть, даже злило – богатство немцев. В каждой семье машина или мотоцикл во дворе своего дома, когда в СССР велосипед роскошью был. У немцев наручные часы – обыденная вещь, а наши солдаты с убитых фрицев снимали часы или пленных. Как без часов разведчику, артиллеристу, связисту, либо пехотному взводному? Штурману самолета или корабля без часов – как без рук.

У стационарных, давно построенных немецких аэродромов хорошо продуманная зенитная оборона. Причем батареи замаскированы, то под дом, то под стога сена. Наблюдатели или авиаразведчики на передовой, заметив наши самолеты, определяли курс и сообщали своим ПВО – истребителям и зенитным батареям. Те успевали подготовиться, потери наших ВВС росли. К тому же есть разница – покинуть подбитый самолет с парашютом над своей территорией, пусть и оккупированной, где местные жители помогут спрятаться, дадут кусок хлеба, подскажут – где полицейские заставы, как лучше и где к передовой подобраться, чтобы линию фронта перейти.

И совсем другое – приземлиться на землю Пруссии, где каждый житель тебя сразу сдаст в полицию или гестапо. Ему даже бегать не придется. У каждого дома телефон, а телефонные будки на многих перекрестках стоят и связь с отделением полиции бесплатная. В полицейском участке список всех жителей с указанием роста, веса, особых примет. Незнакомого человека, даже в гражданской одежде задержат до выяснения очень быстро. А уж летчика в советской форме подавно, шансы выбраться к своим почти нулевые. Из наших разведгрупп, заброшенных катерами, на парашютах с самолетов, практически никто не уцелел. Лесов, как в Белоруссии, где можно дивизию скрыть – нет. Все деревья как по линеечке, просеки с номерами и проглядываются насквозь. И стоит выйти по рации на связь, пеленгаторы сразу засекают. Полиция, фельджандармы и отряды охотников из местных, хорошо знающих окрестности уйти разведгруппе не дадут, как и летчикам, сбитым над Пруссией, а в дальнейшем Германией.

Поэтому на подбитых самолетах старались тянуть до последнего. Горели, получали ожоги. Если недалеко видно было море, предпочитали парашютироваться над водой. Был шанс, что свои летчики сообщат по рации о районе приземления и туда успеет кто-то из быстроходных катеров.

Дивизия, в которой воевал Павел, имела только сухопутные самолеты, на колесном шасси. Такие самолеты, в отличие от гидропланов, на воду приземлиться не могли. В начале войны Балтфлот имел гидросамолеты ГСТ или МБР-2, прозванные «амбарчиками». Потери тихоходных машин были велики, а новые гидропланы стали поступать только по ленд-лизу в 1944 году, знаменитые «Каталины». Однако Павлу полетать на них не удалось. Большей частью они поступили на Северный флот, да еще для проводки судов и ледовой разведки Северного морского пути.

Как раз Павел с другими пилотами утром, после завтрака, обсуждал увиденный вчера немецкий гидроплан.

– Не для нас такая машина! – доказывали одни. – Поплавки торчат, всю скорость сжирают. И куда торпеду подвесишь? Для нашей службы «Жучок» в самый раз!

«Жучок» было прозвище «Дугласа» в модификации торпедоносца или топмачтовика. Только поговорили, как вызвали в штаб, на задание. По данным моряков, из военно-морской базы Пиллау вышел конвой из трех транспортов и нескольких кораблей охранения. Немцы вывозили раненых, курсантов военных училищ и гражданских лиц, в первую очередь специалистов военной промышленности. А еще вывозили предметы искусства из музеев, золото и серебро из банков.

Поднялись эскадрильей, по пути к ним пристроились истребители охранения. Эскадрилья неполная, всего шесть самолетов, но и конвой не велик. Комэск построил план атаки – зайти со стороны моря, где нет постов наблюдения. Тогда атака получится неожиданной.

С аэродрома Паневежис сразу курсом двести семьдесят, на запад, над Балтикой. Через десять минут лета разворот на девяносто градусов влево и минут через двадцать уже конвой видно. В атаку сразу три самолета пошли. Никто никому не мешал, для каждого торпедоносца своя цель. Так для каждого самолета меньше зенитного огня достанется, и топливо экономится, ежели поодиночке в атаку выходить. Особенно критично это для истребителей. Торпедоносец в воздухе может три – три с половиной часа находиться, а истребитель в два раза меньше.

Первый заход удачный. Из трех сброшенных торпед две угодили в транспорты, одно судно увернулось. Правда, один торпедоносец получил повреждения и сразу развернулся к аэродрому. Вместе с ним еще двое. Торпеды сбросили, а истребители все равно подбитый «Дуглас» сопровождать должны.

Павел во второй волне атаки. На его глазах один транспорт затонул, второй кренится на борт, к нему подошел катер, спасать людей. Павел выбрал целью миноносец, потому как с него наиболее ожесточенный зенитный огонь велся. Из кораблей охранения этот самый крупный, другие – два сторожевика представляют меньшую угрозу.

Снизился до бреющего, винты почти касались воды. Так у зенитчиков меньше шансов попасть. Еще метров с восьмиста начал по миноносцу из курсовых пушек огонь вести. Далековато, пушки малокалиберные, но все равно какой-то расчет орудийный на корабле поразить можно. Миноносец начал разворот кормой к атакующему «жучку». Не успел! Павел сбросил торпеду сам, опередив штурмана на секунду. До корабля метров двести – двести пятьдесят. Стремительно возрастают в лобовом стекле надстройки корабля. Штурвал на себя, левой рукой газ. «Бостон» буквально перепрыгнул через миноносец, и Павел ощутил, как по самолету ударила пушечная очередь. Но моторы работали, и самолет слушался рулей. Взрыв! Штурман в СПУ закричал:

– Попали!

– В нас тоже. Осмотрись.

И бортстрелку такой же приказ. Оба доложили о попадании по правой плоскости и хвостовому оперению. Павел осторожно, «блинчиком» развернулся. На миноносце бушевал пожар, были видны языки пламени, валил дым. Теперь надо тянуть к своим. Возвращались группой из трех «жучков», выше истребители прикрытия. Конвой скрылся из видимости, когда на группу самолетов налетели из-за облаков сразу четыре пары «мессеров». Три пары связали боем «лавочкиных», а одна пара атаковала «дугласы». Все произошло стремительно. Торопливый доклад бортового стрелка:

– Сзади сверху «худые»!

Сразу звук очередей крупнокалиберного УБТ. Идущие в комплекте с самолетом пулеметы Браунинга сразу меняли на отечественные. Не из-за плохого качества «Браунинга», а из-за патронов. С американскими перебои, а в конце 1944 года наша промышленность уже в достаточном количестве боеприпасов выпускала. И первая атака «худых» пришлась на «жучок» Павла. Пушечные очереди истребителей не слышны, зато разрывы снарядов по обшивке фюзеляжа, по плоскостям – даже через наушники шлемофона доносятся. Сразу огонь вспыхнул, густой черный дым от правой плоскости. Огонь с каждой секундой сильнее, его языки уже до хвоста самолета дотягиваются. Павел понял – машина обречена. Взорваться на самолете уже нечему. Торпеда сброшена, опасность представляют только топливные баки.

– Штурман, стрелок! Приготовиться к оставлению машины!

Ответного доклада нет.

– Тимофей! Отзовись!

Обращение не уставное и ответа снова нет.

– Бортстрелок! Сергей!

Похоже – убиты. С одного из «дугласов» по рации:

– Двести девятый! Прыгай!

Двести девятый – это номер на фюзеляже «дугласа» Павла.

Павел повернул к берегу, решив тянуть сколько можно. А огонь уже к кабине пилотской подобрался, языки лижут стекла кабины, чувствуется жар. Павел очки на глаза опустил, хоть какая-то защита от ожога. Уже чувство тревоги стучит в голове: «Прыгай!»

Отстегнул ремни, выпрыгнул, рванул кольцо парашюта. «Дуглас» со стороны горел жутковато. Язык огня в два раза длиннее самолета, но самолет держится в воздухе. Павел еще подумал – не поторопился ли? И в этот момент взрыв! Облако дыма и огня, из которого летят куски обшивки, детали. За секунды до взрыва успел, не подвела интуиция. Да в принципе интуиция – это накопленный опыт, знания, примененные в нужный момент. Еще видны два торпедоносца, истребители. Но боя нет, немцы улетели.

Внизу воды Балтики, стремительно приближающиеся. Теперь остро встает вопрос – удержаться, не утонуть. В воду ушел с головой, вынырнул, расстегнул замки подвесной системы, избавился от парашюта. Покрутил головой, а берега не видно. Земля должна быть на востоке, да видимо – далеко. По его прикидкам, он где-то на траверзе Паланги, которую освободили от немцев десятого октября. Павел надул резиновый спасательный жилет. Уже лучше, намокшее обмундирование не так тянуло на дно.

Вода холодная, быстро тепло тела забирает. Сколько он продержится? Час, два, три? А что потом? Смерть от переохлаждения? Медленно поплыл на восток, чтобы согреться как-то. Но преодолеть десяток километров, а может и не один, это за пределами его возможностей. Накатывало отчаяние.

Угроза утонуть не грозила. Надувной жилет держал на воде. Но холод донимал, тело уже била крупная дрожь, стучали зубы, ноги ниже колен не чувствовал. Умереть не хотелось. Одно дело погибнуть в бою от раны, почти мгновенно, не мучиться. Перспектива замерзнуть и болтаться в воде, пока рыбы не обглодают – пугала. Решил для себя – еще полчаса и как только будут от холода отниматься руки, застрелится. Когда слышал о самострелах, считал – слабаки. Но обстоятельства бывают разные. Один в окружении, не желая сдаваться на милость и потеху врагу, последний патрон в висок пускает. И таких можно уважать. Убил себя, но не сдался, характер проявил. Другой от несчастной любви, получив письмо от друзей, которые сообщили, что его девушка вышла замуж за фронтовика, вернувшегося по ранению. Павел считал – ушла, так это хорошо, значит – не любила, выгоду искала в браке, стало быть, не разглядел ее сущность парень. Не создалась несчастливая семья, не родились дети, обреченные воспитываться в семье, где мать к отцу холодна. А довелось до самого, и заколебался. Что скажут его сослуживцы, если обнаружат труп? Не выдержал, сдался, оказав тем самым пользу врагу. Но и медленно уходить из жизни, отчетливо это понимая, очень тяжело. Закончив училище, в полк попал и сразу война. Смерть видал рядом, сам врага уничтожал, а хорошего вспомнить нечего. Девушку не любил, не целовал, детишками не обзавелся, род не продлил. А он в семье один ребенок. Уже и час прошел, тело холод чувствовать перестало. Всё, надо решаться. Пальцами, которые уже чувствовать перестали, с трудом вытащил пистолет из кобуры. Выронить не боялся, оружие пристегнуто кожаным ремешком к кобуре. С трудом оттянул затвор, загнав патрон в казенник, посмотрел на солнце. Жить хотелось. Победа над ненавистным врагом близка, торжество в стране будет великое, веками будут помнить. А он не увидит. Только какой выбор? Умереть медленно от холода или быстро от пули? Поднес пистолет к виску, нажать спуск не успел. В полукилометре из воды показался верх рубки, потом и она вся. Подлодка! На ходу всплыла! Только чья? Наша или немецкая, с базы Пиллау?

Лодка показалась вся, застопорила ход, прошла немного по инерции и закачалась на волнах. Запустили дизель, из выхлопной трубы сизый дым пошел, звук характерный. На ходовой мостик из лодки поднялись фигурки подводников.

Силуэты кораблей Павел изучал, по крайней мере, крейсер от сухогруза или танкера отличит. А подлодки, их силуэты не знает. Торпедоносцы с подлодками борьбу не ведут. Торпеда по надводной цели пускается, да еще отчетливо видимой.

Если лодка наша, шанс упустить нельзя. Павел поднял пистолет вверх, нажал на спуск. Грохот выстрела. И второй раз, третий, шестой. Два патрона в магазине осталось, их решил поберечь. Если подлодка немецкая, успеет одного врага застрелить, а последним – себя. На подлодке выстрелы услышали. Лодка дала малый ход и описала циркуляцию, направилась к нему.

Глава 7. Подлодка

Павел зрение напрягал, пытаясь хоть как-то разглядеть, что спереди на рубке – звезда или свастика? На немецких субмаринах бортовой номер на боковых поверхностях рубки, а на советских спереди. Фу! Звезду разглядел и букву «М» с цифрами ниже. Свои! От напряжения, от резкого перехода от отчаяния, одной секунды до рокового выстрела к надежде на спасение, стало худо, потерял сознание.

Лодка подошла, остановилась. Из рубки на корпус спустились командир и штурман. На лодке «Малютке» только два офицера и есть.

– Наш, надо на борт поднимать.

Тут же сыграли «человек за бортом». На воду спустили матроса-добровольца, обвязанного фалом. Он полуобнял пилота под мышки и краснофлотца с пилотом подняли на палубу.

– Жив?

– Вроде. Дышит. Но холодный.

– В лодку его!

Лодка рассчитана на людей здоровых, способных опуститься по узкой и отвесной шахте на пост управления. Павла опускали на фале, обвязав.

Самое теплое место на субмарине – дизельный отсек. Правда, сильно пахнет соляром и маслом и очень тесно. Зато от дизеля теплом веет.

Уложили Павла на кусок брезента прямо рядом с двигателем, расстегнули и сняли жилет.

Штурман обыскал карманы комбинезона, вытащил прорезиненный пакет, достал документы.

– Наш летчик, из минно-торпедного полка. О нем шифрограмма была.

– Надо в штаб радио отбить – обнаружили и подняли на борт. Небось – товарищи его беспокоятся.

На какое-то время Павел остался один. На «Малютке» экипаж маленький, очень тесно, штатного врача нет, как на больших кораблях. Из-за отсутствия места команда спала по очереди, даже командир со штурманом на откидном диванчике.

Павел согрелся, пришел в себя. Сначала испугался. Тусклый свет, рядом – рукой достать, грохочет дизель, низко нависает подволок. Где он? Самое главное – у своих или у немцев? С трудом вспомнил подходившую к нему подлодку, букву «М» на рубке. Но только такая буква одинаково пишется на немецком и русском языках. Но на немецких субмаринах идет буква «U» и номер.

Попытался встать, но ослаб, удалось только повернуться на бок. Комбинезон расстегнут, а из внутреннего кармана пропали документы. Попытался крикнуть, из горла только хрип. Да и не охрип бы, кто его услышит в таком шуме? Тем не менее появился моряк в робе.

– Очнулся? Помочь встать?

Павел только кивнул. Моторист ухватился за протянутую руку пилота, помог встать. Да как они здесь служат? Воздух спертый, влажный, под деревянным настилом плещется вода, тускло светят лампочки и теснота. Уж лучше в самолете. Воздух свежий, видимость на километры, в случае значительного повреждения самолета или пожара есть шанс спастись, выпрыгнув с парашютом. А с подводной лодки в одиночку не спасался никто. Вся команда воюет, и вся команда принимает смерть. Общая судьба.

Моторист проводил Павла на центральный пост. Главное было – пролезть через переборочный люк. С непривычки непросто, потому как ногами в обуви наступать на обечайку нельзя.

– Товарищ командир, летчик в себя пришел.

– Отлично. Посади товарища пилота на диванчик.

– Есть! Разрешите идти?

– Идите.

И уже Павлу:

– Радиограмму в штаб мы отбили о вашем спасении. Пистолет ваш и документы побудут у меня до конца плавания.

По правилам, личное оружие на подводной лодке могло быть только у командира и его заместителя по политической части. На «Малютке» замполита не было, тесно и экипаж мал, был парторг, которого выбирали из членов команды.

Павел на подлодке не был никогда. Интересно и страшновато. Лодка шла в надводном положении. Рубочный люк открыт, тянуло свежим воздухом. И сразу громкий доклад наблюдателя – краснофлотца с ходового мостика.

– Наблюдаю два самолета курсом сто сорок.

– Приготовиться к погружению! – скомандовал командир.

Люк захлопнули, по поручням соскользнул вниз краснофлотец. Стих рокот дизеля. Зашумел воздух в цистернах, забулькала вода в клапанах и кингстонах. Для подводников звуки привычные, а Павла неприятно настораживали. Палуба лодки стала уходить из-под ног, лодка начала погружаться. Ощущение, как на лифте при опускании вниз, только звуковое сопровождение другое.

Командир скомандовал боцману, сидевшему у рулей:

– Глубина тридцать метров.

Вода в Балтике мутноватая, но иной раз и на тридцати метрах бывает видна темная тень подлодки. По крайней мере, Павел дважды видел. Только непонятно – своя лодка была или немецкая? Да даже точно бы знал, что чужая, бороться с ней было нечем. Торпеда обладает только горизонтальным ходом, нырять не обучена. Самый действенный способ – бомбить глубинными бомбами со сторожевика или эсминца.

А теперь сам был на лодке, и неизвестно, чьи самолеты летят? Да и сбросив обычные бомбы, большого вреда они не нанесут, при ударе о воду сработают взрыватели, бомба взорвется почти на поверхности.

Через полчаса хода гидроакустик доложил:

– Слышу шум винтов транспорта курсом двести девяносто на удалении десять кабельтовых.

– Боцман! На перископную глубину!

Лодка вверх пошла, палуба накренилась. Под водой изменяют глубину погружения рулями на ходу, а не изменением количества воды в цистернах.

Командир выдвинул перископ из шахты, приник к оптике.

– Боевая тревога! Приготовиться к торпедной атаке!

Лодка жила обычной боевой жизнью, каждый моряк знал свои обязанности и место по штатному расписанию на боевом посту. Один Павел ощущал себя лишним, почти пассажиром. И помочь, даже если бы очень захотел, не мог. Для этого надо знать технику.

Командир дал координаты цели штурману. Курс, скорость судна, удаление. Буквально через минуту штурман выдал данные для атаки:

– Боцман, десять градусов влево! Так держать!

И почти сразу:

– Оба торпедных аппарата – товсь!

И следом:

– Первый – пли!

Через десять секунд по секундомеру команда:

– Второй – пли!

Торпеды одна за другой понеслись к цели. А боцман уже уравновешивает лодку, набирая воду в носовые цистерны, иначе рубка и нос лодки могут показаться над водой и выдать положение субмарины.

Командир уступил место у перископа.

– Интересно?

Павел приник к окулярам. Транспорт идет, сухогруз, непонятна принадлежность. Командир как будто его мысли прочитал.

– Советских транспортов здесь не бывает. Немецкий или финский.

Вспышка! Через секунду по обшивке лодки гидравлический удар, довольно слабый. Через десять секунд второй взрыв, уже по корме. Судно разломилось надвое. Корма встала почти вертикально и стала уходить под воду. А носовая часть осталась на плаву. Командир посмотрел в перископ, объявил по громкой связи:

– Поздравляю команду с победой!

В отсеках грянуло «ура»!

Командир сказал штурману:

– Курс?

На «Малютке» всего две торпеды. Выпустил и считай – безоружен. Надо на базу идти, принимать торпеды, пресную воду, продовольствие, топливо. Автономность у лодки невелика, двенадцать суток. Да и что в море делать без торпед?

Командир сам сделал в вахтенном журнале запись о торпедировании судна водоизмещением пять тысяч тонн. Невелика посудина, не крейсер, а все фашистам урон.

Лодка погрузилась и на восток. Через час всплыли. По часам уже ночь. Надо заряжать аккумуляторную батарею от дизеля, вентилировать отсеки. Кроме того, под дизелем ход быстрее, чем на полуразряженных аккумуляторах.

Для Павла все внове, интересно. Но быть подводником он точно не хотел. Да и медленно все.

Командир посмотрел на приборы, сказал:

– Десять узлов! Хорошо идем.

Наверное – хотел впечатление произвести. Для Павла десять узлов или по сухопутному восемнадцать километров в час, это скорость руления на дорожке. Мизер!

Все же часа через четыре, когда уже и глаза слипаться от усталости стали, командир объявил:

– Входим в базу.

На ходовой мостик в рубку поднялись командир, штурман, Павел, вахтенный матрос. Сразу тесно стало.

– Комендоров к орудию! Выстрел по готовности!

Традиция была – давать из пушки холостой выстрел по числу одержанных побед. Бабахнула сорокапятимиллиметровая пушечка. Команде лодки за победу вручали жареного поросенка. Флотские традиции живучи, как авиационные приметы и предрассудки. На пирсе и представитель минноторпедного полка. Павла встречают. Не часто бывает, чтобы кто-то из экипажа самолета, сбитого над морем, возвращался. Командир подлодки Павлу пистолет вернул и документы.

– Не падай больше, летун!

Добрались на «додже» до авиаполка. Видимо, сказалось переохлаждение. Уже утром поднялась температура, кашель, одышка. Полковой врач послушал, вынес вердикт:

– Воспаление легких! В госпиталь!

– Я бы здесь отлежался, – попытался возразить Павел.

– В госпиталь, если жить хочешь!

Флеминг уже открыл пенициллин, но его в СССР поставляли в мизерных количествах. Павлу лекарство досталось. Уколы болели, в день только пенициллин кололи шесть раз. А еще камфорное масло в руку, какие-то порошки. Выздоравливал медленно, тяжело, долго. Мысленно благодарил полкового врача. Останься он в полковом лазарете, уже бы отдал Богу душу.

Пока находился в госпитале, Красная армия освободила Прибалтику. Общие потери советских войск составили 280 тысяч человек, из них 61,5 тысячи убитыми.

В госпитале медики называли находящихся там «ранбольные», сокращенно от раненых и больных. Здесь в самом деле, кроме раненых, находились контуженые и больные. Таких, как Павел, единицы. Из больных – у кого обострились старые болячки. Но у репродуктора в коридоре в двенадцать часов дня и шесть вечера, послушать сводки Совинформбюро, собирались все.

Тишина стояла полная, даже не курили. А уже после шли обсуждения, на карте отмечали положение линии фронта. Наши войска уже вошли на территорию Восточной Пруссии, земли немецкой. И на других участках почти полностью освободили территорию СССР. А кроме того, англичане и американцы летом открыли второй фронт, высадились во Франции. Немцы вынуждены были держать там войска, сняв их с менее важных участков. Настроение немцев изменилось. Против СССР воевать и то тяжело, Восточный фронт нанес тяжелые потери фатерланду, а теперь еще и Западный фронт появился. Немцы потерпели поражение и в Африке.

Когда уже миновал тяжелый период болезни, вместе с другими ранбольными бегал в самоволку, прямо в госпитальной одежде. Да не на танцы, а на рынок. Немцы к прибалтам не проявляли жестокости и массовых казней. Скорее полицейские из местных проводили акции по расстрелу евреев, членов семей коммунистов или советских работников. Потому селяне имели скот, вывозили на рынок для продажи молоко, сметану, яйца, овощи. Ранбольные покупали продукты. Все свежие, а кроме того, в госпитале многих продуктов нет, той же сметаны. Для быстрейшего восстановления сил свежие продукты нужны. Деньги у многих офицеров были, скупали сразу банками или бидонами, несли в госпиталь, делились. Деньги большой роли не играли. Сегодня они у тебя есть, а завтра убили и деньги не нужны. Конечно, были те, кто деньги отсылал родне, в виде аттестата. Поступок прагматичный, деньги в тылу позволяли выжить. На фронте самая большая ценность – жизнь. В госпитале офицеры находились в палатах офицерских, отдельно от рядового или сержантского состава. В питании разница минимальная, офицер вдобавок к пайке получал две-три карамельки, да вместо положенной солдату махорки получал пачку папирос «Звездочка» или «Беломорканал».

И все же подошел день комиссии. Врачи признали Павла годным к полетам без ограничений. Но получил он предписание прибыть не в свой минно-торпедный полк, а в запасной. Попытался уговорить политрука, который входил в состав комиссии, чтобы направили в свой полк.

– Вы в армии, товарищ лейтенант, и должны подчиняться приказам, – отрезал политрук.

Обидно. В полку все знакомые, в эскадрилье слётанность, не последнее дело на фронте. А что получится на новом месте – неизвестно.

Интуиция не подвела. Не успев прибыть в полк, только отметился, как получил назначение в авиадивизию, действующую в составе 3-й воздушной армии 1-го Прибалтийского фронта. Проще говоря – здесь же, в Прибалтике. Но в дивизии самолеты Ту-2, фронтовые бомбардировщики. Внешне очень похожи на ПЕ-2, только крупнее. Так же два двигателя, но воздушного охлаждения АШ-82 ФН, по 1850 л. с., двухкилевое оперение, экипаж в четыре человека – летчик, штурман и два бортстрелка. Максимальную скорость имел в 521 км/час, под крыльями тормозные решетки, то есть мог быть пикирующим. Из вооружения – две пушки ШВАК по 20 мм калибром в крыльях и три крупнокалиберных пулемета УБТ. Бомб в нормальном варианте мог брать тысячу килограммов, а в перегрузочном, но не с полными бензобаками – до трех тонн. Лучший фронтовой бомбардировщик СССР, по характеристикам похож на «Дуглас А-20». Павел жалел только об одном, кабина неотапливаемая. В Прибалтике уже календарная зима, а фактически – поздняя осень, слякотная, с туманами и дождями.

В полк прибыл со свертком в руках, где бритвенные принадлежности и пара носок, все пожитки. Предъявил документы начальнику штаба. Тот проверил, Павла осмотрел критически.

– Употребляешь?

– Исключительно наркомовские.

– Дебошир?

– Обижаете, товарищ майор.

– Тогда почему до сих пор лейтенант? По документам – воюете с сорок первого, с самого начала войны. Уже бы старлеем ходить надо и о капитане думать.

На больную мозоль, называется, наступил. А как объяснить, что то в одном полку воюет, то в другом. Как и сейчас после госпиталя не в свой полк попал. У начальства руки не доходят или представление в штаб армии. С наградами такая же засада. За последний потопленный транспорт должен был «Красную Звезду» получить, а не получил. Рад, что живой остался, единственный из экипажа. Да и неловко про звания или награды спрашивать, не карьерист. Это у замполитов или командиров полка или дивизии орденов полная грудь, хотя случалось видеть Павлу командиров, которые сами боевых вылетов не имели. Отбомбился полк удачно, разрушили экипажи укрепрайон, кому в первую очередь благодарность вышестоящего командования? Руководству полка! Чаще орден Ленина, «Красная Звезда» – это для пилотов. Ну, или орден Красного Ззнамени, солидно. После мая сорок пятого фото таких «героев» с газетных полос не сходили, в школы приглашали регулярно для лекций, военно-патриотическое воспитание. Боевых пилотов к победному маю мало осталось. Кто без вести пропал, будучи сбит над оккупированной территорией, кто сгорел в самолете, а кто и спился после войны, такие тоже были. Для боевых пилотов, кто звеньями, эскадрильями командовал, сложен был переход к мирной жизни. В полку ты уважаемый летчик и командир, а на гражданке не нужен никому. У многих гражданской специальности нет. В авиаучилище попали со школьной скамьи. Повезло, жив остался, в должности и звании поднялся. А на гражданке – ни жилья своего, ни специальности и работы, и даже семьи, не успел обзавестись. Кому-то повезло, взяли на завод в отдел снабжения, где специальные знания не нужны. Другие по партийной линии пошли. Но были и те, кто запил от неустроенности, своей невостребованности. В армии проще, жизнь по уставу. Отдал команду командир – исполняй. И боевая техника для этого имеется, а также обеспечение – радиосвязь, снабжение горючим, патронами, кормежка, обмундирование. На гражданке все сам. Не все приспособиться сумели. Старые школьные приятели, освобожденные от службы по состоянию здоровья или по «броне», как нужные в тылу специалисты, при встрече в знак уважения к боевым наградам и прошлому, угощали выпивкой. Кто побогаче – в ресторан вели, кто победнее – в пивную, да в кружку пива плескали чекушечку водки. «Ершом» это называлось, хмелели быстро и так же быстро спивались. А упал на дно, выбраться сложно, а чаще невозможно.

Это еще майор из штаба личное дело не получил, где черным по белому – «находился в оккупированных неприятелем районах». Таких среди летчиков много было, кто сбит был. На войне без такого не бывает. Однако клеймо на всех. Да, попадали в плен или сдавались сами, но таких малая доля. Обижали подозрением всех, тормозили в продвижении. Кто-то догадывался об истинных причинах отсутствия карьерного роста, другие в неведении были, думали – не везет по жизни. По Бонапарту Наполеону – каждый солдат должен носить в ранце маршальский жезл. Или по Суворову – плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Так и в армии каждый офицер хочет, чтобы заметили его успехи, присвоили вовремя, а лучше досрочно очередное звание.

Павел перезнакомился с экипажами своей эскадрильи. Следующим днем ему вручили для ознакомления описание и техническую инструкцию на новый для него самолет. Добросовестно изучал до обеда, особенно главу про силовую установку. Для него двигатели воздушного охлаждения – нечто новенькое. С одной стороны, у них надежность выше, нет радиатора и патрубков охлаждения, которые могут быть повреждены осколком или пулей. А с другой – двухрядная звезда в четырнадцать цилиндров на некоторых режимах, особенно взлетных, имеет высокую температурную нагруженность. Двигатель этот применялся на истребителях ЛА-5ФН, Су-2 и показал себя неплохо. У всех советских моторов была одна черта – малый моторесурс, редко превышающий сто часов. На ленд-лизовских машинах он вдвое-втрое выше. Но на войне боевая техника – танки, самолеты – расходный материал. Самолет живет три-четыре боя, как и танк. Мотор с высоким моторесурсом сложнее и дороже в производстве, требует многих станков для механической обработки деталей, более качественных материалов. Для сравнения – танков Т-34 СССР выпустил больше 44 тысяч, а немцы танков «Тигр T-VI» немногим более пятисот. Количество сыграло роль.

Потом Павел отложил инструкцию, пошел к механикам. Объяснили, показали, ознакомили на «железе». В кабине посидел, ознакомился с приборной панелью. У Ту-2 интересная особенность. У самолета нижняя часть носа остеклена. В случае парашютирования часть его сбрасывается, получается удобный большой люк для прыжка. Хотя для покидания самолета боковые секции фонаря сбрасываются, пилот и штурман могут выбраться наверх. Расположение пилота впереди слева, штурмана – позади и справа. Пожалуй, был у Ту-2 недостаток – плохой обзор с места штурмана. Пилот мог смотреть в стороны, вперед, вниз, а штурман только по сторонам и через прицел вниз, имея малый угол обзора.

Следующим днем вывозной полет. Павлу с самолетом в воздухе ознакомиться надо, а командир эскадрильи должен убедиться, что пилот достаточно уверенно владеет техникой пилотирования именно данного типа самолета.

Павел особенно не волновался. За штурвалом уже четыре года, освоен не один тип самолетов, от СБ и ПЕ-2 до «Дугласа». По летным характеристикам и поведению – в воздухе или при приземлении, при бомбардировке, они отличаются. Но с каждым годом становятся совершеннее.

Комэск занял место штурмана, Павел за штурвалом.

– Так, задача простая, – сказал комэск. – Взлет, набор высоты, коробочка и посадка.

Упражнение для начинающих. Однако жизнь за излишнюю уверенность бьет жестоко. Павел взлетел свободно. Самолет сам на разбеге начал поднимать хвост, помочь взлететь – легким движением штурвал на себя и уже шасси оторвалось от земли, можно убрать. Самолет без бомбовой нагрузки легко набирал высоту. Полетная карта изучена, характерные особенности местности запомнил, сейчас на карту в планшете, что на правом колене, не смотрел. Первый разворот, второй, четвертый. Комэск большим пальцем правой руки вниз показывает. Жест понятный – снижаться и садиться. Павел прибрал обороты моторам, рев моторов стих, по приборам высота падает, да и визуально уже заметно. Скорректировал курс, точно выходил на взлетно-посадочную полосу. Высота триста. Повернул кран выпуска шасси. Один легкий толчок, второй. На панели приборов обе лампочки горят, шасси вышли. Краем глаза видит, как комэск кивнул одобрительно. Пока все идет ровно. Но посадка – самый сложный элемент полета. Чаще всего летные происшествия и катастрофы приходятся именно на этой завершающей фазе полета.

Уже коснулся колесами основных стоек земли, самолет побежал по ВПП. И тут сработал навык, доведенный до автоматизма, но на другом типе воздушного судна, где третья точка шасси была носовая, как на «Дугласе». Мягко, плавно на тормоза нажал, самолет стал терять скорость, опускаясь на нос. С мгновения на мгновение носовое колесо должно опереться о землю. А опоры нет, а есть громкий, истошный вопль комэска:

– …твою мать! Отпусти тормоз и опускай хвост!

Поздно! Инерцию восьми тонн мгновенно не остановить. Ту-2 задел нижним остеклением кабины землю. Скрежет, пыль, мгновенно наполнившая кабину через выбитые стекла, потом сильные удары. Это концы правого винта зацепили землю. От возможного возгорания или повреждения мотора Павел выключил зажигание, перекрыл кран подачи бензина. Потеряв половину тяги, самолет приподнял нос и грохнулся на дутик, как называется хвостовое колесо.

Самолет тянуло вправо. Павел парировал увод педалями, кое-как зарулил на стоянку. Стыдуха! Нелепую посадку видел весь полк. И экипажи, собравшиеся у штаба, и наземный персонал. Сначала были в ступоре, ожидая, что новичок перевернет самолет на кабину. Потом оживленно стали обмениваться мнениями. Никто о Павле доброго слова не сказал.

– Это же надо так аппарат о землю приложить!

– У него точно налет есть? По навыкам – как только что из летной школы.

Павел сидел ни жив, ни мертв. Комэск отстегнул ремни.

– Ну спасибо, что не угробил! К полетам не допускаю, будешь выпускающим.

На этой должности служили по очереди. Фактически – стартер, флажком даст сигнал на взлет или солдатам из БАО – убрать посадочное «Т» или изменить его конфигурацию. Боевых летчиков на такое место не ставили. Пилот летать должен, а не размахивать флажками.

Комэск выбрался из кабины и ушел не оборачиваясь. К самолету подошли техники и механики, стали осматривать повреждения.

– Винт на замену, на складе есть.

– А остекление возьмем с поврежденной «тушки», ее все равно под списание. День-два и восстановим.

Павлу из кабины выбираться не хотелось. Стыдно, чувствовал, что щеки горят. Опозорился! А все автоматизм, когда исполняешь действия механически. Нет бы голову включить – носовой стойки шасси нет! Почему-то вспомнилась строка из Пушкина, стихи которого учили в школе. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она».

Вылез из кабины, механики смотрели сочувственно, никто не насмехался. Павел был готов принять от командования любое наказание. Но сильнее, чем сам себя корил, не мог наказать никто. Да и не в наказании дело. Так приложить самолет на глазах летчиков всего полка! Да отныне и до конца его службы в полку об этом происшествии вспоминать будут. Хуже всего, что через посыльного его вызвали к контрразведчику. Представители этой службы были в каждом полку – пехотном, танковом, авиационном. Надзирали, вербовали информаторов. Из-за фактического отсутствия настоящих преступных действий или вредительства, из любого происшествия, маскируя громкими фразами о бдительности, делали громкое дело.

Если бы в этом полку Павла хорошо знали, а то он новичок для всех, да еще выходит и неумеха.

Контрразведчик занимал отдельное здание рядом со штабом полка. Кроме кабинета, еще камера для задержанных, комната для солдат. А как же? Кто должен охранять и конвоировать арестованных? В армии представителей контрразведки побаивались. Из мелкого происшествия они могли состряпать дело. И в лучшем случае после трибунала штрафная рота или лагеря под Воркутой или на Колыме. Конечно, таких массовых арестов или посадок, как в тридцать седьмом, не было. Потери мужские в войсках за войну и так были ужасающие. В селах и деревнях из мужиков остались только фронтовики-инвалиды, либо изначально негодные к службе по состоянию здоровья. Женщины заменили мужчин у станков, на тракторах, на паровозах, рабочих местах исконно мужских. А только кто заменит мужика в постели? Отсюда и демографическая яма, низкая военная и послевоенная рождаемость, эхо которой будет ощущаться еще целый век.

Павел постучал в дверь, получив ответ, вошел. В комнате накурено, за столом лейтенант, судя по погонам. Павел доложился.

– Садись. И подробно о происшествии.

Павел рассказал, как есть, не забыв упомянуть о «Дугласе», о его носовой стойке шасси. Контрразведчик все записывает в протокол, потом попросил подписать.

– Пока продолжайте службу. Запросим на вас характеристику с прежнего места службы. Вы ведь в минно-торпедном полку служили?

– Так точно.

– Можете быть свободны.

Потянулись тоскливые для Павла дни. Во-первых, отстранили от полетов, во-вторых, быть выпускающим – настоящее наказание для летчика. Дашь отмашку на взлет, а сам на земле остаешься, хотя душа просится в полет. Кто-то попал в авиацию по призыву, потому что здоровье оказалось крепким, без изъянов. А он – по призванию, мечтал летать. А еще довлела неизвестность. Какое решение примет «контрик»?

Наверное, характеристика с прежнего места службы пришла отличная, и Павел остался служить. Некоторое время ловил на себе насмешливые взгляды, которые сильно били по самолюбию. Но каждый день боев приводил к потерям и летного состава и самолетов. И Павла командир эскадрильи восстановил в экипаже.

Самолет уже восстановили, даже опробовали рулежкой на аэродроме и подлетом. Экипаж получился сборный. Павел из госпиталя, штурман из запасного авиаполка, бортовые стрелки вообще новички, с курсов младших авиаспециалистов.

Судя по взглядам, которые они на Павла кидали, доверия он им не внушал, старожилы уже успели известить о происшествии, но права выбора не было. В армии, составной частью которой являлись военно-воздушные силы, приказы командира исполняют, а не обсуждают.

А для Павла этот вылет – как экзамен. Целью были укрепления немцев в Восточной Пруссии, юго-западнее Кенигсберга, у города Розенберг. Вылетели эскадрильей неполного состава, всего шесть самолетов. Еще одно звено потеряно в боях.

К цели шли на четырех тысячах метров под прикрытием истребителей их дивизии, из 368-го авиаполка. Немцы в Пруссии были еще достаточно сильны, оказывали ожесточенное сопротивление. Войскам активно помогало ополчение из членов «Гитлерюгенд», фактически подростков, пожилых бюргеров, отслуживших свое еще в Первую мировую войну, мужчин с физическими недостатками, негодных к строевой службе. Все были напуганы заявлениями доктора Геббельса о страшных и жестоких русских, которые детей будут есть, женщин насиловать, а мужчин убивать. Не понаслышке зная о жестокости своей армии на оккупированных территориях из рассказов фронтовиков-отпускников, из писем, жители Геббельсу верили. На стенах с подачи партайгеноссе писали белой краской «Смерть или Сибирь».

Добровольцам из фольксштурма выдали устаревшее оружие со складов, а также трофейное. А еще обучили стрельбе из «Панцерфауст». Даже в неумелых руках одноразовый гранатомет представлял для бронетехники серьезную угрозу.

И укрепления создали мощные. Железобетон, бронеколпаки с пулеметными расчетами, снятые с поврежденных танков башни с пушками.

Но и ВВС в конце сорок четвертого года уже имели бомбы разных типов – бетонобойные и осколочные, противотанковые, пробивающие броню и осветительные для подсветки целей ночью, а еще зажигательные, агитационные, начиненные листовками.

На сегодняшний вылет в бомболюки подвесили осколочные бомбы в четверть тонны каждая, всего восемь штук. По бомбовому грузу – перегруз, потому топлива в баки залили на треть меньше.

Самолет Павла в строю крайний, ни штурману, ни летчику напрягаться не надо, вывести эскадрилью на цель – задача для штурмана ведущего самолета, комэска.

Для Павла этот полет над новым для себя районом Пруссии первый. Поглядывал за борт, отыскивая характерные приметы местности, сравнивая с картой. Изгиб реки, заводская труба, перекресток шоссе – сгодится все, отчетливо видное с воздуха. Потому что бывают ситуации, когда смотреть на карту нет времени и возможности. В последнее время такие ситуации все реже. Это в начале войны, когда бомбардировщики зачастую ходили на задания без истребительного прикрытия, надо было местность знать, как свои пять пальцев. Ибо это была одна из возможностей уцелеть, вернуться на аэродром, да еще вывести преследующие истребители под наши зенитные батареи и тем отсечь.

На Ту-2 тормозные решетки на крыльях были, но пилоты бомбили с горизонтального полета. Точность попадания ниже, но возможности сохранить боевую машину и уцелеть самому выше. Обычно пикировали до тысячи метров, сбрасывали бомбы и летчик выводил самолет сначала в горизонталь, потом в набор высоты. Если пилот сам медлил, то на высоте восемьсот метров срабатывал автомат вывода. В момент вывода самолет по инерции просаживался еще метров на двести-триста, терял скорость и для зениток представлял лакомую цель. Из зенитки трудно попасть в самолет на пикировании. Скорость велика, а самолет видится точкой. Зато на выходе из пике фюзеляж и крылья видны по всей площади.

Да и толкового обучения не было, сами инструкторы способом владели плохо. Только в авиадивизии Полбина массово применяли бомбардировку с пикирования. У немцев такой способ применялся изначально на «Юнкерсах-87», даже был специальный рычаг, отбрасывающий бомбу от фюзеляжа, чтобы она не попала под винт.

Уже показался город и укрепления вокруг него. Ведущий вошел в пологое снижение. Бомбить желательно с высоты не более двух тысяч метров, иначе разброс бомб большой и если цель точечная – дот, танк, капонир с пушкой, промах неизбежен. Чем ниже, тем эффективнее, но и опаснее, потому что на малых высотах плотный огонь малокалиберных зенитных автоматов и риск быть сбитым велик. Отбомбился ведущий, за ним второй, третий самолеты. На цель заходили по очереди. Внизу огонь, дым, пыль. Дошла очередь до Павла. Штурман команды отдает, выбрал цель и держит в прицеле.

– Сброс!

Кнопки сброса есть у штурмана и пилота. Павел сразу почувствовал, что самолет легче стал. Штурвал на себя, самолет выводить надо в набор высоты. В наушниках предупреждение комэска.

– «Худые» появились, маленькие уже отражают. Разворачиваемся и уходим.

«Маленькие» на жаргоне – истребители. Их задача – не допустить вражеские истребители к бомбардировщикам, не допустить потерь. Только это не всегда выполнимо. У немцев зачастую преимущество в численности. А еще – у наших истребителей бензина на обратный путь, да еще минут на пять-десять сверх того. У немцев бензобаки полные, они могут навязать бой, связать боем «яки» и тогда дело худо повернется.

Против трех наших пар десяток «мессеров». Наши истребители боем связали, и одна пара к бомберам прорвалась. Излюбленный немцами маневр – сзади и сверху, на высоких скоростях. Ведущий немецкой пары начал стрелять по самолету впереди Павла. Задумка ясна, ведущий ведет огонь по пятому самолету в строю, а его ведомый, как сблизится, будет атаковать «тушку» Павла. Бортовые стрелки четвертого и пятого в строю самолетов открыли огонь из пулеметов. Павел ждать своей участи не стал, штурвал на себя рванул, газ моторам до упора. Нос задрал, на облегченной машине получилось удачно. Бомбы сбросил, топливо выработал. Но все же Ту-2 втрое тяжелее, чем Як. Поймал в прицел «худого», буквально на секунду получилось, разница в скоростях большая. Надавил на гашетку.

Все же пушки лучше крупнокалиберных пулеметов. На пулеметах – пули, а у пушки снаряды, которые при попадании взрываются, и дыры при этом получаются изрядные, как и повреждения. Один раз попал или несколько – неизвестно. А только за немцем мгновенно огненный факел. Видимо, снаряд угодил в бензобак или бензопровод. От «худого» сразу отделилась фигура летчика, раскрылся парашют. Ведомый рисковать не стал, заложил вираж и скрылся. В какой-то мере немцу повезло, приземлился на своей территории.

С самолета комэска за боем наблюдали, то ли верхний стрелок, то ли штурман. По рации сразу вопрос:

– Кто сбил?

– Шестьдесят второй.

Это номер самолета на фюзеляже. Называть по рации фамилию или должность нельзя, есть определенные правила радиообмена.

Приземлились без потерь. Но на самолетах многочисленные пробоины от пуль и осколков зенитных снарядов. Механикам работа на оставшийся день и ночь. Обычно к утру самолеты приводили в порядок. Хуже, когда был поврежден мотор.

В общем, в первом же вылете Павел реабилитировал себя за неудачную посадку. К нему подошел летчик, которого атаковал немец.

– Спасибо, выручил.

А вечером неожиданно танцы. Кто-то раздобыл патефон, после ужина завел. Женщины в полку были – бортстрелки, оружейницы, санитарки, метеоролог, десятка два. А уж мужчин с избытком. Танцы на войне – редкость. В первые годы войны их не было. Павел не припомнил. Слишком тяжелая ситуация на фронтах была. Иное дело в декабре 1944 года. Красная армия ведет бои на землях Венгрии, Чехии – союзницах Германии, Югославии. И по всему чувствуется – конец войне близок и Победа будет нашей. Фронтовики осторожничать стали, каждому хотелось дожить, увидеть капитуляцию. Многим казалось – после победы наступит иная, счастливая жизнь. Да, придется восстанавливать разрушенное немцами, но товарищ Сталин, под руководством которого народ одержит победу, приведет страну к процветанию. Видели же фронтовики, как живут в Германии, Венгрии, Чехии, Австрии. В газетах, вроде «Правды», писали о загнивающем капитализме, о тяжкой доле рабочих. На деле выходило – ложь! Павел сам видел на прусских землях аккуратные домики под черепичными крышами. В каждом доме радиоприемник, мотоцикл или легковой автомобиль, телефон.

Отопление – котлом, а не печью. А что шокировало, так это подвал. Банки с урожаем со своего огородика, под потолком свиные копченые окорока. Солдаты из шкафов прятали в свои сидоры платья немецкие, привезти в подарок жене. Офицеры забирали швейные машинки и мотоциклы. Кто званием постарше или должностью вышел – автомобили. Иные же солдаты довольствовались капроновыми чулками, пачкой иголок, настенными часами. Потому как бедно жили в Советском Союзе.

А пройдя через бои, да повидав заграничную жизнь, многие фронтовики изменили свое мнение о вожде. Так товарищ Сталин им окорот дал. После войны отменили указом доплаты за награды и снова репрессии, начатые с «Ленинградского дела». Ленинграду в блокаду и так досталось горюшка больше, чем другим городам, а после войны снова основательная чистка, причем начатая с партийного аппарата.

Восточно-Прусская операция началась с 13 января и длилась по 25 апреля 1945 года. В направлении Кенигсберга наступали силы 3-го Белорусского фронта, а на Мариенбургском направлении наступал 2-й Белорусский. Силы неравны, наши превосходили. На двух фронтах 1 млн 670 тысяч военнослужащих, 25 426 орудий и минометов, 3 859 танков и 3 097 самолетов. С немецкой стороны Красной армии противостояли 580 тысяч военнослужащих и 200 тысяч фольксштурма, 8 200 орудий и минометов, тысяча танков и 559 самолетов.

Итог предсказуем. Бои длились до 25 апреля, когда пал Пиллау.

Наши войска потеряли 584 778 человек, из них 126 646 тысяч убитыми, 1 644 орудия, 3 525 танков и 1 450 самолетов.

Немецкие потери – 487 315 человек, из них убитыми 105 538 и 220 тысяч пленными.

Павел все эти три месяца исправно вылетал в составе эскадрильи, бомбил, возвращался целым.

А потом победный май. Победы ждали, но все равно получилось неожиданно. Улеглись спать, около полуночи ожесточенная стрельба. Проснулись, вскочили. Похватали оружие, в одних кальсонах, обув только сапоги, выбежали из дома, приспособленного под казарму. Первая мысль у всех – немцы прорвались. Тогда остатки разбитых частей пробивались малыми группами к своим. К этим разрозненным группам присоединялись бывшие полицаи и каратели из прибалтов, бывшие чиновники, участники фольксштурма. Как правило, костяк, ядро группы составляли офицеры вермахта и члены «СС».

А уже от штаба бегут люди, палят вверх из всего, что может стрелять – винтовок, пистолетов, автоматов, из ракетниц, которыми обычно давали сигнал на вылет. И крики «Победа! Ура!»

Тут и пилоты от избытка чувств из пистолетов стрелять в воздух стали, кричали кто что. «Товарищу Сталину – ура!» «Да здравствует Победа!» И без вина пьяные. Тяжелейшая война, доставшаяся большой кровью, закончилась! Больше не будет боевых вылетов, риска, ранений и смертей. Дожили! Ждали Победы и вот она пришла. Откуда-то выпивка появилась, по рукам пошли бутылки с трофейным шнапсом и вином из подвалов бюргеров, старшина разливал казенную водку из большого бидона. Пили, стреляли вверх, обнимались, целовались. Ликование всего полка. В недалекой немецкой деревне кое-где зажглись окна. Электричества не было, электростанции не работали с приближением Красной армии. Но были свечи. И сейчас немногие жители недоумевали, по какому поводу стрельба? Не нужно ли прятаться в подвалы?

Радисты полка притащили рацию, включили на полную мощность громкую связь. Торжественный голос Левитана произносил слова, такие долгожданные, от которых пробивала дрожь.

«Сегодня в Шарнхорсте подписана капитуляция Германии…»

И бравурные марши. Павел представил, что творится сейчас в городах и селах его родины. Вся страна не спит, ликует. Кое-кто уже планы на дальнейшую жизнь строит. Никто не предполагал, что часть войск вскоре отправится на Дальний Восток, на войну с Японией. Скоротечной и победной была та война, но как любая – с жертвами.

Из частей армий и фронтов демобилизовали пожилых солдат. Средний возраст мужчин в армии – 45 лет, призваны из сел и деревень. Так что деревенские победили вермахт.

На 22 июня 1941 года численность Красной армии составляла 4 млн 827 тысяч человек. За четыре года войны было призвано 29 млн 575 тысяч человек. Часть убита, еще часть была ранена и комиссована. Миллионы попали в плен или пропали без вести. Но все равно численность Красной армии на первое июня 1945 года составляла без малого одиннадцать миллионов – 10 788 453 человека.

Нагрузка на страну – содержать такую огромную армию, велика. Начиная с июня 1945 года пошли демобилизации. По указу ГКО от 20 июня 1945 года (демобилизация первой очереди) подлежали увольнению тринадцать старших возрастов 1888–1905 годов рождения, 1 482 000 человек. А еще женщины, кроме телефонисток, радисток и медицинских работников – 200 тысяч. Кроме того – 500 тысяч выздоравливающих раненых из госпиталей. Большинство демобилизуемых были рядовыми и сержантами, но и офицеров набиралось 227 343 человека. У кого образование не соответствовало должности, либо на ком было пятно нахождения на оккупированной территории.

Демобилизация второй очереди планировалась с первого октября 1945 года, а началась 10 октября из-за срыва перевозок. Железные дороги не справлялись. Во второй очереди увольнялись возраста с 1906 по 1915 год – 2 029 206 человек; получившие во время службы в действующей армии три и более ранения – 513 757 человек; учителя и студенты вузов, специалисты народного хозяйства – 137 612 человек; женщины – 73 425 человек. А всего 2 754 000 человек. Из них офицеров 143 508 человек.

Всего демобилизаций было шесть, до 10 января 1948 года, когда армия сократилась до 2 930 032 человек.

Павел попал под сокращение армии первой очереди. Для него неожиданно. Служил, кадровый военный, имел награды, уже старший лейтенант. Карьера не лихая, скорее – медленно полз по лестнице вверх. Ничего в жизни не умел, кроме как летать. И возраст молодой, думал еще послужить. И вдруг приказ – демобилизовать! Как палкой по голове. Не знал тогда, что аукнулись те несколько дней, что провел в немецком тылу, будучи сбитым, не верила партия и НКВД таким. Причем большинство как раз летчики были, специфика профессии, все полеты над оккупированной территорией. Что военному человеку собраться? Небольшой сидор с запасным бельем, бритвенными принадлежностями и сухой паек на трое суток. Куда ехать?

Эйфория от Победы уже прошла, а приказ о демобилизации сильно озаботил.

В армии государство дает тебе крышу над головой, питание, обмундирование, платит денежное довольствие. А сейчас о жилье, работе, пропитании надо заботиться самому. Помог случай. Увольнялся из полка не он один, вот однополчанин и предложил:

– Поехали со мной!

– Куда?

– В Омск. На первое время угол в родительском доме дам, работу найдешь. Все же город большой.

Это верно. Только воспоминания о Сибири у Павла были не самые лучшие. Снег, морозы, неустроенность. Правда, касалось это трассы перегона. Создавалась вся структура в спешке, да и знали все – временно. И в самом деле, АлСиб прекратил функционирование в сентябре 1945 года. Аэродромы, приводные радиостанции по трассе – остались и были переданы гражданскому воздушному флоту.

До Москвы добирались с трудом. Во-первых, войска, согласно договору с США, перебрасывались на Дальний Восток. В эшелоны воинские не сядешь, охрана и начальство бдит, а пассажирские поезда ходят редко и не по расписанию. Через сутки удалось кое-как втиснуться в переполненный вагон, а к вечеру освободилась верхняя, третья полка для багажа. Там провели вдвоем ночь. Тесно, душно, а еще опасались упасть на пол, можно и шею свернуть.

На третьи сутки добрались до столицы, голодные и усталые, толком не выспавшиеся. Однополчанин предложил:

– Давай махнем на Чкаловский аэродром, не должны же летуны своих бросить. Хоть куда-то подальше доберемся.

В самом деле помогли, уже в сумерках сели на аэродроме Куйбышева. Удачно подвернулся рейс военного Ли-2. Фактически довоенный «Дуглас», выпускавшийся по лицензии в Ташкенте. Самолет-трудяга. И в тыл к партизанам летал, и диверсантов парашютным способом в немецкий тыл забрасывал, и наше военное командование возил, и даже срочные грузы, когда случалась острая необходимость.

А уже после Куйбышева движение по железной дороге на восток не такое загруженное. Пока до Омска добрались, десять дней прошло, а с выезда из Восточной Пруссии так и две недели. Обросшие, усталые. У однополчанина только мать в живых, обрадовалась, заплакала.

У женщин слезы и в радости и в печали. Павлу выделили маленькую комнатку с железной койкой и узким шкафом, благо – окно есть. На следующий день пошли на учет становиться – первым делом в военкомат, а затем в райком партии. В райкоме и предложили:

– Не хотите в Осоавиахиме поработать?

Предложение неожиданное. Сослуживец Федор отказался, у него довоенное образование – техникум и специальность востребованная, по механообработке. А Павел согласился. Летчиком-инструктором, и переучиваться не надо. Правда, зарплата скромная. Но Павел подумал – на первых порах сгодится, тем более семьи нет. А потом осмотрится, видно будет. Привлекало, что давали комнату в общежитии недалеко от аэродрома.

Осоавиахим – общество по содействию оборонному, авиационному и химическому строительству появилось в 1927 году и активно работало в тридцатых. Готовили молодежь к обороне, обучали воинским специальностям – снайпера, моряка, летчика. Причем «воздушных» специальностей несколько. Парашютист, планерист, летчик. У кого были способности, направляли в военные летные училища. Павел сам прошел такой путь. В 1948 году Осоавиахим разделили на три общества – ДОСАРМ – общество содействия армии. ДОСАВ – авиации и ДОСФЛОТ. В 1951 году они снова объединились под аббревиатурой ДОСААФ.

С 1927 по 1941 год в Осоавиахиме разным специальностям обучилось 85 млн молодых людей. Государственный Комитет обороны 19 февраля 1944 года возложил на Осоавиахим задачу сплошного разминирования в освобожденных от оккупации районах. Стали готовить минеров. Многие из них были при разминировании убиты или покалечены, потому как немцы зачастую ставили мины на неизвлекаемость или устраивали ловушки. Но работу молодые минеры проделали огромную по объему и важную.

Первоначальное обучение летчиков в Осоавиахиме – дело нужное. Но когда Павел познакомился с самолетами, расстроился. Три изношенных У-2 и один Р-5. Оба типа летательных аппаратов морально и технически устарели, оба бипланы. Которые из авиации почти исчезли, использовались как самолеты связи. Был в войну женский бомбардировочный полк – сорок шестой, прозванный острословами «Дунькин полк», так ведь от безысходности самолеты У-2 использовали. Бомбовый груз берет маленький, радиус полета невелик, оборонительного вооружения сначала не было вообще, после во вторую кабину установили пулемет ШКАС винтовочного калибра. Против атакующего «мессера» он слаб. Немцы первое время потешались над «рус-фанер», потом остерегаться стали. У-2 тихоходен, летает ночью низко и бомбу уложить в цель может точно. В Сталинграде, когда бои шли за каждый подъезд дома, У-2 укладывали бомбы точно по наводке, в крышу указанного подъезда дома.

На У-2, переименованном после войны в ПО-2 по фамилии его конструктора Поликарпова, учлеты, как называли курсантов, летали с инструктором по 25–30 часов, затем их допускали к самостоятельным полетам, еще 20 часов. Затем следующая ступень – самолет Р-5. Он помощнее, вес больше и в начале войны применялся как разведчик и легкий бомбардировщик. К концу войны в войсках их практически не осталось, а где и были, так в эскадрильях связи.

У-2 самолет надежный, а главное – прощает неопытному летчику ошибки. Если попал на нем в штопор, брось ручку управления и педали – и самолет сам выйдет из смертельно опасной фигуры, перейдет в горизонтальный полет, только не мешай. Самолетик именовали «летающей партой». Весь из фанеры и ткани, железного только мотор и весом меньше тонны, длина разбега смешная – 70 метров, а крейсерская скорость 110 км/час.

Двигатель – допотопный, пятицилиндровая «звезда», но надежный, с хорошим моторесурсом, что для боевых самолетов редкость.

Конечно, для Павла, после двухмоторных скоростных машин, возврат к У-2 был скучным делом. Взлет, полет по кругу и посадка. Новый учлет в кабину садится – и все повторяется. Унылооднообразно, каждый день как вчерашний. Не удивительно, что летчики инструкторы долго в Осоавиахиме не задерживались.

Иногда Павел позволял себе похулиганить. Приехал раз с проверкой чиновник из руководства. Важный, в мундире на манер сталинского, под горло, но без погон. Два дня проверял бумаги, затем решил проверить Павла. Уселся в кабину, пристегнулся, дал «добро» на взлет. Чиновников Павел недолюбливал, никогда от них хорошего не видел. Ну и оторвался по полной. Все фигуры высшего пилотажа продемонстрировал, причем в тесной связке, одну за другой. Чиновник сначала притих, потом стал требовать «прекратить безобразие!». Затем его стошнило, стало худо. Павел видел, как на земле, у здания с учебными классами, стоит начальник аэроклуба, машет Павлу кулаком.

Приземлился Павел, подрулил на стоянку. Чиновнику пришлось помогать выбраться. Вид бледный, мундир в рвотных массах, да и штанишки мокрые. Потребовал везти его в гостиницу.

Может быть, и уволили бы Павла, а формально не за что. Желал чиновник проверить летные навыки и мастерство инструктора – пожалуйста! Только для начала посмотрел бы в летную книжку. Шесть типов освоенных самолетов, больше трех тысяч часов боевых вылетов, даже сбитые самолеты врага, что для летчика-бомбардировщика редкость.

Глава 8. Гражданский флот

Пришлось начальнику клуба вести чиновника на следующий день в ресторан, угощать, чтобы замять инцидент.

С демобилизацией армии стали возвращаться в гражданскую жизнь не только люди, но и техника. В гражданский воздушный флот пришли Ли-2, многие в заплатках после обстрелов. Из военной модификации самолета сделать гражданскую недолго. С фюзеляжа убрать турельную установку с пулеметом да установить кресла. А были еще и заводские грузопассажирские версии, где жесткие лавки откидывались от бортов. Такие использовались для парашютных десантов. В мирное время эти самолеты были востребованы. В отдаленные райцентры завозили почту и продукты, перевозили непритязательных пассажиров. Во время войны Гражданский воздушный флот был переподчинен ВВС Красной армии. После окончания войны ГВФ снова стал самостоятельным.

В Омск Павел попал случайно, по приглашению сослуживца. И только поработав в Осоавиахиме месяца три-четыре, понял, что поторопился. С началом войны из западных областей СССР в Омск перебазировались более 110 промышленных предприятий. Какие-то заводы обосновались в цехах недостроенных заводов. Так, на площади недостроенного авиазавода № 166 обосновались эвакуированные заводы № 81 из Тушино и 156-й из Москвы, а так же ОКБ № 26 авиаконструктора Туполева, где еще трудился С. П. Королев. В Омск из Запорожья перебазировался завод № 29 имени Баранова, выпускающий авиадвигатели М-88, а затем и АШ-82 ФН, за годы войны их выпустили 17 726 штук. Также был переведен авиаагрегатный завод, выпускавший воздушные винты, топливные насосы. Директорствовать на 166-й авиазавод был назначен знаменитый полярный летчик А. В. Ляпидевский, первый Герой Советского Союза. За годы войны завод выпустил 80 бомбардировщиков Ту-2, затем, по приказу наркомата авиапромышленности перешел на производство истребителей Як-7 и Як-9.

Кроме авиазаводов начал работать эвакуированный танковый завод (ныне Омсктрансмаш), шинный, приборостроительный, судостроительный и другие.

На авиазавод требовались заводские испытатели, задачей которых было испытывать изготовленные самолеты. Павел при учебных полетах видел новые заводские машины в воздухе – еще без номеров и звезд на фюзеляжах. Завидовал, не без того. Все же самолеты скоростные, боевые, не то что учебные У-2. Да и зарплата значительно больше. Если служа в армии, Павел денежным довольствием не сильно интересовался, к чему, если на полном гособеспечении? То сейчас, когда все надо покупать самому, денежки стал считать. Выходило скромно. Чтобы купить костюм, надо было работать два месяца, при этом ни есть, ни пить, что невозможно. Приходилось ходить в военной форме, только сняв погоны. Впрочем, почти все демобилизованные фронтовики поступали так же.

Аэродромов тогда в Омске было три. Один на левом берегу города, ГВФ. Другой на восточной окраине города, вблизи поселка Осташково, заводской авиазавода. И еще один, на удалении полутора десятков километров – Осоавиахима.

Вначале Павел жалел, что не попал на завод. А после окончания боев, уже с Японией, завод начал сворачивать производство «яков». Не нужно уже было армии столько. К тому же занималась заря реактивной авиации. После победы СССР удалось захватить немецкие готовые самолеты, и чертежи и готовые двигатели. И сейчас все ОКБ стали разрабатывать реактивные истребители и бомбардировщики. За короткое время самые современные поршневые самолеты стали морально устаревшими. Авиапромышленность и авиация стояли на пороге больших перемен, реактивной авиации, где другие скорости и возможности.

Было у Павла с самого начала своей работы ощущение, что он здесь человек временный. Интуиция его редко подводила. Однако в 1946 году в СССР массовый голод и только продовольственные карточки работающего позволили выжить. Похвалил себя за осторожность. Хотел же уволиться и искать другую работу, на том же авиазаводе.

К весне 1947 года только официально в стране числилось голодающих один миллион семьсот тысяч, умерли полтора миллиона, в основном дети. По постановлению Совета министров и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене продовольственных и продуктовых карточек» от 14 декабря 1947 года карточки отменили, а деньги меняли, причем курс был для населения невыгодный. У кого были накопления, сделались нищими. Реформу правительство обосновало тем, что в войну многие учреждения оказались в зоне оккупации, немцы ими воспользовались для вознаграждения предателей, для снабжения диверсантов. Кроме того, фальшивые деньги немцы печатали на своих фабриках для подрыва экономики воюющих стран – СССР, Великобритании.

Страна восстанавливалась из руин. Не хватало мужских рук, ресурсов, материалов для строительства.

В 1947 году отменили смертную казнь, у народа появились надежды на перемены в политике, однако уже в январе 1950 года «по многочисленным просьбам трудящихся» казнь была восстановлена. Сталину нужен был кнут для приближенных, чтобы держать в страхе.

Несколько важных для страны событий не освещались в прессе, о них знали только узкие специалисты отрасли.

Так, 8 июля 1948 года под руководством И. В. Курчатова осуществлен запуск первого отечественного ядерного реактора в Челябинске-40 (ныне Озерск).

Тридцатого сентября 1948 года состоялся первый полет вертолета МИ-1, которых вскоре было выпущено 2 680 машин.

Семнадцатого сентября 1948 года состоялся первый удачный запуск баллистической ракеты Р-1, основу которой составила немецкая V-2.

А 26 декабря 1949 года летчик О. В. Соколовский на экспериментальном реактивном истребителе ЛА-176 достиг скорости звука, впервые в Советском Союзе.

Наступала эра реактивной авиации, вертолетов и реактивных ракет. СССР лишь немного уступал по времени Западу.

О некоторых новинках авиастроения Павел знал из газет, от летчиков авиазаводов, с которыми эпизодически встречался. Захватывающие открывались перспективы отечественной авиации. Тем сильнее было разочарование при встрече со старым сослуживцем. Вместе воевали еще в минно-торпедном полку. Встретились случайно на аэродроме.

– Пашка! Черт! Ты как здесь?

– Серега! Вот уж не ожидал тебя увидеть! Я-то работаю, в Осоавиахиме инструктором.

– Не надоело? Взлет-посадка и так на дню по два десятка раз.

– На любимую мозоль наступил! Можешь предложить что-нибудь лучше?

– И предложить, и показать.

– Веди!

На краю аэродрома Павел увидел биплан.

– Ты этим похвастать хотел?

Павел был разочарован, даже рассержен. Время бипланов, да еще расчалочного типа, уже прошло. Да, сам он летает на У-2 и Р-5. Тоже бипланы, но морально и технически устарели, требуют замены. А ему под видом новинки снова биплан показывают.

– Паша, для гражданской авиации на ближайшие десять лет самый лучший самолет! – стал горячиться Сергей. – Берет по 10–12 пассажиров в зависимости от модификации, взлет и посадка на любой лужайке. Ломаться нечему – шасси не убирается, у движка воздушное охлаждение.

Воздушное, это ни радиатора, ни патрубков нет, возни с антифризом меньше, да и лишний вес.

Все же затащил в самолет его Сергей. Кабина пилота уже современная, на два места – командира воздушного судна и второго пилота. Правда, кресла пассажирские откидные, жесткие, на двенадцать персон. Модификация грузопассажирская. Двигатель в тысячу лошадей, дальность полета 990 км при крейсерской скорости в 200 км/час.

Сергей ошибался о десяти годах службы самолета. Пройдет и пятьдесят и семьдесят лет, а Ан-2 будет еще летать, модернизироваться. Очень вовремя Антонов дал нужный стране самолет. Пассажиры называли его «Кукурузник», как и У-2; а летчики и механики уважительно – «Аннушка». Работягой и долгожителем оказался биплан.

Ан-2 оказался самым большим серийным бипланом.

– Так ты согласен? – спросил Сергей.

– С чем?

– Разве я не сказал? В Якутске начал работу авиаотряд, как раз на «Аннушках» и Ли-2. Ты же вроде гонял самолеты в этих местах. Вот и предлагаю тебе перейти.

Возить пассажиров куда почетнее, ответственнее, чем учлетов. Молчит Павел, раздумывает. А Сергей дожимает:

– И зарплата наверняка больше. В Якутии северная надбавка. Ты здесь сколько получаешь.

– Тысячу.

– Вот! А я две пятьсот.

Аргумент сильный. Правда, тогда еще не было северного льготного стажа, раннего выхода на пенсию. Да и кто в молодости думает о пенсии? Это будет так не скоро! Заблуждение, время с каждым прожитым годом набирает свой бег, летит все стремительнее. И то, что не сделал сегодня, уже не сделаешь никогда. Проснулся в понедельник, а уже пятница. Только отпраздновал с приятелем девятое мая, как уже Новый год!

Неожиданно даже для самого себя Павел согласился.

– Жилье снять получится?

– Зачем снять? Общежитие есть! Тебе, как летчику, целую комнату дадут, ручаюсь.

– Мне заявление писать, две недели отрабатывать.

– Давай завершай дела. Наши летчики раз в месяц будут перегонять из Киева самолеты. Можешь с ними долететь, в Омске у нас дозаправка и отдых.

Обговорили практические вопросы и расстались. Разбередил душу бывший сослуживец, до конца дня мучился. Не поторопился ли? Может – стоило взять отпуск, три года не ходил, имел полное право. Летом самые полеты, а зимой, когда морозы за сорок, в отпуск идти не хотелось. Да в отпуске в Якутск и слетать, поглядеть, поговорить с летунами. В самом городе был, условия знает. Но тогда они перегоняли самолеты, знали – служба временная, можно потерпеть неудобства.

А сейчас уже и остепениться надо, женщин незамужних полно, глазками так и стреляют. Но поедет ли женщина в Якутск? На следующий год ему тридцать. На войне не до женитьбы было, даже не до женщин. После войны неустроенность. Жениться можно, даже кандидатка есть, Фрося – продавщица. А где жить? Если комната в общежитии на троих, а снять комнату сложно, потому как и после войны многие эвакуированные остались. Куда ехать, если дом попал в зону оккупации и разрушен, если завод здесь и перебазироваться не будет. А с приходом к власти Н. С. Хрущева по всей стране массовое жилищное строительство пошло. И в первую очередь – для сотрудников крупных предприятий.

В общем, после размышлений Павел написал заявление об увольнении. Начальник аэроклуба, как прочитал его, даже застонал.

– Без ножа режешь!

– За две недели инструктора найти можно. Тем более лето закончилось, когда самые интенсивные полеты.

Да и попробуй полетать зимой в открытой кабине У-2, когда морозы ниже тридцати, а то и за сорок. Даже в унтах и меховых перчатках ноги и руки стынут.

Все же две недели прошли, и Павел на перекладных самолетах добрался до Якутска. Сразу на аэродром – и не узнал его. Когда он служил на перегонной трассе, на аэродроме была только небольшая командно-диспетчерская вышка. А в 1945 году было построено деревянное здание аэровокзала с рестораном и гостиницей. Имелся и запасной аэродром в пос. Маган.

Павел нашел однополчанина.

– Привет! Прибыл я, как и договаривались. На постой определишь?

– Пошли сначала к Храмцову, начальнику.

Сергей завел Павла в кабинет.

– Однополчанина привел, я вам о нем говорил, товарищ полковник. Мы вместе в минно-торпедном полку летали. А до того на АлСибе он «дугласы» гонял.

– Даже так! Садись, летун, рассказывай, на каких типах самолетов летал, какой налет. Хорошо, что на «дугласах», летчики истребители нам не нужны.

Павел перечислил типы самолетов, достал из кармана летную книжку. Правда, там только записи военных лет. В Осоавиахиме записи не практиковались, там не столько летное время, как взлет-посадка.

Разговор получился долгий, на полчаса. Но Павел Храмцова устроил.

– Пишите заявление. А это талон на заселение в общежитие и талон на питание в столовой. Для начала полетаете вторым пилотом на Ли-2. КВС опытный, ознакомитесь с посадочными площадками в районах. Кстати – на лыжном шасси или поплавках опыт эксплуатации есть?

– Никак нет!

– Жаль.

Павел полагал, что будет летать в одно лицо, как привык. А его вторым пилотом. Немного досадно, вроде как недоверие. А с другой стороны, на пассажирских самолетах, да и по расписанию он не летал. То, что КВС опытный, это хорошо. КВС – это командир воздушного судна. В Якутии, с ее резко континентальным климатом, когда летом плюс сорок, а зимой минус сорок, а то и пятьдесят, свои особенности. И настоящий аэродром только в Якутске, в остальных поселках посадочные площадки, где взлетно-посадочная полоса грунтовая. Пройдет дождь, и не взлетишь. А где-то и ВПП нет. Летом на сухопутные самолеты поплавки ставили, потому что многие поселки у рек или озер стояли, а то и на берегу моря. А зимой, когда лед окрепнет, поплавки на лыжи меняют, а садиться все равно на реку.

Вся связь Якутска с большой землей только по реке Лене, авиатранспортом. Грунтовая дорога скверного качества идет только до поселка Нижний Бестях, что на правом берегу Лены. Зимой по льду автомашины грузы перевозят, летом на пароме через реку перебираются. Железной дороги в Якутске не было, а она меньше всего от капризов погоды зависит, как авиация. Или ледостава, либо ледохода, как судоходство.

В общежитии получил Павел целую комнату, но маленькую, в четырнадцать квадратов. Познакомился с соседями, все в авиаотряде работали. Кто техник, кто радист, но и два пилота были. Сразу профессиональный разговор пошел. Где летал, на чем? Когда Павел упомянул службу на АлСибе, оба пилота подняли большие пальцы.

– Так ты местные условия знаешь!

– Только по перегонной трассе.

Из Якутска самолеты летали по местным авиалиниям – в Анчу, Тикси, Чокурдах, Черский, Мирный, Ленск. Были трассы и союзного значения – в Магадан, Петропавловск-Камчатский, Красноярск, Иркутск, Улькан, даже Москву. Правда рейс в столицу выполняли один раз в неделю, для пассажиров и экипажа утомительно.

Утром познакомился с КВС. Летчик уже в возрасте под сорок пять, с пышными усами, как у Буденного, по фамилии Сурмин. Летный стаж большой, но не воевал, как позже узнал Павел.

– Получи полетные карты и узнай прогноз погоды у метеорологов.

– Есть!

– Можешь не тянуться, мы не в армии.

На Ли-2, лицензионном «Дугласе», Павел летал только пассажиром. В принципе – ничего нового. Знакомые моторы и управление, только кабина большая и мест пилотов два. По привычке едва не уселся в левое, для КВС.

На «петляковых», «туполевых», «бостонах» – пилот сидит близко к левому борту, сзади и правее штурман – бомбардир. Вовремя спохватился.

Бортмеханик моторы уже прогрел. Посадки еще не было, и Павел, как и положено, обошел самолет, осмотрел.

От аэропорта пошли пассажиры. Ли-2 пассажирский, с мягкими креслами. Самолет, в зависимости от модификации, мог брать на борт от 15 до 24 пассажиров.

Перед войной в Америке купили лицензию на три года на выпуск «Дугласов ДС-3» и полтора десятка живых машин. В СССР назвали его план ПС-84, поскольку выпускать начали на авиазаводе № 84 в Химках с 1939 года. Затем производство передали в Ташкент, где главным инженером был Б. П. Лисунов. Он внес некоторые изменения, и самолет переименовали по первым двум буквам фамилии – ЛИ. Производили его до 1953 года, и было выпущено 4 937 машин. С 1946 года Ли-2 выпускали еще на авиазаводе в Комсомольске-на-Амуре, где было построено 30 машин. Самолет имел обогреваемый салон, туалет и багажное отделение. Оснащен был двумя двигателями АШ-62ИР, бывшими М-62 в одну тысячу лошадиных сил. Тоже лицензионная копия американского «Райт-Циклон-9». Машина считалась комфортной, имела максимальную скорость в 320 км/час, дальность полета 2 560 км и максимальную высоту полета в 7 350 метров.

Бортмеханик контролировал посадку согласно билетам. Подошел командир с папкой документов.

– Готовы?

И на часы смотрит. Для Павла непривычно. На фронте взлет по команде выпускающего – флажком, ракетой, либо по готовности. А в гражданском флоте по расписанию. Мелочь, а досадно, что не учел. А сколько таких мелочей еще будет? Механик закрыл дверь салона, потом запустил один мотор, второй. Его место было посредине кабины, между пилотами и немного позади. Экипаж официально два человека – КВС и второй пилот. Но в пункте посадки техников и механиков, мотористов – нет. А двигатели осмотреть надо. Поэтому на местных линиях бортмеханики были почти во всех авиаотрядах. Рейс был в Чокурдах и почти все пассажиры – якуты. Может быть, и другие национальности были – ненцы, манси, ханты, да хоть корейцы, для Павла они все на одно лицо – скуластые, узкоглазые. Корейцы на Дальнем Востоке жили давно, Павел помнил только героя книги Дерсу Узала, хотя он может и не кореец.

Командир вырулил к началу взлетной полосы, связался по рации с вышкой КДП.

– Вышка Якутск, КВС Сурмин, рейс 443. Разрешите взлет?

– Рейс 443, разрешаю.

Командир неожиданно предложил осуществить взлет Павлу. По документам у второго пилота налет приличный, надо посмотреть, на что способен. Момент важный. Командир должен знать технику пилотирования, особенно самые сложные моменты – взлет и посадку. Мало ли как придется? Вдруг командиру плохо станет или в туалет пойдет, можно ли положиться?

Павел не ожидал, но и не волновался. Взлетал на многих типах самолетов уже сотни раз, что хитрого?

Командир демонстративно убрал руки со штурвала, ноги с педалей.

– Взлетай!

Павел бросил взгляд на приборы. Температура масла и головок цилиндров обоих двигателей в норме. Нажал на тормоза, подав педали вперед, потом обе ручки управления двигателями от себя до упора. Обороты возросли до почти максимальных, фюзеляж охватила мелкая дрожь. Отпустил тормоза. Сейчас главное – выдержать направление разбега. Обычно для этого намечается впереди ориентир. Хорошо, когда ВПП бетонная, никаких ориентиров не надо, держись посредине.

По взлетной массе, по двигателям, Ли-2 соответствует Ту-2, только у бомбардировщика фюзеляж узкий, а у бывшего «Дугласа» объемный, для удобства пассажиров. Однако он создает большое лобовое сопротивление и Ли-2 не может достичь таких же скоростей, как Ту-2. Но разбег получился мощным, так что вдавливало в спинки кресел. Толчки колес прекратились, стало быть, самолет уже в воздухе. Только руку протянул к рычагу уборки шасси, как бортмеханик уже сам выполнил уборку. Скорость сразу возросла, и Павел потянул штурвал на себя. Как привык на «бостоне» или «тушке», резковато. Резкий набор высоты, на пределе возможностей самолета. Командир покосился на Павла, но промолчал. Зато обернулся к пассажирскому салону. Дверь в пилотскую кабину открыта и, обернувшись, можно лицезреть пассажирский салон. Павел понял, что некоторую оплошность допустил, штурвал от себя подал, чтобы набор высоты плавный вышел. И тоже обернулся. Якуты сидят с каменными, бесстрастными лицами. Непонятно – не хотят показать, что испугались, или решили, что так и надо взлетать?

Павел подправил курс, набрал высоту. На ранних выпусках Ли-2 автопилотов не было. Приходилось поглядывать на приборы, штурвалом или педалями корректировать. Павел слегка расслабился, а командир на кнопку рации на штурвале жмет.

– Борт 33 395 занял эшелон.

– Борт 33 395, вас понял, эшелон заняли, – ответил диспетчер.

В военной авиации, на фронте, лишние переговоры запрещены, чтобы враг не мог запеленговать или прослушать радиообмен. Еще запрещалось называть пилотов по фамилиям или должностям, только по позывным.

– Снижаемся до тысячи метров, – скомандовал командир. – Беру управление на себя. Ты присматривайся, полоса здесь короткая, да еще грунт.

Разное покрытие полос ведет себя по-особенному. Грунтовка, когда сухая, пыльная, но сюрпризов не преподносит. Бетонка индифферентна к любой непогоде, но разбег самолета на ней самый длинный. А покрытие из перфорированных железных листов, как в Якутске, среднее между ними.

Командир подвел Ли-2 к полосе ювелирно, коснулся колесами мягко, даже толчка никто не ощутил.

– Убрать обороты! – скомандовал командир.

И бортмеханик сразу рычаги на себя. Гул моторов стих, самолет стал терять скорость, опустил хвост, коснулся дутиком земли. Небольшая пробежка, бортмеханик расконтрил стопор дутика, чтобы самолет мог развернуться.

Посадочная полоса в Чокурдахе от моря отделена поселком, идет параллельно ему. А впереди река Индигирка. Чокурдах имеет всего две тысячи жителей, центр Аллаиховского улуса Якутии. Живут юкагиры, эвенки, якуты. У всех северных народов питание с перекосом на жир и мясо, алкоголь переносят плохо. В деревянных домах проживают русские, а коренные народы в чумах, отчего поселок выглядит, как большое зимовье.

Пока сели, выгрузили грузы, почту, темнеть начало. Чокурдах – уже за полярным кругом, девять месяцев в году зима, полярная ночь. Не зря в середине пятидесятых аэродром перешел в ведение Полярного управления Гражданской авиации.

Павел и бортмеханик заботливо укрыли моторы зимними чехлами, довольно тяжелыми. Это не входит в обязанности пилота, но одному механику не справиться. Только потом отправились в избу на ночевку. Избу поставили еще в период становления АлСиба, когда выбирали посадочную запасную площадку. За избой присматривал мужчина из местных. Топил печь, убирался. На печи кипятил прокопченный чайник, здоровенный, литров на пять, медный. Не иначе с дореволюционных времен, когда такие предметы американцы выменивали на шкуры песца или моржовую кость. А еще везли на обмен патроны, ружья, бусы. Деньги северные народы не признавали, что купишь на них в тундре, где магазинов нет.

Павел проголодался. Еще бы, полет длился почти пять часов. И предпочел бы сейчас не чай, а что-нибудь посерьезнее. Вадим, как звали бортмеханика, достал из маленького чемоданчика, прозванного в народе почему-то «балетка», буханку белого хлеба, уложил в кастрюлю и поставил на край печи. А сам оделся и ушел. Вернулся с целой авоськой копченой рыбы. Запах такой пошел, что Павел едва слюной не захлебнулся.

– Павел, ты пробовал когда-нибудь такую рыбку? Чир называется.

– Даже не слышал.

– О! Говорят – ее в Москву отправляют, самому!

Фамилию Сталина не назвал, но и так понятно. Вадим достал из кастрюли, что на плите стояла, хлеб. Нарезал крупными кусками. Сразу хлебный дух пошел. Перед каждым механик поставил по блюду, положил по рыбине.

– Ужин готов, прошу.

Уговаривать никого не пришлось. Павел, как попробовал, уже удержаться не мог, пока не доел. На запивку, уже не спеша, большая кружка чая с колотым сахаром вприкуску. Еда простая, без изысков, но сытная и вкусная. Поговорили немного, больше о мировой обстановке, да и спать улеглись.

В комнате топчаны деревянные, с матрацами, а накрывались вместо одеял выделанными оленьими шкурами. Экзотика, однако!

Утром Павел с Вадимом к самолету. Из сарайчика притащили обогреватель. Печь железная, работающая на тяжелом топливе – солярке, керосине, даже отработанном масле. От печи два рукава идут, пристроили к каждому мотору. Горячий воздух идет в подкапотное пространство, греет картер и моторное масло. Если масло теплое, жидкое, то мотор запускается легко и износ минимальный. Холодные запуски любой двигатель переносит плохо, сокращают они сильно жизнь мотору. И хуже всего, если мотор сломается в воздухе. В Якутии полно сопок, даже горных хребтов. А еще тайга и реки, озера. Подобрать площадку для вынужденной посадки очень непросто. Потому к технике относились бережно, от нее жизнь зависела. Да и приземлись удачно, не факт, что помощь быстро придет. Расстояния велики, зима девять месяцев и выжить на морозе крепком еще постараться очень надо.

Очень уважал местный народ одежду меховую – овчинные полушубки, меховые шубы. И обувь под стать – унты, валенки. В пальтишке из сукна быстро замерзнешь, ледяные ветра с Арктики их продувают.

Пока моторы грели, Вадим посоветовал поговорить с местными, купить у них меховые полушубки.

– А сколько стоят?

– Будут спирт просить.

В магазинах Якутска продавался в бутылках питьевой спирт. Его уважали больше. Хочешь – так пей, а хочешь – разведи водой вдвое, ежели к водке привык. Спирт на Севера начали завозить по одной причине – на морозе водка замерзала, бутылки лопались. А спирту и минус пятьдесят не страшно. Правда, коренное население – юкагиры, эвенки, якуты и прочие стали стремительно спиваться. Неофициально продажу спирта коренным народам запретили. Но выход нашелся сразу – обмен. Меняли все, что представляло интерес – рыба, меховые изделия на жидкий товар.

Спирт поставляли 95-градусный, в бутылках 0,25; 0,5 и 1,0 литр, а также в двухсотлитровых титановых бочках для розлива на местах. Спирт в бутылках запечатывался пробкой, а поверх специальной смолой. В 1950 году пол-литровая бутылка водки стоила двадцать пять рублей, а такой же емкости со спиртом шестьдесят рублей. При зарплатах медиков 485 рублей, железнодорожников 725 рублей, связистов 530 рублей. На Северах зарплаты выше, северный стаж давал право раньше выйти на пенсию. В каких-то местностях на пять, в других – на десять лет, в зависимости еще от специальности.

– Сколько в литрах?

– Смотря что хочешь. Кухлянку – одна цена. Малица другая. Да еще из чего сделана.

Местный народ поголовно в шкурах или мехах. Не для красоты или демонстрации достатка, как у столичных модниц, а по необходимости. Мех хорошо держал тепло, не намокал. Все изделия многослойные, от двух до четырех слоев. Кухлянка – меховая куртка, одевающаяся через голову, длиной выше колена. Малица – дубленка из оленьей шкуры, имеющая меховой капюшон, длиной до колена. Паница – женская, до пят распашная шуба. Шили женщины из шкур оленей, собак, нерп. Или меха белки, лисы, зайца, песца, рыси. Кроме верхней одежды коренные народы обязательно носили меховые штаны, что мужчины, что женщины. На ногах торбаса, которые могут называться унты или маклаки. Еще меховые рукавицы кокколо. Были еще меховые шапки, но носили их, как правило, шаманы. Сами ненцы или эвенки вполне обходились капюшоном, он имел замятки в области шеи и плотно закрывал и шею и голову.

– А ты что посоветуешь?

– Я себе доху заказал, вроде кухлянки, но распашная и на пуговицах, из шкуры оленя. А шьют оленьими сухожилиями. Век сносу не будет.

– Сведи с мастером.

– Так я в Якутске делал.

– Тогда по прилету.

Холодное дыхание приближающейся зимы уже чувствовалось. Стоит промедлить, и в казенном обмундировании мерзнуть будешь. Шинелька темно-синяя рассчитана на зиму европейскую, под Москву либо Тамбов. Хорошо бы унты заказать, но Павел побаивался – хватит ли денег? До зарплаты еще месяц, он только работать начал на новом месте, а накопить в Осоавиахиме не удалось.

Пока разговаривали, обогреватели нагрели моторы, на масляном щупе из двигателя масло жидкое, стекает. Значит прогрелось. Сняли рукава печки. Пока бортмеханик обогреватель в сарай возвращал, Павел запустил моторы. Обороты немного выше холостых, чтобы моторы прогрелись. Шасси на колесных упорах, самолет не покатится самопроизвольно.

У кассы на краю аэродрома, фактически будочки, уже народ толпится. Билеты заранее не продавали, поскольку самолеты, особенно зимой, летали по фактической погоде. В метель или штормовой ветер полетов не было. Вадим уже рассказал, что можно прилететь в какой-то пункт и просидеть неделю, пока уляжется пурга. Да и потом проблемы – очистить обледенелые плоскости, оторвать лыжи от наста. Своя специфика на севере, причем раньше с такими трудностями Павел не сталкивался. Самолеты после стоянок очищали солдаты из БАО, батальона аэродромного обслуживания. А лыжного шасси «дугласы» не имели. Снег с аэродрома чистили бульдозерами или укатывали.

Так что первый вылет сразу добавил опыта. Пассажиры потянулись к самолету. С документами пришел командир. Все места заняты, можно вылетать. Бортмеханик вытащил упоры из-под колес, запер дверь. В салоне уже тепло, работал автономный обогреватель в хвосте, отопление подогревом воздуха. Бортмеханик рычагом из кабины снял стопоры основных стоек шасси.

– Готово! – доложил он.

Командир вырулил на взлетную полосу, бортмеханик застопорил дутик. Во время взлета и посадки он должен быть в зафиксированном положении.

– Взлетай, – скомандовал он Павлу.

Павел добавил обороты моторам, предварительно нажав тормоза. По тахометру обороты уже две тысячи двести.

– Взлет!

Радиообмена с вышкой не было по причине отсутствия таковой. На этот раз он взлетел плавно, буквально «блинчиком» развернулся на нужный курс. Командир кивнул одобрительно. Второй пилот учел ошибку, это хорошо, делает выводы. Командир уже на высоте в тысячу метров запросил у Якутска эшелон.

– Две тысячи триста, – ответила вышка.

– Понял, две тысячи триста.

Необходимая высота для полета называется эшелоном. Самолеты, которые даже только теоретически могут пересечься в полете, разводят по высоте на разные эшелоны. Причем высотомер показывает высоту над уровнем моря, реальная высота может быть равна, если полет над морем, а чаще значительно меньше. Например, высота Чокурдаха над уровнем моря 96 метров. При посадке, особенно в условиях ограниченной видимости, это чрезвычайно важный параметр. На высотомере есть верньер, вращая который можно выставить высоту аэродрома конкретного населенного пункта и тогда экипаж будет знать, на какой высоте он над аэродромом.

Над Якутией авиасообщение в послевоенные годы редкое. Богатые залежи углей или алмазов только разведаны и промышленной добычи нет. Вот когда она начнется – в Нерюнгри или Мирном, тогда прибавится народа, работающих постоянно или командированных.

В Якутск полет получился быстрее за счет сильного попутного ветра, почти на полчаса. Сажать самолет командир приказал Павлу. Вышел на радиопривод. Раньше не было деления на дальний и ближний. Зашел точно в створ полосы, вполовину убрал обороты мотора, медленно стал терять высоту. Конечно, старался не ударить в грязь лицом, и получилось отлично. Коснулся полосы в самом начале, почти незаметно, без толчка, только колеса о себе заявили, стали подпрыгивать на неровностях. Притер хвост на дутик и плавно на тормоза. Бортмеханик оценил:

– Могешь!

А командир показал большой палец. У Павла на душе светлее стало. Первый рейс на новом месте работы и получился удачным.

Отработал с этим экипажем месяц, обвыкся. За это время успел побывать почти на всех посадочных площадках поселков Якутского улуса – в Черном, Тикси, Бестяхе, Верхне-Янске и даже на полюсе холода – Оймяконе. Все авиалинии сугубо местные. Нравилось, каждый вылет на новую посадочную площадку. Потом задумался – почему? Многие экипажи летают по одному и тому же маршруту, скажем Якутск – Магадан или Красноярск, либо Петропавловск-Камчатский. Да, эти линии уже не местные, а региональные. Или руководство хочет ознакомить его с особенностями каждой площадки? Подтверждение своим догадкам получил через два месяца, когда его назначили приказом командиром воздушного судна. Приглядывались, оценивали, знакомили с условиями, с площадками. Летчиков с опытом не хватало. Самолет дали новый, производства завода в Комсомольске-на-Амуре, но не пассажирский, а грузопассажирский. В нем сиденья вдоль бортов, жесткие, откидные. Потому как главная задача – возить грузы. Во многие поселки только авиацией и добраться можно. В некоторые – летом на лодке, зимой – на оленях по льду. Но на оленьей упряжке много не увезешь, олень меньше лошади. На нартах каюр-погонщик и груза килограммов сто. Лошадь крупнее и на санях везет триста. Но олень еду из-под снега копытами сам добывает и кроме ягеля не ест ничего. Ни конюшня не нужна, ни запасы сена.

Бензин стоил недорого, потому самолетами рыбхозы вывозили рыбу в Якутск, а потом в крупные города. А еще меха, груз ценный, продавался за валюту за границу. Были рейсы и вовсе особые, когда с приисков вывозили намытое артелями золото. По весу немного – пятьдесят – сто килограмм, а стоимости солидной. С золотом и охрана вооруженная и кассир летели в Якутск.

Однако вылет к ним едва не обернулся бедой. Два дня подряд пурга, снега нападало сразу много, почти по колено. Технические службы с ног сбились. На самолетах надо менять колесные шасси на лыжные. В первую очередь занимались самолетами пассажирских линий, они графиковые. Пока механики хлопотали у самолетов, Павел разговорился с пилотами-старожилами, кто в Якутии не первый год. Они как раз обсуждали, как и где лучше садиться на лыжах. Один из пилотов сказал:

– Парни, проблемы две. Первая и главная – на лыжах нет тормозов. Поэтому приземляться в начале полосы и не делать размашистых движений рулями направления. Может развернуть, и поедете боком, как на машине в гололед.

Павел слушал внимательно. Кто-то из новичков сразу спросил:

– А вторая проблема?

– Как после стоянки тронуться.

– Шутите?

– При пробеге лыжи о снежный наст трутся, немного нагреваются. Зарулил ты на стоянку, движки заглушил и ушел. Под лыжами снег слегка подтаял, совсем немного. И замерз. Лыжи намертво прихватило, утром не стронешь даже на форсаже.

Молчали несколько минут, переваривая. Потом Павел спросил:

– И какой же выход?

– Берете с собой кувалду в полет, можно большую деревянную, вроде киянки плотницкой. Начинаете бить – колотить по пяткам лыжи. Главное – стронуть с места, все три.

– Хвостовую тоже?

– Обязательно.

Озадачились пилоты. Как это? Без тормозов? А если полосы не хватит? Взлетный вес восемь тонн, коли понесет, все на своем пути разрушит и сам деформируется. Тогда аппарат под списание, а летчики под суд.

Когда заняли места в самолете, Павел волновался, как при боевом вылете. Пассажиров всего четверо, поскольку лететь к Оймякону, но не в сам поселок, а на прииск. Откуда поступила заявка на спецгруз. Пассажиры подвернулись случайно. Одному, можно сказать, повезло, командирован из столицы был именно на этот прииск с проверкой. В этот год прекратили свою старательскую работу артели, на местах добычи их заменили государственные предприятия «Алдан-золото».

Механики авиапечами моторы прогрели, потом запустили. Павел получил разрешение на рулежку на ВПП. Самолет сдвинулся легко. Лыжи-то только поставили, и примерзнуть они никак не могли. Вырулил на старт, получил разрешение на вылет. Механик застопорил рычагом с тросовым приводом хвостовую лыжу. Взлет!

Моторы ревут, самолет легко разбегается, уже в воздухе. Шасси убирать нельзя, все полеты с лыжами так и торчат «ноги», создавая повышенное сопротивление, снижая скорость и пожирая бензин. Правда, при полной загрузке в 2320 килограмм его хватало на десять часов полета. Причем шасси контрились, чтобы экипаж по ошибке не убрал. Когда лыжи ломались, вариант оставался для посадки один – на брюхо. Выживали после такой посадки не все. И еще был нехороший момент. Тяговооруженность у Ли-2 невелика. В случае отказа одного двигателя при условии неполной загрузки самолет мог лететь только в горизонтальном полете. При полной нагрузке, да при встречном ветре один мотор, даже на форсаже, полет по горизонтали не обеспечивал, начинал медленно терять высоту. При торчащих лыжах ситуация усугублялась, даже при зафлюгированном винте неработающего мотора.

На настоящих «Дугласах ДС-3», где стояли американские моторы «Райт-Циклон», их мощность была выше, по 1200 л. с. у каждого мотора. Прибавка в двадцать процентов солидная. А его ухудшенная копия Ли-2 даже высоту набирал медленно. На рабочий эшелон в две тысячи метров заползал мучительные 40–45 минут. Чаще высоты рабочие были в 1500–1800 метров. Казалось бы – какая разница? Но такие высоты для полета неблагоприятны, кучевые облака, грозящие ливнем летом или снегом зимой, с обледенением, болтанкой, когда пассажиров тошнит. А еще горы, которых в Якутии хватает, их еще перемахнуть надо.

После вполне обычного взлета Павел повеселел. Не так страшен черт, как его малюют. Погода после двух суток снегопада солнечная, яркая. Видимость – «миллион на миллион», как говорили летчики. Вот черные очки зря не купил, посетовал Павел. При взгляде вниз, на землю, с некоторых ракурсов глаза слепит. Полет проходил штатно, Павел повеселел. Скоро прииск, начал снижение. На высоте тысяча метров началось обледенение, самолет стал с ленцой слушаться рулей, а с винтов срывались кусочки льда и били по фюзеляжу. Воздух влажный, поскольку рядом море и мороз. Но уже и прииск виден и посадочная площадка, девственно чистая от снега.

Садился он на нее два месяца назад, еще будучи вторым пилотом. Площадка имела особенность – короткая и широкая, почти квадратная, в длину почти впритык по пробегу, да еще имела небольшой уклон. Вовремя Павел про уклон вспомнил, сделал полукруг, зашел со стороны моря. Высота уже двести метров. Посадка – самый сложный элемент полета. Большинство катастроф происходит именно на посадке.

К земле подошел аккуратно, коснулся лыжами. По привычке подал педали вперед, хотел затормозить. А тормозов нет, как и реверса на винтах. Самолет скорость теряет, но медленно. Уже нагромождение камней впереди видно. Невысокая гряда, с полметра, но угробить машину и репутацию вполне хватит. Уже и скорость невелика, но снижается медленно. Вовремя вспомнил, что площадка широкая. Рулями направления мягко сработал, но до отказа. Самолет стал описывать дугу на снегу, прошел в двух десятках метров от камней, еще проскользил вперед и замер. Павел выдохнул, рукавом вытер пот со лба. Таких посадок у него еще не было. Ситуацию видишь, осознаешь, а сделать ничего не можешь. Ощущение скверное!

И уже когда подрулил на малом газу, на черепашьей скорости к поселку золотодобытчиков, почувствовал, как мелко дрожат пальцы.

Нервное напряжение сказалось. Экипаж нестандартную посадку оценил, осознал. Второй пилот, из молодых, войны не нюхавший по причине юного возраста, Андрей, переглянулся с бортмехаником Игорем.

– Вернемся в Якутск, за нами ужин в ресторане, командир.

– Не сопьемся?

– Ты на что намекаешь, Павел?

Бортмеханик на два года старше Павла, разговаривали на «ты».

– Зима только началась и на лыжах теперь полгода взлетать – садиться придется.

Механик открыл дверь из салона, спустил лестницу. Пассажиры поблагодарили, спустились на землю. Они так и не поняли, что были на волоске от катастрофы. Павел моторы заглушил, откинулся на сиденье. От управления прииском мужчина быстро идет, забрался в самолет.

– Командир! Если мы быстро погрузимся, может сразу и обратно?

Павел посмотрел на часы. Тяжеловато еще четыре с половиной часа лететь не отдохнув. Экипаж рассчитывал покушать в столовой прииска. Мужчина понял.

– Мы и обед организуем.

– Коли так – валяйте.

Если ночевать, завтра предстоит долгая возня с разогревом моторов, а если еще и лыжи примерзнут, так эти же четыре часа потерять придется. Мужчина убежал. Почти сразу появились две женщины, у каждой в руках по набору судков. Были такие, в три судка, в три этажа и с ручкой. Даже ложки не забыли и хлеб.

Пока экипаж дружно работал ложками, из управления подошли двое в гражданском, у каждого за спиной по брезентовому мешку, горловина перевязана и фанерная бирка с сургучной печатью. При этой парочке двое из охраны, в полувоенной форме, но без погон, при оружии на поясных ремнях. Золото – металл злой, всегда привлекает к себе злоумышленников. Но даже если силой захватят такой мешок, куда с ним потом? На лодке, по морю, далеко не уйдешь. У берега льды, зимой море неспокойное, штормит. По тундре – нужна упряжка оленей, запас провизии на самого. Ехать придется от одного зимовья до другого, иначе без тепла в чуме замерзнешь. Кроме того, с воздуха, с самолета, такая упряжка видна издалека и шансов скрыться с добычей никаких.

Едва экипаж покушал, сказал женщинам спасибо, судки и ложки забрали, а бортмеханик закрыл дверь. Сотрудники прииска вольготно расселись. Кто поопытнее из них – ближе к хвосту, там теплее всего, печка в хвосте.

Лыжи примерзнуть не успели, самолет по снегу тронулся легко. Взлетали под уклон. Он хоть и невелик, несколько градусов, но при взлете или посадке чувствуется. Тем более ветер встречный, ежели под уклон взлетать. Взлетели с коротким разбегом. Лыжи издавали своеобразный шелест, шорох, потом он внезапно пропал. Всё, уже в воздухе. Когда поднялись на тысячу метров, Павел запросил у вышки КДП эшелон. На меньшей высоте рация не брала, далеко, почти тысяча километров. Ветер дул сильный и попутный, а все равно темнота в полете застигла. Лишь бы не пурга, при которой видимости почти никакой нет. ВПП освещена, да еще и прожектор в зенит смотрит. Луч света издалека виден, как маяк.

Снизились, Павел зашел на полосу, а мандраж бьет. В принципе – полоса длинная, и даже если выскочишь за ее пределы, аварии не произойдет, свободное пространство есть. Просто первый, не самый удачный опыт приземления на лыжном шасси испугал. Зато сейчас скользили по полосе прямо, пока самолет не потерял скорость километров до тридцати, когда уже можно рулить, не опасаясь разворота непредвиденного. К аэропорту, на стоянку, зарулили черепашьим ходом, километрах на пяти. Только тогда Павел дух перевел. Люди с прииска поблагодарили и ушли в здание аэропорта, благо – рядом оно.

Второй пилот и бортмеханик стали надевать чехлы на моторы, стопорить самолет. Иной раз ветры были настолько сильные, что уносили самолеты со стоянок, если они были плохо закреплены тросами. И хорошо, если самолет при этом не повреждался. Могли и вредительство приписать. После войны снова начались политические дела, доносы. Кому, как не экипажам сверху видны лагеря для заключенных? И на Колыме они были, да во всех соседних областях. После освобождения, кто уже отсидел свой срок, «от звонка до звонка», селились в поселках. Выезд на «большую землю» им был запрещен. С работой в поселках худо. Становились «бичами». БИЧ – это бывший интеллигентный человек. Проще говоря – попрошайничали, браконьерничали, подворовывали, чтобы выжить. Кто-то бежал, опьяненный воздухом свободы. На первой же железнодорожной станции их ловили, давали новый срок. Возле лагерей, да за окраинами поселков большие кладбища, на многих могилах ни крестов, ни надписей. Если хоронили мужчин из коренных народностей, вместо креста ставили камень.

Сегодняшний полет получился в итоге долгим, по часам переработка. Следующий день дали выходным. В Якутске отдохнуть – это или в кинотеатр пойти, либо в ресторан. Павлу в ресторан не хотелось. Посетители обычно пить не умели, вели себя буйно, шумно. Особенно те, кто за сезон в артели на прииске зарабатывал хорошие деньги и, добравшись до цивилизации, начинал кутить. Если при кутеже были надежные товарищи с прииска, успевали остановить, отправиться с ним самолетом в Иркутск или Красноярск, а дальше домой. Хуже было, когда к выпивающему присоединялась компания из местных. Заказывали на всю компанию дорогую выпивку и закуску, и в итоге бывший золотодобытчик спускал все деньги. Хорошо, если оставалось на билет домой. Если нет, превращался до весны в бича, а то и вовсе опускался. Большие деньги, пусть и заработанные, не всегда приносили счастье.

Павел решил отправиться в кино. В городе тогда было два кинотеатра. Один еще довоенной постройки, деревянный «Айхал». И кирпичный, уже послевоенный «Центральный». Видел он вчера афишу. Начала демонстрироваться с понедельника музыкальная комедия «Кубанские казаки», в главной роли Марина Ладынина. В городе еще были государственный музыкальный театр и драматический театр. Но Павел завзятым театралом не был. Поехал на автобусе. В город только что пришли новые, красно-желтой расцветки ЗиС-155. Новинка, бескапотная компоновка и даже – невиданное дело – отопление. Правда, тепла от двигателя едва хватало на обдув стекол, но все равно лучше, чем в ранешних, щелевых.

Посмотрел. Впечатление сложилось двоякое. Артисты хорошо играли, но такой благополучной, сытной, веселой и беззаботной жизни Павел нигде в Союзе не видел. И потому впечатление как о красивой сказке для взрослых.

Обратно шел пешком. Проходил мимо электротехникума связи. Окна ярко освещены, видны юноши и девушки. Им всего по пятнадцать – шестнадцать, но Павел чувствовал между ними и собой огромную разницу, даже ощущал себя едва ли не пожилым. Он прошел войну, видел кровь и смерть, хоронил боевых товарищей, сам не раз бывал на волоске от смерти. На фронте взрослеют быстро, душой черствеют. Да пожалуй и не черствеют, просто душа покрывается броней. Иначе не выдержать. Уходишь в полет экипажем в четыре человека, а возвращаешься, как пели в песнях – «на одном моторе и на одном крыле». Самолет в пробоинах, а в живых ты один, потому что «мессеры» расстреляли воздушных стрелков и штурмана. Саднила душа и водка пилась как вода и не снимала горечи потерь. А еще вопросы возникали, особенно в первые годы войны. Почему у немцев самолеты лучше, их больше, подготовка летчиков на голову выше. Песни пели – «если завтра в поход, если завтра война…». В кинохронике показывали парады на Красной площади, политруки вещали, что воевать будем на чужой территории и малой кровью. Получилось как всегда. Крови было много, и победа далась тяжело, напряжением всех сил народа. Устояли, но на самом краю. Вопросы были у всех фронтовиков к власти, но спросить боялись. Репрессиями запуганы были все еще до войны. И в войну военная контрразведка не дремала, за разговоры можно было угодить в штрафбат, а то и на Колыму. Павел сам свидетелем был, как в запасном авиаполку летчик-истребитель рассказывал, как его «худой» сбил. Политрук к группке летчиков подошел неслышно, послушал пару минут, а потом на пилота обрушился с обвинениями.

– Ты что же, считаешь, что вражеская техника лучше советской? Пораженческие настроения! Отставить! Разойдись!

Вечером Павел с пилотом встретился случайно в умывалке, сказал, чтобы тот язык попридержал. Политрук донести может.

– Да он хоть раз в воздух поднимался? Языком воевать желающих много. А только ты не хуже меня знаешь, что у «мессера» и скорость выше и пушки, а у наших истребителей пулеметы.

А утром после построения летчика арестовали. Либо политрук донес, либо «сознательные граждане» из своих же.

Павел уже к общежитию подходил, как над головой пролетел Ан-2. Ну пролетел и полетел, дело обычное. Вдруг звук удара и вспышка, дым повалил. До аэродрома рукой подать. Побежал туда. Из-за угла здания повернул, а на летном поле пожар. К горящему самолету уже пожарная машина несется, люди бегут. И Павел побежал. Вдруг помощь потребуется? Хотя, видевший много раз на фронте катастрофы, понимал – выживших не будет. Пламя бушует серьезное, бензин горит. И сомнительно, что кто-то выбраться из кабины успел. Остановился в полусотне метров, рядом механик замер, стянул шапку.

– Как говорится – прилетели, мягко сели, высылайте запчастя, фюзеляж и плоскостя.

Плюнул с досады и развернулся. И пилотов жалко и самолет, совсем новехонький. А причиной было столкновение на полосе с трактором. И увернулись бы пилоты, будь это летом. А шасси стояло лыжное. Рулями сработали, самолет боком развернуло, так по полосе и понесло. Тракторист, как потом выяснилось, несущийся на него самолет увидел поздно, да гусеничный бульдозер быстро передвинуть не получится. Еще «Сталинец» трактор – довоенного выпуска. Только и успел, что выскочить из кабины и в сторону отбежать. Стоял сейчас и трясся от испуга.

Глава 9. «Аннушка»

В один из дней, когда мела пурга и полетов по причине нелетной погоды не было, Павла вызвали в штаб авиаотряда. После пустых вопросов, типа – как летается, есть ли нарекания к службам, вдруг предложили:

– Не хотите ли пересесть на Ан-2? Самолет новый, к нам в отряд их перегнали с завода три штуки.

Самолеты, что стояли в рядок на дальнем конце стоянки, крепко принайтованные, Павел видел. Самолеты с завода уже на лыжном шасси. Их сразу прозвали «Аннушками». Самолет обладал замечательной «летучестью». При сильном ветре сам приподнимался над землей и, не будь тросов, заякоренных в землю, его бы унесло далеко за пределы летного поля. Как оказалось позже, такие случаи бывали в других авиаотрядах.

Павел над предложением раздумывал. Это понижение? Все же с двухмоторного Ли-2 пересесть на биплан Ан-2 в некотором роде шаг назад. А его принялись уговаривать.

– В зарплате ничего не потеряешь!

– Почему я?

– Скажу прямо. Нам нужен парк небольших самолетов, способных сесть на площадки маленькие, сложные. С каждым годом все больше геологических партий, открываются новые прииски. Надо забрасывать туда людей, оборудование. На Ли-2 сесть невозможно. А ты пилот опытный.

В общем, уломали. Единственно – Павел выторговал забрать с собой экипаж с Ли-2. Если самолет незнакомый, да еще и экипаж непроверенный, будет сложно. Большого энтузиазма у Андрея и Игоря переход на новую технику не вызвал. И дело было в одном моторе. На Ли-2 случись остановка одного мотора, был шанс долететь если не до Якутска, то до посадочной площадки. Не угробить самолет и разбиться самим. В гражданской авиации парашютов нет.

Игорь самолет обошел, крутанул винт, хмыкнул.

– Если выйдет из строя в полете, Минводами не обойдется.

В Минводах располагался авиаремзавод № 410, где делали капитальный ремонт самолетам Ли-2 и Ан-2. Риск такой был. Хотя у биплана аэродинамическое качество было высоким, гарантировать бесперебойную работу давно известного мотора АШ-62 ИР невозможно. Мотор этот и на Ту-2 стоял и на Ли-2, механикам и пилотам знаком хорошо. Серийное производство его началось в Киеве в 1949 году. В пассажирском варианте брал десять пассажиров. Был еще вариант грузопассажирский, где вдоль бортов откидные сиденья на двенадцать человек. С таких самолетов производили выброску парашютистов при обучении. Именно грузопассажирскую модификацию получил Павел, что гарантировало вылеты не по расписанию. Грузоподъемность биплан имел полторы тонны, масса пустого самолета была 3 690 кг, бензина в баки входило 1 240 литров, что хватало на 990 км полета с крейсерской скоростью 180 км/час, а максимальная достигала трехсот. Потолок достигал 4 200 метров, но на таких высотах никто не летал. Рабочие высоты 1 500–1 800 метров. Зато посадочные площадки могли быть короткими. Длина разбега на взлете 285 метров, пробега при посадке 225 метров. Для отдаленных предприятий, вроде приисков – сущая находка.

Взлетал и садился самолет очень легко, как и вел себя в полете. Некоторые машины, вроде Ил-4, были строги, требовали постоянного контроля, потому как центровка была задняя. Летчики все время руки на штурвале держат. Немного облегчали ситуацию триммеры.

Ан-2 летел сам, даже напоминал повадками У-2. Бипланная система давала о себе знать.

Первый вылет с грузом случился в поселок Зырянка. Там вышел из строя дизель-генератор. Для поселка это свет, возможность послушать радио, для прииска и метеостанции это необходимость выйти в эфир по рации. Несколько часов рации могут работать на аккумуляторах, но как только они сядут, быть беде. В условиях полярной ночи без света даже невозможно оказать медицинскую помощь в местной больнице.

«Аннушка» должна была доставить в поселок запасные части, обратно в Якутск взять нескольких пациентов для обследования.

Запчасти загрузили под контролем бортмеханика. Железяки тяжелые, могут нарушить центровку. А еще должны быть закреплены, чтобы не сместились случайно в полете при эволюциях. На самолете еще летел сопровождающий, специалист по дизель-генераторным установкам.

У дежурного метеоролога Павел взял прогноз погоды. Вполне лётная и пурги или сильного ветра не прогнозировалось. Взлетели. Маршрут известный, Павел туда летал уже не раз. Сразу легли на курс. Лететь далеко и на посадочной площадке должны были дозаправиться бензином из бочек на обратный путь. Та еще работенка, качать ручным насосом. Лучше любой физзарядки бодрит.

Чем дальше летели, тем меньше нравилась погода. Поднялся ветер, началась болтанка. Легкий Ан-2 то проваливался в воздушную яму, то взмывал в высоту сразу метров на пятьдесят. Хуже всего, что пошел снег. Сначала редкие снежинки, а потом все сильнее. Андрей спросил:

– Может, повернем назад?

– Горючего уже не хватит. Надо пробиваться.

Через полчаса, судя по расчетам, впереди и снизу должна показаться Зырянка. Стоял поселок на слиянии рек Колыма и Ясачная. Считался крупным, жителей было больше трех тысяч. Но это официально учтенных. Поскольку были еще заключенные лагерей «Дальстроя». Они порт строили на реке Колыме, добывали уголь. Золото намывали на приисках люди вольнонаемные.

Павел, как и весь экипаж, уже знали, что не все населенные пункты отмечены на карте. Были поселки брошенные, поскольку прекратилась добыча полезных ископаемых на предприятиях. Или, после завершения работы, сворачивала свою деятельность геологоразведочная экспедиция. Либо закрывались лагеря для заключенных, при которых были поселки для обслуживающего персонала – охраны, начальства, медиков и прочего люда. О таких поселках не говорилось в сводках новостей, как будто их не существовало. А были их на Колыме, да и в Якутии – многие десятки, а то и сотни.

Много таких поселков – Бриндакит, Аманашинксий, Бурустах, Отрадный, Похвалынко, Ожогино, Власово, да разве все перечесть? Снегом полузасыпаны, полуразвалены, стоят призраками.

Снизились, судя по высотомеру до двухсот метров. На такой высоте ветер не так метет, хоть что-то видно. Внизу ни намека на жилье, ни огонька. Ну, почему огней нет понятно, дизель-генератор приказал долго жить. Но свечи или керосиновые лампы в домах должны быть, хоть какие-то проблески света.

Павел включил посадочные фары. Видимость не улучшилась. В тумане или снегопаде впереди сияет облако, отраженное от снежинок или капель воды. Выключил фары. Андрей сказал:

– Вроде слева дерево мелькнуло.

Павел и сам заметил, но утверждать бы не взялся. Но дерево дает хоть какой-то ориентир, показывает – где земля. Павел развернулся, начал снижаться. Вот оно – дерево. Павел убрал обороты мотору, стал снижаться – и вдруг сильный толчок лыжи о снежное покрытие. Слава богу, выдержало шасси. Не кувыркнулись, а проехали на лыжах и остановились. Мотор работал на холостых оборотах, а Павел выбрался из самолета. Утонул в свежем снегу почти до колена. Но рыхлый снег их и спас. Дерево оказалось низкорослым, кривым, едва Павлу до плеч. Поэтому с высотой он ошибся. Дерево в средних широтах десять – пятнадцать метров, а это чахлое – метр высотой. Но главное – самолет цел, люди живы. Надо ждать, пока кончится снегопад, тогда сориентироваться и взлететь. Поселок где-то рядом. А что погода резко изменилась, так это уже не удивительно. На северах она переменчива, на дню может меняться два-три раза, как настроение взбалмошной барышни.

То, что смогли приземлиться, не повредив самолет – уже удача. Только вставал вопрос – что делать? Пурга могла длиться и день, и два, и неделю. В самолете долго не выжить, он даст укрытие от снега, но не от мороза. Какое-то время можно обогреваться автономной печкой, но бензина в баках уже немного, он вскоре закончится. Идти? Куда? Где они, Павел знал приблизительно. Если идти пешком, стоит промахнуться в снегопаде самую малость и пройдешь мимо поселка в тундру, где верная смерть от холода. Он, как командир воздушного судна, отвечает за экипаж и пассажиров. И Павел впервые растерялся. Все варианты, что он успел перебрать в голове, имели изъяны. Чу! Показалось? Он снял шапку. Нет, вдали, едва слышные, прозвучали два выстрела. Павел забрался в самолет, достал ракетницу и патроны. Открыв стекло кабины, выстрелил вверх красной ракетой. Выждав несколько минут, выпустил еще одну, как и первую, в направлении выстрелов. И услышал ответные два выстрела. Или стойбище оленеводов недалеко, или какой-то прииск. Вполне вероятно, что сигнал подают не им, а другому. Но все равно есть люди и можно узнать, где они находятся.

Идти вызвались второй пилот и бортмеханик. В хвостовом отсеке, небольшом, треугольной формы, где обычно хранится чехол мотора и прочее добро бортмеханика, нашли длинную веревку. Связали ею обоих. Если один провалится в яму, расщелину, незамерзший ручей, другой сможет его вытащить.

Павел отдал Андрею ракетницу и три оставшихся патрона.

– Идете на звук выстрелов. Если не услышите, по своим следам назад. Андрей старший.

Двое из экипажа ушли. Сделали несколько шагов и исчезли в снежной круговерти. В фюзеляже остались Павел и сопровождающий груз специалист, которого звали Фрол Бабакин. Оба устроились в кабине, из нее обзор лучше. Хотя какой обзор, если в десяти шагах уже не видно ничего. Павел переживал за парней. Вдруг заблудятся? От поселка до другого могут быть сотни километров. Правильно ли он сделал, послав людей на поиски? Да особого выбора не было. Прошли обусловленные полчаса, потом еще полчаса. Сигнал бы им подать, а нечем, единственная ракетница у парней. Все же включил посадочные фары. Лучи их довольно мощные, но сейчас смотрят почти в зенит. За стеклами кабины два световых пятна, снежная круговерть. Долго держать фары включенными нельзя, если сядет аккумулятор, потом не запустить двигатель. Павел стал фары выключать, через пять минут включать. Вскоре по обшивке фюзеляжа постучали. Павел вскочил с сиденья, побежал в конец салона, открыл дверь. Было нехорошее предчувствие. Вернулись бы парни, сами открыли дверь. Открыл, перед ним трое мужчин, одеты добротно, на ногах короткие и широкие лыжи. Такие применяют местные охотники. Снизу лыжи подшиты лосиной кожей, взятой из подбрюшья. Называлась камусом. Вперед лыжи едут хорошо, скользят по любому снегу – рыхлому, влажному, снежному насту. А назад не едут, ворсинки не дают. Поэтому на гору на них можно взбираться не елочкой, как на обычных беговых лыжах, а напрямую. У двоих за плечами охотничьи двустволки. Вот почему выстрелы звучали по два.

– Моих парней не встречали? Они на звук выстрелов пошли.

– Встретили у самого поселка.

– Как называется? – вырвалось у Павла.

– Зырянка.

Вздох облегчения. Почти долетели, рядом приземлились.

– Один из наших – ваших ребят в вахтовку повел. Вы не беспокойтесь, с ними все хорошо. Очень удачно вы с фарами придумали, на них шли, как на маяк. Сейчас по нашим следам вездеход гусеничный пойдет, груз надо забрать. А как метель уляжется, так самолет ваш к посадочной площадке перетащим.

Действительно, через четверть часа послышался рев мотора. Павел снова фары включил. К самолету подъехал гусеничный тягач. Запасные части из самолета дружными усилиями перетащили в кузов. Павел закрыл дверь самолета на ключ. Люди уселись в крытый брезентом кузов, и тягач отправился в поселок. Ехал по своей же колее, этим избегая разных сюрпризов. В поселке первым делом к зданию, где стояли дизель-генераторы. Первым делом – ремонт. Без электроэнергии поселок в критическом состоянии. А Павел направился в вахтовку, такой вагон на санях, приспособленный для перетаскивания трактором или тягачом. В вахтовке узкая прихожая, где сушится верхняя одежда. Направо и налево двери в жилые комнаты. В каких-то вахтовках отопление буржуйками, топили углем. А где были электролинии, обогрев был электрическими печами. С таких бытовок начинался почти любой поселок или прииск.

Сначала тракторами или на судах, на баржах, если прииск планировался на реке, доставлялись такие вагончики – десяток, другой. Потом рубился или завозился лес, возводились деревянные бараки. Затем прибывали рабочие, и прииск начинал трудовую жизнь. В деревянных зданиях были бани, магазины, медпункт. В такой избе, да при хорошей каменной или кирпичной печи в любой мороз тепло, сухо. В некоторых местах такие бытовки назывались балками, с ударением на втором слоге.

Парни уже обосновались. Сняли верхнюю одежду, сидели у буржуйки, на которой стоял закопченный медный чайник. Павел вошел, отряхнул от снега шапку и кухлянку, снял их. Горячий чай сейчас в самый раз, да с кусковым колотым сахаром вприкуску, да с баранками. Где парни раздобыли баранки – вопрос.

Командира сразу усадили, вручили большую железную кружку. Она напоминала ленд-лиз. Поставлялись американцами такие, шли на комплектацию в армию. Чай крепко заварен, духовитый. Не спеша выпил.

– Что с самолетом делать будем?

– Как пурга уляжется, отбуксируем осторожно на посадочную площадку. Заправим горючкой, движок отогреем печкой. Зато взлетим без приключений, – ответил бортмеханик.

Собственно, у Павла был такой же план. Но сначала хотелось выслушать мнение других.

– Принимается. А теперь спать. Что-то я устал сегодня.

В вахтовке двухъярусные нары на четверых. Павлу, как старшему, досталось нижнее место.

Проснулся, как привык, через восемь часов. Парни еще спят, похрапывают. За окном нечто серое, не день, не ночь. Зато снег идти перестал.

– Подъем! Оправиться и принять пищу! – по-армейски скомандовал Павел. – «Аннушка» заждалась.

Уголь в буржуйке еще тлел. Подкинули еще угля из ведра, вскипятили чай. Позавтракали рыбными консервами и галетами, чайком запили. Горячий обед в поселковой столовой будет в два часа дня.

Администрация поселка выделила тягач. Часа два медленно буксировали Ан-2. Бортмеханик на тягаче был, чтобы отдавать команды водителю. При буксировке на лыжном шасси тягачу тормозить резко нельзя, иначе самолет догонит, ударит в корму. Ежели погнет винт, ждать можно долго, если погода подведет. Все же отбуксировали на площадку. Потом ручным насосом по очереди качали из железных бочек бензин. Доставляли таким образом авиатопливо на все посадочные площадки – баржами, тягачами на санях-волокушах. Если не сделать запас на площадке, обратный вылет невозможен. Расстояния от Якутска до многих поселков на пределе дальности полета самолетов Ан-2 и Ли-2.

После физической работы согрелись, даже вспотели. Прикатили автономную печь, запустили, рукав с горячим воздухом к мотору спереди подвели. А сами в столовую. Летчиков кормили за счет прииска, как и сотрудников. Пища сытная, но на всех посадочных площадках однообразная. Не хватает картошки, к которой русский человек привык, это второй хлеб. Овощи редко свежие – огурцы, морковь. А помидоры – консервированные к праздникам. Мясо – тушенка из консервов или свежее – оленина. Вот рыбы в изобилии. Летом свежая, копченая, слабосоленая из бочек деревянных. И чир, и лосось, и нерка, и кижуч. Можно сказать – деликатесы, но это в городах, а в Якутии в порядке вещей. Как карп или щука в средней полосе России, где-нибудь под Тамбовом или Горьким.

Перед обедом руки мыли тщательно, с мылом. Не потому, что грязные, а бензином сильно пахли. Для Ли-2 и Ан-2 применялся автобензин Б-70, для того времени вполне качественный, считался высокооктановым. С началом производства лицензионных моторов «Райт-Циклон» стали по импортной технологии выпускать и бензин, но в малых количествах. Вроде всем бензин хорош, в отличие от других зеленого цвета, но въедливый. На кожу рук попадет, не скоро выветрится.

Сразу после обеда мотор запускать. За час работы автономного предпускового подогревателя, как он официально именуется, мотор прогрелся. Кнопка на запуск, пронзительный вой стартера, первые редкие вспышки, выхлопы сизого дыма из выхлопной трубы по правому борту. А потом схватил сразу мощно, всеми цилиндрами, наполнил фюзеляж гулом и вибрациями.

У небольшого сарайчика, на шесте рядом с ним – «колбаса», как называют полосатый чулок ветроуказателя, уже люди толпятся, человек восемь. Те, кому в Якутск по делам надо. Ежели на собаках или оленях ехать, не одна неделя уйдет. Только на еду собакам не один мешок рыбы уйдет. Лайки ездовые питаются только ей, как олени ягелем.

Экипаж занял места, Павел дал газу, за хвостом самолета снежная пыль столбом, а «Аннушка» ни с места. Второй пилот и бортмеханик похватали кувалды и вон из аппарата. Надо лыжи оторвать от снежного наста. Один удар за другим. Через несколько минут обе лыжи основного шасси сорваны, за хвостовую лыжу принялись. Очень неудобно, приходится наносить удары из позы в три погибели, мешает оперение. Всё, получилось. Павел прибавил обороты, самолет стронулся с места. Развернулся, второй пилот занял место в кабине, бортмеханик у двери, проверяет билеты. За последним пассажиром втягивает лестницу, закрывает дверь, проходит в кабину. Дверь в пассажирский отсек не закрыта. Не было тогда угонов. Да и угнал бы кто-то из беглых заключенных, куда лететь? До Аляски топлива не хватит, до Китая или Кореи тоже, да и режимы там дружественные, угонщиков сразу выдадут.

Павел на приборы посмотрел. Температура и давление масла в норме, сразу ручку управления двигателем вперед до отказа. На колесном шасси ноги на тормозах, а на лыжном не получится, самолет сразу двигаться начинает, хотя мотор не набрал еще максимальные две тысячи оборотов в минуту. Провожающих, как в больших аэропортах, нет. Промелькнул слева барак и «Аннушка» уже оторвалась от земли. Набрали двести метров высоты, разворот и самолет ложится на курс к Якутску. Высоту набирали, впереди горные хребты. Вроде и невысокие. Но врезаться можно запросто, особенно если видимость неважная и турбулентность. Кидает самолет воздушным потоком вниз на сотню метров, пассажиры говорят – воздушная яма, и встреча с заснеженными вершинами неизбежна. Поэтому хотелось иметь запас по высоте метров пятьсот.

Несколько горных хребтов идут по территории Якутии. Есть горы совсем низкие, как Молотова, фактически ровное плато высотой восемьдесят метров. В противовес горы Победа в 3003 метра, на северо-востоке от поселка Усть-Нера, высшая точка хребта Черского и она же высшая точка Якутии. Немного ниже – 2959 метров Муус-Хайя, или Ледяная гора, что на юго-запад от Оймякона. Так что Якутия – не только тундра, но и горы. И лучше бы на одномоторном самолете над горами не летать.

После вчерашней пурги внизу сплошная белизна, на земле почти никаких ориентиров не видно, да и определиться с высотой визуально нельзя, одна надежда на приборы. Наводку, корректировку, дают радиополукомпасы, работающие от радиомаяков. Ныне такие способы наведения ушли в архивное прошлое, навигация спутниковая, что для кораблей, что для самолетов. Она значительно более точная.

После пурги в атмосфере тихо, нет ветра, нет болтанки. Долетели спокойно, приземлились. А командир авиаотряда к себе требует. Мол – пиши объяснительную по поводу вынужденной посадки. Ведь знает, что садились по неблагоприятным погодным условиям. Это с Зырянки постарались. Им сообщили по рации, что борт с запасными частями вылетел. Через несколько часов они услышали звук мотора самолета в снежной круговерти, а потом он пропал. Обеспокоились – не повернул ли пилот куда-нибудь на запасной аэродром? Отбили радио. А самолет уже сидел на вынужденной недалеко от поселка.

Вынужденная посадка – это брак в работе. Техника не подвела, метеоролог дал неверный прогноз или пилот оплошал? Виновного надо сыскать и наказать, дабы другим неповадно было, а еще срезать премию, у кого она была.

Командир вздохнул.

– А мы планировали представить тебя на классность.

Павел засмеялся. По квалификационным испытаниям пилотам присваивали классы от первого до четвертого. Потом четвертый класс убрали, осталось три. Летчик высшего, первого класса должен был осуществлять взлет и посадку при нижней границе облачности восемьсот метров и видимости шестьсот метров. Павел такие трудные посадки имел по нескольку в месяц, а вынужденную посадку провел при видимости метров сто – двести, а нижнюю границу никто определить бы не смог, сплошная снежная пелена. К тому же под ним не аэродром был, где посадочная полоса подготовлена, есть ближний и дальний привод, где ВПП бетонная и подвохов в виде камней или деревьев ждать не приходится. Сказал лишь в свое оправдание:

– За такую посадку свечку в церкви ставить надо, хоть я и неверующий. Видимость максимум сто метров и пурга. Сел вообще не на площадку. В Зырянке света не было, ни одного огонька не видно.

Черт с ней, с классностью, хотя обидно. За каждый класс доплаты к зарплате, но начинаются они с четвертого, самого низкого. И при условии, что налет в месяц не меньше 90 часов. Обычно после выпуска из одного из авиаучилищ Гражданского воздушного флота, коих четыре – Ульяновское, Бугурусланское, Краснокутское и Сасовское, молодой пилот начинал вторым на Ан-2, года через три становился командиром этого самолета. Затем следующая ступень – Ли-2. Немного позже, с появлением Ил-12 или Ил-14 уже на них. С этих самолетов на Ан-24, первые турбовинтовые.

Доплат жаль. Хоть есть классность, хоть нет, а рисковать приходится одинаково, и налет у него приличный, за месяц по сто пятьдесят часов, переработки. Они тоже оплачиваются, но выматывают.

Командир авиаотряда сам пилот, понимал нелепость обвинений в вынужденной посадке. Пилот сохранил самолет, людей, груз. Причем груз доставил, генераторы быстро отремонтировали. Но отреагировать положено.

– Ладно, напишем – проведена работа. А вообще, с такими навыками тебе в Полярной авиации работать надо. Свободен.

Полярная авиация была создана еще до войны. Ее летчики обслуживали местности за Полярным кругом, в высоких широтах. Применительно к Якутии – Тикси, Нюрба. Ледовая разведка для проводки судов по Северному морскому пути, заброска метеорологов, геологов на побережье северных морей, высадка зимовщиков на дрейфующие льды. Летали пилоты Полярной авиации на Ан-2 и Ли-2, самолетах – мало приспособленных для работы в таких жестких условиях. Павел отдавал должное умению и смелости летчиков-полярников, но сам переходить в их когорту не хотел. Приключений и морозов хватало и здесь. В Якутске хоть кинотеатр есть, все же культурный очаг. А у полярников ледяное безмолвие. Сколько самолетов и экипажей погибло и пропало без вести в северных широтах – не счесть.

Да еще интерес в Якутске появился. Случайно познакомился с девушкой. Оказалось – врач, после института направлена на работу. Никто после вуза работу себе не выбирал. Куда государство в лице министерства направило, туда выпускник ехать обязан и три года отдать. За эти три года столько событий могло произойти! Женился, на работе начался карьерный рост, да не чиновный. Из инженера начальником участка стал и перспектива есть. А еще и служебное жилье получил. И как после этого уезжать? Так и комплектовало государство специалистами отдаленные местности. Все богатство земли обычно в труднодоступных местах – Якутии, Колыме, Чукотке. Там и золото, и алмазы, и газ, и нефть. Только взять эти ценности очень трудозатратно и тяжело.

В общем, вынужденная посадка обошлась без последствий. Прошло два месяца, может – немного больше. Утром по радио объявили о тяжелой болезни товарища Сталина, нарушение мозгового кровообращения. В газетах заключение лечащих врачей – сплошь светила отечественной медицины.

Многих тогда это сообщение потрясло, лица хмурые. Павел, как и другие фронтовики, к Сталину относился без пиетета. Газеты в сорок пятом вещали, что он выиграл войну. А Павел считал – народ напряжением всех сил и большой кровью. Если Сталин гений, почему проспал подготовку немцев к войне? Почему армия оказалась не готова? Мало того что не отмобилизована, так еще все склады и запасы недалеко от границы и попали под первоначальный удар. И в дальнейшем все стратегические операции спланированы Генштабом, Шапошниковым, а претворены в жизнь командармами. Да и мог ли Сталин с незаконченным семинарским образованием давать ценные советы генералам и маршалам, имевшим фронтовой опыт? Сталин и летать боялся и на фронт не выезжал, хотя была картина одного художника – «И. В. Сталин на фронте». Кто из фронтовиков дошел до Германии, кому повезло дожить, своими глазами видели жизнь простых немцев, могли сравнить и с жизнью в СССР. И сравнение было не в пользу коммунистического режима. Да еще после войны власть к бывшим фронтовикам отнеслась жестоко. Перестали доплачивать за ордена и медали, хоть выплаты скромные были, однако позволяли выжить. Обиженные фронтовики давали свои награды играть малолетним сыновьям. А еще, чтобы не портить вид городских улиц, из Москвы и городов союзного подчинения выселили силами милиции безногих инвалидов. Нечего кататься на деревянных тележках, вместо колес которых стояли подшипники. Подшипники гремели, стучали об асфальт деревяшками, которыми инвалиды отталкивались. А еще попрошайничали, поскольку пенсии по инвалидности мизерные.

Почти все фронтовики свое отношение к усатому грузину скрывали, иначе можно было угодить в лагерь. Не доверяли даже женам, было много случаев, когда они доносили на мужей. Считалось – проявили бдительность, выявили скрытого врага.

И Павел молчал. А в шесть утра шестого марта Левитан трагическим голосом объявил о смерти от тяжелой болезни руководителя партии, друга и учителя всех народов товарища Сталина. Скорбь накрыла страну. Кто-то печалился и плакал, другие едва сдерживались, чтобы не явить радость. Появилась надежда на перемены к лучшему. Была война, и всем было тяжело – на фронте и в тылу. Жили надеждой – одолеют врага, станут жить легче. Победили, а лучше жить не стали. И голодно было и вещи купить, даже первой необходимости, вроде обуви по сезону – проблема. Германия, лежавшая в развалинах, уже восстановилась, благодаря плану Маршалла. И получалось – победитель жил хуже побежденного.

По радио транслировали, как народ прощается с телом вождя, потом в кинотеатрах показывали кинохронику. И только много позже Павел узнал, как много людей погибло в давке у Колонного зала, где выставили гроб, на Манежной площади.

В Якутске политических заключенных полно, кому выезд на большую землю запрещен. Они смерти Сталина откровенно радовались. Нет, они не ходили с плакатами, не собирались группами, но на их лицах расплывались счастливые улыбки. Они надеялись на перемены в стране, на лучшую жизнь. И действительно, после смерти вождя, а потом расстреле Берии, этого палача, пошли политические послабления, особенно после восшествия на пост генсека КПСС Н. С. Хрущева. Культ личности осудили, многих реабилитировали. И потянулись толпы бывших зеков на железную дорогу, домой, к родным, которых не видели по десять – пятнадцать лет. И не знали, что родные, как члены семьи изменника родины тоже осуждены и сосланы в лагеря Казахстана. Не всем суждено встретиться, а квартиры их давно изъяты вместе с мебелью и ныне проживают в них партийные и советские чиновники, а то и те, кто донес.

Лето на севере короткое. После суровой зимы сразу бурное таяние снега и льда, половодья по рекам. В этот период все почти населенные пункты отрезаны от соседних поселков и Якутска. Посадочные площадки превратились в грязевые поля. Механики переобували самолеты. Снимались лыжи, ставились колеса. Но не всем. На половине Ан-2 лыжи менялись на поплавки. Рек и озер в Якутии, на Колыме, на Чукотке с избытком, есть возможность приводниться. А подобрать рядом с поселком ровную площадку проблема. К тому же грунт зачастую каменистый, его и бульдозером разровнять невозможно. И самолет Павла тоже на поплавки поставили. Павел сразу к старым пилотам, узнать особенности взлета и посадки на поплавки. В инструкции написано коротко и сухо, без деталей. Как правило, в деталях кроется дьявол.

– Паша, несколько моментов. Во-первых, акватория, на которую будешь садиться, должна быть не короче восьмисот метров. При взлете закрылки ставишь на двадцать градусов. И главное – как только поплавки оторвутся от воды, самолет в кабрирование пойдет. Сразу штурвал от себя и держи горизонтальный полет, пока не наберешь скорость девяносто километров. Только тогда начинаешь набирать высоту. Иначе потеряешь скорость и шлепнешься на воду. И не думай, что она мягкая. Приложишься так, что на запчасти «Аннушку» разложишь.

Коротко и доходчиво. Кстати, кабрирование – это когда самолет задирает нос при наборе высоты. Судя по инструкции, были и другие моменты. Самолет положено было закреплять на водной стоянке или на донный якорь или канатами за причал. И взлет только против ветра, потому как при устойчивом ветре самолет на поплавках самопроизвольно разворачивается носом на ветер. Для Павла странно. Самолет один, но на трех кардинально разных шасси ведет себя на взлете и посадке по-разному совершенно. На поплавках и лыжах тормозов нет, и развороты на снегу и воде плавненько делать надо, на малой скорости. Очень приспособленный к разным условиям эксплуатации получился биплан. Чтобы создать такой, нужен поистине гениальный и провидческий ум. Прообраз Ли-2, американский «Дуглас С-47», он же ПС-84, таких возможностей не имел. Если лыжи еще ставили, но убрать шасси было невозможно, то поплавковых шасси Павел на Ли-2 припомнить не мог. И функции «Аннушка» выполняла разные – доставка грузов, пассажиров, десантирование парашютистов, опыление полей ядохимикатами или удобрениями в сельском хозяйстве, даже санитарные. Настоящий труженик, надежный и неприхотливый, который оказался еще и долгожителем, его эксплуатировали еще в 2020 году и выпускали в Польше, Китае и других странах. А еще с успехом использовался в гражданских авиаучилищах при обучении курсантов.

Как только сошло с Лены половодье, самолеты перевезли в гидропорт. Когда сходит лед, бурные воды несут не только мусор, но и крупные упавшие в реку деревья, полузатонувшие лодки, бревна разбитых плотов. Стоит такому дереву пробить тонкий алюминий поплавка, как самолет пойдет под воду. Поднять-то его потом можно, но фактически все придется менять – электропроводку, приборы, двигатель.

Первый вылет на Усть-Маю, поселок в верховьях реки Алдан. В этих местах река уже судоходная. Многие реки Якутии текут с юга на север, впадают или в море Лаптевых или Восточносибирское море. Реки крупные – Оленек, Лена, Индигирка, Алдан, Колыма. У каждой реки множество притоков. Но не все притоки судоходны из-за перекатов, подводных камней.

Вылет с грузом и почтой, пассажиров в первый рейс не брали. Это уже осторожничал Павел, настоял в диспетчерской. Надо ознакомиться с акваторией, сесть на воду.

А для начала взлететь. Самолет к полету готов, груз в кабине. Дал газ, рули направления воздушные и водные на поплавках в положении прямо. Штурвал только придерживал. Набрав скорость, самолет сам стал отрываться от воды, Павлу не пришлось тянуть на себя штурвал. Уже ожидаемо капот стал задираться вверх, и Павел двинул штурвал вперед. «Аннушка» набирала скорость медленнее, чем с колесным шасси. Все же аэродинамическое сопротивление возросло. Непривычно, что внизу не земля, а вода. И при разбеге был слышен плеск.

Только набрали триста метров, как второй пилот рукой показывает.

– Новый самолет! Вроде Як-12!

И в самом деле. Еще при жизни Сталина по его указанию был спроектирован и начал выпускаться с 1946 года самолет на замену У-2. Небольшой высокоподкосный моноплан. Кроме пилота мог брать трех пассажиров или 355 кг груза. Кабина, в отличие от У-2, закрытая, имелась радиостанция, длина разбега всего 120 метров. Явно сказывалось влияние немецкого самолета для связи и особых поручений «Шторьх»[1]. В воздухе мог находиться до четырех часов, преодолев 810 км. Чаще всего использовался как почтовый или санитарный. Почту тогда возили из Москвы самолетом до Якутска, потом в центры улусов. Газета «Правда» доходила при хорошей погоде за три дня, при непогоде неделю и более.

Поперек курса «Аннушки» в самом деле летел Як-12. Павел смотрел с любопытством. Читал в газетах, но воочию видел впервые. С одной стороны, для маленьких поселков в самый раз, посадочные площадки нужны небольшие. С другой стороны, при сильном ветре и непогоде на таком лететь трудно, а приземлиться – удачный случай.

Полет проходил нормально. Единственно – когда Павел поглядывал за борт, видел поплавок, непривычно. Часа через два долетели до Усть-Мая, снизились. А по реке, как раз у поселка, небольшой буксир тащит баржу. Пришлось заложить круг, потом второй, пока буксир не освободит акваторию, и не улягутся волны. При волне в семьдесят сантиметров посадка и взлет с воды запрещены. По-морскому это волнение в три балла. Только с высоты определить не всегда возможно, хоть опыт полетов над морем у Павла был. Силу ветра и высоту волны определяли по шкале Бофорта, английского адмирала, который придумал ее в 1806 году. По этой шкале градация от 0 до 12 баллов. А в принятой в 1963 году Всемирной метеорологической организации – 10 баллов. Например, «0» – это гладкая поверхность воды и отсутствие ветра, а «3» балла – высокие волны от 0,5 до 0,75 метра, волны с барашками, ветер умеренный. Максимально возможные «9» баллов только на море бывают, ибо высота волн до 10 метров, суда скрываются за волнами из вида, волнение исключительное, ветер срывает с волн водяную пыль.

Кроме высоты волн, надо визуально определить длину акватории. Хоть глазомер не подводил Павла никогда, тем не менее сделал на ровном газу проход над рекой, а второй пилот включил секундомер. Потом нехитрая формула и ответ – 960 метров. Хватит с лихвой. Разворот, снижение, плавное касание поплавками воды. Брызги, вода шлепает по фюзеляжу снизу. Со сбросом оборотов мотору скорость теряется быстро, поплавки дают большее сопротивление, чем лыжи. На малом газу подрулили к деревянному причалу. На левый поплавок выбрался бортмеханик, бросил дежурному на причале швартовый пеньковый канат, потом еще одна фиксация за хвостовое кольцо.

Павел заглушил мотор. Первый полет в варианте гидросамолета, первая посадка. Это самый серьезный, рискованный элемент полета. Сотрудники гидропорта выгрузили груз, расписались в получении. А уже у деревянной будки на берегу появились желающие улететь в Якутск. Точного расписания до поры, до времени не было, во многом по погодным условиям. Зимой штормовой ветер и пурга бывают неделями. А потом попробуй еще отогреть двигатель и запустить его при минус сорок – пятьдесят, когда пальцы примерзают к железу.

И все равно авиация, особенно на малоразмерных самолетах, типа Як-12 или Ан-2, была востребована. На Ли-2 уже не везде можно приземлиться. Буквально через несколько лет появятся самолеты с турбореактивными двигателями, но для них нужны взлетно-посадочные полосы с твердым покрытием, ибо моторы чувствительны к пыли. На Ан-2 есть противопылевой фильтр, включаемый при взлете или посадке на грунтовые полосы.

По времени – еще вполне можно успеть приземлиться в Якутске до темного времени. Пока пассажиры покупали билеты, экипаж успел перекусить в столовой. Конечно, для пассажиров условия спартанские. В гидропорту ни навеса, ни здания для укрытия от дождя или ветра. Гидропорт работает всего три месяца в году, в остальное время уже лед на реках стоит. Зато можно на самолетах с поплавковыми шасси садиться там, где на колесном невозможно, как и на лыжном, нет ровного участка земли. Авиация сильно экономит время. Где на собачьей или оленьей упряжке ехать неделю, на самолете час полета. Да и стоимость в те годы была невелика – несколько десятков рублей. Золотодобытчики на приисках или охотники из коренных народов получали приличные деньги. Была организация – «Союзпушнина», где скупали шкурки песца, горностая, ласки, куницы. Шкурки большей частью шли на продажу за границу на твердую валюту. Охотникам свободно продавали нарезное оружие – винтовки и карабины, и не только малокалиберные.

Павел посмотрел на часы. Надо поторапливаться, если в Якутске хотят приземлиться по светлому времени. Бортмеханик открыл капоты, проверил уровень масла, осмотрел мотор. Пассажиры заторопились. Второй пилот проверял билеты, женщинам помогал сесть в самолет. Неудобно, с деревянного причала на поплавок, с него по лестнице в кабину. Перепад высот и одни ступеньки, причем «Аннушка» покачивается на волнах от проходящих катеров и моторных лодок. Уселись все, вещи посредине салона, иных мест для багажа нет, вроде полок под сиденьями.

Запустили мотор, довольно быстро он прогрелся. Павел отдал бортмеханику команду, тот отцепил швартовы. Тормозов нет, самолет медленно начал двигаться вдоль причала. Павел вырулил подальше от уреза воды, развернулся в начале акватории. Места для разгона и взлета с избытком. Закрылки на двадцать градусов, полный газ. Самолет начал набирать скорость.

Двадцать, сорок, шестьдесят километров. Встали на поплавках на редан, на каждом поплавке посредине его днища есть уступ. При достижении определенной скорости, когда вода становится как бы плотнее, самолет или судно приподнимается, сопротивление воды падает, скорость растет. Многие военные корабли оснащаются реданами на днище, особенно быстроходные – торпедные, артиллерийские.

С секунды на секунду должен произойти отрыв поплавков от воды и вдруг удар в левый поплавок, довольно чувствительный. Но самолет уже оторвался от воды. Павел поклясться мог, что никаких препятствий на воде не было – бесхозных лодок, деревьев. Бортмеханик тут же сказал:

– Топляк, больше нечему быть.

Топляки – это притопленные бревна. Упустили во время сплава или плот развалился. Бревно какое-то время плывет, может застревать в прибрежных зарослях и напитываться водой, начинает погружаться. На поверхности его не видно, но оно до поры до времени неглубоко дрейфует по течению. И горе тому судну, которое будет подниматься в верховья реки, против течения. Встречные скорости получаются достаточно велики, вес такого бревна может достигать нескольких тонн, особенно у лиственницы, дуба. И бьет такое бревно в скулу корабля, как боевой таран древней галеры.

Полет проходил нормально. Теперь главной заботой была посадка. Если топляк проделал в поплавке дыру – быть беде. На скорости при посадке вода заполнит поплавок почти мгновенно, самолет накренится и затонет. Причем крен будет на левый борт, где дверь. Эвакуироваться пассажирам и экипажу не будет возможности.

Павел, как представил себе картину, сразу вспотел. Похоже, такие же мысли крутились в голове второго пилота и бортмеханика. Первым подал голос Андрей:

– Держать на приводнении элеронами с правым креном, скользить сколько можно на правом поплавке.

Павел возразил:

– Удержать с креном можно до пятидесяти километров, что потом?

Бортмеханик высказался:

– Держать с креном, садиться на правый поплавок, как Андрей говорит. И садиться с таким расчетом, чтобы выскочить на берег. Подломаемся, не без этого. Поплавки, стойки, винт – под списание. Но аппарат больших повреждений не получит, а главное – все люди живы будут.

Тепло, даже горячо. И предложением можно воспользоваться. Надо еще диспетчеру доложить, пусть приготовит моторную лодку, а лучше две, людей спасать, если не все пойдет по задуманному. Доложил диспетчеру Якутского аэродрома о столкновении с топляком на взлете и возможном повреждении левого поплавка.

– Понял! – голосом командира авиаотряда ответила рация. Видимо, он был в диспетчерской и услышал радиообмен по громкой связи. – Всё сделаем. В конце пробега попробуй выброситься на берег.

Поплавки под весом самолета уходят в воду почти на сорок сантиметров, да еще водные рули. Жесткого удара о землю не будет. Сначала поплавки на мелководье будут по грязи и илу скользить, тормозить. А потом… Один господь знает, что будет потом. В Якутском авиаотряде случаев подобных пока не было. И даже реверсивный винт пока в помощь не будет. Нужен расчет, очень точный, а еще чуточку везения и удачи.

За мыслями, вариантами время пролетело быстро. Хорошо, что не задержались в Усть-Мае на полчаса-час. В темноте садиться на один поплавок, да затем еще и на берег выбрасываться, вовсе смертельный номер.

Через полчаса показался Якутск, река Лена. Снизились до двухсот метров, прошли над акваторией. На деревянном причале несколько человек в темно-синей летной униформе «Аэрофлота». Двое смотрят в бинокли, пытаются определить повреждения. Павел снизился до пятидесяти метров над водой, сбросил скорость до семидесяти, левым бортом пролетел рядом с причалом. Портативных раций, чтобы связаться самолетом, в гражданской авиации не было. Появятся попозже, с появлением Ан-24 и прочих турбореактивных самолетов.

Павел сделал еще заход, смотрел на начальство. Командир показывает кулак с большим пальцем вниз, наподобие римских императоров. Стало быть, дыру визуально наблюдают. Павел вздохнул. Был бы верующий – перекрестился. На фронте тайком молились все, даже коммунисты. И крестики в карманах носили, и маленькие иконы-складни.

Еще разворот, скорость минимальная, на которой «Аннушка» в воздухе держаться может – пятьдесят километров в час. Механизацию крыла – предкрылки, закрылки – не трогал. Элеронами создал крен вправо, небольшой, градусов десять.

Приводнился на правый поплавок, скорость стала резко падать. Рулями плавный вираж влево заложил и на берег направил самолет. Непривычно и страшно. Вот скорость упала, левый поплавок коснулся воды. Самолет сначала выровнялся в горизонт, потом влево крениться стал. Это поплавок набирал воду. Потом толчок днищем поплавков о грунт, резкое замедление. Сразу перекрыл подачу топлива бензокраном, мгновенно зажигание выключил. Винт еще крутился, но рев мотора смолк. «Аннушка» на поплавках проехала по земле метров десять и замерла. Тишина полная. Павел в окно посмотрел. Поплавок на месте, как и подкос.

А пассажиры уже требуют отпереть дверь. Бортмеханик дверь открыл, лестницу выставил, сам первым выбрался, женщинам руку подал, помогая спуститься. У мужчин принимал багаж. Игорь всех спрашивал – как себя чувствуют? Раненых или травмированных не оказалось, повезло всем.

Павел и Андрей отошли к начальству, доложили.

– Пойдем, посмотрим.

Подошли к «Аннушке». На самом носу левого поплавка солидная, с голову человека, вмятина и один край разорван. Разрыв в сантиметр шириной и ладонь длиной.

– Удачно отделался, Игнатов. Поплавок отремонтировать – день. Отдыхай.

В душе облегчение. Самолет почти цел, пассажиры без единой царапины и посадка на глазах у начальства. Зато опыт бесценный. Случись подобное еще раз, будут знать, как действовать.

Хотелось спать, сказывалось нервное напряжение. Доплелся до своей комнаты в общежитии и на койку. Думал – несколько минут прошло, а в двери стучат. Открыл, а в коридоре посыльный.

– Игнатов, тебя в кадры вызывают.

– А сколько времени?

– Десять часов.

– Вечера?

– Ты что, пьян? Утра!

Павел оделся, привел себя в порядок, направился в отдел кадров. Хорошо бы позавтракать, в желудке пустота, сосет.

Войдя, поздоровался.

– Вот он! Игнатов, ты когда в отпуске был?

Павел начал вспоминать.

– Да как устроился в отряд, не ходил.

– Хочешь, чтобы нас наказали?

– Ни в коем случае.

– Тогда пиши заявление, прямо с сегодняшнего дня…

– С завтрашнего, у меня сегодня выходной.

– Тогда с завтрашнего. Причем с припиской – прошу компенсировать неиспользованные отпуска денежным выражением.

Эка заковыристо! Но написал. Подписали сразу, а деньги получил через час, увесистую пачку. Такую сумму сразу в руках не держал. Да еще бонус, про который не знал. Сотрудники «Аэрофлота», кто работал в отдаленных областях, имели право лететь в отпуск бесплатно, а на второго члена семьи – за половину цены.

Павел сразу вспомнил о Дарье. Часто видеться не удавалось. За предыдущий месяц налетал сто сорок часов, это много. Да и от общежития до города семь километров, автобус ходит только к определенному рейсу, по расписанию. Да и все вылеты днем, так безопаснее. Позже, когда в отряде появятся Ан-24 и Ту-104, самолеты взлетать и садиться будут круглосуточно, ибо сами перелеты на турбовинтовых и реактивных самолетах станут дальними – Иркутск, Хабаровск, Магадан, Владивосток.

Сел на автобус и в город, в поликлинику. Пациенты, ожидающие своей очереди в коридоре, попытались его остановить.

– Мне только спросить, – соврал Павел.

Хорошо, что на приеме был мужчина, а то бы пришлось дать задний ход. Дарья сделала удивленные глаза, но промолчала. Выписала пациенту рецепт и попрощалась.

– Что-то случилось?

Павел пришел к ней на работу впервые, обычно встречались у кинотеатра или у входа в парк.

– Мне отпуск дали, аж шестьдесят дней.

– Везет некоторым.

– Приглашаю присоединиться. Проезд и проживание за мой счет.

– Даже не знаю. Если отпустят.

– Тогда иди, попробуй заявление подписать.

– После приема, через час.

– Я подожду.

Павел походил по коридорам, посидел. Как всегда, пациенты обсуждали между собой болезни. Павел, кроме ранений не лежавший в больницах, удивлялся. Как можно о болячках говорить часами? Что в этом интересного?

Дарья закончила прием, отправилась с листом бумаги к главному врачу. Ага, заявление понесла, догадался Павел. Вернулась через четверть часа, но довольная.

– Подписал! Я уже в отдел кадров занесла. Отпуск с завтрашнего дня, отпускные тоже.

– Отлично! Давай посидим в ресторане, обсудим, где отдыхать будем.

– Так у тебя еще планов нет?

Дарья переоделась, зашли в ресторан, заняли столик в углу. Павел заказал закуски, вина. Решали долго. Склонялись к поездке в теплые края – Сочи или Крым. Холодов и экзотики хватало и в Якутии. Хотелось тепла, солнца, моря и фруктов. Когда о море заговорили, Дарья поскучнела.

– У меня купальника нет.

В Якутске купальников в магазинах Павел не видел ни разу. Да и какие купальники, если вода в реках за лето не успевает толком прогреться?

– Там купим. Вещей брать с собой минимум. Вот паспорт взять не забудь.

Договорились встретиться завтра в аэропорту. На том и расстались.

Утром Павел сложил скромные пожитки в портфель, который приобрел недавно. Коричневый, из натуральной кожи, давно хотел такой. От общежития до аэропорта рукой подать. Успел в диспетчерскую наведаться. Рейс, которым он хотел улететь до Красноярска, должен был вылететь в двенадцать – пятнадцать.

Павел в кассе по своему требованию приобрел два билета. Требование – это такой одноразовый документ, воинский или от другого ведомства на право проезда. Деньги за проезд платит не гражданин, а ведомство.

Поглядывал на часы, вышел на привокзальную площадь. А Дарьи все нет. Уже механики прогрели моторы Ил-12. Появился такой самолет, очень похожий на Ли-2, только с носовой стойкой шасси. Экипаж имел четыре человека. Два двигателя АШ-82ФН, каждый по 1850 л. с. могли разогнать его до максимальных 407 км/час. Салон, в зависимости от компоновки, мог вмещать от 18 до 27 пассажиров. Дальность полета была больше, чем у Ли-2, аж 1150 километров.

Уже и пассажиры потянулись к самолету на посадку, а Дарьи все нет. Павел нервничать начал. То ли раздумала, то ли не рассчитала время. Подъехал рейсовый автобус, вышло сразу много людей, среди них и Дарья. Павел схватил ее за руку и бегом к самолету. На летное поле пускали свободно. Посадка уже заканчивалась, и бортмеханик поглядывал на часы, собираясь подняться в салон. Трап откатить должны были аэродромные службы. Носовое шасси, фюзеляж параллельно земле, дверь в хвосте от земли высоко, в салон уже не втащишь, как на Ли-2 или Ан-2. Успели. Добежали, взлетели по трапу в салон. Отпуск начался!

Глава 10

Командир «Ильюшина»

Как говорят в Одессе – две большие разницы между крейсерской и максимальной скоростью. Сели только к вечеру. В пути самолет, несмотря на солидный вес в семнадцать с лишним тонн, швыряло вниз и вверх. Часть пассажиров тошнило, стюардесса подавала им бумажные пакеты. В Иркутске ночевка в гостинице. Поскольку официально Павел и Дарья не зарегистрированы, их поселили в разные комнаты, инструкции на этот счет были жесткие. И на каждом этаже были дежурные, приглядывали за порядком. Поели в ресторане и спать. А утром снова в аэропорт. До Сочи пришлось лететь с тремя пересадками трое суток, что довольно утомительно. Но, по сравнению с поездом, просто стремглав. При заходе на посадку Павел, как пилот, оценил сложность захода на полосу – со стороны моря. Если потребуется уйти на второй круг, то впереди горы. Ежели дотянул на одном моторе, когда второй «сдох», шансов немного.

Спустились по трапу, а в Сочи тепло, солнце и светит и греет.

Дарья заявила:

– На море хочу посмотреть.

– Сначала в гостиницу устроиться. Что в море интересного? Вода и вода.

Насмотрелся Павел на море, будучи летчиком торпедоносца. Не самые лучшие воспоминания.

– Я моря не видела никогда. Ну давай сходим.

Уступил. Благо – поклажа у каждого невелика. Прошли к морю. Дарья от избытка чувств завизжала, бросила чемоданчик на гальку, опустила пальцы в воду, омыла лицо.

– А вода и вправду соленая!

И такое удивление на лице, свойственное натурам непосредственным.

В гостиницах мест не оказалось, все номера заняты или забронированы. В санатории или дома отдыха соваться смысла нет. Удалось снять комнату в частном секторе, в двух кварталах от моря. Весь день прошел в поисках, устали. Едва заняв комнату, улеглись спать. Утром, по совету хозяйки, на местный базар. А там шашлык, хинкали, прочие диковинные для северян блюда. Наелись и на берег. Народу полно, все отдыхающие, поскольку белолицы и белокожи. Среди них сразу видны местные, загорелые. Каждый делом занят. Павел предложил Дарье:

– Давай сфотографируемся?

Фотографов полно, аппараты их большие, деревянные, на треногах стоят. Павел удивлен. Такие аппараты снимают на стеклянные пластины. Да еще пятнадцать лет назад в ходу появились пленочные, причем фотографии получались высокого качества. Сфотографировались вместе. За фотографиями попросили подойти завтра к вечеру. Нашли место посвободнее, расположились. Загорать вполне можно, по ощущениям градусов двадцать пять. А попробовал Павел руку в море опустить – холодно, хорошо если градусов двенадцать – тринадцать. Он не морж и купание в такой воде удовольствия не доставит.

Сосед по пляжу посоветовал:

– Вижу – только приехали?

– Именно.

– Тогда лучше в первый день долго не загорать, иначе сгорите, весь отдых насмарку пойдет.

Жаль уходить, тело овевает ласковым ветерком, тепло. А еще безмятежно, никаких забот.

Через час с пляжа ушли. Дарья захотела пройтись по магазинам. На пляже увидела купальники на женщинах, цветастые солнцезащитные зонтики. В одном из павильонов нашли такие, производства Китая, шелковые, каркас бамбуковый. Легкие, красочные. Павел купил. В другом павильоне на набережной пляжные принадлежности – купальники, соломенные шляпы. Черные очки. Хоть Павлу делать нечего, но утомила Дарья. Женщины должны все перемерять, перещупать. За это время он разговорился с другим мужчиной, из местных. Тот ему о знаковых местах Сочи рассказал. Павел загорелся. Надо посетить. Но следующей остановкой стал магазин «Культтовары», вернее – очередь в него. Поинтересовался – что дают? Оказалось – фотоаппараты. Возьму, решил Павел. Отстоял почти час и купил фотоаппарат ФЭД, расшифровывалась аббревиатура, как Феликс Эдмундович Дзержинский. Фактически был копией немецкой «Лейки-2». Видел он такие у советских фронтовых фотокорреспондентов. Выпускались в СССР с 1934 по 1955 год. Еще производились аппараты «Зоркий», почти аналог ФЭДа, позже пошли «Киев». Сразу и пленку купил, а на квартире, под одеялом, зарядил фотоаппарат.

Пленка боялась засветки, все делалось на ощупь. А проявлялась при красном фонаре, в бачках с проявителем и закрепителем, потом фотобумага сушилась на веревочке, на прищепках. Фотографии черно-белые, цветные пошли значительно позже, возни с ними было много, потому занимались ими профессионалы в фотоателье.

Зато следующим днем всю пленку в тридцать шесть кадров и отщелкал. На всех – Дарья. То на набережной, то в Дендрарии, то на пляже в кокетливой позе. И в морском порту побывали, поглазели на огромные пароходы.

Надо сказать, в СССР «дикий» отдых не поощрялся. Места в санатории, пансионаты, дома отдыха раскупались профсоюзами за год-два. И официально попасть можно было передовикам производства, да и то в одиночку, а не семьей.

«Дикарей» выручали местные, сдающие койки или комнаты. Властями не поощрялось, но милиция за мзду закрывала глаза. Отдыхающие, хоть организованные, хоть «дикие», давали городу рабочие места и привозили деньги. Солидных производств, которые пополняли бы городской бюджет, не было. Все же у руководителей хватало ума не портить экологию, хотя и слова такого не знали. Мест для отдыха в СССР было не много – побережье Черного моря и Кавказ. Для огромной, большей частью холодной страны – очень мало.

За время отдыха побывали в Хосте, Мацесте, Абхазии. Совершили морскую прогулку на теплоходике, попробовали еду для себя необычную, вроде бешбармака или чебуреков или жареного кота, рыбы такой черноморской, как и барабульки.

Через три недели загорели почти до шоколадного оттенка. А еще надоело, многие места посетили, вроде Сухумского обезьянника, а на пляже лежать прискучило.

– А давай махнем в столицу? – предложил вечером Павел. – Ты когда-нибудь была в Москве?

– Нет. А у тебя денег хватит?

Павел выложил деньги на стол, посчитали. На долгое пребывание не хватит, но на неделю вполне. Утром купили билеты на поезд, успели искупаться и уже в полдень с вокзала в Адлере отправились на поезде.

Павел взял билеты в купе. Самолетом не получалось. В требовании на обратную дорогу значилось Сочи – Якутск. Можно было лететь обратно и с промежуточного пункта, но Москва в стороне.

Давненько Павел на поезде не ездил. Под мерный перестук колес спалось великолепно. После войны уже девять лет прошло, а в окно все еще последствия видны. То разрушенные здания, то искореженные фермы моста. Все железо с мест боев уже на переплавку ушло.

По приезду в Москву остановились в нерешительности на привокзальной площади. Вдруг какой-то мужчина в шляпе и шевиотовом костюме хлопнул Павла по плечу.

– Игнатов? Ты?

– Я, – признался Павел.

Присмотрелся к мужчине. Вроде знакомое лицо, точно встречались, но давно.

– Ну вот, запамятовал. А минно-торпедный полк помнишь?

– Сумбатов! – сразу вспомнил Павел.

Немудрено. Тогда Сумбатов был стройным старшим лейтенантом, начфином полка.

– Узнал старого сослуживца! Ты как здесь?

– В отпуске, решили столицу посмотреть.

– А жить есть где?

– Мы только с поезда, еще не определились.

– Тогда ко мне. Семья на даче, я приезжаю в город только на работу. Посидим, вспомним былое.

– Идет.

– Познакомь с дамой. Экая красавица.

– Дарья, врач по специальности.

– О! По нынешним временам ценно!

Павел понял, что Дарью приняли за законную жену, разубеждать не стал.

– Так что мы стоим? Едем!

Сумбатов подвел их к серого цвета «Победе». Оказалось – не личная, а персональная, с водителем. Ого, видимо, солидную должность сослуживец занимал. Ехали недолго. Павел и Дарья смотрели в окна. Интересно было на дома, на людей посмотреть. Здания высокие, мимо одной из высоток проехали, так Павел даже не успел этажи посчитать. Никогда раньше не приходилось видеть такие многоэтажки. Подумалось – прокатился бы на лифте. Подъехали к дому из желтого камня в шесть этажей, выбрались из машины. Сумбатов водителю сказал:

– Завтра в девять.

В подъезде консьержка, поприветствовала сослуживца.

– Это со мной, – сказал Сумбатов.

Зашли в кабину лифта, поехали на пятый этаж. Быстро, бесшумно, понравилось.

Павел спохватился:

– В магазин надо было заехать.

– У меня все есть, – понял его беспокойство сослуживец.

– Неудобно как-то на постой с пустыми руками.

Сумбатов засмеялся. Квартира трехкомнатная, большая, до потолков метра три с половиной, если не больше. Сумбатов, явно гордясь, провел по комнатам. Мебель темная, из дуба.

– А ты где работаешь? – поинтересовался Павел.

– В Госплане, начальником отдела.

Высоко Федор взлетел. А был бы пилотом, не смог. Одно слово – финансист.

Черед еще раз удивиться пришел, когда Федор стал доставать из холодильника «ЗиЛ» разные деликатесы. Ни Павел, ни Дарья ранее холодильников не видели. Да в Якутии он и не нужен, зима девять месяцев, а летом продукты городские жители в погребах хранят, где вечная мерзлота.

Федор и колбасу копченую на стол, консервы редкие – мясо краба, шпроты. Дарья нарезать и сервировать стол стала, Федор бутылку молдавского коньяка из шкафчика выудил, по рюмкам разлил.

– За встречу!

Выпили, закусили. Вкусно.

– Рассказывай, Игнатов, как ты и где?

– В Якутии, в «Аэрофлоте», на Ан-2 летаю.

– Я уж думал, ты пилот-инструктор, а то и командир отряда. Ты же боевой летчик!

– Чиновная работа не для меня.

– Партия сказала – надо, наше дело исполнять.

Выпили еще. Федор показал фотографии семьи. Жена, двое детей. Снимки на Красной площади, на даче, в Евпатории.

– Что посмотреть в Москве хочешь?

– Красную площадь, ВДНХ.

– Тогда в десять будь у подъезда, подъедет мой водитель, отвезет.

– Не стоит беспокоиться, мы на метро, тоже интересно посмотреть. Говорят – красиво.

– Это да. Вот тебе ключи, пользуйся. Я три дня на даче буду, со своими.

Разговоры до вечера шли, вспоминали однополчан – кто, где, кем? А Дарья с балкона разглядывала Москву.

Утром, после совместного завтрака с Федором хозяин уехал, а Павел с Дарьей вышли в город. Поразило метро. Мрамор, эскалаторы, поезда ходят часто. Павел в схеме метрополитена разобрался быстро, доехали до ВДНХ. Территория выставки огромная. Увлеклись так, что осматривали до вечера. К тому же на территории можно поесть – рестораны, кафе.

На Красную площадь поехали следующим днем. Павел новую пленку в фотоаппарат зарядил. За вчерашний день всю кассету израсходовал.

Центр Москвы и сердце Родины – Кремль и Красная площадь. Дарья в ГУМ его затащила, как же без этого, подругам потом будет что рассказать. У отдела с меховыми изделиями постояли, цены заоблачные. В Якутии шуба из песца втрое – вчетверо дешевле, но для шубы песец непрактичен. Зато Дарья миновала ювелирный отдел, Павел ее сам за руку остановил.

– Погоди. Давай посмотрим.

Какой-то подарок сделать девушке надо. Увидел кулон, в виде парусного кораблика. Работа тонкая. Спросил – нравится ли?

– «Алые паруса» Грина напоминают.

И кулон купил и золотую цепочку, не будешь ведь кулон дома хранить. Дарья сразу же и надела. Первые золотые вещицы, зарплата у медиков более чем скромная. Случайно разговор Павел подслушал. Оказывается, с приходом к власти Хрущева можно было посетить Кремль и его музеи.

Отстояли очередь в кассу, осмотрели Царь-колокол и Царь-пушку, фото на память с разных ракурсов сделали. И в Оружейную палату. Жаль, что экскурсия быстро прошла и на выход. Да здесь можно день бродить и все не осмотришь. А рядом еще и алмазная сокровищница. Но следующим днем попали в Исторический музей. И так целую неделю, пока не приехал Федор. Павел поделился впечатлениями.

Посидели, выпили немного армянского коньяка. Неплохо, но Павел предпочел бы водки. Федор сказал:

– Могу составить протекцию на подмосковный аэродром, в Быково или Внуково. В саму Москву не получится, извини.

– Можно подумать, посоветоваться?

– Недолго, до завтрашнего вечера.

– Мы днем собираемся уехать.

– А билеты купили?

– Еще нет.

– Зря, вы до какой станции ехать хотите?

– До Иркутска или Красноярска, от них на самолете до Якутска почти одинаково лететь.

Павел, как и Дарья, с удовольствием еще бы на неделю в столице остались, интересных мест здесь много, память на всю жизнь будет.

Но деньги подходили к концу, осталось только на билеты. Благо – самолетом по требованию, платить не надо. Москва съела деньги быстро.

Федор снял трубку телефона, набрал номер.

– Василий Петрович, Сумбатов приветствует. Мне бы два билета на завтра до Иркутска или Красноярска, купе. Да, понял. В какую кассу подойти? Назовется Игнатовым. Спасибо!

Сумбатов положил трубку.

– За час до отправления подойдете к пятой кассе Ярославского вокзала, назовете фамилию.

– Спасибо.

– Ну, мы еще утром увидимся.

Федор уехал.

– Что скажешь насчет Подмосковья? – сразу спросил Павел.

– Даже не знаю. Мы ведь еще не женаты.

– А в чем проблема? Приедем в Якутск и распишемся. Если торжество делать, гостей созывать, так погодить немного придется, деньги на исходе.

– И мне после института отрабатывать еще целый год надо, раньше не отпустят.

– Тогда отказываемся?

– Не торопись. Тебе сюда хочется?

– Думаю, в Подмосковье на «Аннушках» только сельхозавиация летает. В ходу Ил-12, на каком мы из Якутска летели. Хочется на больших самолетах полетать. Из столичных аэропортов по всему Союзу летают, перспектива есть.

В общем, после обсуждения и споров пришли к решению – возвращаться в Якутск, подкопить деньжат, жениться официально и попробовать перебраться в ближнее Подмосковье, если Сумбатов не откажется помочь. Самим будет затруднительно. В Москве прописка иногородним только по специальным разрешениям, особо ценным специалистам. Павел к таким не относился. Да и все аэродромы за городской чертой. Аэродром самый старый, на Ходынке, после войны остался для испытаний новых самолетов. А все пассажирские рейсы перевели с Ходынки в Быково. Был еще Остафьево, к югу от столицы, применялся как ведомственный НКВД. Тушино использовался для проведения авиапарадов и выставок новой авиатехники, затем на нем базировался центральный аэроклуб имени В. Чкалова, без пассажирских или грузовых перевозок. Еще в пределах города был заводской аэродром в Филях и рядом гидроаэродром. На Химкинском водохранилище был гидроаэродром Захарково. Здесь же базировалась Полярная авиация. А еще были большие аэродромы, но уже далеко от городской черты – Внуково, Шереметьево. Позже появились Домодедово, Жуковский, на военном Чкаловском стали принимать гражданские рейсы.

Утром появился Сумбатов, поздоровался, спросил:

– Что надумали?

– Согласны, но через год, если предложение будет действительно.

– Не обещаю, но постараюсь. Пирог нужно есть, пока он горячий. Сейчас идет набор экипажей во Внуково и Быково. Ладно, хозяин – барин. Могу подвезти до вокзала.

Решили ехать. Все равно ключи от квартиры возвращать надо, не сидеть же потом в подъезде.

На площади трех вокзалов людская толчея. Павел пробился к кассе, купил забронированные билеты. Час пришлось посидеть на лавочке в зале ожидания, потом подали на посадку поезд. Странное чувство было. Город с многовековой историей, есть знаковые места, которые стоило посетить. Но к людям равнодушный, наверное, из-за многолюдья. В Якутии люди проще, сколько видит глаз – просторы. А в Москве – каменные коробки, небо видно, если только смотришь в зенит.

Не успели отъехать, пассажиры принялись снедь доставать. Павел с Дарьей провизией не запаслись, пришлось идти в вагон-ресторан.

Уже на подъезде к Красноярску, через неделю после выезда из столицы, Павел подумал, что поторопился. Надо было ехать поездом до Ростова, оттуда самолетом по требованию. Получилось бы быстрее и дешевле. Но сделанного не вернешь. Сошли в Иркутске и на аэродром. Тут уже знакомые есть, помогли сесть на ближайший самолет до Якутска. Город для Павла не родной и проработал там всего шесть лет, а ощущение – как домой вернулся. Уговорились встретиться с Дарьей на следующий день. Первым делом, забросив тощий портфель в свою комнату, отправился в баню. Десять суток в дороге, еще то испытание. Пару часов в бане провел точно. Из мыльного отделения в парную, потом обратно. И так, пока не почувствовал, что кожа задышала, как будто заново родился. Может – в Москве бани и получше есть, те же Сандуновские, но не довелось их посетить. Посидел в предбаннике, остыл. Вернувшись в общежитие, встретил сослуживца.

– Приехал? Про тебя командир отряда спрашивал.

Павел на часы посмотрел. Поздно уже. Завтра с утра в парикмахерскую, потом к начальству. Стоит сразу обговорить выход на работу. Отдохнул, а денег осталось – кот наплакал. В отпуске деньги просто улетают из портмоне. Зарабатываются тяжело, долго, а покидают моментально.

Командир встретил крепким рукопожатием.

– Видно, что отдыхал! Загорел, как негр.

– Так и пахал как негр на плантации.

– Какие-то у тебя ассоциации нехорошие с американскими империалистами. Ладно, о деле. Пришла разнарядка отправить четырех опытных летчиков на переучивание на Ил-12. Поедешь?

– Поеду.

Павел старался не показывать своей радости. Похоже – удача сама шла к нему в руки.

– Без половины отпуска останешься, – предупредил командир.

– Не пожалею, все равно деньги на исходе.

– Неужто все отпускные потратил? Ты же без семьи, без детей! Или что серьезное купил? Скажем – машину?

– Да у меня и водительских прав нет. Сочи деньги сосет, как пылесос.

– Это верно. Пиши заявление.

– Когда ехать?

– Завтра.

Написав заявление, Павел на автобус и к Дарье. Надо предупредить, что его не будет две-три недели. Обычно переучивание на другой тип самолета не длилось долго. Двигатели похожие, как и манеры управления. Были отличия на каждом типе, но если пилот имел приличный налет на нескольких типах самолетов, то осваивали быстро. У Ил-12 была особенность – задняя центровка, поэтому в пилотировании был строг. Довольно быстро сменивший Ил-12 в производстве Ил-14 уже был лишен этого недостатка, а еще его двигатели стали мощнее, пусть всего на полсотни лошадиных сил каждый, но это позволило продолжать горизонтальный полет на одном моторе, до запасного или ближайшего аэродрома. Для Сибири, Дальнего Востока это момент существенный, потому что аэродромы с длинной взлетно-посадочной полосой довольно редки, в крупных городах. Взлетный вес Ил-12 был больше, чем у Ли-2 почти на восемь тонн, но и длина пробега на посадке семьсот метров на хорошем покрытии.

Еще когда все четверо летели на учебу, самый опытный и возрастной Бабенко сказал.

– Похоже, Якутский авиаотряд вскоре получит новые самолеты.

– Хорошо бы! – поддержали его другие. – Скорость выше будет, рейсы подальше – во Владивосток, Хабаровск. А лучше бы до Свердловска.

Все министерства и ведомства располагались в Москве. На отчеты, собрания-совещания руководители вынуждены были летать в столицу. Поездом – долго, туда-обратно только на дорогу уходило половину месяца. Огромна страна! Полностью ощущаешь ее размеры, когда летишь весь день, а даже ее трети не преодолел.

На курсах пилотов ждал сюрприз. На стоянке стояли Ил-12 и новейшие Ил-14.

Сначала теоретический курс, ознакомление с техникой, особенностями пилотирования. Для некоторых пилотов носовая стойка шасси – новинка. А для Павла, имевшего опыт полетов на «Бостоне», так пройденный этап. Через неделю начались полеты, взлет, полет по кругу, посадка. Посадка – самый сложный, рискованный элемент полета. Кто не имел опыта посадки с носовым шасси, сложно ломать устоявшиеся привычки. Притер самолет к полосе основными шасси, а потом хвост не опускаешь на дутик, а наклоняешь нос вперед. Движения штурвалом на посадке абсолютно противоположные. Но с носовым шасси не бывали капотирования. Кроме того, на более тяжелых самолетах дутик уже не мог выдержать возросший вес. Что удивляло Павла и других пилотов, так это вместимость салона. Всего восемнадцать пассажиров, когда Ил-2 при значительно меньшем взлетном весе и размерах брал до двадцати четырех. Правда, несколько позже их число тоже возросло до этих цифр.

Павел сделал несколько вылетов с инструктором. Да, новый для него самолет был тяжелее, и это чувствовалось, но по большому счету ничего принципиально нового не было. Очень сравнимо по скорости, технике пилотирования с «Дугласом Бостон А-20». Даже опробовал полет на одном двигателе. Инструктор заглушил правый мотор. Ожидаемо самолет стало ощутимо разворачивать вправо. Зафлюгировал винт остановившегося мотора, немного добавил оборотов левому, не доводя до форсажа. При таком режиме мотор долго работать не может, а ведь надо дойти до аэродрома и посадить. Получилось удачно, и снова помог фронтовой опыт. Не один раз приходилось сажать и ПЕ-2 и «Бостон» на одном работающем двигателе.

После небольших теоретических экзаменов получили документы об освоенном новом типе и запись в летной книжке.

Возвращаясь в Якутск, пилоты гадали – как скоро в отряд прибудут новые самолеты. «Аэрофлот» – компания государственная и все закупки техники централизованные, в плановом порядке.

Самолеты получили через два месяца, сразу четыре штуки. Сформировали экипажи, сами перегнали их из Ташкента. Выпускались Ил-14 на двух заводах – № 30 в Москве и № 84 в Ташкенте. Якутские экипажи думали, что получат Ил-12, оказалось – существенно модернизированное его продолжение – Ил-14.

Экипажи радовались. Получить новые, с завода, современные самолеты – большая удача! У Павла экипаж полностью новый. Второй пилот Андрей пошел на повышение, стал командиром на Ан-2, с ним остался бортмеханик Игорь.

– Староват я уже переучиваться, а свою «Аннушку» до последней заклепки знаю.

С согласия Павла вторым пилотом назначили Виктора, до того летавшего на Як-12. Бортмехаником Николай, человек в авиаотряде новый. А штурманом Тимофей, демобилизованный из армии, как когда-то Павел. Когда в экипаже все люди новые, это плохо, нет слётанности, слаженности, когда понимают друг друга с полуслова, полувзгляда. И командир судна знает, на кого может положиться в трудную минуту. А сейчас каждый приглядывался к другим членам экипажа, оценивал. Экипаж, он как семья, человек большую часть времени проводит на работе. Иногда возникают симпатии к кому-то, праздники встречают вместе.

Наличие штурмана в экипаже давало надежду на дальние рейсы. В них были свои плюсы. Дальний рейс – это обустроенный аэродром с твердым покрытием взлетно-посадочной полосы, диспетчер, наземное техническое обслуживание. По крайней мере, не придется ручным насосом бензин из бочек перекачивать в баки. А еще налет часов больше. На Ан-2 взлетел, через час-два приземление на посадочной площадке, а то и на воду на поплавковом шасси. От налета зависит зарплата. К тому же на двухмоторном самолете летать безопаснее. При всей надежности «Аннушки» катастрофы с Ан-2 случались. Читал Павел в информационных листах для внутреннего пользования выводы комиссий о причинах, кои случались с разными воздушными судами по всему Союзу.

Перегоняли сразу группой, на головном самолете самый опытный штурман – Фадеев. Руководство авиаотряда о предполагаемом времени прибытия группы знало, устроили торжественную встречу – с оркестром, речами. Поговорить, возвеличить решающую роль партии в успехах коммунисты любили. Не на пустом месте родилась поговорка: у победы отцов много, а поражение всегда сирота.

Экипажам дали отдых пару дней, а самолеты обслуживались техниками и механиками. В экипажи добавили по стюардессе. Девушки набирались из местных, конкурс был большой, профессия считалась престижной. Красивая униформа, самолет, некий налет романтики. С момента появления летательных аппаратов прошло полвека, и летчики еще считались героической профессией. Да и как иначе? Перелеты Чкалова и Водопьянова, спасение челюскинцев, высадка арктических станций. Статьи в газетах с фотографиями, радиопередачи – поддерживали ореол мужественности и отваги советских соколов.

Но полеты с пассажирами требовали особой ответственности. Никаких резких виражей, к посадочной полосе притираться плавненько. А случись турбулентность и болтанка, просить у диспетчера другой эшелон, чтобы пассажиры не загадили салон и не покидали самолет после посадки бледными, а то и зелеными.

Хотя при всем старании экипажей получалось не всегда. Все же мал человек перед природой. Уже осень настала, с дождями, ветрами, промозглой погодой. Выполняли рейс на Хабаровск. Большая часть пассажиров – мужчины, возвращавшиеся с приисков. Уже две трети пути преодолели, как началась болтанка, потом полил дождь, да такой, что концы крыльев едва видно. Совсем темно сделалось, хотя до ночного времени еще два с лишним часа. А потом удар молнии, да такой, что экипаж в кабине на несколько секунд ослеп, такая яркая вспышка была. Следом оглушительный раскат грома, заложило уши.

Бортмеханик Павла за рукав дергает, показывает на приборы, что-то говорит. В уши как будто вату затолкали, слышно едва-едва и разобрать ничего нельзя. На приборы посмотрел. Обороты левого двигателя падают, как и наддув и давление масла. Выглянул в окно. Дыма и огня не видно, но обороты, в самом деле, небольшие. Сразу мысль – глушить мотор, задействовать противопожарную систему. Но тогда мотор зальет специальная жидкость, и снова запустить его не удастся.

– Левый двигатель глушить, винт флюгировать! – отдал приказ Павел.

Механик к такой команде готов, ручку управления двигателя на себя, кран подачи топлива перекрыть, зажигание выключить. Флюгирование заняло добрых пять минут, самолет в это время сильно тянуло в сторону неработающего мотора. Павел парировал легким скольжением вправо. В это время в салон ворвалась стюардесса Ирина.

– Командир! Пассажиры волнуются. Левый двигатель не работает, некоторые паникуют. Что делать?

– Скажи – перегрелся мотор. Остынет, и снова запустим. Ничего страшного. И улыбайся, делай вид, что дело привычное.

Стюардесса ушла. Пока самолет летел, не теряя высоты. Павел раздумывал. Разряд молнии мог повредить электрооборудование, в частности систему зажигания. Она дублирована, но обе системы отказали. Скорее всего – пробило изоляцию. Попробовать запустить? А если загорится? Не хватало только пожара!

– Штурман, место!

Штурман уже посчитать успел, по месту определился.

– До Хабаровска при такой скорости сорок минут лёта.

Павел вызвал по рации диспетчера Хабаровска, доложил о происшествии.

– Нагрузка? – спросил диспетчер.

– Полная, восемнадцать человек.

– Доберетесь?

– Должны.

– Я полосу освобожу, подготовлю пожарных и «скорую».

– Понял. Конец связи.

За эти сорок минут диспетчер поставит на уши весь персонал. В средине полосы, сбоку, поставит аэродромную машину пожарной службы, вызовет из городской станции скорой помощи бригаду, а то и две. В конец ВПП подгонит тягач на случай, если самолет не сможет сам съехать на рулежную дорожку. Минут за десять до посадки, если на подходе к Хабаровску другие борты, поставит их на очередь. Сейчас главная забота – посадить аварийный борт.

Ливень перешел в дождь, стало немного светлее.

– Командир, может, попробуем запустить движок? – спросил бортмеханик.

– До Хабаровска уже рукой подать, не будем экспериментировать. Считаю риск неоправданным.

Да сейчас уже вряд ли получится. За бортом нулевая температура, масло в двигателе за это время загустело. Внизу уже знакомые места пошли, Павел летал на Хабаровск уже не в первый раз.

Прошли над дальним приводом. Павел доложил диспетчеру:

– Наблюдаю на локаторе, курс правильный. Полоса по приему готова.

– Понял, свободна.

Ближний привод. Уже видна ВПП, огни, машины скорой и пожарной. Наверняка на вышке КДП сейчас с биноклем и руководитель полетов и диспетчеры. У аварийного самолета могут случиться и другие проблемы, и худшая сейчас, если не выйдут шасси. Выпуск и уборка производится гидравликой, но насос электрический, который тоже мог сгореть. У молнии напряжение в миллионы вольт и сотни ампер. На такой случай жизненно важные электросистемы дублированы, но бывают отказы всей электрики. Остаток топлива великоват, но нарезать круги, вырабатывая, тоже опасно. Второй мотор работает почти на пределе, на двух тысячах четырехсот оборотов и давлении наддува одна тысяча сто миллиметров ртутного столба. Практически взлетный режим, температура на верхней границе нормы, что масла, что головок второй звезды, она самая термонагруженная.

– Выпустить шасси!

– Есть шасси!

Механик включил тумблера выпуска. Загорелись лампочки, шасси выпустились, встали на замки. Да это понятно без лампочек, по легким толчкам, их ощутилось три, по количеству стоек. Высота меньше и меньше. Полоса мокрая, резко тормозить нельзя, самолет и так пытается развернуться влево. Толчок, это основное шасси коснулось полосы. Штурвал плавно от себя, еще толчок, носовое колесо коснулось бетона.

Павел нажал тормоза, убрал газ правому мотору до минимальных. Вместо нормальных семисот метров проехали почти до конца полосы, но не выкатились. Диспетчер по рации не удержался, нарушил правила переговоров:

– Молодцы, парни! Занимайте четвертую стоянку.

С полосы съехали на рулежную дорожку, механик погасил посадочные фары. Свободная взлетно-посадочная для аэропорта – очень важно. Самолеты подходят к месту назначения с минимумом топлива в баках, тогда меньше пробег, проще посадка. Минимума хватает, чтобы уйти в случае необходимости на запасной аэродром. А сейчас самолеты кружили в воздухе, и как только Павел освободил полосу, диспетчер дал «добро» на посадку первому в очереди. Таким бывал самолет с наименьшим запасом по топливу. Пока Ил-14 медленно ехал по рулежной дорожке, от полосы уехали «скорая» и пожарная машины. Нечего пассажиров пугать, раскраска у автомобилей специфичная, вызывает беспокойство.

Вот и стоянка. Зарулили, заглушили мотор. Стюардесса открыла дверь, к самолету вручную подкатили трап на колесах. Пассажиры стали спускаться. Довольно быстро подошли наземные службы – инженер, механики, мотористы. Целая делегация. Поставили стремянки, открыли капоты, осмотрели мотор. Павел и сам не уходил, ждал результатов.

– Изоляцию пробило. Можете полюбоваться.

Павел поднялся по стремянке. На проводах видна извилистая черная отметина от удара молнии. Кто его знает, как повел себя провод, начни запускать мотор в полете экипаж.

Павел дух перевел, значит – решение было принято правильное. Сдал полетные документы. Экипаж ушел в гостиницу отдыхать, а он писать докладную. Все же не катастрофа и не авария, но летное происшествие. Будет комиссия, вины Павла не найдут, что подтвердит акт осмотра моторной установки инженером. Но все равно неприятно, нервы были на пределе весь полет после удара молнии.

Обошлось, не упрекнули, даже благодарность получил за правильные и грамотные действия экипажа.

Проводку заменили быстро, после опробовали двигатель. Он запустился легко. Прогрели до рабочей температуры, погоняли на всех режимах. Работает без нареканий. Проконтролировали работу других систем, в первую очередь электрических цепей. Инженер поставил подпись о готовности самолета. Пока экипаж отдыхал, самолет заправили, облили противообледенительной жидкостью, основу которой составлял спирт.

Утром экипаж занял места, запустил моторы, прогрел. От здания аэропорта – нового, красивого, с колоннами, в духе сталинского ампира, только что сданного в эксплуатацию, потянулись пассажиры. Началась посадка. Все места заняты, стюардесса закрыла дверь.

– Терек, я борт 48151, разрешите рулежку?

– Разрешаю.

Аэропорт имел позывной «Терек». Аэродромов было два. Один, называемый «Центральным», имел полосу в 2 500 метров, бетонную. Второй неподалеку, для местных авиалиний, имел полосу в 970 метров. В случае необходимости можно было приземлиться там. На полетной карте отмечены все аэродромы, пригодные для посадки, даже с грунтовой полосой. Когда прижмет, сгодятся и они.

Перед взлетом и в процессе его самый оживленный радиообмен с КДП.

– Терек, я борт 48151, разрешите занять полосу.

– Борт 48151, разрешаю.

Вырулили на взлетную полосу. Впереди два с половиной километра бетонки, для взлета надо всего пятьсот метров. Полоса явно построена с прицелом на более тяжелые самолеты. Немного позже оказалось – турбовинтовые и реактивные.

Удерживая самолет на тормозах, вывели моторы на нормальный взлетный режим, по фюзеляжу дрожь побежала. Температура масла и головок двигателей нормальная.

– Терек, я борт 48151, разрешите взлет?

– Разрешаю.

Обороты почти максимальные, отпустили тормоза. Самолет сначала нехотя, но через секунды все быстрее начал разбег, вжимая пассажиров в кресла. Скороподъемность у Ил-14 неплохая. Несколько минут и уже заняли эшелон в две тысячи метров. Ветер весь путь был попутный, и полет оказался на полчаса короче, чем в Хабаровск.

Через месяц ударили первые морозы, выпал снег. Для кого-то красота. Снег белым покрывалом укрыл голые деревья, пожухлую траву. Для других снег и морозы – сплошные проблемы. Технику эксплуатировать сложно, масла и прочие технические жидкости густеют, застывают. Для автомобилистов – гололед, скольжения, аварии. Пешеходы падают, ломают руки и ноги. Для травматологов напряженный сезон.

В начале декабря Павел и Дарья сыграли свадьбу. С его стороны десяток приятелей по работе, со стороны Дарьи – женщины из поликлиники. У Дарьи папа умер, а мама далеко, на другом конце Союза, в Псковской области, ехать отказалась – далеко и дорого. Так что на свадьбе одна молодежь. Отметили в кафе.

Вроде и народу немного, а денег ушло – аж занимать пришлось. После свадьбы Дарья к Павлу переехала, в общежитие. Все же у него целая комната. Трудно тогда с жильем было, даже в крупных городах. По инициативе Хрущева только с шестидесятых годов развернулось строительство пятиэтажек, прозванных «хрущевками». Дарья комнату снимала вместе с коллегой по работе, потому как во все времена зарплата у медиков была скромной. Да и не любила советская власть интеллигенцию – инженеров, ученых, учителей.

Казалось бы – вместе стали жить с Дарьей, а чаще не встречались. С переходом Павла на Ил-14 полеты стали дальними. Прилетит экипаж в Иркутск или Красноярск, а световой день к концу и санитарная норма на сутки исчерпана, за нормами следили, все же безопасность полетов прежде всего. Утром вылетают, к вечеру в Якутске. Если вылет в обед, то прилетали поздно. Придет Павел в комнату, а Дарья уже спит. Многие так жили, времена такие были.

Близился конец декабря, на носу 1955 год. Утром тридцатого Дарья поинтересовалась:

– Ты завтра к полуночи дома будешь? Хочется вместе Новый год встретить. Все же первый семейный Новый год.

Церковные праздники в большинстве своем не отмечали – Рождество, Крещение, но на Пасху пекли куличи и красили яйца. А наступление Нового года отмечали. День Победы помнили и отмечали фронтовики. Государственным праздником он стал лишь при Л. И. Брежневе.

– Должен, если погода не подведет.

Погода в этих широтах непредсказуемая, сталкиваются воздушные массы из Арктики и Тихого океана. Какой циклон окажется мощнее, такая погода будет. И метеорологи давали относительно точный прогноз на два дня только.

Тридцатого вылет в Иркутск. Ночевка и тридцать первого возвращение в Якутск. Если все сложится, то часам к восьми – девяти вечера удастся вернуться. До сих пор как-то удачно складывалось, что все встречи Нового года отмечал на земле, а не за штурвалом.

Полеты в Иркутск Павел не любил. Вроде и полоса длинная, в три километра, с твердым покрытием. И запасные аэродромы недалеко, в 18 км от города заводской аэродром, а еще в 91 км авиабаза Белая. Но самолеты там бились регулярно. То катастрофа с жертвами, то обидная авария на земле, когда сталкиваются самолеты на рулежной дорожке и обходится без жертв, но мятыми крыльями или фюзеляжами.

Относительно свежий, прошлогодний случай, 14 октября 1953 года, рейс Москва – Южно-Сахалинск на Ил-12. На борту 22 пассажира и три члена экипажа. Минуты не прошло, как самолет оторвался от взлетной полосы, по вечернему, темному времени еще горели фары на «Ильюшине», как командир воздушного судна запросил диспетчера.

«Что там у вас?»

«Вижу встречный самолет!»

Командир видел в темноте не самолет, а посадочные фары. Диспетчер оторопел. Самолет на встречном курсе, на посадочной глиссаде – это катастрофа. Взгляд на круглый экран радиолокатора, а там одна засветка от взлетающего самолета. Диспетчер переспросил:

«Где видите встречный?»

И ответа уже не получил, хотя запросы повторял. Командир самолета принял за фары встречного самолета огни мачт, совершил резкий маневр отворота, а высота всего сто метров и скорость мала, Ил-12 на вираже потерял скорость и высоту, задел крылом землю и упал. Погибли четверо из находившихся на борту. В общем, ошибка командира обошлась потерянным самолетом и четырьмя жизнями, хотя могло быть намного хуже.

Полет проходил штатно, перед посадкой штурман на высотомере выставил 514 метров. Именно на такой высоте над уровнем моря находится ВПП города. Иначе летчик может ошибиться, ведь высотомер показывает высоту не над местностью, над которой самолет пролетает, а над уровнем океана. Введенная поправка позволяет узнать высоту над конкретным местом. Выпустили закрылки, шасси, приземлились, зарулили на стоянку. Павел, как командир воздушного судна, заполнил документы. Подкатили трап, пассажиры освободили салон. Бортмеханик записал в журнале, что замечаний к техническому состоянию самолета нет.

Поужинали, ушли в гостиницу для летного персонала, спать легли. Павел гостиницы не любил, очень казенно, неуютно. Но и плюсы были. Гостиница аэрофлотская, платить не надо из своего кармана. И экипаж рядом, случись срочный вылет, никого искать не будут. Срочные вылеты случались, но редко. Такое бывало, когда у другого самолета, тоже Якутского авиаотряда, обнаруживали техническую неисправность, которую невозможно быстро устранить. Чтобы не срывать рейс, самолет заменяли другим.

Выспались, привели себя в порядок, позавтракали, приняли самолет. Павел, как положено, обошел самолет, осмотрел закрылки – сняты ли струбцины?

Был недавно случай. Взлетел Ил-12, был сильный боковой ветер, потребовалось скорректировать курс, а на элероне струбцина стоит, забыли снять в аэропорту. Кончилось падением самолета и аварией. Да и положено в авиации еще с самого начала – пилоту лично осмотреть летательный аппарат – убраны ли заглушки, сняты ли струбцины, нет ли потеков технических жидкостей, в порядке ли винты? Да много чего еще.

Экипаж занял места в кабине, запустил моторы, прогрел, потом доложил о готовности диспетчеру. Моторы вновь заглушили, чтобы кто-нибудь из неосторожных пассажиров под вращающийся винт не подлез.

Пассажиры от вокзала пошли к самолету на посадку, с детьми, с вещами. Стюардесса осмотрела салон, зашла в кабину.

– Командир, все места заняты согласно билетам. Дверь закрыта.

Павел выглянул в окно. Трап уже отъехал.

– Запускаем движки!

Бортмеханик запустил оба двигателя. Уже прогретые, они не успели остыть, за несколько минут температура уже рабочая. Павел запросил разрешение на рулежку.

– Разрешаю. Впереди вас в очереди еще один четырнадцатый, вы за ним.

Медленно подрулили к началу полосы. На ней уже начал разбег Ли-2. На рулежной дорожке стоит Ил-14, бортовой номер незнаком, скорее всего, издалека борт. Ли-2 взлетел, через несколько минут диспетчер разрешил взлет Ил-14, что впереди стоял. Тот уже молотил винтами в начале взлетной полосы. «Ильюшин» начал разбегаться, оставляя шлейф выхлопа, двигатели явно на максимальном взлетном режиме. Павел подумал еще: наверное, полная загрузка. Самолет взлетел, полоса освободилась. Диспетчер по рации дал разрешение Павлу на взлет. Моторы уже на взлетном режиме, Павел отпустил тормоза, разбег. Вот прекратился стук колес шасси по бетонке. Штурвал на себя, самолет нос задрал. Впереди, через лобовые стекла, только небо видно, а в боковые – удаляющаяся вниз земля. Набрал уже метров восемьсот, как впереди на земле, почти по курсу – огни. Сначала подумалось – костры. А ближе подлетели… Мать твою! Да это же самолет горит! Ил-14, что перед ними взлетал. Хвостовое оперение в стороне, фюзеляж разрушен. На скорости уже за двести деталей не разглядеть. Павел с диспетчером связался.

– Вышка! Вижу на земле, на удалении километров восемь – десять от полосы горящий Ил-14. Похоже, тот, что перед нами взлетал!

– Принял!

Хотелось снизиться, сделать круг, разглядеть. Но нежелательно, чтобы катастрофу увидели пассажиры. Многие и без таких жутковатых картин боятся летать.

Уже после приземления в Якутске Павел узнал, что разбился Ил-14, выполнявший рейс из Пекина в Москву, погибли 17 пассажиров и экипаж. В эти годы дружба между СССР и Китаем начала сходить на нет. Руководитель Китая Мао Цзэ Дун объявил Хрущева в ревизионизме, отступлении от курса Ленина – Сталина и прочих политических прегрешениях. Причем, по практике тех лет, о катастрофах в газетах или по радио не сообщалось. Зачем омрачать жизнь строителям коммунизма?

Вроде ничего специально по плану не делали Павел и Дарья. А получалось – как и обговаривали. Поженились, Павел освоил новый для себя и страны тип самолета. Осталось переехать в Подмосковье. И хотелось, особенно Дарье, не любила она зиму. Да еще была бы зима, как в европейской части Союза – три месяца. А то затяжная и лютая, с метелями и морозами по 40–50 градусов, сильным ветром. Не всякий человек привыкнуть может. Если Павел как-то освоился, то Дарье тяжело. В Якутии даже воздух другой, сухой.

Уезжая из Москвы, Павел оставил свой адрес, вроде как Сумбатов, бывший однополчанин, обещал помочь. Но кто он ему? Не друг, не родственник, а однополчан могут быть сотни, а то и тысячи. Для кого-то однополчанин – как брат, а другой равнодушен. Это если в окопе под бомбежками сидел, из одного котелка хлебал, делясь последним сухарем, ходил в атаку под пулеметами, то однополчанин – не пустой звук. А для летчиков самый близкий друг, когда в одном экипаже, да не один боевой вылет совершили, горели, приводили «на честном слове и на одном крыле» изрешеченный самолет на аэродром.

Но нет, не забыл Сумбатов про обещание. Хоть и пост высокий занял, а порядочный оказался и обязательный. В мае месяце получил Павел телеграмму.

«Увольняйся и приезжай зпт если не передумал тчк Федор тчк».

Дарья сразу, не раздумывая:

– Едем?

– Не пожалеем?

– О чем? И ты работу найдешь, и я. Всех вещичек – два чемодана на двоих.

Это верно. Койка, стол и шифоньер казенные, как и два стула. Все вещи – одежда и обувь. Оба написали заявления. Павла командир отговаривал, кто же хочет терять опытного пилота, КВС. Тем более Павел недавно третий класс получил. Все же Павел настоял, дескать – здоровье жены не позволяет, не по ней климат здешний. Через месяц только получили документы, после обязательной отработки. А поскольку уволился, пришлось за билеты платить из своего кармана. С пересадками на промежуточных аэродромах уже через четыре дня были в Москве.

Начиналась новая жизнь.

Примечания

1

Аист.

Content

Юрий Григорьевич Корчевский
Взлет разрешаю!

Глава 1. Утрата иллюзий

Глава 2. Первая награда

Глава 3. Подмосковье

Глава 4. Таран

Глава 5. Перегонщик

Глава 6. Бои над морем

Глава 7. Подлодка

Глава 8. Гражданский флот

Глава 9. «Аннушка»

Глава 10 Командир «Ильюшина»

Примечания