Виктор Тюрин

1918 год

Расстрелянное лето

Серия «Попаданец»

Выпуск 111

Иллюстрация на обложке Сергея Курганова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Виктор Тюрин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Пролог

Наша семья распалась, когда мне было десять лет. Мать бросила отца (он был тренером по боксу и очень тяжелым по характеру человеком) и уехала в неизвестном направлении, после чего тот спился, ввязался в драку и угодил в тюрьму. Больше в моей жизни отец не появлялся. Меня взял на воспитание его старший брат. Профессиональный военный, прошедший горячие точки, он получил тяжелое ранение и был вынужден уйти на пенсию. Будучи предприимчивым человеком, недолго оставался не у дел и скоро занял место начальника охраны крупного предприятия. Вроде все у него было. Отличная работа, любящая жена и… сын. Вот только тут произошла осечка. Пока отец воевал, сын незаметно превратился в наркомана. Его вылечили, но вот в сердце отца его уже не было. И тут появился я. Он увидел во мне второй шанс, который дала ему судьба. Усыновив меня, он надеялся сделать из меня то, что хотел видеть в своем сыне, видеть настоящего мужчину, воина, бойца. Из меня получилась хорошая заготовка, потому что я был готов на всё, лишь бы снова не оказаться одному в холодной и грязной квартире, где ничего нет ценного, кроме пустых бутылок. Кровавая драка пьяного отца со своими собутыльниками. Пьяная голая баба, вся в блевотине, спавшая на полу в ванной. Наряды милиции, злобная ругань соседей, презрительные взгляды одноклассников. Все это я заставлял себя вспомнить, когда не хотелось вставать рано утром и бежать во двор, чтобы час посвятить себя специальной зарядке, разработанной для меня отчимом. Мне приходилось ее делать в любую погоду, так как мороз, дождь, гололед в расчет моим новым отцом не принимались. Рукопашный бой, тир, плавание, прыжки с парашютом. Стараясь изо всех сил, я даже не заметил, когда мой далеко не стандартный образ жизни стал для меня повседневным и привычным.

Мне понравился вкус побед. Я получал удовольствие от схваток с сильным соперником, от точного выстрела, который приносил мне победу в соревнованиях. К этому, наверно, надо прибавить мою предрасположенность к подобной жизни, иначе бы я просто превратился в обычного офицера, который всю свою жизнь мотался бы из гарнизона в гарнизон. В становлении мне немало помогли звериные инстинкты, когда приходилось выживать, в полном смысле этого слова, живя с отцом. Приемный отец не только укреплял и развивал эти способности, а вместе с ними тренировал мою память и наблюдательность к мельчайшим деталям. В дальнейшем специальные методики и преподаватели сумели отточить их до совершенства.

После школы я пошел в армию, так хотел отчим, считавший, что военную карьеру нужно начинать с нуля. Для меня практически ничего не изменилось, за исключением того, что свою комнату я сменил на казарму. После армии я окончил военное училище и в свои двадцать восемь лет был уже опытным, обстрелянным офицером, когда поступило новое предложение. Спросил совета у своего отца, тот дал добро, после чего я поступил и закончил спецшколу, став «специалистом широкого профиля». Вся моя последующая жизнь пошла по накатанной колее: мне ставили задачу, я ее выполнял.

Мои детские воспоминания, что остались в памяти, отвратили меня от создания семьи. Преподавателей, а позже и начальство, такая постановка вопроса вполне устраивала. Как мне как-то сказал один из преподавателей: «Неуязвим тот, кто ни к кому и ни к чему не привязан».

Мой обширный опыт включал в себя двадцать три года участия в спецоперациях по всему миру, как в составе группы, так и в одиночку, создав уникальный сплав разведчика и бойца. Работать приходилось и в горах, и в джунглях, и в городах. Как-то в разговоре со своим коллегой, хобби которого были древние самураи, я услышал и запомнил одну его фразу: наша работа даже рядом не стояла с «кодексом чести самурая». Мне бы рассмеяться над его словами, но я тогда даже не улыбнулся, так как за годы своей военной карьеры сумел совместить понятие «война» со словом «работа», а слово «убийство» у меня осталось для гражданской жизни. Даже в этом случае так считал не я, а уголовный кодекс. Исторического хобби, как у моего коллеги, у меня не было, и большую часть своего свободного времени я посвящал тому, что считал неотъемлемой частью своей работы, рукопашному и ножевому бою. Так и прошла моя жизнь, полностью отданная служению Отчизне, завершившись – неожиданно и банально – на больничной койке.

Украина

Глава 1

Я стоял перед открытой дверью, нет, скорее, это был проем, из которого бил серебряный свет, заливавший все вокруг меня, но при этом он не слепил. Я знал, что мне надо идти вперед, но почему-то замер в непонятном для меня ожидании. Ваш выбор. Это были не слова, а понимание того, что мне предстоит сделать. Потом появился образ женщины. Она была чуть выше среднего роста, темноволосой, синеглазой, стройной. Очень красива. Причем ее красота была не яркой и вызывающей, а мягкой и спокойной. Я уже тонул в ее взгляде, как вдруг неожиданно увидел несколько расплывающееся перед глазами лицо мужчины.

– Вадим Андреевич, голубчик, вы…

Надо мной нависла чья-то плотная фигура, в бело-грязной рубашке, от которой просто отвратительно пахло. С шеи на веревочке свисал крестик. Прищуренные близорукие глаза мужчины вглядывались в меня с каким-то непонятным изумлением. В следующий миг раздался металлический скрежет и в полутьму ворвался поток солнечного света. Я закрыл глаза.

– Что, крысы золотопогонные, у двери столпились? Прощаетесь?! Ничого! Скоро вы все в штаб к Духонину пойдете! Завтра комиссар приедет и все вам! Революционный суд всем, суки, устроим. А ну, гады, отошли в сторону! Митька! Ты там скоро?!

Откуда-то, явно недалеко, раздался чей-то громкий голос:

– Да щас, Фрол! Щас!

Я услышал шорох одежды, а потом почувствовал гнилое дыхание, вырывавшееся из чьего-то рта.

– Он точно сдох?

Моя звериная интуиция забила в набат, готовя меня к схватке. Все, что происходило со мной, было непонятно, а значит, опасно. В таких случаях я всегда действовал на опережение. Открыв глаза, быстро вскочил. Кто-то за моей спиной удивленно выкрикнул:

– Не может быть!

Следом за ним другой мужской голос удивленно и растерянно произнес:

– Матерь божья, да как же это?!

Стоя в шаге от солдата, я оценивал его как человека и как противника. Он был в грязной, с резким запахом пота, гимнастерке, с широко раскрытыми глазами, сжимал в руках винтовку. На голове, сдвинутая на затылок, фуражка со звездочкой. Глаза злые и растерянные. Мозг мгновенно оценил полученную информацию: гимнастерка старого образца, звездочка на фуражке с плугом и молотом, ботинки и обмотки на ногах, винтовка – мосинка. Солдат Красной армии?! Я пока не понимал, что происходит, но от солдата прямо несло опасностью. Несколько секунд – и растерянность в солдате сменилась на ярость. Стоило мне это почувствовать, как эмоции привычно исчезли, уступив место боевым рефлексам, но первый ход я предоставил противнику, и только из-за того, что совсем не владел ситуацией. Убить его для меня не было проблемой, но потом как-то неудобно извиняться перед мертвецом, если я неверно понял ситуацию.

– Ах ты, сука белогвардейская… – руки солдата привычно перехватили винтовку, направляя ствол в мою сторону, вот только довести дело до конца я ему не дал. Секунда – и винтовка чуть ли не вылетает из рук солдата. Вторая секунда – новый удар ломает ему гортань, забивая крик обратно в глотку. Резко хватаю солдата за плечо и рву на себя, одновременно уходя в сторону. Солдат, уже за моей спиной, роняет винтовку, падает и хрипит. Слышно, как к сараю подъезжает телега, а также разговор двух человек. Дверь распахнута наружу, причем в их сторону, поэтому видеть они ничего не могли, но вдруг что-то услышали. Прислушиваюсь. Нет, разговор они не прервали, а значит, ничего не заметили, зато через несколько секунд встревожатся, поэтому надо действовать быстро и прямо сейчас. Вперед! Выскочив из сарая, я вижу остановившуюся телегу с сидящим в ней дедом-возчиком и стоящего рядом с ним худого, долговязого солдата с винтовкой за плечом. Он в этот самый момент громко рассказывает деду про фильму, которую когда-то видел в городе, при этом, как сумасшедший, жестикулирует руками. Стоило им увидеть меня, выскочившего из сарая, словно чертик из коробочки, оба резко замолкают и цепенеют. Рывок – и я уже около солдата. Он успевает только сбросить с плеча винтовку, но получив жесткий удар в кадык, роняет оружие и хватается обеими руками за горло. Хрипит, багровеет лицом, затем падает на колени. Хватаю с земли винтовку, с силой бью солдата прикладом по голове. Слышен хруст костей, и тело, тело уже беззвучно заваливается на бок. Оглядываюсь по сторонам, оценивая обстановку и степень опасности.

Сарай, где держали пленных, был расположен на краю деревни. Рядом находилось большое пепелище, которое отделяло сарай от остальных домов, а так как сгорело строение не до конца, то частично загораживало от возможных любопытных взглядов. Ближайшие ко мне дома стоят за заборами, на окнах белеют занавески, да и дворы в густой зелени. Заметить то, что произошло, можно было только в том случае, если кто-то будет стоять прямо сейчас у окна и смотреть в нашу сторону, но в любом случае надо как можно быстрее убрать труп от чужих глаз, но сначала я бросил взгляд на деда. На его голове была соломенная шляпа, из-под которой выбивались давно не стриженные седые волосы. Загорелое морщинистое лицо. Седые усы свисали вниз, переходя в лохматую бороду. В глазах растерянность и страх.

«Надо успокоить человека. Источник информации».

– Сиди спокойно, отец, и останешься жив. Обещаю.

Он зачем-то несколько раз кивнул головой, а потом стал быстро-быстро креститься.

– Господи, спаси, господи, спаси… – донеслось за моей спиной тихое бормотание старика.

Не успел я схватить труп солдата за руку, как мне на помощь пришел крепко сбитый дядька в нательной рубахе и кальсонах. Его голова была наголо обрита, в отличие от лица, заросшего щетиной, которое было в синяках и кровоподтеках. Вдвоем мы затащили мертвеца за избу и кинули в бурьяне, который в изобилии рос за сараем. Только сейчас я обратил внимание, что за околицей расстилается широкая степь. Порыв ветра словно поднял волны в этом серо-зеленом море, принеся с собой ароматы разнотравья. Солнце грело, но не так сильно – дело шло к вечеру. Мозг автоматически отметил, что там, где я умер, был февраль.

«Там зима, тут лето».

Я позволил себе на минуту отвлечься. Передо мной всегда ставили задачи, которые, в принципе, решались, и пути их решения упиралась только в материальные и человеческие ресурсы, вот только в данной ситуации не было логики, которая могла бы объяснить мое появление здесь, зато были неподдающиеся объяснению факты. Там я умер и возродился здесь, отброшенный назад во времени, в теле умирающего офицера. Вторым пунктом шел якобы сон, который я видел, перед тем как очнуться. Правда, с выбором, который я якобы сделал, было как раз неясно. Зачем мне дали второй шанс, если я об этом не просил? Или это и есть задание, которое мне надо выполнить в этом времени? Время на размышление закончилось. Теперь мне срочно, прямо сейчас, была нужна информация, которая должна дать основу для решения задачи по моему выживанию. Посмотрел на своего коллегу по несчастью. Похоже, он все это время наблюдал за мной. В его взгляде, похоже, был весь набор эмоций, от настороженности до любопытства.

«Если я здесь умер, а потом ожил, то вполне понятен его взгляд», – подумал я, но сказал другое:

– Я частично потерял память, поэтому мне нужно быстро разобраться в ситуации, чтобы выжить. Впрочем, судя по ситуации, это касается не только меня, но и всех вас.

Его глаза чуть расширились, что говорило о еще большем удивлении, но при этом он сохранил самообладание, не стал задавать ненужные вопросы и просто кивнул головой.

– Тогда продолжу. Те двое солдат приехали с телегой, чтобы похоронить мертвеца, то есть меня, я правильно понял? Еще. Мы все пленные, которых скоро должны были расстрелять красные?

– Вы все правильно поняли.

– Тогда нам сейчас надо выиграть время, а значит, создать видимость, что все идет хорошо. Для этого надо переодеть одного человека в красноармейскую форму, пусть изображает часового у сарая. Остальным не выходить. Идемте. Мне надо поговорить со стариком.

После моих слов взгляд бритоголового сразу изменился, стал внимательным и цепким, но решение принял сразу:

– Идемте, поручик.

«Значит, поручик. Примем к сведению».

Из сарая, за исключением нас, никто не выходил, но за порогом, в шаге от двери, стояли двое пленных с винтовками в руках. Бросил быстрый взгляд на них, ожидая увидеть в их глазах отчаяние, но ничего похожего не нашел. Босые и избитые, в нижнем белье, офицеры в то же время излучали решительность и готовность идти до конца. К одному из них быстро подошел бритоголовый и о чем-то тихо стал говорить. Я встал так, чтобы быть прикрытым дверью сарая, после чего подозвал деда, продолжавшего так и сидеть в телеге. Его лошадь, опустив голову, помахивала хвостом, отгоняя оводов.

– Разомни кости, старик. Мне нужно с тобой поговорить, – для полной убедительности я махнул рукой, подзывая его.

Крестьянин неохотно, со смертной тоской в глазах, слез с телеги и медленно подошел ко мне. Его состояние было мне понятно. В его глазах мы были смертниками, которых не сейчас, так потом расстреляют. Вот только до этого они убьют его, так как им совершенно нечего терять. Стоило ему подойти, как я, добавив в голос уважения, спросил:

– Как зовут тебя, отец?

Дед, услышав вопрос, удивленно уставился на меня, словно спрашивая: я все правильно услышал?

– Митричем кличут, ваше благородие, – голос старика был робкий, заискивающий.

– Митрич, скажи мне: какой сейчас год? – не удержался я от вопроса, хотя в данный момент тот ничего для меня не решал.

– Кто ж его знает, вашбродие. Ранее по церковным праздникам считал…

– Конец июня 1918 года, поручик, – прозвучал за моей спиной голос бритоголового.

– Ясно. Теперь скажи мне, Митрич, что за войска в вашей деревне стоят.

Спустя пять минут стало известно, что в деревне стоит хозяйственный взвод какого-то там красного полка, который будучи сильно потрепанным в боях с гетманцами, был отведен на переформирование и определен на постой в этой деревне из-за сохранившейся здесь кузницы. Среди солдат взвода было два десятка умельцев-кожевников и оружейников, которые занимались ремонтом сбруи и оружия. Еще крестьянин рассказал, что у дома бывшего старосты, где теперь жило красное начальство, стоят две отремонтированные тачанки с пулеметами.

– Только патронов в них нема, – предупредил дед, который уже отошел от страха и потихоньку разговорился.

– Спасибо, отец. Мне подумать надо.

В моей голове уже сложился первый пазл. Я, как и все остальные офицеры, был захвачен и теперь находился в плену у красных. Такие эпизоды встречались во многих исторических фильмах. В большинстве случаев они заканчивались побегом, а дальше все зависело от политической направленности сценариста. Только здесь была не съемка. Быстро прикинул обстановку. Несколько человек в нательном белье при двух винтовках. Противник – взвод или немного больше, при тридцати винтовках и двух пулеметах. Нет, при четырех, если патроны под пулеметы на тачанках найдут. Есть еще один хороший момент. Дело к вечеру, начинает темнеть. Если нас не хватятся сразу, то у нас впереди целая ночь. За моей спиной кто-то резко передернул затвор. Крестьянин дернулся всем телом, словно хотел бежать, но в следующую секунду поник, словно принимая свою судьбу, какая бы она ни была. Я обернулся, разглядывая своих коллег по несчастью. На ногах было четверо, а еще один лежал на кучке соломы. Трое были полураздетые и босые, четвертый был одет в солдатскую форму, но стоял босой, видно сапоги мертвеца ему не подошли. Лицо лежащего мужчины в полумраке я рассмотреть не мог, но судя по тяжелым хрипам и надсадному кашлю, у него было что-то нехорошее с легкими. Все четверо мужчин, судя по их лицам, в достаточной степени познакомились с крепкими пролетарскими кулаками. Слева с краю стоял полноватый мужчина, лет сорока пяти. Он близоруко щурился. Его лицо с пышными усами выглядело вполне добродушно. Ни одной угрожающей черточки. Рядом с ним стоял бритоголовый крепыш. За ним стоял, с жестким лицом и колючим взглядом, долговязый офицер. По какому-то внутреннему наитию я окрестил его «тевтоном» и, как потом оказалось, не ошибся. Именно он был одет красноармейцем. Последним был жгучий брюнет, имевший приятную внешность и голубые глаза. Этакий любимчик женщин.

«Только не сегодня. Сейчас на его опухшее от побоев лицо клюнет лишь подзаборная шалава и то потребует деньги вперед».

Все они смотрели на меня с удивлением и надеждой. И то, и другое я мог понять. Какое-то время назад я умирал, а затем взял и ожил, потом голыми руками убил двух тюремщиков, и вот пленные на свободе и с оружием в руках. Так кто я: ангел или черт?

– Господа, у нас совсем нет времени, тем более на знакомство, поэтому пока обойдемся именами. Меня зовут… – я специально сделал паузу.

Первым отозвался полный мужчина, подсказав имя и отчество:

– Вадим Андреевич. Меня зовут Никита Васильевич Заболоцкий. Военврач.

«Тевтон» отрапортовал четко, по-военному:

– Штаб-ротмистр Михаил Генрихович фон Клюге!

Бритоголовый крепыш оказался подполковником Владимиром Андреевичем Донским, а красавчик представился подпоручиком Василием Аркадьевичем Збышевым.

– Какие будут предложения, господа? – спросил я их.

– В отряде должен быть только один командир. Вам и решать! – сказал, как отрезал, штаб-ротмистр.

– Хорошо. Господа, вы слышали старика. Все, кто может сейчас поднять тревогу, сидят в местной комендатуре. Там у них пулемет и пост. Первым делом мы должны устранить эту опасность, после чего будем строить свой план, исходя из новой инф… новых сведений. Кто знает, где она находится?

– Вы совсем ничего не помните? – неожиданно задал вопрос военврач.

– Ненужный вопрос. Так кто?

– А по нам не видно, поручик? Мы все там были, – с кривой ухмылкой ответил мне красавчик.

– Владимир Андреевич, снимите с трупа одежду. Переоденьтесь. Поведете меня в комендатуру на допрос. Все остальные остаются здесь. Штабс-ротмистр будет изображать часового. Деда возьмите к себе в компанию.

Пока шло переодевание, я поинтересовался у крестьянина, который уже уселся на солому, недалеко от двери:

– Митрич, сейчас кто-нибудь сюда может прийти?

– А я ведаю, вашбродие? Могут прийти пьяные из камандатуры, но скорее, будут песни свои орать, так как над ими акромя комиссара начальства нет. Товарищ Варкин только своими бойцами командует.

– А где сейчас товарищ Варкин?

– Мабуть у Ефросиньи – старостихи. Как ейного мужика повесили, так она вдова, стало быть. Вот он к ней на постой…

– Где ее дом стоит?

– Так, посредине. Крыльцо у него большое да резное. Не пройдете мимо. Там солдат стоит.

– Где еще посты стоят?

– Так в той самой камандатуре. Больш нигде.

Спустя десять минут Донской переоделся в форму красноармейца, взял винтовку, и мы пошли, провожаемые взглядом фон Клюге, изображавшего часового. Тихий летний ветер опускался на деревню. Из степи потянул свежий ветерок, неся с собой сочный и ароматный запах разнотравья. Пока мы шли, я с силой вдохнул в себя несколько раз свежий, напоенный ароматом степи воздух и подумал, как же здесь легко дышится. Шли мы по тропинке, вдоль околицы, которая то и дело терялась в густой траве. По дороге мы не встретили ни одного человека, хотя в центре села было довольно оживленно, оттуда слышались мужские голоса и женский смех. Пару раз лениво лаяли собаки, да где-то поблизости заблеяла коза. Минут через семь мы подошли к местной комендатуре, впрочем, о том, что мы дошли куда нужно, стало слышно еще на подходе. Несколько пьяных голосов нестройно тянули песню «Смело мы в бой пойдем за власть Советов». Я остановился, чтобы осмотреться. Изба, в которой красные сделали комендатуру, была когда-то крестьянским жилищем, это можно было судить по затоптанному огороду и саду. Подошли мы удачно, со стороны глухой стены, к которой раньше примыкал сарай или какая-то пристройка и от которой теперь практически ничего не осталось.

«На дрова, что ли, растаскали», – предположил я, осторожно выглядывая из-за угла избы. Часовой был. Точно, как дед сказал. Сейчас он сидел на лавочке, рядом с открытой дверью, из которой, как и из открытого окна, доносилось хоровое пение комендантской команды. Винтовка стояла рядом с бойцом, прислоненная к стене. В одной руке часового была половина ломтя хлеба, а в другой вареное яйцо. Ел красноармеец аккуратно, попеременно откусывая, а затем тщательно пережевывал еду. Он так углубился в этот процесс, что, похоже, ничего и никого не замечал. После того как он закончил есть, вытер руки о гимнастерку, взял винтовку и вошел в избу. Спустя минуту пьяные комендантские парни дружно прогорланили последний куплет песни, затем кто-то пьяно заорал:

– За революцию, братва!!

Братва подхватила тост дружным криком «ур-ра!!».

Следом послышалось звяканье стаканов. Потом, кто-то воскликнул:

– Ух, забористая!

Несколько минут длилось молчание, видно товарищи закусывали, затем, несколько неожиданно для меня, начался спор на политические темы. Часовой снова вышел из избы, опять что-то жуя. Дожевав, постоял несколько минут, потом снова прислонил винтовку к стене и направился в нашу сторону. Завернул за угол… Так как с перебитыми шейными позвонками люди долго не живут, вот и он не стал исключением. Спустя пять минут сквозь пьяный спор пробился чей-то командный голос:

– Петро! Ты хде?! А ну ходь сюды!

Так как часовой не отозвался на приказ начальства, то оно само за ним явилось, в лице коменданта или его помощника, так как на поясе у него болталась желтая кобура с револьвером и немецкий штык-нож. Его жизнь, как и у часового, закончилась там же, за углом избы, в лопухах. Примерив к руке штык-нож, я решил, что пришла пора действовать. Осторожно, чуть ли не на четвереньках, прокрался под окном, встал у двери. Прислушался. Снова звякнуло и забулькало. Шел процесс разлива сивухи по стаканам. Когда глухой стук возвестил, что пьяная компания поставила стаканы на стол, я в ту же секунду перешагнул через порог. В комнате стояла ядреная смесь из запаха пота, табака и плохого, неочищенного самогона. В глаза сразу бросалась беленая печь, занимавшая почти треть избы, и прислоненный к ней ухват. За столом, где стояла ополовиненная бутыль с мутной жидкостью и немного закуски, сидело четверо. Матрос в тельняшке и в бескозырке с надписью «Громовержец» в этот самый момент громко и самозабвенно начал вещать о победе пролетариата над мировой буржуазией, при этом не забывал с силой махать в воздухе сжатым жилистым кулаком, словно молотком гвозди вколачивал. Трое его подчиненных, тараща пьяные глаза, внимали своему начальнику с большим вниманием. В первые несколько секунд на меня никто даже не обратил внимания, но только они начали поднимать на меня глаза, как нож уже сидел в шее сидящего ближе всех ко мне солдата. Резкий взмах рукой, и на голову второго красноармейца обрушилась рукоять револьвера. В следующую секунду нога с размаху ударила по табурету, на котором сидел матрос, и тот со всей дури грохнулся на пол, а на последнего солдата я просто направил ствол, после чего тот, с выпученными от удивления и страха глазами, быстро поднял руки. Спустя несколько секунд в комнату вбежал подполковник, который, с ходу сообразил, что ему надо делать. Сначала он врезал по голове прикладом матросику, который был настолько ошеломлен и пьян, что даже не пытался подняться, а только тупо таращил на нас глаза, лежа на полу. Комендант не успел еще закатить глаза, как Донской подскочил к солдату и сбил его с табурета ударом приклада, при этом бросив на меня вопросительный взгляд. Я ответил ему резким жестом, быстро проведя пальцем по горлу. Подполковник подскочил к стонущему солдату и с силой ударил тому прикладом в горло. Короткий хрип – и все кончено. Тем временем я добил ударом ножа оглушенного солдата, после чего, быстро подойдя к окну, встал сбоку, так, чтобы видеть пространство перед входной дверью. С минуту вслушивался и всматривался. Вокруг было тихо. Отошел от окна, затем тщательно стер с лезвия кровь грязным полотенцем, лежащим на столе. Остатки закуски, оставшиеся от пьяной компании, вызвали у меня обильное слюнотечение, но сейчас было не до еды. Повернулся к Донскому, который в этот момент подошел к лежащему в беспамятстве коменданту.

– Мы проделали все тихо. Вот только все ли здесь люди? Нет ли…

– Где вы видите здесь людей, поручик?! – бросил на меня яростный взгляд Донской. – Это быдло! Озверевшие скоты! Эти…

– Вы не ответили на мой вопрос! – резко перебил я его.

Донской вздернул головой, ожег меня злым взглядом и уже, похоже, хотел сказать какую-то резкость, но опомнился, отвел взгляд, снова посмотрел на бесчувственного коменданта: – Сейчас узнаем.

Эта фраза прозвучала у него многозначительно и зловеще. Я пожал плечами, снова бросил взгляд в окно, после чего подошел к пулемету «максим», стоящему в углу. Рядом стоял короб со сложенной пулеметной лентой. Его я видел только на картинках, а на практике с ним не приходилось сталкиваться.

«Вот какое оно, чудо местного оборонпрома. Ничего, и не с таким разбирались».

Посмотрел на Донского, который, с кривой улыбкой на губах, приводил в чувство коменданта, и сказал:

– Отлучусь ненадолго. Мне переодеться нужно.

Тот в ответ только кивнул головой. Перед тем как выйти, остановился перед открытой дверью, просеивая сквозь себя звуки. Наступали сумерки. Человеческие голоса были еще слышны, но звучали уже скорее приглушенно, чем громко. Перешагнул порог. В ближайших трех домах света не было, даже занавески были задернуты.

«Может, спать легли, все-таки начало темнеть», – предположил я, но без особой уверенности, так как практической стороны деревенской жизни почти не знал. Хотя судя по звукам, доносившимся откуда-то с дальней от нас стороны деревни, там, похоже, спать еще не ложились. Снова осмотрелся. Никого. Завернул за угол избы, где лежали мертвецы. Раздев трупы, начал переодеваться, а заодно анализировать полученные мною за последний час факты: поручик, Вадим Андреевич, красные, белые, тыл красного полка, господа офицеры. Время: гражданская война. Я офицер, поручик. Образ прекрасной женщины, отпечатанный в памяти. Это моя цель? Даже если и так, то где поставленная задача?

Ведение бизнеса требует мелочей и деталей, знания человеческой психики, богатого жизненного опыта и тонкого анализа ситуации. Боевая схватка построена на инстинктах, рефлексах, знаниях рукопашного боя и оружия, богатого боевого опыта. Все эти факторы являлись кирпичиками фундамента, на котором стояла моя работа, при этом бизнесом я никогда не занимался. Передо мной ставили задачи, которые я называл иначе – цель, и только в редких случаях не удалось выполнить порученную мне работу.

«Мне надо найти эту женщину? Но она больше смахивает на ангела, чем на живого человека! Хм. Впрочем, сейчас не время над этим думать».

Привычно убрал лишние мысли. Первоочередная цель была проста и ясна: ликвидировать прямую опасность и найти место, где можно было бы обдумать свои дальнейшие действия, уже на основе конкретной информации. Опасность на данный момент у меня ассоциировалась с отрядом красных, дислоцированным в этой деревне, значит, отсюда надо быстро убраться, вот только для полного представления плана бегства у меня не хватало сведений.

«Может, товарищи по классовой борьбе что-нибудь подскажут?».

Переодевшись, вернулся в избу и при виде открывшейся там картины поморщился. Донской стоял над скорчившимся на полу комендантом, который глухо мычал от боли.

– Что он сказал? – поинтересовался я, вдевая штык-нож в ножны. Кобуру застегивать не стал, так как револьвер мог понадобиться в любой момент.

– Говорит, что все его выб…ки здесь, за исключением двух уродов, которые отправились забрать труп. И больше он никого не ждет.

– Тогда он больше не нужен, – сказал я и, отвернувшись, подошел к окну.

За моей спиной раздался сдавленный хрип. Встал у окна сбоку, так, чтобы меня не было видно, наблюдая за все больше темнеющей улицей. Комендант хрипел, сипел и дергался еще несколько минут, пока не замолк окончательно, после чего подполковник подошел ко мне. Несколько секунд смотрел мне в лицо, потом сказал:

– Надеюсь, вы меня поймете.

– Поймете? Что именно?

– Мою ненависть.

– Зачем мне ее понимать? Отвели душу – ради бога!

– Я не садист! У меня… эти убили дочь. Она с мужем…

– Извините, подполковник, но нам сейчас не до воспоминаний.

Донской с силой провел рукой по лицу, словно стараясь стереть липнувшие к нему воспоминания.

– Вы правы. Что дальше, поручик?

– Минут через сорок – час окончательно стемнеет. Деревня ведь рано ложится спать?

Подполковник на мой вопрос коротко кивнул головой.

– Значит, у нас вся ночь впереди. Заберем лошадей и тачанки, после чего уедем, как только определимся с направлением.

– Все не так просто. Мы здесь вряд ли найдем лошадей под тачанки. В деревнях, таких, как эта, уже давно реквизировали лошадей, что красные… что мы. Вы же видели лошадь этого деда?

– Видел. Что с ней не так?

– Ей на живодерню пора, а вы хотите ее запрячь в тачанку. Это даже не смешно.

– Что вы предлагаете?

– Мы не уйдем далеко без лошадей. Может… попробовать перерезать ночью всю эту красную сволочь?

– Помните, как тот солдат говорил про комиссара. Что тот скоро вернется и устроит пролетарский суд. Он же тоже на лошади едет.

– Две лошади – одна тачанка, а нас шесть человек. Нужно четыре лошади! Ладно! Будем думать. Кстати, пока есть время, хочу поблагодарить вас, поручик, за то, что вы для нас сделали. Если мне даже придется умереть, я сделаю это с оружием в руках. Я, как и остальные офицеры, вам очень благодарен, поручик, за эту возможность.

Я пожал плечами:

– Будем ждать темноты, а потом пойдем и поговорим с их командиром.

Донской отошел к столу, зашуршал бумагой, потом вернулся и протянул мне подобие бутерброда. Большой ломоть хлеба, на котором лежали три небольших кусочка сала вместе с зеленым луком. Отдельно вручил очищенное вареное яйцо. При виде еды мой желудок жалобно завыл, а я опять сглотнул слюну.

– Ешьте, поручик, а я пока подежурю.

Я был настолько голоден, что еда кончилась раньше, чем ощутил ее вкус. Бросил взгляд на стол, но там оставалось еды только на еще один такой бутерброд. Снова сглотнул слюну и спросил:

– Что там в кувшине?

– Пейте. Квас.

Чтобы хоть как-то заглушить чувство голода, жадно выпил два стакана подряд, потом сказал:

– Идите, поешьте, Владимир Андреевич.

Тот только кивнул головой и отошел от окна. Я занял его место. После того как Донской поел, он какое-то время возился с пулеметом, затем легко хлопнул по защитному щитку и сказал:

– Случись дело, мы с тобой, братишка, с десяток краснопузых сволочей в ад отправим.

Я уже хотел удивиться, но спустя секунду понял, что он говорил не со мной, а с пулеметом. Спустя минуту Донской подошел и встал рядом.

– Темнеет.

– Еще полчаса подождем и пойдем.

Время тянулось медленно, но не для меня. В такие моменты я словно выключал сознание, оставляя на страже только зрение и слух, и тогда время текло сквозь меня.

Темнота упала на землю как-то сразу. Мы вышли из дома с винтовками за плечами. Пару секунд постояли, потом Донской сказал:

– С Богом, поручик.

И мы пошли. Шли, не скрываясь, прогулочным шагом. В деревне стояла тишина. Так как ни Донской, ни я не были дальше околицы, то шли мы не торопясь, стараясь запомнить расположение домов, если придется отступать. За все время мы никого не встретили, только один раз из-за забора глухо и лениво гавкнула собака.

Дом старосты оказался, как и сказал дед, с большим крыльцом и резными перильцами. На крыльце сидел часовой и меланхолично лузгал семечки. Его винтовка стояла, прислоненная к перилам. Мы выждали несколько минут. Надо было бы дождаться смены часового, но ведь он мог смениться десять минут тому назад. Человеческих голосов совсем не было слышно, только где-то с другой стороны деревни несколько раз лениво тявкнула собака. Решил рискнуть.

– Пойду один. Махну рукой – сразу подходите.

Выждал, когда луна спряталась за тучку, надвинул фуражку на самый нос, затем ленивым шагом подошел к крыльцу. Часовой прекратил щелкать семечки, встал, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть, что за человек идет. Он потянулся за винтовкой в тот самый момент, когда я уже был от него на расстоянии удара.

– Ты…

– Такая баба! Грудь – во! – я развел руки, показывая размер, а в следующую секунду нанес ему резкий и сильный боковой удар по шее. Солдат «поплыл», остальное было делом техники, я бросил взгляд по сторонам, после чего махнул рукой Донскому. Вместе с ним схватив мертвеца за плечи, мы потащили его по лестнице вверх, к входной двери, после чего подполковник взял винтовку, повесил себе на плечо и стал изображать часового. В это самое время я осторожно открыл дверь избы. Петли были смазаны основательно, поэтому та открылась почти бесшумно, но даже если бы и заскрипела, то вряд ли в этом доме кто-нибудь это услышал, так как женские стоны с придыханиями, громкое дыхание мужчины да частое звяканье пружинной сетки кровати были слышны еще от дверей.

– Потащили, – шепнул я, оглянувшись.

Мы втащили труп часового в дом, после чего Донской остался на крыльце за часового, а я, осторожно подкравшись к двери, ведущей в спальню, стал дожидаться, когда бурный акт плотской любви завершится. На окнах висели занавески, поэтому лунного света в помещение проникало не много, и я рассчитывал на то, что командир подойдет ко мне вплотную, так как убивать женщину не входило в мои намерения. Когда постельная сцена завершилась, дал мужику пару минут отдышаться. Только я открыл рот, как мужчина слез с кровати, потом послышался стук, а за ним бульканье. Наконец, тот со стуком поставил стакан и выдал своей даме комплимент:

– Квас у тебя, Фрося, как ты сама, такой же ядреный!

– Степа, и мне налей. Ты меня просто замучил, аж в жар бросило, – женский голос прозвучал томно и игриво.

Снова послышался стук, а затем бульканье.

– Спасибочки тебе.

Не успела она это произнести, как раздался мой голос:

– Товарищ Варкин, тут срочное донесение прибыло. Можно войти?

– Ой, мамочки! – раздался испуганный женский голос, а затем послышалось шуршание одеяла.

– Какого черта! Откуда?! Хотя это потом! Жди пока! – мужской голос был растерянно-раздраженный.

Я слышал, как снова заскрипели пружины металлической кровати, потом раздалось шуршание одежды, глухой металлический стук, и только после этого в горницу вошел наполовину одетый красный командир Варкин, шлепая по полу босыми ногами.

– Ты кто? – недовольно спросил он, вглядываясь в меня. – Где донесение?

– Так вот оно, товарищ командир, – вместе с быстрым шагом вперед взметнулась моя рука, и рукоять револьвера с силой ударила тому в висок. Мне никак нельзя было его убивать, и я надеялся, что точно отмерил силу удара. Придержав тело, положил его на пол. Вошел в комнату.

– Ефросинья? – тихо спросил я, остановившись у кровати.

– Ой! Это кто? Что вам надо?

– Жить хочешь? – я поднял револьвер так, чтобы она увидела матовый отблеск на оружии.

Женщина тяжело задышала.

– Хочу.

– Веревка есть? Хочу тебя связать.

Женщина все поняла правильно. Быстро надев ночную рубашку, она в считанные минуты нашла веревку, а спустя какое-то время уже лежала связанная на кровати.

– Будешь вести себя тихо, все будет хорошо, – сказал я ей напоследок и вышел из спальни.

Только я склонился над Варкиным, как вдруг открылась входная дверь и раздался хриплый шепот Донского:

– Поручик, часовой на смену идет.

– Засуньте голову в дверь и делайте вид, что подслушиваете, так он вашего разбитого лица не увидит, да и подойдет близко… – посоветовал я, после подошел к двери. – Возьмите штык. Сразу бейте в горло, затем зажимайте рот.

Не успели мы уложить второй труп за дверью, как постепенно стал приходить в себя красный командир. Окровавленная голова, скривленный от боли рот, бешеный взгляд.

– Мне от тебя нужны только ответы на мои вопросы. Лишнее слово – и тебе будет очень больно.

– Ты, белая гнида, мне грозишь?! Мне, красному командиру, герою?!.

Спустя несколько секунд, после жесткого тычка в нервный узел, товарища Варкина скрутила такая жесткая боль, что ему захотелось дико орать, но только стоило ему раскрыть рот, как классовый враг подло вбил ему туда полотенце, поэтому осталось лишь мычать и биться в конвульсиях. Отойдя от него, я подошел к дверному проему спальни. Женщина, видно почувствовав мое присутствие, замерла, даже, похоже, дышать перестала. Вернувшись, присел на корточки перед Варкиным. В полутьме немного разберешь, но бледное как мел лицо было четко видно.

– Если понравилось, – я осторожно вытащил из сцепленных челюстей полотенце, – то прямо сейчас повторю. Готов отвечать?

– Жизнь оставишь? – хрипло и тихо спросил красный командир.

– Прямо сейчас не скажу. Все зависит от правдивости твоих ответов. Если мне все понравится, свяжу и положу рядом с твоей подругой на кровати.

– А что, Фроська жива?

– Зачем мне ее убивать? Мне нужны сведения. Начнем с простого. Где в деревне казарма? Сколько солдат? Где находится арсенал? Есть еще командиры?

Беседа несколько затянулась, но я был только рад даже лишним и, возможно, не нужным мне на данный момент сведениям. Связав руки и ноги Вар-кину, вышел на крыльцо и быстро рассказал то, что узнал.

– Вы оказались правы, Владимир Андреевич, лошадей в деревне нет, кроме лошади местного командира и мерина деда, но при этом у меня появилась хорошая идея.

– В чем она заключается?

– Лошадей в деревне под тачанки нет, но по словам Варкина утром должен приехать комиссар, а с ним будут люди из кавалерийской бригады со своими лошадьми. Они приедут забирать тачанки.

– Вы предлагаете их встретить?

– Их будет от силы полтора десятка. Против трех пулеметов.

– Дерзко и решительно, но мне нравится, – усмехнулся Донской, а затем неожиданно спросил: – Вы меня совсем не помните?

– Извините. Не помню.

– Вы как-то странно переродились. Да и в вашей речи встречаются незнакомые и странные слова.

– Какой есть. Так вы мне верите?

– Верю, поручик. Давайте быстрее действовать, а то летние ночи короткие.

– Тогда берем Варкина в качестве проводника и начнем.

Красного командира слегка пошатывало, видно удар не прошел бесследно, но ему очень хотелось жить, поэтому он делал то, что от него требовали. Первым мы навестили его заместителя. В отличие от своего начальника, тот спал в гордом одиночестве. Хозяйка, глухая старушка, никак не отреагировала на наше появление, продолжая крепко спать.

Заместитель оказался крепким и беспокойным человеком, который с ходу отказался с нами сотрудничать и даже попытался поднять тревогу. Пришлось свернуть ему шею и затолкать тело под кровать, на которой он до этого спал. Быстрая и бесшумная расправа над заместителем произвела на Варкина большое впечатление. Затем мы отправились в местный арсенал, который не соответствовал своему названию, где упокоили очередного часового, забрали патроны, пулеметные ленты, пару винтовок и лошадиную сбрую. Все это мы погрузили в одну из тачанок, в которую запрягли лошадь Варкина, после чего отправились к сараю для пленных. Приходилось спешить, так как в любой момент могли найти трупы и поднять тревогу. Все мы прекрасно понимали, что если это случится, то нам придется принять бой и, возможно, умереть, чего мне очень не хотелось. Вот только на этот раз удача была на нашей стороне, поэтому нам удалось забрать вторую тачанку, в которую запрягли мерина Митрича. За время нашего отсутствия количество пленных сократилось – умер от побоев корнет Станислав Запольский.

Тревога поднялась в тот самый момент, когда наша маленькая колонна выехала из деревни. Хотя мы все ожидали этого, все равно это случилось внезапно. Ударивший за нашими спинами выстрел заставил всех дружно обернуться, хотя увидеть, что там происходит, не смогли бы в любом случае. Следующие несколько минут ничего не происходило, только потом раздались громкие крики, а за ними хлопнул новый выстрел, после чего в окнах крайних хат появился дрожащий свет свечей. Выстрелов больше не последовало, но даже сейчас, на расстоянии, были слышны крики людей и истошный лай собак. Последним аккордом паники в деревне стали еще несколько выстрелов, сделанные красноармейцами, которые стреляли в неведомого врага. В отличие от господ офицеров, которые начали выказывать беспокойство по поводу возможной погони, я был спокоен. Мне хватило собранной информации, чтобы понять, как будут действовать красные. Сначала, когда поймут, что остались без командиров, они станут метаться в страхе в темноте по всей деревне в поисках подлых белогвардейцев, которые убили их товарищей, натыкаясь друг на друга. Так будет продолжаться до тех пор, пока до них не дойдет, что врагов в деревне не наблюдается, после чего несколько особо инициативных товарищей возьмут на себя командование и прикажут остальным занять круговую оборону, особенно когда узнают, что тачанки с пулеметами исчезли. Так они будут сидеть до утра, после чего снова прочешут деревню на предмет прячущегося врага, после чего снова соберут какой-нибудь совет и решат, что надо будет дождаться приезда комиссара, который должен будет повести их в последний и решительный бой. Еще через пару-тройку часов они окончательно поймут, что комиссар уже в аду, в одном котле вместе с остальными и тогда… Что будет дальше, даже додумывать не стал, так как в плане опасности они представляли собой большой круглый ноль. Плохо было другое: я не знал ни политического, ни военного расклада, как по стране, так и по Украине. У меня были специфические знания, в которые не входило детальное знание истории. В мой объем знаний по истории входили: Ленин, Сталин, Буденный, Махно, Корнилов, Врангель, Колчак, да еще с десяток подобных фамилий вместе с рядом общеизвестных исторических фактов.

Мне всю жизнь вдалбливали в голову, что врагов советской страны надо карать беспощадно – именно для этого ты живешь на белом свете, защитник первого в мире социалистического государства. Мне говорили, что у меня ответственная работа за рубежом, я на передовой линии борьбы, мне партия и народ доверили… Вот только эти слова для меня ничего не значили, отлетая рикошетом от моего сознания. Для меня в моей памяти всегда оставались слова отчима, которые тот частенько повторял: «Партия, политика – это ничто, а Россия – это всё. Ты должен накрепко запомнить для себя три слова: Россия, честь, долг».

Мне довелось в 1980-х годах строить социализм в одной африканской стране с помощью денег и наемников. Еще в одной стране руководить партизанским движением, чтобы свергнуть диктатора, ставленника США. Много чего было в моей жизни. Когда было нужно, становился партизаном, ликвидатором, наемником и инструктором. Прошел через десяток войн в разных точках планеты. Долг и офицерская честь никогда не были для меня пустым звуком, а вот с совестью все было совсем по-другому, но в армии приказы не обсуждаются.

Интересно, а как бы вы ответили на такой вопрос: как можно превратиться в хладнокровного убийцу, служа трудовому народу, который строит счастливое будущее для всего мирового пролетариата? Вот такой парадокс.

Жизнь расставляет нас как фигурки на доске в какой-то своей сложной игре. Пройти до конца мы не можем, но зато цепочка твоих ходов может дать начало новой сложной комбинации. Вот и сейчас провидение определило меня на сторону Белого движения, причем это было одно из исходных условий поставленной передо мной задачи, которую нужно было решить. Отчего я так решил? Да ничего я не решал, просто знал. Осознание этого факта пришло вместе с новой жизнью. Вот только мое новое задание не имело четких указаний, как и основной цели. Почему? Этого я тоже не знал.

«Значит, ты должен самоопределиться, найти те факторы – вешки, которые определят твой путь. Одна уже есть. Ты белый офицер. Ищи другие».

В передней тачанке правил лошадью Митрич, которому я, поклявшись на нательном кресте, обещал жизнь, а заодно возвращение его старого Орлика. Старик уверенно вел нас в известном только ему направлении, несмотря на темноту. Тачанки, покачиваясь на рессорах, неторопливо и плавно скользили по степи. Мы ехали к балке, которая лежала рядом с дорогой, в трех верстах от деревни. Старик сказал, что это самое лучшее место для засады. Ехал Митрич мрачный, все время вздыхал, отвечал неохотно, односложно. Старик переживал, правда, для меня непонятно было, из-за чего у него такое настроение. Как я понял, он был человеком старой закалки. Царь-батюшка и вера в Бога жили в нем с его рождения, а большевики, хоть и говорили правильные слова, были люди пришлые и страшные. Одна только комендантская команда чего стоила. Пьяницы поганые и убийцы. Сейчас красные пришли, а потом они убегут, а что крестьянину делать? Вот только не хотел старик крови, хотя при этом понимал, что господа офицеры вряд ли кого-то щадить будут, так как их самих хотели расстрелять. О расстреле офицеров в деревне уже двое суток слухи ходили.

Подъехали мы к оврагу в то самое время, когда на востоке только-только начало светлеть. В глубине балки, а по мне, так большого оврага, края которого густо заросли кустарником, насколько я мог разглядеть, протекал быстрый и довольно широкий ручей. Дорога, по которой должны были проехать красные, проходила где-то в тридцати метрах от оврага. С другой стороны от дороги тоже рос кустарник, но не такой густой и обширный, как с этой стороны, поэтому в нем залегли двое, я и подпоручик, с винтовками. Один из пулеметов был снят с тачанки и поставлен в кустах. Место за пулеметом занял «тевтон», а вторым номером встал наш военврач. В устройство засады я не вмешивался, зато с интересом наблюдал за ее организацией, и уже через час все было готово к торжественной встрече комиссара и его друзей.

Комиссар Григорий Заглыба был предан делу революции, но по-своему. Революция дала ему, пусть маленькую, но власть. Он и его приятель Федор Шакин служили при царском режиме матросами на буксире. Теперь он комиссар, а Федька, гроза всей белой сволочи, – комендант. Правда, в самом начале своей революционной деятельности оба пошли к анархистам, но когда белые, а спустя время и красные, стали их отстреливать, как бешеных собак, они решили примкнуть к делу революции. Хотя, если честно, при анархистах им куда лучше жилось. Эх, хорошо гульнули! Золотишко было, кокаин водился, а девочки какие… Одну он даже на рояле поимел. А какие они обыски у зажравшейся буржуазии проводили! Он сейчас при воспоминании даже невольно громко причмокнул.

– Ты чего, Заглыба, чмокаешь? – спросил комиссара, ехавший с ним бок о бок командир конно-пулеметного взвода. – Бабу, небось, вспомнил, которой сегодня ночью сиськи мял? Так расскажи! Поделись с товарищем!

Недовольный, что его приятные мысли перебили, комиссар бросил хмурый взгляд на командира, но выказывать свое недовольство не стал, так как знал буйный нрав Гришки Забугорного. Тот, если что не по нему, сразу бьет в зубы. Про него в полку говорили: если бы не его дикие выходки, он бы давно полком командовал.

– Какие бабы, товарищ? Полдня на совещаниях провел, потом целых три часа выбивал на складе для наших бойцов гимнастерки и патроны. И что ты думаешь?! Получил только половину из обещанного аж три недели тому назад! Хорошо хоть мыло на этот раз выдали полностью!

В штаб он, действительно, ездил за газетами и партийной литературой, а также выбил два десятка гимнастерок, два десятка кусков мыла, патроны, но главное, две кожаные куртки для себя и Федьки. Кроме этого, по особому заказу, а не за просто так, получил два новеньких маузера для себя и товарища Варакина. Что он за комиссар без кожаной куртки и маузера? Комиссар опять ушел в свои мысли, поэтому не сразу понял, что его о чем-то спрашивает Забугорный, скачущий на лошади рядом с ним. Повернул голову:

– Чего ты сказал?

– Ты что, Заглыба? Совсем оглох?! Я говорю, лошадей нам надо! Может, знаешь, где по деревням есть лошади?

– Мне не до лошадей сейчас, товарищ Забугорный! Ты мне лучше скажи, когда наступление будет, товарищ красный командир?! В штабе сказали, что идет накопление сил для главного удара. И что? Вшивота золотопогонная из всех щелей лезет, что твои тараканы, а мы чего-то ждем! Это, товарищ…

Его пламенную речь прервала выехавшая в пятидесяти метрах от них, откуда-то сбоку, из кустов, тачанка. Возница в солдатской рубашке и фуражке со звездочкой аккуратно, не торопясь, ее развернул, затем так же неторопливо слез с облучка и пересел за пулемет. Мне было видно, как Донской немного повел стволом, видно прицеливался.

– Это что такое, товарищ Заглыба? – придержал коня взводный и указал нагайкой на стоящую на дороге тачанку.

– Сам в догадках, товарищ, – непонимающе протянул комиссар, натягивая поводья. – Так я…

– Товарищ командир, гляньте! – неожиданно закричал один из бойцов и вытянул руку в сторону.

Головы комиссара и Забугорного автоматически повернулись. Из кустарника, который они только что проехали, высунулся, скинув прикрывавшие его ветки, ствол второго пулемета. Озвучить наше требование Донской поручил мне. Лежа с винтовкой среди кустов, я немного приподнялся и постарался крикнуть как можно громче:

– Вы окружены! Сдавайтесь! Считаю до трех! Раз! Два!

Взводный, хищно оскалившись, с ходу послал лошадь вскачь, одновременно пытаясь вытащить револьвер из кобуры, вот только в этот самый миг коротко простучал пулемет фон Клюге, и голова красного командира ткнулась в лошадиную гриву. Следом за ним один из конников попытался скинуть с плеча карабин, но получив пулю в голову из моей винтовки, свесился с седла.

– Еще желающие умереть имеются?! – спросил Донской окончательно растерявшихся красноармейцев. – Если нет, слезайте с лошадей, кладите оружие на землю и отходите в сторону.

Бойцы, не глядя друг на друга, стали спрыгивать с лошадей. Стоило им сложить оружие и сбиться в группу, как ударил пулемет штаб-ротмистра, скосив людей, словно коса траву. Донской живо соскочил с тачанки и быстро пошел к месту расстрела. Мы вышли из кустов, следом за нами вышел фон Клюге. Семь трупов, двое раненых. Подполковник вытащил из-за пояса револьвер и аккуратно прострелил обоим бойцам головы, после чего начал отдавать приказы:

– Штаб-ротмистр, берите подпоручика и устанавливайте пулемет обратно на тачанку. Поручик и вы, Никита Васильевич, обыщите трупы и стащите их в овраг. Что найдете, складывайте на телегу, потом будем разбираться.

Следующие полчаса мы трудились как проклятые, при этом постоянно и настороженно оглядываясь по сторонам.

В телеге, которая так и стояла посредине дороги, мы нашли двенадцать комплектов новой формы, четыре пары сапог, патроны, партийную литературу, два десятка кусков мыла, кожаные куртки и два новеньких маузера. Кроме этого нашли мешочек соли, килограмма на два, и мешок крупы. В тороках кавалеристов также нашлось немало интересного. Сало, сухари, крупа, патроны. Пока мы с врачом складывали и сортировали, господа офицеры закончили запрягать лошадей в тачанки. Надев отложенные для себя новые сапоги и гимнастерку, я подошел к кустам, где прятался старик.

– Митрич, выходи.

Дед нехотя вышел. Он явно боялся, что с ним поступят так же, как и со всеми – пустят пулю в лоб. Я решил сразу его успокоить:

– Не бойся, отец, мое слово крепко.

Тот поднял на меня глаза и вдруг неожиданно сказал:

– С людьми вы не по-божески поступили, ваше благородие.

– Война, отец. Лошадку свою забирай. И еще. Вон лошадь с телегой видишь? – я дождался его кивка и продолжил: – Твое.

Крестьянин покачал головой.

– Не могу забрать. Эта лошадь за солдатским хозяйством записана, сразу признают.

– А мыло и гимнастерки нужны?

– Мыло? Очень даже нужно. И гимнастерки тоже, – лицо старика оживилось.

– В телеге возьмешь, когда мы уедем. Пока, отец.

Дед удивленно посмотрел вслед непонятному ему мужчине, потом вдруг неожиданно для самого себя перекрестил его и пошел искать лошадь. Орлика он нашел в овраге. При виде хозяина конь тихонько заржал, приветствуя его, а когда тот подошел, ткнулся мордой в плечо хозяину. В следующую секунду со стороны дороги раздался топот копыт, а затем раздался чей-то возглас:

– Вперед, господа!

– Вот така жизня у нас, Орлик, чудная, – с тяжелым вздохом сказал старик и погладил коня по шее. – Погоди еще чуток, сейчас домой пойдем.

Взяв коня за повод, он пошел с ним к телеге.

Глава 2

Я вступал в новую жизнь в теле молодого, полного жизни, мужчины. Ощущение здоровья, несмотря на избитое тело, было для меня несколько непривычно, так как последние полгода той жизни были для меня не самыми лучшими в плане физического здоровья. Да и сейчас полностью радоваться жизни мешала моя настороженность, которая автоматически сканировала окружающее меня пространство в поисках опасности. Новый мир, непонятная обстановка, подозрительные, а значит, опасные, люди. Если раньше, занимаясь очередным заданием, я получал строго выверенную информацию, которую старательно просеивал и анализировал, выбирая наилучший вариант развития событий, то сейчас оказался словно в вакууме, даже не зная как строить свои отношения с людьми, которые достались мне в напарники.

Все, что я узнал от Митрича, касалось только жизни близлежащей области, да слухов, которые доносились до местных крестьян, причем их понимание событий было далеко от реальности. Теперь, когда выдалась возможность, мне хотелось узнать от своих спутников все про себя, а заодно, кто они и почему мы оказались в одной группе.

Две лошади в упряжке легко несли тачанку по степи. Посмотрел вдаль. Там, впереди тачанок, маячила далекая фигурка «тевтона», который представлял в нашей маленькой группе разведку. Освоить оружие для меня не представляло проблемы, хотя все, что мне довелось держать в руках, до этого видел только на картинках, а вот скакать на лошади, я это понимал, у меня не сразу получится. Никогда раньше мне не доводилось иметь с ними дело. Впрочем, насчет этого я тоже не волновался, придет время, буду сидеть на коне как влитой, наподобие штаб-ротмистра. Сведения, полученные от старого крестьянина, которым можно было верить, касались только нескольких близлежащих сел да направления, в котором находилась железнодорожная станция. Теперь мы ехали к ней, так как, опять же по слухам, на этой большой узловой станции стояла воинская часть гетмана Скоропадского, который довольно лояльно относился к Белому движению, а значит, у нас были шансы сесть на поезд и, наконец, добраться до Ростова.

Что я еще выяснил у старика, так это, что в одном конном переходе (опять же по слухам) начинается власть народного атамана Бережного, который, охраняя свою территорию, бьет всех, кто ему попадется. Кроме него, в степи можно наткнуться на петлюровцев. Так же, по словам Митрича, можно было понять, что если нам удастся выдержать правильное направление, то спустя пять-шесть часов по правую руку мы увидим Андреевку. Это село, как сказал Митрич, было большое и зажиточное, поскольку в нем, единственном на всю округу, располагалась церковь. Каждое воскресенье сюда съезжались хуторяне из окрестных деревень на воскресную службу, после которой шли на базар, где можно было купить или обменять на продукты все то, что так необходимо было в крестьянском хозяйстве – конскую упряжь, гончарные и скобяные изделия, сельскохозяйственные орудия.

– Здесь же по воскресеньям торговали лошадьми и домашним скотом. Народу было – яблоку упасть негде! А какая медовуха…

– Понял. Хорошо жили. Что еще скажешь про окрестные места? Может, про офицерские части что-либо слышал?

– Ничого не знаю… Только Чека недавно приезжала, так ихний командир говорил, что банда в наших местах появилась. Сабель в двадцать – двадцать пять. В двух деревнях сельсоветы поразгоняли и людей поубивали. Еще сказал, эти бандюки поезд остановили и пограбили.

– Что за Чека?

– А я знаю, вашбродь? Они тогда собрали всех крестьян и рассказали о банде. Еще сказали, там одни кулацкие сынки, которых надо стрелять, как бешеных собак.

– Давно они были, Митрич? – спросил я его.

– Дык два дня назад как уехали, – крестьянин удивленно посмотрел меня. – Они же вас и привезли, вашбродие. Хотели релюционный суд устроить, да только их дозор, высланный в степь, вроде бы как нашел следы тех самых бандитов. Так они на лошадей – и галопом в степь. Взяли двоих наших. Саньку Голо-деда и Мишку Сарыча. Они наши места хорошо знают. Вот…

– А кто у них главный?

– Кто его знает? Он мне не докладывал, зато бумагой хвастался. Дескать, кого хотим – того и стреляем, дескать нам на это все права дадены.

– Выглядит он как?

– Не наш он. Городской. Как есть городской. Лицо худое, бледное. Очки на носу, совсем такие, как у нашего батюшки. Тот их всегда надевает, когда бумаги пишет.

Я решил сменить тему, тем более что на данный момент меня интересовала больше всего железная дорога.

– Станция большая? Часто там останавливаются поезда?

– Большая, вашбродь. Только вот насчет поездов ничого не скажу. Раньше, при царе-батюшке, когда проходил поезд Москва – Ростов, на перроне обязательно оркестр играл. Трубы, сказывают, у них так начищены, что глазам смотреть больно. Сам не видел, поэтому врать не буду, но мой сродственник, Колька Батурин, в мастеровых, на этой самой станции работал. Так он все это и рассказывал.

Сейчас я не просто вспоминал рассказы старика, а анализировал их, раскладывая крохи полезной информации у себя в голове. Мне, в моем положении, любая мелочь годилась.

– Как легко дышится на свободе! И на сердце радостно! А вам как, Вадим Андреевич? – неожиданно прервал мои мысли подполковник, управлявший лошадьми.

– Действительно, хорошо. Знаете, степь мне море напоминает. Как ветер подует, так вся волнами ходить начинает. А дышится и правда легко, тут вы правы, господин подполковник.

– Это вы бросьте, Вадим Андреевич. Зовите по имени-отчеству. Вот если по службе нам доведется встретиться, то тогда извольте по чину обращаться, а сейчас мы с вами просто попутчики, и как ляжет наша дальнейшая судьба, один Бог знает. Я, собственно, чего решил к вам обратиться. Вы же там были? Расскажите.

– Там? На том свете, что ли? – уточнил я.

– Вам лучше знать, Вадим Андреевич. Но уж больно мне интересно, что там? Если это нечто личное или тайное, то я не настаиваю.

– Нет тут ничего тайного, а вот непонятного много, – и я рассказал подробно про свой сон-явь.

Подполковник довольно долго молчал, думая о чем-то, а потом сказал:

– Вот вы сказали про выбор. Вас кто-то спросил?

– Нет. Ни вопроса, ни голоса не было. Просто, я как-то понял, что мне предстоит сделать выбор.

– Значит, не каждому это Бог дает, – неожиданно сделал свой вывод Донской. – И это правильно. Вот только теперь вам надо думать: почему Господь над вами смилостивился? Это знак свыше, и вам его надо обязательно понять.

«Мне бы это тоже это хотелось…» – и тут снова мои мысли перебил громкий голос Донского:

– Штаб-ротмистр знаки подает! Может, воду нашел!

Дело в том, что при нашем поспешном бегстве мы забыли про воду, а после засады нашли в телеге трехлитровый бидон со спиртом и четыре фляжки, которые наполнили водой. Лошадей тогда напоили, но после четырех часов непрерывной скачки под палящим солнцем мы и лошади хотели пить, а тем, что у нас осталось, не хватило бы напоить даже одну лошадь. Вдруг кони, вытянув морды, как-то странно зафыркали, а подполковник неожиданно для меня перевел их поведение на человеческий язык:

– Точно-точно. Воду наши лошадки почуяли. Где-то тут недалеко. Да вон и наш барон скачет.

Фон Клюге даже в красноармейской форме имел залихватский вид гусара. На голове кубанка с красной лентой, снятая с командира-кавалериста. За спиной кавалерийский карабин, накрест, через плечо перекинут ремешок, на котором висит деревянная коробка с маузером. Вот только лицо подвело бравого гусара. Сплошные синяки и кровоподтеки.

– Есть вода, – он показал рукой. – Там овраг. Низина и кусты густо растут. Я не приближался, но следов вроде нет.

Ключ мы нашли, вот только при этом наткнулись на секрет красных. Не было у господ офицеров навыков следопытов, да и замаскировались большевики хорошо. Нас они заметили уже давно, вот только понять никак не могли, кто это по степи шастает. Малое количество людей, красноармейские звездочки на фуражках, избитые лица и тачанки, по которым точно не скажешь, что это господа офицеры или бандиты катаются по степи. После короткого совещания красные бойцы решили, что это, скорее всего, анархисты, так как все они все с придурью, а когда марафетом зарядятся, так и вообще…

Мы уже подъезжали, как из кустов неожиданно поднялся красноармеец и поднял руку, приказывая остановиться.

– Стоять! Кто такие?!

– От белых гадов из плена бежим! – брякнул я первое, что пришло мне в голову. – Здорово, товарищи! Сволота золотопогонная мордовала нас! Чуть со свету не сжила!

– А чего форма на вас новая, раз с плену бежите?!

– Так отряд наш порубленный, как есть, нашли, – скороговоркой продолжил врать я. – Видно, бандюки налетели и порубали. Бой там был страшный. Десятка два побитых было.

Я понял, что заврался окончательно, и уже не знал, что говорить дальше, как вдруг неожиданно раздался выстрел и красноармеец рухнул на землю с простреленной головой. Донской успел еще раз выстрелить, до того как по нам ударил пулемет, а затем заговорили винтовки. Опередив на мгновение выстрелы, я прыгнул с тачанки, сразу уйдя в перекат, в надежде на то, что густая и высокая трава скроет меня. Мельком успел заметить, как, погоняя лошадь, уходит в степь штаб-ротмистр, как упал с тачанки Донской. По глухому удару тела о землю можно было сказать, что это падал уже мертвец. Слышал полный боли крик доктора, затем ударил отдельный винтовочный выстрел. Возможно, стрелял подпоручик или просто красные добили одного из моих попутчиков. Все это мозг отметил автоматически, чтобы дать понять: я остался один на один с засадой красных, вооруженной винтовками и пулеметом. Не теряя времени, сразу пополз, забирая влево, чтобы тачанка хоть как-то прикрыла меня. Ударил выстрел, недалеко от меня свистнула пуля, кто-то выстрелил наугад, пытаясь проверить меня на испуг. Вдруг испугается и побежит, а тут мы его, голубчика, и возьмем на мушку. Я замер, весь превратившись в слух. Наступила относительная тишина. Было слышно, как жужжит над цветком шмель.

«Сейчас они должны послать пару-тройку человек для контроля. Вот и они…»

За треском кустарника послышался легкий шум шагов, которые осторожно приближались ко мне. Расклад был явно не в мою пользу. Враги настороже, готовы стрелять. Шаг, шелест травы, еще шаг… Тело напряглось, пальцы сжали рукоять револьвера, как вдруг раздались винтовочные выстрелы, а им в ответ ударил пулемет. Я мгновенно среагировал на сложившуюся ситуацию, даже не понимая, что сейчас произошло. Резко привстал и, выбросив вперед руку, дважды нажал на спусковой крючок, целя в двух отвлекшихся на выстрелы красноармейцев, а уже в следующую секунду вскочил и со всех ног кинулся, петляя, в сторону кустов. В мою сторону ударил выстрел, но для бойца мой рывок явно оказался неожиданным, поэтому, торопясь, он промахнулся, а я тем временем уже добежал до кустов и упал в траву, при этом отметив, что один из двух подстреленных мною красноармейцев громко, с надрывом стонал.

«Это хорошо. Отвлекает их внимание. Так сколько их осталось?»

Но на этот вопрос враги ответили сами. Выстрел. Снова выстрел, щелчок затвора, выстрел. Мой мозг сразу принялся за работу: отмечал, фиксировал, сопоставлял.

– Он туда побёг! Сам видел! Климов, заходи слева!

– Симагин, что там?

– Кончил я эту суку белую. Вон тварь валяется, вместе с ево конем.

– Симагин, мать твою, разверни пулемет и ударь по этим кустам!

Послышался треск кустов и тяжелое дыхание солдата, перекатывающего пулемет. Все их действия были бесполезны, так как они не видели меня, а значит, не могли контролировать обстановку. Правда, от случайностей и я не застрахован. Под их крики я спокойно зарядил барабан револьвера и снова отполз метров на десять. Меня и чекистов разделяли кусты, которые не были для меня препятствием, так как я умел стрелять на звук так же хорошо, как если бы они были от меня в прямой видимости. Я смотрел на плотный кустарник, а сам видел живых людей, считывая приблизительное расстояние до них, при этом учитывая нашу разницу по высоте. Непонятно для меня было только положение пулеметчика. Небольшая разница в высоте – и моя пуля уйдет рикошетом от его щитка. Вдруг неожиданно в мою сторону ударила длинная очередь, срезая ветки и листья, которая прошла правее от меня, вслед за ней ударил винтовочный выстрел.

– Климов! Что, попал в гада?!

– Та не…

В этот момент я вскочил и всадил по две пули в кусты, стреляя на голоса бойцов. Ответом были глухие шлепки от падения тел, а затем раздался долгий протяжный стон.

– Сашко! Брат! Погоди! Не умирай! – вдруг надрывно закричал пулеметчик.

Я слышал, как он вскочил и побежал. Снова перезарядил револьвер, слушая, как причитает пулеметчик над телом умирающего брата.

– Сашко! Братишка, что я нашей мати скажу?! Сашко!

Под эти крики я обошел кустарник и вышел ему за спину. Видно, в этот самый момент его брат умер, потому что до этого он поддерживал его голову, а тут осторожно опустил на траву и заплакал, но уже в следующую минуту вскочил на ноги и затряс в воздухе руками. Пальцы были сжаты в кулаки приличных размеров.

– Тварь!! Сука золотопогонная!! Мать твою!! Где ты есть!! Выходи! Руками порву! Горло перегрызу!! Мать твою!..

– Я здесь!

Пулеметчик, резко развернувшись на мой голос, попытался выхватить из кобуры револьвер, но в этот самый момент тяжелое лезвие немецкого штыка вошло ему в грудь. Быстро осмотрелся. К моему удивлению, лошадей было только две. А где тачанка? Пулемет стоял на ровной площадке, для которой специально срезали грунт. Рядом с ним в землю были воткнуты две саперные лопатки. Классическая засада. Вот только на кого? Хмыкнув, стал выбираться из оврага. Выжить я выжил, но радости не чувствовал, так как остался один. Оружие было, направление, хоть приблизительно, но я знал, а вот с лошадьми мне никогда не приходилось работать. За ними нужно ухаживать: кормить, поить, запрягать. Да, я смогу поехать на тачанке, но если придется убегать, то без навыков моя попытка изначально будет провальной, хотя за время короткого совместного путешествия старательно подмечал и анализировал действия Донского, который правил лошадьми.

«Один за возницу и за пулеметчика, – я покачал головой и стал выбираться из оврага. – Впрочем, не из таких положений выходили. Что надо сделать сначала? Напоить, а затем запрячь свежих лошадей в тачанку, после чего двигаться по намеченному маршруту».

Держа наготове револьвер, я осторожно вылез из оврага и пошел смотреть, что осталось от нашего маленького отряда. Раненый красноармеец уже умер, к моему сожалению, так как у меня были к нему вопросы. Военврач и подпоручик были мертвы, как и лошади из их тачанки. Пулеметчик не стал разбираться, свалил их всех одной очередью. Развернувшись, бросил взгляд в сторону места смерти фон Клюге и невольно вздрогнул. В эту самую секунду «покойник» вставал с земли. Вот он отряхнул одежду, поднял винтовку и быстрым шагом направился ко мне.

– Как вы? – поинтересовался я, как только он подошел.

– Живой, как видите, – хриплым голосом, еще полным напряжения, ответил штаб-ротмистр.

– На что вы надеялись, когда в одиночку бросились в атаку на пулемет?

– На вас, поручик, – как-то по-будничному ответил «тевтон». – Вы должны были выжить.

Увидев в моих глазах вопрос, добавил:

– Вас Бог выбрал, он и хранит.

Я несколько опешил от подобного заявления, но комментировать не стал, а вместо этого спросил:

– Что нам теперь делать?

– Большевики здесь сделали засаду на бандитов. Помните, старик-крестьянин сказал, что отряд чекистов в степь за бандитами ускакал? Вот здесь и есть их часть отряда.

– Значит, вы тоже думаете, что они хотели заманить их сюда?

– Ответ очевиден, поручик. Видно, родник здесь один на десятки верст. Местные про него знали, поэтому привели сюда чекистов, – фон Клюге покрутил головой по сторонам. – Все мертвы?

– Все.

– В любой момент могут нагрянуть или те, или другие. Нам надо быть готовыми к их приходу. Так что, поручик, давайте приниматься за работу. Для начала отведем наши тачанки в овраг, потом я займусь лошадьми, а вы стаскивайте трупы в одно место. Хотя бы вон туда, за те кусты. М-м-м… Надо бы наших похоронить. Не по-христиански бросать так их тела.

– Здесь есть две саперные лопатки.

– Вот и славно. За работу, поручик. За работу.

Следующие два часа мы трудились как проклятые, убирая последствия стычки. Только при ближайшем рассмотрении сразу становилось видно, что здесь была схватка. Посеченные пулями кусты, кровь на примятой траве, а также труп лошади, лежащий в ста метрах от оврага. Сняли один пулемет с тачанки и установили недалеко от захваченного пулемета красных. Другая тачанка осталась в боевой готовности, если вдруг придется быстро уходить. Штаб-ротмистр только заменил в ней лошадей на свежую пару. Костер разводить не стали, а перекусили на скорую руку вареными яйцами, салом, хлебом и луком. Запили ключевой водой и стали ждать. Чего? Мы сами не знали. Лично я считал, что нам надо сразу уезжать, но спорить не стал и решил положиться на «тевтона», который предложил дождаться ночи, а уже потом уехать. Я с трудом боролся со сном, сказывалась бессонная ночь, и, чтобы не заснуть, завел разговор с фон Клюге. Тот не то чтобы охотно, но все же поддержал разговор. Начал я с самого себя.

– Михаил Генрихович…

– Извините, что перебиваю, но давайте, если вы не против, упростим наше обращение друг к другу. У меня с училища осталось прозвище Барон. Вот так меня и величайте. Слушаю вас дальше, поручик.

– Пусть так. Вы что-то можете сказать обо мне? Фамилия, родные, близкие?

– Для начала выскажу свое мнение о том, кем вы были до смерти. Скажу прямо, в моих глазах вы были позором русской императорской армии. Мы познакомились уже после того, как нас сняли с поезда. Вы уже тогда напоминали чересчур нервного, дерганого человека. Когда в первый раз вас увидел, вы чуть ли не со слезами на глазах упрашивали наших конвоиров отпустить вас, потому что вам надо срочно вернуться в Москву, где вас ждет какая-то Таня.

– Таня?! – это имя невольно вырвалось у меня.

Вроде маленькой молнии проскочило в моем сознании, осветив микроскопический кусочек чужой памяти. Это была тень чужих воспоминаний, которая не оставила почти ничего, кроме всплывших в памяти нескольких слов: «Буду ждать тебя вечно».

– Да что за… – слова автоматически вырвались, но я оборвал сам себя.

«Таня. Буду ждать тебя вечно. Что это было?»

– Поручик, как вы себя чувствуете? – в голосе штаб-ротмистра слышалось беспокойство.

– Все нормально.

– Нам вместе продолжать путь, и я не думаю, что он будет легкий. Вот я и хочу узнать: у вас что, сейчас приступ был? Вы словно превратились в статую. Замерли и смотрите в никуда.

– Не волнуйтесь, барон. Просто имя Таня почему-то имеет для меня большое значение. Продолжайте, я слушаю вас внимательно.

– Солдаты были не против вас отпустить, но тут приехали чекисты, после чего вы оказались вместе с нами в сарае. Вы то сидели и молчали, неподвижно глядя в пространство, то стучали в дверь с требованием выпустить. Вот и нарвались на коменданта, который в пьяном состоянии пришел посмотреть на классовых врагов. Вы кинулись к нему… Короче, вас забрали на допрос, а потом привезли и забросили в сарай. Через пару часов стало понятно, что вы не жилец на белом свете. Сообщили часовому. Вот только Бог решил иначе: забрал память и вдохнул в вас новую жизнь.

– Вам это не кажется странным?

– Не кажется. Вся моя семья – очень набожные люди. Мне с детства внушали, что все в руке Божьей. Бог взял – Бог дал. То, что произошло с вами, чудо, но главное в этом я считаю другое: вы всем нам спасли жизнь и честь. Мне не страшно умереть с оружием в руках, но быть забитым красными ублюдками… Нет! Мои предки, остзейские бароны, случись такое, перевернулись бы в своих гробах! Еще я вам скажу… Впрочем, сейчас мы говорим о вас. Так вот, в бреду вы постоянно твердили имя девушки и просили ее вас простить, – штаб-ротмистр немного подумал и добавил: – К сожалению, поручик, больше мне нечего вам сказать. Хотя нет, есть еще кое-что. Вы – Вадим Андреевич Беклемишев, поручик – артиллерист. Теперь все.

Ни названный род войск, ни фамилия ничего не затронули во мне. Никого отклика в душе, одна пустота.

– Спасибо, господин штаб-ротмистр.

– Не за что, господин поручик. Только я еще вот что хотел вам сказать: вы каким-то необъяснимым образом изменились, превратившись из овцы в матерого хищника. У меня есть большие сомнения в том, что в своей прежней ипостаси вы могли так ловко сворачивать головы и метать ножи. Подполковник в нескольких словах поделился своим мнением о вас… Погодите-ка! Лошади что-то учуяли! – с минуту барон выдерживал паузу, потом уверенно сказал: – К нам гости, поручик. Встретим их, как полагается русским офицерам.

При этом он ободряюще посмотрел на меня, а я в ответ чуть кивнул головой. Дескать, не подведу вас, барон. Чуть раздвинув кусты, я увидел смутное пятно на горизонте, которое начало быстро расти, и спустя какое-то время уже различал фигуры всадников, несущихся к балке во весь опор. Скоро стало понятно, что впереди скачущие конники, это отряд, который уходит от преследования. Одни из беглецов оборачивались и старались стрелять прицельно, другие, не глядя, просто стреляли через плечо. Вот бандит в папахе догнал красноармейца и стал его обходить, занося шашку над головой. Если до этого боец несся стрелой, пригнувшись к гриве лошади, то тут видно почувствовал опасность и резко выбросил руку с револьвером в тот момент, когда на него уже падало остро отточенное лезвие сабли. Грянул выстрел, и в то же мгновение со всей силы в человеческую плоть впилась шашка, разрубая плечо. Пуля, ударив бандита в грудь, опрокинула его на круп лошади, а тяжелая рана, полученная от шашки, заставила бойца выронить оружие и дико заорать от боли.

Мозг уже не успевал фиксировать всю картину схватки, разбивая ее на отдельные фрагменты. Вот конь, хрипя и испуганно кося глазом, волочит по земле своего мертвого хозяина, чье тело свесилось с седла, зацепившись ногой в стремени. Громыхнул винтовочный выстрел, и во лбу оглянувшегося чекиста появилось аккуратное круглое отверстие, зато с другой стороны тяжелая пуля вышибла изрядный кусок затылочной кости вместе с окровавленными комками мозга, которые полетели в разные стороны. Готовый начать стрелять в любой момент, я продолжал смотреть, как два с половиной десятка озверевших людей рубили и стреляли друг в друга. Если красные скакали молча, то бандиты самозабвенно орали:

– Бей комиссаров!! Мать их!! Руби красную сволочь!!

Фон Клюге, находящийся от меня в трех метрах и до этого молча смотревший на эту смертельную скачку, неожиданно сказал:

– Душа радуется, глядя, как эти ублюдки изничтожают друг друга. А вон там, поручик, смотрите левее, скачет очкарик, о котором старик говорил.

Я посмотрел в ту сторону. Все так. Молодой чекист с лицом студента. Солнце ярко отражалось от стекол его очков.

Когда до балки оставалось метров двести, чекисты резко изменили направление, собираясь подставить бандитов под пулемет, и тем самым мы получили окончательное подтверждение своей догадке. Отряд чекистов, а вернее то, что от него осталось, сейчас заманивал в засаду бандитов. Они уже были в семидесяти метрах от нас, когда барон, даже не скомандовал, а негромко сказал:

– Огонь!

И дульные отверстия наших пулемётов расцветились дрожащими «розочками» огня. Струи пуль секли скачущих людей; фигуры в гимнастерках ломались, выгибались, падали с лошадей, чтобы затем корчиться на земле, крича от боли. Кто-то из красноармейцев закричал:

– Нас предали!! Надо уходить!!

Некоторые из них пытались резко развернуть лошадей, осаживая на скаку и рвя им губы удилами, но спустя секунду-две падали под копыта своих лошадей, сраженные пулеметной пулей. Бандиты, услышав работу пулеметов, стали резко выходить из боя.

Всадники заворачивали лошадей, кто налево, кто направо, пытаясь спасти свои жизни, только мало кому из них удалось уйти. Я насчитал пятерых беглецов, которые, безжалостно нахлестывая коней, убегали в степь, при этом одного из них изрядно шатало в седле. Проследил за ним взглядом. Сначала бандит еще держался в седле, но потом завалился на гриву лошади и стал медленно сползать. Дальше смотреть не стал, а отодвинувшись от пулемета, сел на землю и вытер пот с лица. Гимнастерка прилипла к спине. Повел плечами. Барон все это время смотрел на меня, потом резко поднялся с земли. Отряхнулся.

– Идемте, поручик. Может, там есть кто живой, – и он демонстративно расстегнул кобуру.

Вскочил на ноги и пошел вслед за ним. Живые были, по крайней мере были слышны стоны двух человек. Выдернув из кобуры револьвер, вышел из-за кустов. Только сейчас я смог оценить полностью картину произошедшего стремительного боя. Вперемешку с трупами лошадей на земле лежало более двух десятков убитых человек, когда-то смертельно ненавидящих друг друга врагов, вот только теперь их всех примирила смерть. Фуражки со звездочками соседствовали с папахами и картузами, а винтовки лежали рядом с обрезами и наганами. Бросил взгляд на раненую лошадь. Безуспешно пытаясь подняться, она рыла копытами землю, все больше заваливаясь на бок. Штаб-ротмистр сразу направился к ней, на ходу доставая револьвер. Втянул в себя воздух. Запах пороха и крови резко перебивал аромат разнотравья. Раздался выстрел, и жалобное ржание оборвалось. Огляделся по сторонам. Потерявшие хозяев лошади, отбежав, сейчас стояли в отдалении, прядая ушами и кося в нашу сторону испуганным глазом. С кого начать? Подошел к трупу командира отряда. Молодой парень. На вид лет двадцать или немного больше. Лежал навзничь, раскинув руки и глядя мертвыми глазами в синее небо.

«Он же был в очках», – вспомнил я и огляделся вокруг.

Нашел быстро. Изломанная оправа с одним стеклом лежала в метре от его головы. Снял с мертвеца планшет, затем лакированную коробку маузера. Неожиданно за моей спиной раздался выстрел. Не оборачиваясь на барона, направился к стонущему человеку. Это оказался один из чекистов. Пуля попала ему в бок. Вся левая часть его галифе потемнела от крови. Скосив на меня мутные от боли глаза, он тихо спросил:

– Зачем, товарищ?

На этот вопрос его, без сомнения, подвигла красная звездочка на моей фуражке.

– Я тебе не товарищ.

– Тогда не мучай, сволочь. Стреляй сразу.

Я нажал на спусковой крючок. Повернулся. Барон, сидя на корточках, о чем-то негромко говорил со вторым раненым. Только собрался подойти к нему, как заметил краем глаза еле заметное движение. Резко развернулся, готовый стрелять. В нескольких метрах от меня лежал ничком русоволосый парень. Было видно, что это еще совсем молодой бандит. Мне одного взгляда хватило, чтобы понять, что это не мертвец: тело не обмякло, а наоборот, было напряжено.

– Или ты встаешь, парень, или я тебе сейчас башку прострелю. Выбирай.

Молодой бандит промедлил несколько секунд, после чего приподнялся и встал на колени. Руки сложил перед собой, словно собрался молиться, а в глазах слезы стоят. Ему было сейчас очень страшно.

– Дяденька, Христом Богом прошу, не стреляй. Христом Богом прошу, не убивай! – зачастил он срывающимся голосом.

В какой-то момент лицо мальчишки скривилось, он уже был готов заплакать навзрыд.

«Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать?»

– Вставай, – я качнул стволом револьвера. – Кто? Что? Откуда?

– Я… Я тутошний. С Андреевки. Сенька Мельник.

Неожиданно раздался вопль боли. Мальчишка дернулся и резко повернул голову в сторону фон Клюге, который сейчас вел допрос раненого бандита, подкрепляя свои вопросы прикладами винтовки. С трудом отведя взгляд на дергающееся в спазмах боли тело своего односельчанина или земляка, Сенька бросил умоляющий взгляд на меня, но сразу опустил голову.

– Чего замолчал? Продолжай.

– А чаво говорить? – вытаращил на меня испуганные глаза паренек.

– Нам нужны сведения об этой местности. Где красные, где бандиты. Какие деревни рядом. Станции, города. Это понятно?

– Да, дяденька. Скажу! Только я наше село знаю. Еще деревни есть и станция недалече.

– На станции кто? Красные? Бандиты?

– Не, дяденька. Гетманцы. А в Андреевке и двух деревнях – крестьянская власть.

– Атамана Бережного? – поинтересовался я.

– Антошка Бережной просто бандит, а наш атаман Грушницкий, он народом избранный. За людей радеет, за волю народную, – он посмотрел на меня и почему-то решил объяснить свои слова: – Так мой батя говорит.

Из дальнейшего неровного, сбивчивого рассказа парня стало понятно, что в этой части местности власть в руках атамана Груши. Так по-простому зовут его в народе. Его бандиты порубали сельсоветы в Сергиевке и Грязново, дважды останавливали и грабили поезда. Напали на станцию Иловайская, которая была под большевиками, где перестреляли два десятка охраны из рабочей дружины, забрали их оружие и начисто разграбили пакгаузы. Телеграфист успел сообщить, и на захваченную станцию на мотодрезине срочно выехал на перехват бандитов милицейский отряд по борьбе с бандитизмом, но попал в умело поставленную засаду и погиб в полном составе. Половину того, о чем мне рассказал, Сенька предпочел бы умолчать, но он был подростком и у него не было того опыта, что у меня, поэтому правда быстро выползала наружу. Он бледнел, краснел, кусал губы и, наверно, не раз мысленно клял себя за длинный язык. На вопрос о том, сколько времени он принимает участие в подобных налетах, ответил, что это в первый раз, при этом клялся родителями и Богом, что больше такого не будет. Я ему не поверил, но уточнять не стал. По словам паренька, под рукой местного атамана находились не менее ста сабель и полтора десятка тачанок. Когда разложил в голове по полочкам то, что я узнал у паренька, мне стал ясен приблизительный расклад местных сил. В пределах трех конных переходов, между большевиками и военным отрядом гетмана Скоропадского, которые только и имели силы, чтобы удерживать крупный железнодорожный узел, власть делили две банды. Грушницкого и Бережного. К тому же, со слов Сеньки, кроме прочих противников у народных защитников были еще петлюровские отряды, с которыми уже была одна стычка. Причем произошла она, как я уточнил, не по политическим мотивам, из-за сала и горилки.

– Если у твоего атамана, как ты говоришь, сто хлопцев, то зачем красные послали такой малочисленный отряд чекистов против него?

– А я знаю?.. – при этом паренек равнодушно пожал плечами. – Можа Бережного ловят? У него хлопцев мало, к тому же бают, что он какой-то обоз красных порубал.

– Через станцию поезда хоть ездят?

Сенька не успел ответить, как подошел барон с каменным лицом, а значит, насколько я успел его изучить, очень злой. В руке он держал шашку, снятую с бандита. Бросил только один взгляд на малолетнего бандита, как тот затрясся, словно осенний лист на ветру. Фон Клюге явно хотелось кого-нибудь убить.

– Посмотрите, поручик, – и фон Клюге приподнял руку с шашкой. – Видите, кого это быдло убило?

Только теперь я рассмотрел Георгиевский крест на эфесе, потом вопросительно посмотрел на барона.

– Какого дьявола вы на меня смотрите, поручик?! – неожиданно зло выкрикнул барон. – Вы на шашку… А, черт! Ваша память! Эти мрази убили офицера-храбреца! Это наградное оружие, которое…

– Господин штаб-ротмистр, сейчас не до эмоций.

Тот дернул головой, словно норовистая лошадь, но бешеный блеск своих глаз притушил.

– Вы правы. Извините! Продолжайте, господин поручик, а я пока займусь сбором трофеев.

– К офицерам как твой атаман относится? – продолжил я допрос.

Парень опустил голову.

– Ладно. Так ходят поезда?

– Ходят. Только когда как.

– Гетманцев на станции много?

– Много. Станция большая. Рядом со станцией поселок. Даже рынок есть.

«Рынок, это хорошо. Это очень интересно».

– Пока поедешь с нами. Вставай.

Много чего нам досталось с двух разбитых отрядов. Оружие, патроны, гранаты, двенадцать фляг и одна баклага с водой на три литра. Особенно ценным приобретением стал бинокль, снятый с командира-чекиста. Исходя из полученной информации, мы решили, что фуражки с красноармейскими звездочками здесь плохо принимают, после чего присмотрев себе наиболее чистую одежду, переоделись в гражданское. Нашлись и свежие продукты. Хлеб, сало, лук, вареная картошка и яйца. Помимо продуктов в походных сумках бандитов мы нашли немного драгоценных изделий и семь золотых монет царской чеканки. В кармане командира чекистов я нашел мандат, о котором говорил Митрич. Предельно циничная бумага. Сам себе судья, прокурор и расстрельная команда, а главное, что врага ты определяешь сам. Показал документ штаб-ротмистру. Тот прочитал его дважды, словно не сразу поверил, потом тихо сказал:

– Большевики за все заплатят. За все. Кровью.

Вроде ровно и негромко сказано, но за этими отрывистыми словами была дикая ненависть к красным, удерживаемая сильной волей.

«Ох и непрост этот штаб-ротмистр».

Держа парня под присмотром, мы принялись готовиться к походу. Заполнили водой все найденные емкости. Сложили и пересчитали оружие. Что с ним делать? Бросать жалко, а везти с собой проблемно. Вот куда сунешь третий пулемет? А лошади? Тут я вспомнил слова паренька насчет рынка, а потом посмотрел на барона. Этот точно не станет заниматься торговлей, но он мне не сват и не брат, а я нахожусь сейчас в автономном рейде и должен обеспечивать сам себя. К тому же нет во мне, скажем так, благородства, как у нынешних офицеров, которые старались свято блюсти кодекс офицерской чести. Я знал, что этика русского императорского офицера требовала и на войне придерживаться гуманных способов действий, соблюдать «законы войны», проявлять милосердие, не проливать лишней крови, вот только учили меня в той жизни преподаватели Страны Советов использовать любые методы и возможности для выполнения задания. Быстро обдумав все это, я подошел к барону и коротко рассказал все то, что узнал от паренька.

– Что скажете, барон? – спросил я его после своего рассказа.

– Что тут говорить? Добираемся до станции и ждем там поезда на Ростов.

– А гетманцы?

– Скоропадский неплохо относится к русскому офицерству. К тому же я слышал, что у него много наших служат. Так что собираемся и едем, господин поручик. Время дорого!

– Поезд должен скоро прийти, – вдруг неожиданно сказал сидевший на земле Сенька, уж очень ему не хотелось ехать с нами. Он боялся барона до дрожи в коленках, даже старался не смотреть в его сторону, а уж тем более в лицо. Мыслил он по-детски наивно: офицеры поедут прямо сейчас к станции и раз не убили сразу, оставят его в степи. Зачем он им? Мы почти одновременно со штаб-ротмистром повернулись к нему. Ни он, ни я спрашивать не стали, сам начал, пусть и дальше сам говорит.

– Я разговор подслушал, перед самым отъездом. Батька с атаманом… – он замолчал, так как понял, что сказал лишнее.

– Живо отвечай! Кто твой отец?! В глаза смотри! Ну! – паренька от резкого оклика барона передернуло, словно хлыстом перетянуло. Он вздрогнул, вскинул голову.

– Говори! Живо!

Паренек вскинул глаза на барона, застыл и, не опуская глаз, быстро забормотал:

– Степан Мельник. Батя с детства с дядей Григорием дружит.

– Твой отец у атамана в офицерах ходит?! – теперь уже его спросил я.

– Нет! Он…

– Соврешь сейчас – застрелю, – пообещал ему барон равнодушным голосом.

– Он… – нехотя выдавил из себя Сенька, – пулеметными тачанками у атамана командует.

Парнишку пробрала крупная дрожь. Видно уже решил, раз он сын подручного атамана, то теперь его обязательного убьют.

– Дальше, – бросил барон.

– Атаману верный человек донес. Так они собираются остановить поезд на станции.

– Разве он не должен сам остановиться на станции? – поинтересовался я.

– Это на Иловайской, а Тихорецкую паровоз проходит без остановки.

– А чего не на Иловайской?

– Так там же гетманцы.

– И как хотят остановить?

– Не знаю. Я ведь только начало разговора слышал, а потом меня батька за дверь выставил.

– Значит, когда точно состав прибывает, ты не знаешь?

– Не, дяденька. Думаю, дня… через два.

Я посмотрел на барона, он на меня. Сейчас мы, наверно, думали об одном и том же. На одной станции сядем, а на другом полустанке бандиты остановят поезд, нас выведут в чистое поле и шлепнут. Опять шансов пятьдесят на пятьдесят. Вот как хочешь, так и выбирай. Вот только решать что-то надо сейчас.

«Болтаться в степи нет никакого смысла. Ну, доберемся до станции… А на что потом жить? У нас избыток лошадей и оружия. Может, как-то можно продать…»

– Парень, а на рынке возле станции коней можно продать? Или винтовки?

При этих словах на меня как-то странно посмотрел барон, словно увидел меня впервые и сейчас пытался понять, кто я такой. Паренек сразу не ответил. Было видно, что ему есть что сказать, но при этом он сомневался, стоит ли говорить.

– Слушай, парень, если все у нас хорошо сладится, то мы тебя с собой брать не будем. Там и оставим, – попробовал я подтолкнуть подростка к принятию решения.

– Точно?! Оставите? – его лицо оживилось.

Я кивнул головой.

– Тогда… к дядьке Мирону можно съездить. Он купит лошадей и оружие, – в голосе у парня явно прибавилось уверенности.

«Что-то задумал, сучонок. Риск есть. Голову даю, что этот Мирон имеет прямое отношение к банде, а с другой стороны, у нас есть двое суток в запасе. Если выгорит… Попробую».

«Едем», – решил я и спросил у «тевтона»:

– Вы как, барон, относитесь к нашему маленькому походу к местному барыге?

– Поручик, вы точно дворянин?! – в голосе штаб-ротмистра слышалось неподдельное возмущение.

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Память у меня дырявая.

Барон скривился, словно лимон надкусил. Я понял, что дискутировать со мной он не собирается.

– Не знаю, как вас, а меня в этом мире никто бесплатно кормить и поить не будет! – поставил я точку в этом вопросе. – Сенька, сколько ехать?

– К вечеру будем.

Барон осуждающе посмотрел на меня, но говорить ничего и не стал.

– Тогда поедим и поедем.

– Погодите, поручик. Есть еще одно. Лошади.

Я недоуменно посмотрел на него, а потом на коней, которые, постепенно успокаиваясь, стали все ближе подходить к месту схватки. Мне удивительно было видеть, как они спокойно идут между трупами людей, но при этом испуганно всхрапывают и косятся на тела своих мертвых собратьев.

– Что с ними не так?

– Подождите. Потом объясню.

В течение следующего часа штаб-ротмистр осматривал лошадей, после чего освободил часть их от сбруи и отпустил на волю. Подойдя, поймал мой взгляд, пояснил:

– Возраст. Еще два-три года и на крестьянское подворье, сено возить, а у нас сейчас крепких и молодых лошадей хватает.

Мы ехали на двух тачанках, а за нами на длинном поводу скакало восемь лошадей. Одной тачанкой управлял барон, другой – Сенька. Я ехал вместе с ним. Пытался за дорогу паренька разговорить, но тот отвечал скупо, короткими фразами, но и той информации, что я из него выжал, мне хватило, чтобы сложить свое мнение как о личности бандитского барыги, так и его доме. Паренек что-то недоговаривал, но не трудно было догадаться, что дом Мирона представляет собой бандитскую базу, а значит, вполне можно нарваться на нежелательных личностей. На это, скорее всего, и рассчитывал сынок бандита, при этом он намекнул, что Мирон будет разговаривать только с ним, а чужим людям, без всякого сомнения, даст от ворот поворот.

Солнце уже склонилось к горизонту, когда вдали показалась деревня. Придержав лошадей, остановились.

– Штаб-ротмистр, давайте совет держать.

– Так вы вроде все уже сами решили, поручик. Или еще нет?

– Я исходил из того, что нам не нужны лишние лошади и оружие. Ведь они и вам не нужны, не так ли?

– Вы что, в прежней жизни были торгашом? – вдруг со злым ехидством в голосе неожиданно спросил меня барон.

– У определенного круга людей есть такая черта характера – практичность. У меня она присутствует. Так есть какие-то предложения?

– Сейчас надо ехать, потому как стемнеет, дядька Мирон никому уже не открывает. Воров боится, – неожиданно проинформировал нас парнишка.

– Значит, ты говоришь, что кроме Опанаса у него охраны нет? – уточнил я у парнишки.

– Нету, – как-то быстро подтвердил Сенька. – Только если народ какой…

– Народ. Ну-ну.

– Сейчас поедем с тобой, парень. Так вот тот дом Мирона, Сенька?

– Тот. Гляньте. У него один такой высокий забор на всю деревню, а на крыше дома – вон видите – деревянный петух.

– Молодец. Проверить тебя хотел. Барон, вы пока присмотрите за мальчишкой, – с этими словами я спрыгнул с тачанки, а затем, схватив паренька за руку, стащил на землю.

– Как?! Вы же меня обещали взять с собой?!

– А ну цыц, сучонок! – прикрикнул на него штаб-ротмистр, сидящий на облучке второй тачанки. – Лег на землю! И тихо лежи или пулю пущу!

Последнее относилось к истерике парня, который окончательно осознал, что остается здесь, поэтому просто упал на землю и, плача, замолотил по ней кулаками.

Какие-то навыки к езде на лошади тело поручика хранило, поэтому я без проблем уселся в седло. Конь покосился на меня, но нервозности проявлять не стал, только ушами немного подергал. На барона смотреть не стал, так как знал, что увижу ехидную ухмылку на его лице. Тронул поводья, лошадь пошла вперед. На землю стали спускаться сумерки, тени стали длиннее, а дома, как-то разом потеряв четкость очертаний, начали сливаться друг с другом. Полная темнота мне была не нужна, так как работать на незнакомой территории, да еще в полной темноте без специального оборудования, мне совсем не улыбалось. К тому же возможны самые различные сюрпризы. Как я подъезжал, меня могли видеть только с двух соседних домов, но я специально уточнил у парня, какие отношения у бандитского барыги с местными жителями. Ответ меня полностью устроил. Мужик он был жадный, про таких, как он, говорят: за копейку удавится, ни с кем в деревне дружбу не водит и живет особо.

Когда до околицы оставалось метров триста, я остановил коня и стал наблюдать. Если в начавших опускаться сумерках издалека деревня сливалась в одно большое темное пятно, то сейчас можно было хорошо различить дома, заборы, плодовые деревья. Вот и дом, на крыше которого сидит вырезанный из дерева петух. Не то чтобы я четко видел его, но силуэт деревянной фигурки хорошо смотрелся в предвечернем небе.

«Еще полчаса и окончательно стемнеет».

Остановился я не просто так. Мне нужно было понять, есть ли в деревне бандиты. Звуки здесь в степи, как я уже понял, далеко слышны, поэтому если идет там пьянка-гулянка, то до меня бы уже донеслись ее отзвуки. Выждав десять минут, я двинулся вперед. Вдруг неожиданно зафыркал конь. Я посмотрел на него. Что-то чует, а что именно – мне не понять. Увидел почерневшую корягу, торчащую из земли, слез с лошади и привязал к ней животное. Проверил оружие. С собой у меня было два нагана-самовзвода, порядка двадцати патронов россыпью в кармане и штык-нож. Не успел я приблизиться к забору, как во дворе басовито и зло тявкнула собака.

«Большая. А Сенька мне про нее ничего не сказал. Это проблема».

Отойдя на десяток метров назад, пошел вдоль забора, подальше от собаки, высматривая место, где бы мог перелезть. Дойдя до задней стороны дома, остановился, а потом резко бросился вперед, оттолкнулся, схватился пальцами, подтянулся и одним движением бросил тело вниз. Не успел вскочить на ноги и выхватить из-за голенища нож, как из-за угла дома выскочила большая лохматая собака, рванувшаяся в мою сторону. Ее прыжок совпал с моим рывком в сторону, затем последовал резкий взмах руки, и тяжелый штык-нож вошел в шею пса. Пес захрипел, задергался в предсмертной судороге, скребя лапами по земле. Вслушавшись, я сразу уловил тяжелый бег и хриплое дыхание большого, грузного мужчины. Выхватив револьвер, быстро пошел ему навстречу. Мы почти столкнулись, когда здоровяк вылетел на меня из-за угла. Я видел, как его глаза широко распахнулись от удивления, но в этот самый миг рукоять моего револьвера с силой врезалась ему в висок. Послышался хруст костей, мужчину шатнуло вбок, и он медленно стал заваливаться на землю. Мне не хотелось его убивать, но из-за нового тела, доставшегося мне сутки назад, не получилось соразмерить удар.

– Опанас, дурья твоя башка! – неожиданно раздалось откуда-то из-за дома. – Чего ты мечешься по двору, как безголовая курица?!

Я услышал новые шаги.

«Судя по властному голосу, хозяин».

Выйдя из-за угла, я негромко сказал:

– Привет, дядя. Револьвер не купишь?

Хозяин дома оторопел и, наверно, с десяток секунд тупо смотрел на меня и только потом спросил:

– Ты хто?

– Конь в пальто, – ответил я штампом двадцать первого века. – Мне люди сказали, что ты все покупаешь. Или врут?

– Я… Не, я ничего не покупаю. Ошиблись люди.

Скупщик был под стать своему охраннику, крупный мужчина, но жира сейчас в нем было столько же, сколько и мяса. Седой волос уже накрыл виски и часть бороды. На вид мужчина дородный, благообразный, а глаза цепкие, злые и хитрые. Такими большевики изображали фабрикантов или купцов в газетах и плакатах.

– Пусть так. Кто еще дома?

– Никого.

– А жена?

– Уехала днем к сестре.

– Когда будет?

– Завтра к вечеру обещала.

Барыга уже пришел в себя, поэтому я решил его снова удивить.

– Мне Мельник сказал, что атаман скоро поезд брать будет.

– Мельник? Тебе? А ты хто? – в его глазах снова появилось недоумение. Что за птица такая в его двор залетела?

Вместо ответа я схватил его за плечо и развернул лицом к стене:

– Руки вверх поднял и оперся ими на стену. Вот так. Теперь ноги развел в стороны.

Когда он застыл в неудобной позе, внимательно его обыскал, но кроме небольшого ножа, острого как бритва, за голенищем сапога, ничего не обнаружил.

– Пошли в дом. Поговорить надо.

Войдя в дом, мы сели за стол. Несмотря на мои доводы, хозяин дома вбил себе в голову, что я грабитель, а про лошадей и оружие рассказываю для того, чтобы вызнать про его тайники. Почему не постучал в ворота, почему убил его собаку и охранника, на что я ему отвечал: беру вину на себя, а поэтому отдам лошадей и оружие за половину цены. Даже за треть. Когда мне надоело слушать его наглое вранье, я решил его немного припугнуть, вот только на лице хозяина неожиданно появилось непонятное мне, но при этом хитро-злобное выражение.

«Что-то задумал, ублюдок».

– Я все отдам, только жизнь оставьте! Не убивайте! Христом Богом молю! – тут хозяин дома неожиданно сполз со скамьи, встав на колени. – Жить хочу! Все отдам! Все!

При этом он как-то напрягся. Мне даже почудился на его кривящихся губах оскал старой опытной крысы, которая выбирает момент, чтобы броситься на тебя. Интуиция подала сигнал тревоги.

– Встал! Живо! – и я выразительно качнул стволом револьвера.

Мирон несколько секунд колебался, не зная на что решиться, но все же медленно, поднялся на ноги. Засунув револьвер за пояс, я шагнул к нему, специально провоцируя его на действия. Скупщик, посчитав, что у него появился шанс, бросился на меня и налетел на элементарный прием. Когда его туша с грохотом рухнула на пол, я присел и заглянул под стол.

«Так я и думал».

Под столешницей на мягких кожаных петлях висел обрез двустволки. Вытащив обрез, положил его на стол, затем повернулся и посмотрел на Мирона, который только начал приходить в себя. Со стоном приподнялся, оперся на локоть, с дикой злобой посмотрел на меня.

– Долго лежать собираешься?

– Ты… мертвец! Атаман за меня с тебя живого шкуру сдерет! На ломтики порежет!

У меня просто не было времени на долгие разговоры, поэтому пришлось сразу приступить к делу, а спустя какое-то время, захлебываясь соплями и слезами, глотая слова, он рассказал мне все, что я хотел знать. Для проверки его слов я вскрыл три тайника, как в доме, так и во дворе. Доставать ничего не стал, просто убедился, что они там, где он указал. Вот только золота там не было.

– Где золото?

Несмотря на страх, в глазах бандитского скупщика мелькнула бешеная, неуправляемая ненависть. Сейчас он, наверно, продал бы свою душу дьяволу, чтобы иметь возможность убить меня.

– Ничего не скажу. Мучай меня, пытай, сволочь, все одно не…

Вот только слово он свое не сдержал, а еще спустя пятнадцать минут я вскрыл последний тайник в подполе, где в узелке лежали царские монеты, а также драгоценные изделия из золота. Стоило мне все это богатство выложить на стол, как Мирон вдруг по-детски заныл, не отрывая взгляда от горки золота:

– Мое. Это мое. Не отдам. Мое.

Я посчитал, что на этом общение с хозяином можно закончить. Мертвецов, вместе с собакой, оттащил в сарай, в котором находился один из тайников. Оружие для бандитов. Длинный и широкий ящик, битком набитый винтовками и револьверами, лежал в яме, завернутый в двойной слой брезента, присыпанный землей. Постоял несколько минут во дворе, уже в полной темноте, пропуская через себя различные звуки. Людей в деревне вообще не было слышно, только где-то лениво тявкала собака. Приоткрыл ворота, после чего вышел, нашел лошадь и отправился в обратный путь.

От скупщика мне стало известно, что бандиты не собираются появляться здесь в ближайшие несколько дней, так как готовятся к нападению на поезд, поэтому мы с бароном решили переночевать в доме Мирона. После того как схлынул адреналин, на меня навалилась такая усталость, что мне пришлось попросить барона о дежурстве на первую половину ночи. Парень, зайдя во двор и никого из хозяев дома не увидев, все понял и теперь сидел на лавке, съежившись, только изредка бросал на нас испуганные взгляды.

– Поручик, есть будешь?

– Нет.

Уснул я раньше, чем щека коснулась подушки, а проснулся от чувства присутствия чужого человека. Тело напряглось, а рука автоматически скользнула под подушку, выхватывая револьвер.

– Кто тут? – спросил я, нащупав глазами в сумерках стоящую в шаге от меня фигуру человека.

– Тихо, поручик. Тихо, – раздался голос барона. – Вы словно, как зверь. Весьма впечатлен.

– Сколько сейчас времени?

– Думаю, через час рассветет. Нам пора собираться и ехать.

– Почему не разбудили?

– Две ночи без сна – это много для человека, а я свое досплю по дороге. Привычка, знаете ли, у меня такая есть, даже сидя на лошади, могу хорошо выспаться. Вставайте!

Штаб-ротмистр все это время, пока мы с парнишкой готовили завтрак, занимался лошадьми. Накрыв на стол, я позвал барона. Завтракали мы по-царски. Колбаса, горячая вареная картошка, свежий хлеб, зелень. Сенька сидел за столом, не поднимая глаз, вялый и хмурый. Жевал он нехотя, зато нас с бароном уговаривать не надо было, уплетали за обе щеки. После завтрака я нашел объемистый дорожный баул и небольшой саквояж, после чего быстро пробежался по тайникам мертвеца. Брал то, что считал пригодится, как в дороге, так и в дальнейшей жизни. Барон зашел в избу в тот самый момент, когда я укладывал в саквояж ценные вещи, драгоценности и золото. Я повернулся к нему:

– Половина – ваша.

Мне было интересно, как он отреагирует на мое предложение.

– Кто вы? – вдруг неожиданно спросил он меня.

– Человек, как и вы. И еще, как говорили древние: многие знания – многие печали.

– Надеюсь, что ваша фраза не прозвучала как угроза.

– Что вы, барон. Даже в мыслях не было. Ведь вы мой проводник в этом, пока непонятном для меня, мире.

– Проводник. Хм. Надеюсь, что я не введу в наш мир посланца дьявола. Очень не хотелось бы, знаете ли… – фон Клюге несколько секунд задумчиво смотрел на меня, потом добавил: – Впрочем, об этом мы можем поговорить в другой раз, а сейчас нам надо ехать.

Перед отъездом мы уже в который раз за последние двое суток переоделись. Среди всего прочего, найденного в тайниках скупщика, оказалось несколько офицерских мундиров. Один из них пришелся впору барону. Перетянутый крест-накрест кожаной портупеей, с желтой кобурой на ремне, он даже сейчас выглядел настоящим офицером, несмотря на грубые сапоги и солдатскую фуражку. Я же сменил исподнее, рубашку и пиджак, оставив солдатские галифе и сапоги. На вопрос, что мы будем делать с лошадьми, а также оружием и вещами, найденными в тайниках, барон только равнодушно пожал плечами. Что хотите, читалось в его жесте. Единственное, что я захватил из объемных вещей, так это несколько рулонов ткани. Мне подумалось, что это будет неплохой товар для обмена.

Совсем поникший духом Сенька сказал, что до железнодорожной станции от дома Мирона мы должны доехать к вечеру. На этот раз мы запаслись водой, взяв из хозяйства барыги три здоровенных бидона и наполнив их водой, так что отвлекаться и искать источники воды у нас нужды не будет. Ехали мы не спеша, бок о бок, поэтому у меня выдалась хорошая возможность спокойно поговорить с бароном о том, что сейчас происходит в России. Мне было уже известно из разговоров офицеров об окончании Первой мировой войны, о позорном Брестском мире, но только сейчас выяснилось, что я нахожусь на другой Земле, так как последний правитель России Николай II уже полгода находился в эмиграции, причем не в Англии, а в Швеции. Сразу вслед за ним, отказавшись в свою очередь от престола, эмигрировал в Англию его младший брат Михаил Романов. Всероссийское учредительное собрание, собранное на основе многочисленных партий и их зачастую противоположных требований, весьма походило на рыбу, которая судорожно дергается на разделочной доске, перед тем как ее начнут потрошить. Так образно и зло охарактеризовал действия нового правительственного органа фон Клюге. Только вот что случилось потом, как сказал штаб-ротмистр, мало кто понимает, в том числе и сами политики. Буквально за два месяца большевики набрали большую силу, присоединив к себе меньшевиков, либералов и эсеров. В это самое время среди офицеров в армии начались брожения. Часть из них, поддерживающая монархию, при этом потеряв реальных кандидатов на престол, организовывает Офицерский союз, который берет курс на военную диктатуру. Позже к ним присоединяется еще часть офицеров, которые стояли за Учредительное собрание, но, в конце концов, поняли, что оно нежизнеспособно и существует только на бумаге. Тем временем власть большевиков все больше расширяется, начинаются стачки и выступления, появляются различные советы и комитеты, формируются рабочие дружины. Солдаты, по большей части бывшие крестьяне, больше всего интересуются, что будет с землей, они колеблются, но часть из них, поддавшись большевистской агитации, стали формироваться в красные отряды, после чего начались стычки между ними и офицерскими отрядами. Большевики, не теряя времени, формируют свое правительство в Санкт-Петербурге. В отличие от средней полосы России, а также крупных промышленных городов, южная часть России не пошла за большевиками, а осталась за Офицерским союзом. К тщательно собираемой Добровольческой армии только частично присоединились казаки, так как большая их часть не хотела воевать за чьи-то интересы. В то же время в Ростове был организован Промышленный комитет во главе с Ватрушевым, промышленником и банкиром, входившим в первую десятку богатейших людей России. Первым делом комитет ввел лицензии для тех, кто пожелал заняться поставками для Добровольческой армии. Стоили они баснословно дорого, но все торговые люди прекрасно знали, что они окупятся сторицей.

– Значит, у нас тут война Севера и Юга, только русский вариант, – подвел я итог полученной мною информации.

– Не понял, – недоуменно он уставился на меня, но тут же его лицо посветлело. – А! Вы имели в виду войну в Америке! Хм. Можно сказать, что определенное сходство есть.

– Значит, собираетесь выжечь каленым железом большевистскую ересь во всей России. А дальше что? Прежней жизни не вернуть. Многое, очень многое придется менять. И в политике, и в отношении с народом, а главное в своей голове, в своем сознании.

– Значит, будем менять, – эти слова прозвучали у барона зло и жестко.

Щелкнул крышкой часов. Без пятнадцати четыре. Опустив часы в карман, в который раз посмотрел вперед и сразу заметил какой-то отблеск.

– Барон, посмотрите в бинокль.

Тот, припав к окулярам, подтвердил мое предположение. Железнодорожная станция.

С десяток двух-трехэтажных домов, водонапорная башня и золотящиеся на солнце купола двух церквей говорили о том, что мы прибыли к поставленной нами цели. Барон еще пару минут всматривался в смутные на большом расстоянии силуэты зданий, потом сказал:

– Ждите меня, поручик. Поеду. Может, знакомых или сослуживцев найду.

Сняв ремень с кобурой, он вытащил револьвер, затем соскочил с тачанки, засунул оружие за пояс под мундир, после чего ловко вскочил в седло и погнал лошадь. Несколько минут я задумчиво смотрел ему вслед, пока меня не отвлек голос парнишки:

– Дяденька, отпустите меня. Вы уже пришли, я вам больше не нужен.

– Нужен. Еще как нужен. Есть хочешь?

– Ну, зачем я вам?! Сядете в поезд…

– Который потом бандиты остановят, а затем поставят нас к стенке. Ты первый на нас пальцем покажешь.

– Тогда убейте! Извелся я вконец! – чуть ли не в истерике выкрикнул парень.

– Сделаешь для нас еще одно дело и домой к мамке! Обещаю! – я постарался придать как можно больше искренности своему голосу.

– Какое дело? – спросил он недоверчиво.

– Об этом еще пока рано говорить. Впрочем, вполне возможно, что мы оставим тебя прямо на станции.

Дело в том, что у меня появились кое-какие догадки по поводу бандитского налета на поезд, частично подтвержденные скупщиком. Чтобы они окончательно подтвердились, был нужен Сенька. Пока барона не было, я произвел полную ревизию тем вещам, что прихватил из тайников бандитского барыги. Здесь было полтора десятка часов (половина из них золотые, остальные серебряные), наборы иголок, нитки. Для себя и барона взял кое-какие туалетные принадлежности, в том числе несколько флаконов одеколона и туалетного мыла парфюмерной фирмы «Брокаръ». Среди множества разных вещей, которые были абсолютно не нужны деревенскому Плюшкину, я нашел несколько бутылок казенной водки и коньяка компании «Н. Шустовъ и сыновья». Даже я в свое время где-то читал, что эта фирма выпускала весьма качественный продукт, что сделало ее поставщиком Двора его императорского величества. Немало порадовал меня американский кольт М1911 вместе с немецким парабеллумом М.1908. Если парабеллум до этого момента мне был знаком только по картинкам, то с американцем я был неплохо лично знаком.

«Интересно, как ты в эту глубинку попал?»

Перебирая вещи, я не заметил, как прошло время. Когда спустя два часа со стороны станции показался отряд всадников, я развернул одну из тачанок, сел за пулемет, а парнишку пристроил рядом, на подачу ленты. Судя по тому, что всадники ехали спокойно, не торопясь, я решил, что ситуация под контролем. Когда они приблизились, то можно было видеть, как барон оживленно разговаривает с ехавшим рядом с ним офицером.

За ними следом ехали шесть солдат в серой, довольно странной для меня форме.

– Поручик! – приподнявшись в седле, закричал барон. – Все хорошо!

Я выпрямился и обежал маленький отряд настороженным взглядом. Напряжения ни в солдатах, ни в офицере не чувствовалось. Да и барон ехал сюда явно не под принуждением. Всадники остановились в пяти метрах от тачанки.

– Поручик, разрешите вам представить моего товарища по училищу. Сотник Всеволод Буйницкий.

Поднявшись во весь рост, я представился:

– Честь имею, господин сотник. Поручик Беклемишев Вадим Андреевич.

– Честь имею, поручик, – гетмановский офицер тронул коня и остановился рядом с тачанкой. – Мне барон немного о вас рассказал. Тяжелые испытания выпали на вашу долю, поручик. Будем надеяться, что на этом ваши злоключения закончились.

Он протянул мне руку, я пожал ее. Неожиданно его лицо преобразилось, стало строгим и официальным.

– Господа, скажу сразу, мы реквизируем все оружие, лошадей и тачанки. Вам оставим только личное оружие и вещи. Не обессудьте! Что с мальчишкой? – он кивнул на Сеньку.

– Он поедет с нами, господин сотник, – несколько сухо ответил я, несколько задетый официальным тоном и неожиданной конфискацией.

– Дело ваше, – усмехнулся сотник, понявший мою реакцию на свое требование.

Станция оказалась довольно большой и, как мы поняли из короткого рассказа сотника, в прежнее время являлась перевалочной базой для зерна, которое сюда свозилось из ближайших районов. Два мукомольных заводика, маслодельня, несколько пекарен. При станции находились большие железнодорожные мастерские. Сейчас торговля нарушена, часть предприятий стоят, а остальные на ладан дышат. Поезда еще ходят, только не понятно по какому расписанию. Треть населения небольшого городка растворилась на просторах России, разъехавшись в поисках лучшей доли.

Мы ехали по центральной улице, где каждый второй магазин был закрыт и лица людей, которых мы встречали, были по большей части хмуры. Люди были одеты по-разному: рубаха с вышивкой и солдатская гимнастерка соседствовали с английским френчем и костюмом-тройкой. Добравшись до места жительства, которое нам посоветовал сотник, мы познакомились с хозяйкой, вдовой городового, убитого полгода тому назад, во время волнений в городке. Двое солдат помогли мне донести вещи до квартиры. Барон и сотник с легкой усмешкой смотрели, как я, с солдатами, перенес свои вещи в комнату, которую нам выделила хозяйка.

– Отдыхайте, господа. После таких испытаний…

– Погоди, Сева, – остановил его барон. – Сегодня вечером ждем тебя и твоих друзей у себя в гостях, если, конечно, наша хозяйка позволит. Не принимаю никаких извинений.

– Сам хотел напроситься в гости. Уж больно необычна история ваших приключений. Часов в девять устроит?

– Авдотья Фоминишна, можно будет у вас посидеть? – обратился барон к нашей домохозяйке, женщине с круглым лицом и живыми, хитрыми глазами.

– Конечно, господа. Милости просим. Вот только как быть с продуктами?

– Не волнуйтесь, Авдотья Фоминишна. У нас кое-что с собой есть, а если еще что надо, на базар или в магазин схожу, – заверил я хозяйку.

Глава 3

После сумасшедших дней, когда почти все время приходилось бегать и стрелять, спасая свою жизнь, неожиданно наступил период затишья. До назначенной встречи оставалось около полутора часов, из кухни тянуло чем-то вкусным. Сглотнув набежавшую слюну, я прилег на застланную кровать, немного покрутился и… неожиданно расслабился, словно сжатую внутри меня тугую пружину разом отпустили.

Почти сразу пришел вопрос, который я до сих пор гнал от себя:

– Как так получилось, что я получил новую жизнь?

Некоторое время я пытался ответить сам себе на этот вопрос, но скоро понял, что мои мысленные изыскания не что иное, как гадание на кофейной гуще. В этот момент в комнату вошел фон Клюге и спросил:

– О чем задумались, поручик?

– Так, ни о чем.

Барон зевнул, сладко потянулся и сказал:

– Посплю, пока есть время. Вы не против, поручик?

– Отдыхайте, барон. Мне есть чем заняться.

Он многозначительно посмотрел на мешок и саквояж, после чего ехидно улыбнулся, затем снял сапоги, лег и сразу заснул. Сенька, как сразу сел, так и продолжал сидеть на стуле, глядя на меня тоскливыми глазами.

– Есть хочешь?

Тот не ответил, только помотал головой. Несмотря на издевки и саркастические улыбки барона, я как раз и собирался заняться инвентаризацией своих вещей, но перед этим мне нужно было сделать одно важное для себя дело. Пройдя в прихожую, я встал перед чуть потускневшим зеркалом в облезлой лакированной раме, висевшим на стене. Минут пятнадцать изучал лицо, которое хотя и носило следы побоев, но при этом было вполне симпатичным, потом снял рубаху, чтобы глянуть на тело, но поморщился от запаха своего нового тела, снова накинул рубашку и подошел к хозяйке, которая была на кухне.

– Как тут у вас насчет бани?

– Есть баня. Есть. Кстати, тут она недалеко, в Елизаветинском переулке.

– Отлично. Завтра мы ее прямо с утра обязательно навестим.

– Вадим Андреевич, вы там говорили насчет продуктов. Так как с ними?

– Я уже и забыл. Погодите, я сейчас принесу, и мы определимся с тем, что поставим на стол.

Принеся мешок, я стал выкладывать из него продукты, которые взял у Мирона. Хозяйка только глаза раскрывала все шире и шире, по мере того как я выкладывал всё на стол.

– О, боже! Окорок! Колбаса! У нас все стало так дорого, что теперь я могу только смотреть на них, не имея возможности купить! Представляете, медальный самовар, который мой покойный супруг получил за хорошую службу… – тут у вдовы сморщилось лицо и покатилась слезинка, которую она вытерла рукой. – Извините, ради бога. Так вот, намедни обменяла его на сало и муку. Как дальше жить буду, просто не представляю.

Тем временем я достал из мешка несколько коробок с папиросами и пару пачек табака.

– Это можно продать или обменять?

– Конечно. Конечно! – скорбь с лица вдовы мигом исчезла, судя по всему, сейчас она просчитывала комбинации с обменом. – Вы сами пойдете?

– Нет. Если вам нетрудно…

– Нет. Совсем нетрудно. Я знаю человека…

– Погодите, это еще не все. Что вы скажете насчет этих трех рулонов ткани?

– Вы их тоже хотите продать? – с явным волнением в голосе спросила хозяйка.

– Да. Что за них можно получить?

– Много чего. Хм. Может, какое-то желание особое у вас есть? – у хозяйки на лице появилось льстиво-приторное выражение.

– Там посмотрим. Что с нашим столом будем делать?

Хозяйка на какое-то время задумалась, потом сказала:

– Хотя время уже позднее, но курицу достану. Огурцы, зелень. Можно… еще жареной картошечки на сале приготовить, с лучком. Еще ваш окорок, колбаса. Стол, я вам скажу, очень даже неплохой получится по нынешним временам.

Когда хозяйка ушла, я задумался. В эту жизнь я еще не вписался, так как нет более четкой и развернутой информации, но в целом неплохо получилось. Денег нет, зато есть вещи для обмена, так что с едой у нас проблем не будет. Вон хозяйка сказала, что сейчас особо ценятся у крестьян швейные иголки и шпульки ниток, а из бакалеи – сахар и чай. То и другое у меня было.

«Теперь эта девушка. Таня. Беклемишев бросил ее в Москве, а потом хотел к ней вернуться. Не она ли нужная мне цель? Найти, спасти. Что в ней такого особенного? Если дело обстоит так, то мне сейчас нужен поезд на Москву. Опять неопределенность. Ну как можно решать задачу, не имея исходных данных?»

За этими размышлениями прошло время, а в половину девятого вечера я разбудил барона.

– Как насчет баньки, господин штаб-ротмистр?

– Прямо сейчас?

– Завтра.

– Полностью поддерживаю вашу мысль. Так что, гуляем сегодня?

– Наверно, я буду несколько странно выглядеть на этом вечере, барон.

– Согласен, но офицеры не поймут вашего отсутствия, – он объяснял мне это так, словно я пятилетний ребенок. – Не волнуйтесь, все объясним провалами памяти после побоев и издевательств над вами красного быдла, тем более что наши лица тому живое подтверждение. Как со столом?

– У нас есть водка, колбаса и половина окорока. Остальное приготовит хозяйка. Я договорился.

– Отлично.

Офицеры пришли втроем. На них была серая форма, покрой которой мне еще при встрече с сотником показался необычным. Впрочем, мы еще тогда выяснили, чтобы отдать дань украинским традициям, верхняя часть офицерской формы шилась, как жупан, а из-за мышиного цвета формы их дивизию неофициально называли серожупанной. В самом начале вечера знакомство происходило чинно, по всем правилам хорошего тона. Приятель фон Клюге, сотник Всеволод Буйницкий представил своего заместителя, значкового Владимира Козицкого и сотника Сергея Казимировича Мирского. Я сразу про себя отметил, что лица двух офицеров-кавалеристов были загорелые и обветренные, движения резкие, голоса громкие, а у Мирского, очевидно, штабника, было незагорелое лицо человека, проводящего свое время за письменным столом. Вот только взгляд у него был слишком цепкий, внимательный и настороженный для штабной крысы, да и не пригласили бы его с собой просто так эти рубаки.

«Разведка или контрразведка. Впрочем, ты-то мне и нужен».

Господа офицеры принесли с собой две бутылки коньяка подозрительного разлива, а когда мы выставили казенную водку, явно обрадовались, как и домашней колбасе с окороком.

– Господа, где тот магазин с такими деликатесами?! – воскликнул значковый Владимир Козицкий. – Отменный окорок, право слово! Уже не помню, когда такой и ел! Помню, отмечали мы в ресторане…

– Погоди, Владимир! Нам больше другое интересно: как эти два героя, не побоюсь этого слова, господа, бежали от красных, при этом покрошив целый отряд чекистов! Вадим Андреевич, Михаил Генрихович, мы хотим услышать от вас рассказ!

– Да, господа! Поведайте нам о вашем рейде по тылам красных! – сразу подхватил Козицкий, который судя по всему, был, как пишут в книгах, добрым гулякой, бабником и отменным рубакой. – Только давайте сначала, господа, выпьем! У меня тост! Выпьем за нашу молодость, за девушек, которых мы любили, за наши разгульные пьянки! Выпьем за то, что безвозвратно ушло и больше уже никогда не вернется!

Некоторое время за столом было молчание. Все дружно закусывали. Но стоило сотнику Буйницкому открыть рот, как его снова перебил значковый:

– Всеволод, погоди! Дай нам как следует настроиться! Всем налить водки! У меня тост!

Его слова все встретили дружным смехом. Было видно, что этого офицера здесь любили.

– Господа! – Козицкий поднял стопку. – Давайте выпьем за нашего гетмана! Именно он сплотил нас для святой борьбы с красной голытьбой, когда у многих просто опустились руки! За гетмана, господа офицеры!

– За гетмана!

– Смерть красным ублюдкам!

Потом барон кратко рассказал о жизни в захваченной большевиками Москве. Офицеры забросали его вопросами. Как я понял, у них у всех в Москве кто-то остался из друзей, родных или соратников. Я молча сидел и с удивлением наблюдал искренние чувства, проявляемые офицерами. Не успел барон закончить говорить, как хозяйка принесла горячее: жареную картошку с курицей. Козицкий душевно поблагодарил хозяйку, а когда она вышла, демонстративно потянул носом:

– Просто божественный аромат! Господа, нам просто необходимо выпить! Вадим Андреевич! Что вы все время молчите? Скажите тост!

– За нашу удачу, господа! Пусть эта капризная госпожа никогда нас не оставляет!

Затем снова начал рассказывать фон Клюге, давая мне изредка вставлять и дополнять его рассказ. Гости бросали на меня сочувственные взгляды в тех местах повествования барона, где он мельком упоминал о моей частичной потере памяти. Пришлось отвечать на уточняющие вопросы Мирского. Временами наши гости выходили покурить компанией. Я выбрал момент, когда Мирский вышел один, и присоединился к нему. Тот, похоже, не удивился моей компании, скользнул по мне взглядом, затем медленно раскурил папиросу и стал ждать, что я ему скажу.

– Сергей Казимирович, у вас что, такая отличная память, надеетесь все запомнить? – спросил я сотника.

– Вы это к чему, Вадим Андреевич? – хитро усмехнувшись, спросил контрразведчик.

– Если остальные офицеры интересовались и сопереживали нашим приключениям, то вас интересовали только точные сведения. Названия сел, фамилии, численность возможного противника и тому подобное. Контрразведка?

– Контрразведка, – спокойно подтвердил сотник. – Естественно, заинтересовался вами обоими, после того как Буйницкий рассказал о вашей встрече. Ваши рассказы отчасти можно соотнести к сведениям разведчиков, посланных в тыл противника.

– У меня есть к вам одно дело, – сказал я и с удовольствием увидел, как в глазах сотника проступило удивление, а после изложенного мною плана действий во взгляде его проявилось нечто похожее на уважение.

– Не ожидал от вас, поручик, подобного предложения. Даже как-то странно, при частичной потере памяти… Впрочем, это ваше личное дело. То, что вы предложили – чрезвычайно нам интересно. Этот так называемый атаман у нас давно поперек горла стоит. Да что тут говорить. Значит, этот паренек и есть сын того самого Мельника, правой руки Грушницкого, – последний раз затянувшись, сотник затушил папиросу в пепельнице. – Вот только ваш план никак нельзя осуществить. Та станция, про которую вы мне сказали, скажем так… вне нашей ответственности. Сорок верст не такое большое расстояние для полуэскадрона, но подобные военные действия надо согласовать с начальством, которое вряд ли даст свое согласие. Ведь в банде, по нашим данным, от шестидесяти до восьмидесяти сабель, да еще с десяток тачанок. Это уже на настоящий бой потянет. А если это ловушка? К тому же вы сами толком ничего не знаете, это только ваши предположения. Да и кто вы сами такой?

Мирский как бы с усмешкой, но в то же время цепко и жестко посмотрел на меня.

– Да еще если к вашим подозрениям прибавить мою временную потерю памяти, – усмехнулся теперь я, – то очень подозрительный тип получается. Просто вылитый агент большевиков.

– Видите, вы сами признаете, что подозрительны, но вы у нас проездом, а значит, мне не интересны. Если что за вами и есть, то пусть с вами в Ростове добровольцы разбираются, – контрразведчик помолчал какое-то время, раздумывая, потом продолжил говорить: – Вот только ваш план по уничтожению банды мне действительно интересен. Да и то, что этот парнишка сын Мельника, все меняет. С вашего разрешения я заберу его прямо сейчас с собой. Мне есть о чем с ним поговорить, а заодно проверю ваши показания.

– Забирайте, господин сотник.

Мы с ним вернулись к столу, но уже спустя десять минут Мирский, сославшись на службу, ушел, забрав с собой парнишку. После ухода контрразведчика разговор пошел живее и откровеннее. Так я узнал, что отряд в двести штыков и полуэскадрон в шестьдесят всадников являлись не столько воинской силой, сколько напоминанием, что у власти на Украине стоит гетман Скоропадский. Воинского отряда только и хватало на охрану станции, которая являлась важным узловым пунктом. Усиленные конные разъезды далее десяти верст в глубину степи не заглядывали. Кроме крупной банды атамана Грушницкого в здешних местах были еще две банды рангом помельче, в пятнадцать-двадцать клинков. Кроме бандитов в этих краях болтался еще бронепоезд анархистов, состоявший из бронеплощадки и теплушки. Приедут на какую-нибудь станцию, выстрелят из пушки, дадут пару очередей из пулеметов, после чего требуют дань, иначе всех покрошат в винегрет. Зверствами не отличались, но если кто-то пытался встать у них на пути – убивали. Короче, станция представляла собой своеобразный форпост власти гетмана, так как полностью распространить свою власть на всю территорию Украины у Скоропадского просто не хватало сил. Если бы не немцы, он бы и месяца не продержался. Офицеры это признавали, при этом сетуя, что набор в армию идет из рук вон плохо. В бандиты люди идут, а к гетману – чуть ли не силком тащат.

К двенадцати часам ночи гости, попрощавшись, ушли. Барон сразу лег спать, а я, несмотря на выпитый алкоголь, чувствовал себя довольно бодро. Пришло время проанализировать полученную информацию. Уже по одному факту можно было понять, что я провалился не только во времени, но и в пространстве: Николай II с семейством после отречения и провозглашения Временного правительства благополучно отбыл в Швецию. А вот дальше произошло то, о чем до сих пор пишут в учебниках истории в моем мире.

Правительство недолго продержалось в Петрограде. Большевики подняли бунт, и Керенский был вынужден бежать. Кровавое пламя мятежа стало быстро разгораться, захватив центральную часть России. Польша отделилась. На Украине хозяйничали немцы. Именно они поддерживали гетмана Скоропадского. Казачество заняло нейтральную позицию, пытаясь сформировать свое правительство и требования, но пока выходило у них это плохо, так как разногласия были не только среди простых казаков, но и среди старшин.

Вся моя прошлая жизнь состояла из получения приказа и его выполнения. Постепенно приказы становились сложнее и ответственнее, но тем больше удовлетворения я получал от их выполнения. Все было в моей жизни. Прошел через десяток войн в разных точках планеты. Сейчас у меня тоже был приказ, который мне надо было выполнить, после чего заслужу право жить своей жизнью. Отчего я так решил? Я ничего не решал, а просто знал. Осознание этого факта пришло вместе с новой жизнью. Вот только мое новое задание не имело четких указаний, как и основной цели. Почему? Этого я тоже не знал.

«Значит, ты должен самоопределиться, найти те факторы – вешки, которые определят твой путь. Одна – ты белый офицер. Вторая – девушка Таня, возлюбленная Беклемишева. Задача: поиск девушки? Где ее искать, если я даже не знаю, как она выглядит? Россия – страна большая, да и сама Таня могла уже выехать в любую сторону. Фактов нет – одни только предположения. Нет, это не дело. Надо спать».

С самого утра мы с бароном отправились в баню, а после нее в парикмахерскую, после чего разделились. Он отправился к своему приятелю, а я решил, наконец, заняться хозяйственными делами. Расспросив хозяйку о том, где можно купить одежду, отправился смотреть новый для меня мир, ведь за то время, что здесь пробыл, мой культурный досуг составляли перестрелки со всякого рода бандитами, изучение тактико-технических характеристик раритетного оружия и экскурсии по степи. Теперь мне хотелось восполнить этот пробел. Я бродил по поселку, разглядывая людей, читая вывески и приказы, наклеенные на афишных тумбах. Привлекло меня наклеенное на тумбу обращение гетмана Скоропадского: «Грамота до Всього Украiнського Народу». На некоторое время задержался, изучая, но не найдя для себя ничего интересного, пошел дальше.

Мне были непревычны широкие и длинные до щиколоток юбки женщин, картузы и сапоги у большинства мужчин, идущих по улице. Разбавляли однородную толпу гетманские патрули, солдаты-фронтовики и крестьяне в домотканой одежде. Вывески магазинов обещали колониальные, бакалейные и гастрономические товары, вот только половина из них была закрыта. Прошел мимо заколоченного досками крест-накрест небольшого кавказского ресторана, который когда-то предлагал отведать настоящий грузинский шашлык и запивать его лучшими кахетинскими винами. К моему удивлению, работал винный магазин, на вывеске которого помимо бессарабских, кавказских и крымских вин предлагали чай, сахар и кофе. Зашел ради интереса, спросил, какая цена на чай, на что продавец скривился и сказал:

– Извините, господин хороший, но поставок ни чая, ни кофе у нас уже три месяца как нет. Сейчас мы просто распродаем то, что осталось от запасов вина, а потом будем закрываться. Могу посоветовать вам хорошее столовое вино…

– Спасибо. Не надо.

Вышел, пошел дальше. Через два дома был ювелирный магазин, так он не просто был закрыт, а заколочен намертво, так же как магазин белья и женской одежды. Неожиданно потянуло вкусным и ароматным запахом свежеиспеченного хлеба. Сквозь витрину было видно, как продавец выкладывает булки. В отличие от винного магазина, здесь были покупатели. Из случайного разговора узнал, что в городке сейчас работают только две из пяти пекарни, которые функционировали раньше. Уже подходя к вокзальной площади, я увидел работающее кафе, к тому же из слов Буйницкого вчера вечером я сделал вывод, что здесь еще работает как минимум один ресторан. Пройдя площадь, свернул к скверу. За ним, как мне сказали, располагался стихийный рынок, где продавали и меняли все, что имело хоть какую-то цену. Не доходя до него, увидел пивную. Сколоченный из досок павильончик с лаконичной вывеской «Пиво. Раки». За врытыми в землю столиками толпился народ, чему я не удивился, так как от хозяйки знал, что сегодня воскресенье. Проходя мимо, видел, как посетители поглощали пиво, закусывали таранью и раками. Впрочем, насколько я успел заметить, здесь не только пили пиво, но и самогон. Дойдя до рынка, огляделся и понял, что тот состоит из двух частей. На одной половине стояло десятка три крестьянских телег, загруженных дарами земли. Здесь было шумно, пахло сеном и навозом. С бричек степенные и практичные крестьяне торговали салом, птицей и мукой. Их окружали горожане – покупатели, которые спорили и торговались с селянами.

– У тебя совесть есть?! – услышал я, проходя мимо крестьянского рынка, громкий и возмущенный голос мужчины в фирменном мундире железнодорожника. – За фунт сала – четверть моего жалованья!

Он стоял рядом с телегой, где горкой лежали куски соленого сала, прикрытые чистым куском беленого полотна. Отходя, успел услышать еще слова крестьянина:

– Зачем мне твои гроши? Ты мне дай швейные иголки…

В метрах тридцати от селянских телег расположилась вторая часть рынка, куда люди волокли все, что когда то украшало их дома. Настенные часы с боем, граммофоны, сервизы, картины. Вот только кому, например, нужны большие настенные часы или фаянсовые фигурки пастушек, которые продавал пожилой мужчина интеллигентного вида? Или вышитые салфетки, которыми торговала женщина с грустным лицом учительницы? Кроме таких продавцов, которых вытолкала сюда крайняя нужда, здесь торговали спекулянты и местные мешочники. У этих можно было найти все, что душа пожелает. От иголок до отреза на платье. От бутылки казенной водки до золотого портсигара. Эти мелкие хищники с усмешкой смотрели на разложенные на земле остатки прежней роскоши местных жителей. Еще я обратил внимание, что у многих покупателей были с собой саквояжи, сумки и даже заплечные мешки, в которых лежали вещи на обмен. Прошелся по рядам, рассматривая ажурные салфетки, льняную праздничную скатерть, фаянсовые статуэтки, серебряную коробку для папирос и табака, различную одежду. Высмотрев продавца, стоявшего на краю импровизированного рынка и торговавшего отрезами на костюм, подошел к нему.

– Что-то интересует? – оббежав меня взглядом, спросил торговец без всякого интереса.

Тут я был с ним полностью согласен. Одежда с чужого плеча и следы побоев на лице говорили сами за себя. Ничего не говоря, я выложил на козлы образцы тканей. Он снова внимательно меня оглядел, затем какое-то время мял ткань и только потом поинтересовался:

– Как много у вас этого есть?

– Три рулона.

– Где взяли, спрашивать не стану. На что хотите менять? – голос спекулянта был делано скучный, но я видел в его глазах жадные огоньки.

– Что можете предложить?

– Значит, вы говорите, что все это у вас в рулонах?

– По-моему, я так и сказал.

– Да, вы так и сказали, но вдруг я не так понял. Хотите карбованцы? Есть немецкие марки. В Ростове они в ходу. Любой банк примет.

– Насчет марок можно подумать, а так мне нужно новое нижнее белье, немного продуктов и золото.

– Золото? Вы посмотрите вокруг! Где в нашем захолустье…

– Мне нужны царские золотые десятки.

Продавец саркастически усмехнулся, открыл рот, но тут что-то привлекло его внимание. Я повернулся. Рядом с рынком ехал конный патруль, во главе которого был значковый Владимир Козицкий, который сейчас смотрел на меня. Несмотря на красные глаза и помятое лицо, глядел он весело и дерзко.

– Вадим Андреевич, рад вас видеть! Как вы себя чувствуете?!

– В отличие от вас, Владимир Михайлович, неплохо. Судя по вашему виду, можно понять, что вы вчера еще догуливали?

– Было дело, – задорно заявил поручик. – Мы с Буйницким посчитали, что вечер без дам… не комильфо, и ступили на тропу греха. Кстати, именно так выражается наш батюшка Никодим, который был не раз замечен в борделе. Как вам сей факт?

– Не удивительно. Где еще искоренять грех, как не в главной его обители.

Значковый весело рассмеялся.

– Как насчет вечера, Вадим Андреевич?

– Обещать не буду, но лично я не против хорошей компании.

– Извините меня, но я, похоже, поторопился, выдав желаемое за действительное, – чуть погрустнел лицом Козицкий. – Совсем забыл. Начальство нас собирает по какому-то поводу. Ох, чувствую, не к добру! Еще того и гляди смотр затеют! Все, мне пора. Рад был вас видеть!

Проводив взглядом Козицкого, я повернулся к продавцу.

– Что скажете?

– Теперь, господин хороший, даже не знаю, что и сказать. Ваше близкое знакомство с господином офицером…

– Разрушило твои жульнические замыслы. Я сразу увидел по твоим вороватым глазам, что кинуть меня хочешь.

– Что же вы меня так сразу в жулики записали? Я, может быть…

– Если мы с тобой сейчас договоримся о нормальной цене, то я, возможно, смогу тебе предложить кое-что еще. Например, это, – и я достал из кармана пачку табака. – Есть еще и папиросы.

– Есть у нас интерес к такому товару, – вроде бы равнодушно произнес продавец, рассматривая упаковку. – «Курительный табакъ 2-го сорта». Бандеролька не тронута. Хм. Почем хотите предложить?

– Перед тем, как начнем говорить о ценах, – я расстегнул пуговицу пиджака и отвел рукой левую полу. Глазам продавца предстала рукоять М1911, заткнутого за пояс. – Если начнешь крутить, шлепну сразу, и мне за это ничего не будет.

Глаза на лице продавца испуганно округлились, а на лице появилось сомнение: стоит ли связываться с этим непонятным типом? Думал он все же недолго, жадность победила, и мы начали торговаться. Весь торг занял у меня четыре часа времени и закончился походом к местному подпольному ювелиру Моне Либерману, у которого мы произвели окончательный расчет в золоте.

Когда я подошел к дому, голодный как зверь, мечтая о настоящем украинском борще, который обещала сварить хозяйка, то неожиданно увидел рядом с парадным входом топтавшегося солдата. Судя по двум затоптанным окуркам рядом с ним, ждал он меня не менее часа. Впрочем, я ожидал этого, поэтому у меня и сомнений не было, что это посланец сотника Мирского.

– Меня ждешь?

– Здравия желаю, ваше благородие, – вытянулся солдат. – Точно не могу сказать, так как дали мне этот адрес и имя. Вадим Андреевич.

– Это я. Я так понимаю, меня хочет видеть сотник Мирский?

– Да, ваше благородие. Он хочет прийти к вам, к восьми часам вечера. Вас это устроит?

– Вполне.

– Разрешите идти?

– Идите.

Сотник сел за стол, посмотрел на остатки окорока, нарезанную колбасу и налитую в графинчик водку, усмехнулся и сказал:

– Теперь я знаю, в каком магазине вы это покупали, господа.

– Но ведь вкус мяса хуже не стал, господин сотник? – добавив в голос издевки, поинтересовался я.

– Нет, что вы! У меня нет к вам, господа, никаких претензий. Я только рад, что одной сволочью на земле меньше стало. Да и пришел я к вам совершенно по другому вопросу.

Сегодня утром я изложил начальству свои соображения, подкрепленные показаниями Сеньки Мельника и вашими, господа. Перед тем как продолжить, мне хотелось бы вас спросить: сколько вы там, у ручья, положили бандитов Грушницкого?

– Пятнадцать-семнадцать. Пятеро ушли, – ответил штаб-ротмистр. – А что, это имеет какое-то значение?

– Четверо ушли, – поправил я его. – А Сенька что, не знает?

– Ему тогда не до счета было, сказал, что голову от страха потерял. А вот полтора десятка трупов этих поганцев – просто хорошо. Даже отлично! Значит, Грушницкий вряд ли соберет в налет более шестидесяти человек. К ним еще можно добавить шесть-семь тачанок с пулеметами. Погодите, господа, сейчас поясню, к чему я этой арифметикой прямо сейчас занялся. Дело в том, господа офицеры, что мое начальство дало добро на уничтожение банды Грушницкого. Да-да! Вот только операция начнется в том случае, если ваше предположение, Вадим Андреевич, подтвердится.

– Похоже, допек вас этот атаман, – усмехнулся барон.

– Слов нет, вот только ругаться не хочу, – кисло усмехнулся сотник.

– Как там Сенька? – поинтересовался я у него.

– Мой помощник пригласил его на допрос большевика, который вел агитацию среди рабочих железнодорожных мастерских, так обоих потом пришлось водой отливать, – увидев наши вопросительные взгляды, пояснил: – Господа! Господа, это не то, что вы подумали. Его и пальцем не тронули. Мой помощник просто хотел его припугнуть, а парнишка возьми и потеряй сознание. Да и не относитесь к нему как подростку, он бандит, и вполне возможно, что на его руках есть людская кровь. Теперь сообщение для вас. Полчаса тому назад по телеграфу передали, что поезд прибудет завтра, в районе двух часов дня. Это все, господа, что я хотел сказать.

– Ну что ж, – сказал барон, – раз деловая часть нашего собрания закончена, перейдем к менее торжественной части – к ужину. Вы как, Сергей Казимирович, относитесь к яичнице с ветчиной?

– Знаете, я очень надеялся, что вы меня не прогоните и покормите, – ответил сотник под наш дружный смех.

Приход поезда собрал на перроне и вдоль путей, рядом со станцией, наверно, половину оставшихся жителей городка. Если раньше через станцию за неделю проходило до двух десятков поездов, то сейчас два проходящих поезда в неделю считали за праздник. Наконец паровоз, объятый паром, заскрежетав тормозами, остановился. Стоило составу, лязгая буферами, остановиться, как сразу вдоль него протянулась редкая цепочка солдат с винтовками. Такая же цепочка солдат выстроилась и с другой стороны поезда. Солдатам, мне об этом сказали, был дан приказ: открывать огонь на поражение, если кто-то попытается бежать. Мне уже было известно, что на местный военный отряд возложены пограничные и таможенные обязанности. Офицеры еще в тот вечер жаловались, что на военных людей возложили чуть ли не полицейские функции, что оскорбительно для их чести. Вагоны явно нуждались в ремонте, о чем говорили выбитые стекла и облезшая краска на вагонах. Кроме обычных пассажирских вагонов, в конце состава было прицеплено несколько теплушек, в которых тоже ехали люди.

Машинист выглянул из своей будки, но спускаться не торопился, так же как и пассажиры, толпящиеся у окон вагонов. Все застыли в ожидании, пока, наконец, на перрон не вышел хорунжий с двумя бунчужными и двумя десятками солдат. Махнул рукой, и только после этого проводники открыли двери вагонов и отступили в сторону, пропуская пассажиров. Не успели первые пассажиры ступить на платформу, как по другую сторону состава бухнул выстрел, за ним – другой. Вслед ему пронесся крик: «Стой!!»

Снова раздался выстрел, за ним короткий вскрик… и наступила тишина. Люди, прислушиваясь, на несколько секунд замерли, а потом все снова пришло в движение. Пассажиры выходили только с носильными вещами. После того, как все вышли на перрон, значковый махнул рукой, и к составу с двух сторон бросились бунчужные с солдатами.

Не успели они рассыпаться по вагонам, как почти сразу в одном из них раздался крик: «Стоять! Кому говорят!»

В ответ ударил револьверный выстрел, и почти сразу за ним последовал сдвоенный залп двух винтовок. Кто-то захрипел, и все снова затихло. Из вагона, где произошла стрельба, спустя несколько минут двое солдат с потными красными лицами вытащили тело рослого мужчины в окровавленном пиджаке. После того как солдаты, один за другим, стали выпрыгивать из вагонов после проверки, вперед вышел один из бунчужных, плечистый мужчина с длинными пшеничными усами. Остановившись перед пассажирами, которые выстроились ломаной линией в несколько рядов, обежал передний ряд холодным взглядом, после чего гаркнул от всей души:

– Всем пассажирам приготовить документы!!

Люди, испуганно переглядываясь, стали вытаскивать документы. Одни пассажиры держались уверенно, другие выглядели испуганно. Бунчужный, в сопровождении нескольких солдат, пошел по рядам, пытливо вглядывался в испуганные бледные лица и, тыкая пальцем в грудь пассажирам, коротко приказывал:

– Выходи! И ты тоже выходи! Эй ты, чего харю воротишь! На выход! Семенов, Кожевный, помогли ему!

Двое гетманцев тут же кинулись к мужчине, по виду рабочему. Тот только открыл рот, как получил стволом винтовки под дых и согнулся, выпучив от боли глаза, после чего солдаты, подхватив его под руки, вытащили из рядов. Спустя двадцать минут бунчужный отобрал около дюжины мужчин, которых солдаты сразу увели. Хорунжий, командовавший оцеплением, забрал солдат, после чего на перроне воцарилась обычная суета. Кто-то из пассажиров побежал за кипятком, кто-то отправился на рынок, желая посмотреть, что предлагает местный рынок, некоторые просто прогуливались, наслаждаясь хорошей погодой. Между пассажирами по перрону заметались местные жительницы – торговки с чугунками, предлагая горячую пищу. Вареная картошка, пирожки, малосольные огурчики и домашняя колбаса составляли основу предложений.

Спустя три часа паровоз, пополнив запасы угля и воды, был готов следовать дальше. Пассажиры, не зная точного времени отхода поезда, заранее заняли свои места. Только ударил вокзальный колокол, как вдруг воздух разорвал пронзительный свист офицерского свистка и из-за здания вокзала стали выбегать цепочки солдат, а еще спустя десять минут состав оказался полностью окружен. Причем солдаты, стоявшие в оцеплении, держали винтовки так, словно прямо сейчас были готовы отражать вражескую атаку. Пассажиры, приникнув к окнам, с удивлением и страхом наблюдали, как на перроне показался уже знакомый им хорунжий с тремя отделениями солдат под командованием бунчужных, которые по его свистку рассыпались и бросились к дверям вагонов. Затем они увидели, теперь уже с недоумением, как на перрон вышел сотник, а с ним странная пара – мужчина и подросток. Сотник остановился рядом со значковым, а вышедшие вместе с ним, мужчина с избитым лицом и паренек с потухшим взглядом, не задерживаясь, сразу отправились в сторону первого, от головы поезда, вагона. Пассажиры сразу заволновались, спрашивая друг у друга, что случилось, или начинали строить самые фантастические версии по поводу происходящего, но только до того момента, пока в проходе не появлялся бунчужный с несколькими солдатами в компании странной парочки. Потом наступало гробовое молчание. Люди при виде бледного лица паренька и покрытого ссадинами и кровоподтеками лица крепкого мужчины с внимательным, цепким взглядом и их охраны пугались еще больше. Только и было слышно негромкое бормотание в вагоне: «Боже, спаси и сохрани. Господи, отведи беду, не дай погибнуть».

Я внимательно и настороженно смотрел по сторонам, не забывая бросать взгляды на Сеньку. Парню за вчерашний день сильно досталось. Когда я попробовал с ним заговорить, он не стал мне отвечать, только злобно зыркнул на меня и отвернулся, видно считая меня виновником всех своих бед. Я только усмехнулся по поводу выражения его протеста. Был бандитом, а сейчас станет предателем. Ведь прямо сейчас ему будет нужно опознать людей из банды Грушницкого среди пассажиров поезда.

Мы прошли половину первого вагона, как Сенька дернулся, стоило ему только взглянуть на человека, лежащего на верхней полке. По одежде тот выглядел простым крестьянином, вот только взгляд у него был волчий. Стоило мне коротко кивнуть солдатам в его сторону головой, как так называемый крестьянин заметил и сразу попытался сунуть руку под мешок, лежащий у него в изголовье, но в следующую секунду в его горло уткнулся штык. Бандит замер, не сводя злобных, волчьих глаз с Сеньки, а потом почти прошипел:

– Ничего, сучонок. Наши кишки тебе выпустят, и на твого папашу не поглядят. Ой, долго помирать будешь, гаденыш.

После того как мы закончили обход поезда, на перроне образовалась группа из одиннадцати бандитов, опознанных пареньком. Как только их увели, кольцо оцепления распалось. Снова ударил вокзальный колокол, поезд тронулся, и в этот самый момент я вскочил на лесенку, ведущую в кабину паровоза.

– Матвей Пахомыч, я вас не сильно стесню?

– Да что уж там, Вадим Андреевич. Вы ведь для дела, а не для пустого баловства.

До этого на стоянке я уже подходил к машинисту знакомиться, так как решил, что паровозная бригада у нас самое слабое звено. Представил меня ему, чтобы не было лишних вопросов, официальный представитель местной власти, значковый Козицкий, который сразу ушел. Общий язык нашли быстро, так как залезть в душу человеку, а потом вывернуть ее наружу входило в число моих достоинств. Так я узнал, что у машиниста оба сына служили матросами, а когда произошло разделение на белых и красных, подались в революционеры. Еще рассказал, что младший сын, Колька, недавно приезжал к родителям, и не замедлил сразу на него пожаловаться.

– Я ему и говорю, что же вы, ироды, делаете? Зачем власть рушите? А он мне отвечает: ты, батя, самый что ни есть обыватель и политики нашей партии не понимаешь. Теперь, говорит, наша большевистская задача освободить мировой пролетариат от гнета капитализма. Тогда я его спрашиваю: а кто паровозы водить будет, если все пойдут в большевики? А он говорит, побьем… гм… врагов и тогда за мирный труд примемся. А вы как считаете? Правда в его словах есть?

– Правда, она у каждого своя, отец, поэтому и гражданская война в России идет, а кто прав, а кто виноват, время покажет.

– Время покажет? А ежели через свою дурость мои сыны за это время головы сложат? Мать чуть ли каждый день в церковь ходит, молится. Да и у самого страх в душу нет-нет да закрадывается. Ладно, это мои дела. Так что вы хотели сказать?

– Возможен налет на поезд банды Грушницкого, Матвей Пахомыч.

– Слышал про эту мерзкую гадину. Так что вы полагаете делать?

– Пока об этом рано говорить, но если все пойдет как надо, поеду с вами дальше, на паровозе. Тогда все и узнаете.

Отойдя от машиниста, я пошел к перрону и как раз застал барона, который, выйдя вперед, обратился к пассажирам:

– Господа офицеры! Обращаюсь к вам! Взываю к вашей чести, мужеству и отваге! Если они у вас есть, подойдите ко мне!

Не ожидал я от него краткой, но при этом предельно эмоциональной речи, которая, к моему немалому удивлению, возымела свое действие. Спустя несколько минут около барона собрались не менее двух десятков человек. Это были разные люди, по облику и по возрасту, но выправка и решительные взгляды говорили сами за себя. Я не подходил к ним, а поэтому не слышал, что он им говорил, но о чем шла речь, догадывался, так как разговор с ними входил в мой план.

Железнодорожный путь был перегорожен тремя большими деревянными крестами, вкопанными в насыпь. На них висели привязанные живые люди. Машинист, коротко выругался, дал долгий гудок и стал тормозить. Осторожно выглянув, чтобы не нарваться на случайную пулю, я быстро бросил взгляд по сторонам. Никакой станции поблизости не наблюдалось. Спустя пять минут паровоз, окутавшись паром, лязгая и скрежеща, медленно остановился, а уже в следующее мгновение из оврагов, изрезавших в этом месте степь, появились всадники. Пока они неторопливо выезжали и выстраивались в линию, я взял стоящую в углу будки винтовку и снова вернулся к окну. Бросил быстрый взгляд в сторону бандитов. Среди них выделялся всадник в белой черкеске и такой же белой папахе. Следом за ним выехали пять тачанок с пулеметами и три подводы, чтобы грузить награбленное.

– Митька! – позвал я помощника машиниста, который по моему приказу сейчас смотрел за степью по другую сторону состава. – Как там?!

– Уже близко скачут!

«Близко. А по времени?» – недовольно подумал я, но ничего говорить не стал. Все что мог, я сделал, оставалось только ждать.

Пару минут бандиты молча стояли, нагоняя страх на пассажиров, а потом главарь выдернул шашку и взмахнул ей над головой, и бандиты с дикими криками, нахлестывая лошадей и размахивая оружием, понеслись к поезду. Двести. Сто пятьдесят. Сто метров. Уже были видны злобные ухмылки и широко раскрытые рты бандитов, изрыгающие мат и угрозы.

«Огонь!» – мысленно скомандовал я, и через пару секунд затарахтел пулемет, а следом за ним раздался треск винтовочных выстрелов. Люди и кони падали на землю. Одни падали замертво, другие корчились, кричали от боли. Зло и радостно я улыбнулся, видя, как менялось выражение лиц бандитов, стирались с их губ злорадные ухмылки, затем недоумение стало меняться на страх. Вместо того чтобы слышать выстрелы в вагонах, слышать истошные крики перепуганных пассажиров, они вдруг увидели перед собой тупое рыло пулемета и с десяток винтовочных дул, когда вдруг резко ушла в сторону одна из дверей теплушек. Еще с полтора десятка стволов появились из окон некоторых вагонов. Не ожидавшие подобной подлости со стороны мирного пассажирского поезда бандиты на несколько секунд просто растерялись, представляя собой удобные мишени для хороших стрелков. Я взял на мушку пулеметчика одной из тачанок, плавно нажал на спусковой крючок, а спустя секунду с удовлетворением увидел, как тот качнулся и упал навзничь, на дно тачанки. Пулемет все бил не переставая, скашивая разворачивающих коней бандитов, которые только сейчас осознали, что попали в засаду. Бандиты, торопясь убежать, разворачиваясь, рвали губы лошадям с такой силой, что с удил срывалась кровавая пена. Снова прицелился, наведя винтовку на спину нахлестывающего лошадь бандита.

– Дядька! Они уже здесь! – вдруг неожиданно закричал Митька, заставив меня дернуться, и, как следовало ожидать, пуля прошла мимо. Вот только бандиту недалеко удалось ускакать, видно кто-то взял его вместе со мной на мушку. Взмахнув руками, он вылетел из седла. Я быстро обежал глазами поле схватки. На земле уже валялись не менее двух десятков убитых и раненых. Сам главарь банды, получив пулю, сейчас лежал под копытами своего коня, широко раскинув руки. Жалобно ржали раненые кони, глухо стонали, валяясь на земле, раненые головорезы Грушницкого. В следующую секунду появился гетманский полуэскадрон. Обойдя состав, он с ходу стал разворачиваться в лаву. Бандиты при виде солдат, даже не пытаясь отстреливаться, пригнувшись к гривам лошадей, гнали их в степь. Все произошло настолько быстро, что ни тачанки, ни подводы не успели толком развернуться, и теперь, когда появилась кавалерия, им больше ничего не оставалось, как бросать на землю оружие и кричать истошными голосами: «Пощады! Сдаемся!»

Вот только после того, как мимо них промчались кавалеристы, больше там кричать было некому. В степь, по моим наблюдениям, сумели уйти полтора десятка бандитов, которых сейчас по пятам преследовали три десятка кавалеристов во главе с Владимиром Козицким. Проследив за ним взглядом, успел увидеть, как значковый снял метким выстрелом из револьвера одного из убегавших бандитов.

«Полный разгром», – констатировал я завершение боя, потом, неторопливо спустившись с паровоза по лесенке на землю, пошел к Буйницкому, возле которого сейчас стоял барон с десятком офицеров из пассажиров. Нетрудно было догадаться по их возбужденным лицам и выкрикам, что фон Клюге пытается убедить своего приятеля оставить им оружие.

«Бесполезно», – подумал я.

Дело в том, что изначально был уговор: пулемет и винтовки местное командование дает нам на время операции. Не успел я до них дойти, как вдруг увидел Мирского. Стоило тому меня заметить, как контрразведчик направил коня ко мне. Ловко соскочив на землю, он подошел ко мне.

– Сегодня на редкость удачный день, поручик.

– Не спорю, – согласился я с ним. – Начальство будет вами довольно.

– Не язвите, Вадим Андреевич, это вам не к лицу. Я приехал, чтобы сказать вам спасибо.

– Не за что, Сергей Казимирович. Но это, наверно, не все, что вы мне хотели сказать?

– Проницательный вы, человек, поручик. Уж очень хотелось узнать, как так получилось, что вы могли все так сложить? Сенька, подосланные бандиты, налет.

– Привычка подмечать мелочи.

– Странно на вас, Вадим Андреевич, повлияла потеря памяти. Весьма странно. Просто чудо какое-то.

Голос сотника был спокоен, но его жесткий и холодный взгляд говорил: не верю я тебе. Совсем не верю. Кто ты такой?

– У вас появились сомнения в отношении меня, господин сотник? – спросил я его, чтобы сразу расставить все точки над «i».

– Они и не исчезали, господин поручик. Не люблю то, чего не понимаю. Ну да Бог с вами. Честь имею.

Сотник, козырнув, пошел в сторону крестов, которые убирали с дороги солдаты под надзором хорунжего, предварительно отвязав от них пленников. Сейчас все трое лежали на траве, а над одним из них склонился врач. Я быстро огляделся по сторонам, оценивая обстановку. Отдельные пассажиры, которые оказались смелее остальных, сейчас стояли рядом со своими вагонами, с любопытством вертя головами в разные стороны, но большинство людей предпочитало сидеть на своих местах, наблюдая за тем, что происходит, из окон вагонов. Солдаты тем временем не торопясь складывали трупы бандитов на повозки, собирали оружие. Стоя недалеко от меня, Буйницкий что-то сердито выговаривал бунчужному, стоявшему с виноватым лицом. По обрывкам фраз понял, что тот был недоволен его солдатами, которые прямо на глазах пассажиров добили раненых. Только собрался идти искать барона, как ко мне подошел машинист.

– Вадим Андреевич, там солдат приходил, вашу винтовку забрал.

– Бог с ним. Спасибо за помощь, Матвей Пахомыч, – я пожал машинисту руку. – А где Митька?

– Этот пострел побежал смотреть на бедолаг, которых ироды на путях оставили. Я что хотел сказать. Душевный вы человек, ваше благородие. Да не смотрите на меня так. С япошками пришлось повоевать, так что господина офицера завсегда отличу, даже в таком виде. В вагон теперь переберетесь?

– Да, только сначала найду своего приятеля.

– Вот он, наверно, к вам уже идет, – глядя мне через плечо, сказал машинист. – Всего вам доброго, ваше благородие. Так я пойду?

– Рад был с вами познакомиться, Матвей Пахомыч. И Митьке – спасибо. До свидания.

– Спаси вас Бог, ваше благородие.

Повернулся. Передо мной стоял барон.

– Ваш план удался как нельзя лучше, Вадим Андреевич, но при этом не скажу, что удивлен. Нечто подобное я от вас и ожидал. Видел, что к вам Мирский подходил. Спасибо хоть сказал?

– Сказал. И не только, – я усмехнулся.

– Сказал о своих подозрениях?

Я кивнул головой.

– Служба у него такая, да и кому сейчас верить – непонятно. Ладно, поручик, отбросим на время мрачные думы и идемте в вагон. Как вы насчет того, чтобы выпить рюмочку-другую?

– Немного можно. Ведите, Михаил Генрихович.

Ростов

Глава 4

На полках, в тесных проходах и между скамейками сидели и стояли люди. Мешки, баулы, узлы, чемоданы и сундучки загромождали вагон, и без того забитый пассажирами.

Несмотря на то что окна были открыты, в вагоне было душно, да и сам воздух слегка отдавал помойкой. На лицах пассажиров, по большей части женщин и детей постарше, застыло напряженно-испуганное выражение. Мужчины старались держаться, но это получалось далеко не у всех. В вагонах ехали беженцы, одиночки и семьи, оторванные от привычной жизни, раздраженные и испуганные. Все они бежали от безумств нового мира, подступающего голода и разрухи. Тот мир, в котором эти люди когда-то жили, в одночасье сломали большевики, дав взамен истошно кричащих агитаторов от различных партий, мародерские погромы и обыски, проводимые новой властью, которые мало чем отличались от бандитских налетов. На домах развешаны непонятные лозунги и плакаты, на афишных тумбах – приказы новой власти, в которых пестрели слова: выдать, сдать, отдать. Ходили слухи о расстрелах в ЧК. По ночам города переходили в руки бандитов и грабителей. Как мне рассказал один обыватель, в том районе Москвы, где он жил, бандиты даже развешивали издевательские объявления типа «до десяти вечера шуба ваша, после десяти – наша». Учителя, профессора университетов, врачи, полицейские, чиновники – все они бежали из злобного и искаженного мира. Так необычно высказался один из пассажиров, ученый-правовед, профессор Московского университета, о власти большевиков. Вырвав из себя с кровью прошлую жизнь, они со страхом ждали, что их ждет в будущем. Немало было в поезде солдат, матросов и спекулянтов. Этим было проще – они жили сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. Солдаты и матросы, в своем большинстве, ехали по домам, где их ждали родители, семьи и земляки. Их мало интересовали политические распри, раздирающие страну. Часть солдат, бывшие крестьяне, дымили самокрутками, степенно говорили о семьях и о земле, но среди них были и пьяные и наглые, которые шатались по вагонам, задирали пассажиров. Дескать, они, граждане свободной России, которая без помещиков и капиталистов, поэтому им все дозволено, а вы все сволочи, потому что дома сидели, пока они кровь за отечество проливали. Правда, когда состав приблизился к Дону, всю пьяную браваду как ветром сдуло, сразу притихли, сидя на своих местах тихо и настороженно. Спекулянты-мешочники, наглые и бесцеремонные, пили самогон и приставали к дамочкам с нескромными предложениями, предлагая отблагодарить по-царски, в их понимании, куском сала или бутылкой сивухи. Ехали и офицеры. Угрюмые и злые, все еще не понимающие, как такое могло произойти в России.

Поезд шел около недели, делая большие остановки, загружаясь где углем, где дровами. Проверки на станциях держали пассажиров в постоянном напряжении. Ведь там местные власти вылавливали своих политических врагов, потенциальных шпионов, бандитов, которых ждало расследование, а то и расстрел на месте. Скученность самых разных людей вызывала ссоры и драки. Атмосфера просто была напоена злобой и раздражением. Многие семьи ехали с маленькими детьми, которые нередко капризничали, что вызывало еще большее раздражение у пассажиров.

Я медленно шел по вагону, следом за бароном, ловя обрывки разговоров, перешагивая где через узлы и баулы, а где через ноги сидящих на полу людей, отталкивая плечом стоящих в проходе пассажиров. Люди зло смотрели на меня, но видя перед собой крепкого молодого человека с жестким взглядом, молча пропускали. Уже пройдя треть вагона, я вдруг неожиданно услышал мужской голос, который явно обращался ко мне:

– Вадим Андреевич.

Остановившись, повернул голову. На меня смотрел мужчина самой что ни есть купеческой внешности. Лысина, которую окружают густые каштановые волосы, такие же усы и борода. Лет сорок пять – сорок семь, прикинул я его возраст.

«Под глазами мешки, да и вид у него какой-то затравленный, – отметил я про себя. – Не думаю, что у офицера могут быть такие приятели. Скорее всего, шапочное знакомство».

– Увидел вас в окно, вот и…

– Мы знакомы? – перебил я его вопросом, одновременно окидывая взглядом сидящих в купе людей. Мужчина, что меня окликнул, как я сразу понял, был не один, а с семьей. Жена, пухленькая женщина, лет сорока, с испуганной гримасой на лице, и две девочки-подростка, с разницей в три-четыре года. Старшая дочь, лет четырнадцати-пятнадцати, имела уже вполне оформившуюся фигуру, мало чем отличающуюся от пышных форм своей матери. Семейство сидело по обе стороны от окна. Кроме них сидела пожилая семейная пара интеллигентов и двое мешочников. Наглые, крепкие и подвыпившие мужики. Это было нетрудно понять по тем вызывающим взглядам, которыми они меня окинули. Ничего воинственного во мне не было, да и не стал я переодеваться перед схваткой. Пиджак, рубашка, галифе и сапоги средней степени ношенности. Мне еще в спецшколе преподаватели говорили: «Саша, у тебя интеллигентная внешность. Так соответствуй своей внешности. Пусть твои враги думают, что ты спокойный, интеллигентный человек, а значит, для них совсем не опасный. Используй ее как оружие, и пусть враги умирают с изумлением в глазах».

Теперь у меня, как и в прежней жизни, была вполне симпатичная и довольно интеллигентная внешность.

– Вадим Андреевич, вы меня действительно не помните? – довольно робко спросил меня мужчина.

– Извините, нет. И этому есть причина. У меня в связи с пленом… и ранением появились некоторые провалы памяти, но я не…

– Какое несчастье! – воскликнула его жена, обрывая меня. – Ой! Извините меня, пожалуйста.

– Но я не прочь с вами снова познакомиться, – продолжил я говорить, не обратив внимания на эмоциональный всплеск женщины. – Меня вы знаете, так что очередь за вами.

– Погодите! А Татьяну Владимировну вы тоже забыли?!

– Знаете, я рад, что мы с вами встретились. Вот вы мне про меня и расскажете. Все что знаете.

Мешочники после моих слов переглянулись и громко засмеялись. В следующее мгновение у меня в руке оказался кольт, направленный в лоб одному из спекулянтов. Смех резко оборвался. Лица спекулянтов вытянулись и начали бледнеть.

– Что, весело?

– Мы это… Мы ничего такого…

Я убрал пистолет и повернул голову в сторону своего знакомого незнакомца.

– Вы так и не представились.

– Нетлин Семен Евграфович. Служу старшим приказчиком у батюшки Татьяны Владимировны. Понимаете… много я вам не расскажу, так как мы с вами виделись всего пару раз и то мельком.

– Вадим Андреевич! – раздался громкий голос барона из другого конца вагона. – Где вы там?!

– Извините, мне сейчас надо идти, но потом я подойду к вам. Если что… – я бросил многозначительный взгляд на мешочников, которые сразу отвели глаза, – не стесняйтесь, обращайтесь.

Не успел я так сказать, как сзади почти вплотную ко мне подошел грузный мужчина. Привычка отслеживать и анализировать все вокруг себя дала мне эти сведения, как и то, что это был еще один мешочник. Меня обдало сивушным запахом и луком:

– Ты хто такой храбрый будешь?!

Судя по тому, как напряглись его подельники, они сейчас выжидали, как будет развиваться ситуация. Оружия у них не наблюдалось, но ножи за голенищем наверняка имелись. Получить нож под ребро мне никак не хотелось, а значит, надо было быстро и эффективно разрешить сложившуюся ситуацию. Драться в небольшом пространстве намного сложнее, поэтому приемы должны отличаться максимальной скоростью, точностью и эффективностью. Резкий удар затылком в лицо противника заставил его вскрикнуть и отшатнуться. Правда, своей воинственности здоровяк не растерял и попытался с размаху врезать мне своим кулачищем. Вот только бил он уже в пустое место, зато мой кулак стремительно врезался ему в живот. Мужик согнулся пополам, побагровел и широко раскрыл рот, пытаясь вдохнуть. Удар коленом в челюсть поставил точку в нашем поединке, опрокинув мешочника на грязный, заплеванный пол вагона. Я резко развернулся к его продолжавшим сидеть приятелям. Не знаю, что они увидели на моем лице, но невольно подались назад, при этом автоматически выставили вперед руки, как бы защищаясь. За моей спиной тяжело ворочался, оглашая воздух стонами, их подельник – пример того, что этот мужчина, несмотря на свой благопристойный внешний вид, скор на расправу.

– Знаете, чего мне хочется? – спросил я их.

– Как мы могем такое знать, господин хороший? – услужливо-заискивающий тон чуть ли не патокой разлился в их голосах.

– Устроить для вас, мужики, пролетарский суд, без суда и следствия, – при этом я снова выхватил пистолет, заставив спекулянтов мелко задрожать, – но так как я человек тихий, спокойный, с тонкой душевной организацией, то убивать вас прямо сейчас не буду. Сейчас уйду, а когда приду снова и увижу вас здесь, то… Надеюсь, вы все хорошо поняли?

– Да, господин! Все, как есть, поняли, ваше благородие! Сичас уходим! Прямо сичас! Не извольте беспокоиться, господин! – зачастили спекулянты.

Развернувшись, чтобы уйти, я увидел, что избитый мешочник встал на четвереньки. Сильный удар ногой по ребрам снова опрокинул его на бок, заставив дико взвыть.

Вернулся я уже спустя полтора часа. Несмотря на то, что народ в вагоне сидел на узлах и мешках, а то и на полу, места сбежавших мешочников никто не решился занять. Сейчас семья Нетлина и пожилая пара сидели, очевидно, как и прежде, пока их не потеснили спекулянты.

– Господа и дамы, извините меня за то представление, что я тут устроил. Только по-другому с этой породой граждан разговаривать бесполезно.

– Вы все сделали правильно. Хамов так и надо укрощать, – высказался пожилой мужчина, затем он встал. – Честь имею представиться. Надворный советник Гоголев Илья Васильевич. Моя супруга – Елизавета Яковлевна.

Я щелкнул каблуками и в свою очередь представился:

– Очень приятно. Вадим Андреевич Беклемишев. Поручик.

– Вы присаживайтесь, господин поручик. Мы немного потеснимся.

– Спасибо. Семен Евграфович, – обратился я к приказчику, – я вас слушаю.

– Да я совсем немного знаю. В первый раз вас увидел, когда…

Любовная история, которую мне рассказали, была стара, как мир, вот только теперь она касалась меня лично. Жил в России очень богатый купец-промышленник Ватрушев, о таких людях пролетарии позже придумали стихотворную фразу: «…владелец заводов, газет, пароходов», которая со временем стала крылатой, и было у него две дочери. Старшая, Татьяна Владимировна, как-то встретила поручика на балу, куда он получил приглашение после выписки из госпиталя. Как оно бывает, между молодыми людьми внезапно вспыхнула любовь, вот только на Таню у ее отца были совсем другие планы. Девушка, будучи чистой и невинной, долго не решалась убежать с любимым мужчиной, но когда царь отрекся, начались брожения в народе, Ватрушев решил на время уехать из России, забрав с собой семью. Близкий отъезд и, возможно, навсегда расставание с любимым придали девушке уверенность. Таня и Вадим укрылись на даче его тети, проживавшей в Москве. Отец начал ее поиски, но тут в народе начались волнения, которые постепенно перешли в вооруженные столкновения, участились случаи мародерства и уголовных преступлений. Ватрушев, понимая, что каждый следующий день может стать для него последним, забирает жену и младшую дочь и уезжает. Когда любовный дурман схлынул, Татьяна решила навестить отчий дом, но приехав, вдруг узнала об их отъезде от привратника, оставленного охранять хозяйский дом. Девушка очень испугалась и огорчилась, узнав, что осталась одна, и по совету привратника поехала в дом Нетлина. В этот раз ее сопровождал любимый мужчина – поручик Беклемишев.

Старшего приказчика, им и был Нетлин, хозяин оставил, чтобы завершить все оставшиеся дела, но главное, чтобы продолжал поиски его дочери. Для этого он выделил ему немалую сумму. Вот только полиция уже ничем не могла помочь, так как ее практически не существовало, а к кому еще можно обратиться в этом сошедшем с ума городе – он просто не знал. Когда Таня пришла, Нетлин очень обрадовался ее приходу, так как теперь у него были развязаны руки, и он мог уезжать с чистой совестью. Как ему было приказано хозяином, он отдал порученные ему деньги девушке в руки и предложил посадить ее на пароход, пока есть такая возможность. Таня сама видела, что тот привычный мир, в котором она жила, исчез. Одни из знакомых, кого она знала, бросая все, бежали либо на юг, либо за границу, другие приняли революцию и теперь заседали в каких-то комитетах, произносили речи, а одна из ее лучших подруг даже пошла бойцом в красный отряд. Каждый день новости становились все хуже. Среди людей пошли слухи, что народ, разделившись на белых и красных, уже где-то начал воевать, но здесь в городе было не менее страшно. Громили склады, взламывали магазины, грабили квартиры буржуев. На улицах стали находить раздетые трупы. Уголовники, после того как большевики упразднили полицию, открыто начали грабить и убивать, так как отряды наспех сформированной народной милиции, ничего не понимая в розыске преступников, могли только тупо патрулировать улицы. Тане было страшно, и она очень хотела выбраться из этого хаоса, вот только Вадим, неожиданно встретив кого-то из своих боевых товарищей, загорелся идеей войны с большевиками. Он стал много говорить про защиту родины и почти не слушал доводы девушки, предлагавшей уехать ему в Швецию, к ее отцу, тем самым отдаляя ее от себя. Когда на следующий день Беклемишев ушел на какое-то тайное собрание, она отправилась к Нетлиным. Ей хотелось, чтобы ее пожалели, проявили участие, но только она вышла на улицу, где находился дом старшего приказчика, как у его входа остановились две пролетки, из которых вылезли вооруженные люди и зашли к Нетлину. Таня испуганно ждала, когда те уедут, но прошло не менее двух часов, когда они вышли из дома с саквояжами и узлами и, наконец, уехали. Превозмогая страх, она осторожно, с оглядкой зашла в дом, где ее встретило дрожащее от страха семейство. Был ли это бандитский налет или пролетарская конфискация, Нетлин на этот счет ничего вразумительно сказать так и не смог, будучи в шоковом состоянии. Впрочем, граждане нового мира, перед тем как ограбить, представили несчастному главе семейства бумагу-мандат с синей печатью и заявили, что изымают все ценности, нажитые нечестным трудом, в пользу молодого большевистского государства.

– Впрочем, так как нас с женой только били, выпытывая, где золото, и при этом никого не насиловали, то вполне возможно, что это приходили большевистские комиссары с конфискацией. Бог мой, мне второй раз это не пережить! – рыдающим голосом воскликнул хозяин дома, при этом хлюпая разбитым в кровь носом. Его лицо с правой стороны посинело и опухло.

Вдруг неожиданно заговорила до этого молчавшая жена Нетлина:

– Татьяна Владимировна, так вы решились?! Больше мы здесь не выдержим! Вы же видите, что здесь творится? У нас дочери! Невинные девочки! Ведь следующий раз могут прийти другие, более жестокие злодеи…

– Да мне самой очень страшно, поэтому я твердо решила уехать! Прямо сейчас пойду собирать вещи! Захочет Вадим ехать или нет, но я все решила – уезжаю! Прямо сейчас иду, забираю вещи, а потом приеду к вам.

– Идите! Если все будет хорошо, то завтра днем мы уедем поездом из этого страшного города! Храни вас Бог, Татьяна Владимировна!

Вот только она не вернулась, а вместо нее вечером появился Вадим Беклемишев, который хотел увидеть Татьяну, перед тем как уехать с группой боевых товарищей. Тогда он еще сказал, что вчера поссорился с Таней и очень хотел бы попросить у нее прощения, потому что любит ее как прежде, но долг и честь офицера призывают его к борьбе. Узнав, что Таня не у них, страшно перепугался и кинулся на ее поиски, а утром следующего дня они, так и не дождавшись никого, уехали.

– В городе просто невозможно было оставаться. Нас ограбить и убить могли каждый час, каждую минуту. Я сделал все что мог! Меня никто не может упрекнуть!

Даже сейчас, в поезде, в его глазах таился страх, а проскакивающие в его голосе истеричные нотки говорили о том, что ему даже сейчас страшно. Я задумался. Из его рассказа можно было сделать только один вывод: я еду не в ту сторону, но это только в том случае, если ее поиски – моя цель. А если нет? Да и где ее там искать?

– Вы не могли бы мне описать внешность Татьяны Владимировны?

Супруги при моих словах смущенно переглянулись, но тут же чуть ли не в два голоса стали описывать девушку. Вот только полученный образ Тани никак не совпадал с той прекрасной женщиной из моего посмертного видения. Я задумался.

«Может, это не конкретная девушка, а обобщенный образ? Опять догадки. Правда, появилась конкретика, вот только понятнее задача не стала. Хотя… может, передо мной стоят две задачи? Одна для бывшего хозяина тела, а другая для меня?»

– Вадим Андреевич, – неожиданно пробился сквозь мои мысли голос Нетлина.

– Я слушаю.

– Перед тем как уехать, за двое суток, я дал телеграмму в Ростов, на главпочтамт, а перед самым отъездом получил ответ. Так вот, в Ростове меня должен ждать доверенный человек Владимира Тимофеевича, а может даже хозяин сам приедет. Если у вас есть желание, то вы сможете с ним поговорить. Ведь может так быть, что о Татьяне Владимировне уже есть новые вести, ведь мы едем почитай уже пять дней. Она за это время вполне могла сообщить о себе по телеграфу, я ей говорил о такой возможности.

Я прекрасно понимал старшего приказчика. Если он явится с виновником несчастья, случившегося со старшей дочерью, то весь гнев отца падет на голову поручика, а гроза над головой Нетлина может пройти стороной. Именно поэтому от него поступило это предложение.

– Хорошо. Где вы собираетесь остановиться?

– Еще не знаем, но хорошо бы нам не потеряться по приезде, Вадим Андреевич.

– Что-нибудь придумаем, а теперь разрешите откланяться.

Когда я вернулся в свое купе, там шел разговор о долге русского офицерства перед Россией. Меня попытались втянуть в пьяные разговоры, но я извинился, сказав, что устал и хочу поспать. От меня отстали, только барон бросил на меня многозначительный взгляд, но спрашивать ни о чем не стал. Какое-то время я слышал споры офицеров и понял, что даже в этой небольшой группе были и монархисты и демократы, которые хотели парламентских свобод. Но при этом все они дружно ругали Керенского, а также эсеров, меньшевиков, социал-демократов. Причем каждая из этих партий в свое время претендовала на власть, а главное они знали, что большевики готовят вооруженное восстание и считали, пусть так будет. Большевики не жильцы на политической арене России, так думали многие политики. Ну, месяц, ну два, а там они сами растворятся в том дерьме, откуда вылезли. Так нет! С каждым днем их власть крепнет, и все постепенно стали склоняться к мысли, что их теперь можно убрать только вооруженным путем. Вот только время упущено и центральная часть России уже под их властью!

«Все, как всегда, одни слова, а дела…» – подумал я, засыпая.

Паровоз, заскрежетав, дернулся, а затем, лязгнув железом, остановился, окутанный паром. Пассажиры, с нетерпением ожидавшие приезда в Ростов, радостно загомонили и стали протискиваться к выходу, с шумом волоча чемоданы, саквояжи и мешки. За эти сутки, пока поезд медленно тащился, мне наконец удалось полностью расслабиться.

Продуктами перед поездкой я основательно запасся, поэтому нужды в еде мы не испытывали, а трехлитровая баклага со спиртом, которую мне удалось сохранить, обеспечила нашей офицерской компании относительно веселое времяпрепровождение. При прощании с офицерами я получил пару предложений встретиться, но ответил неопределенно, а вот с фон Клюге у нас состоялся короткий разговор. Тот хотел еще раз встретиться со мной, но после того, как я сказал, что ничего обещать не буду, просто протянул мне листок с адресом, где можно будет его найти.

Поехал я с приказчиком, а не с бароном, потому что на данный момент моей целью была Татьяна. Мне нужно было понять: есть ли между девушкой и мной, а не тем Беклемишевым, какая-либо связь. На данный момент это стало моей целью, а я не привык отступать.

Сев во второй пролетке в компании с чемоданами, я спросил извозчика:

– А где ваш хваленый красивый город? Мне все уши в поезде прожужжали о его неповторимой красоте.

– Так вы здесь, барин, видели только вокзал со складами и лабазами, да заводы наши, а сам город по другую сторону реки. Темерника, так она называется.

– Темерника? А где тогда Дон?

– Так река эта сама и впадает в Дон, ваше благородие, – с усмешкой ответил извозчик.

Экипаж вскоре переехал по мосту через речку и покатил мимо очередного завода, но стоило пролетке подняться в гору, как я, наконец, увидел город. Да, Ростов был красив!

Город удивил меня не только красотой, но также роскошью и размахом. Ничего удивительного в этом не было. В той жизни я насмотрелся всякого, но вот только в этом мире, кроме степи и большой узловой станции, мне пока ничего не доводилось видеть.

Мы ехали по большому проспекту, застроенному трех– и четырехэтажными домами, где на нижних этажах сверкали витрины роскошных магазинов. Вывески ресторанов, гостиниц и банков сверкали золотом. Из ресторанов и кафе доносились звуки веселой музыки. Прозвенел электрическим звонком проехавший трамвай и сразу вызвал презрительный плевок извозчика в сторону общественного транспорта. Также я заметил на дороге немало автомобилей и частных колясок местных богатеев. Мне уже было известно, что Ростов-на-Дону стоит на перекрестье трех железных дорог, а помимо этого имеет большой порт, что означало только одно: город представлял перекресток большой торговли, а значит, больших денег.

– Что это за церковь? – спросил я.

– Это, ваше благородие, Александро-Невская церковь, – ответил извозчик. – Зайдешь, дух захватывает, а лепота такая, что голова кружится.

Так как это был первый крупный город на моем пути, то я с интересом наблюдал за людьми на улицах. По улицам степенно выступали солидные господа, как я решил, бывшие титулярные и надворные советники. Неспешно прогуливались, поблескивая перстнями на пальцах, со своими, пышными телом, супругами купцы и заводчики, чеканили шаг коротко стриженные офицеры. Кричали торговцы-разносчики, хваля свой товар, им вторили мальчишки-газетчики, выкрикивая последние новости. Пару раз глаз замечал серую форму германских патрулей и прогуливающихся немецких офицеров. Еще несколько минут своего внимания я отдал вывескам и витринам магазинов, после чего переключился на женский пол. Светлые кофточки, длинные юбки, кокетливые маленькие шляпки с цветочками. Было много молодых женщин и девушек. Все они неспешно прогуливались, плавно покачивая бедрами, весело смеясь и разговаривая. Проезжая мимо них, я понял, что хочу женщину. До этого момента мне было не до телесных удовольствий, так как все время своего пребывания в новом мире я только и делал, что стрелял, убегал и устраивал засады, а в поезде – отсыпался и отъедался. Причем я настолько отвлекся, провожая взглядом очередную симпатичную барышню, которая шла с кавалером под ручку, что голос одного из извозчиков стал для меня неожиданностью:

– Приехали, господа хорошие!

Пролетки остановились у большого трехэтажного особняка, окруженного кованой решеткой в два метра высотой. Нетлин соскочил на землю и пошел к двустворчатым ажурным металлическим воротам с трагическим выражением лица. Оно и понятно, хозяин обязательно спросит с него за дочь, и он будет виноват. Он уже считал себя виноватым, но, несмотря на это, прямо сейчас прокручивал в голове доказательства своей невиновности. Правда, прямо сейчас они уже не казались ему уж такими убедительными, как в поезде. Остановившись у закрытых ворот, приказчик обернулся, посмотрел на свою семью, потом бросил на меня умоляющий взгляд. Я усмехнулся краешками губ, выпрыгнул из пролетки и пошел к ожидавшему меня приказчику. Не успел подойти, как Нетлин почти прошептал:

– Век вам буду благодарен, господин поручик.

Не успел он так сказать, как открылась парадная дверь особняка. Приказчик по-собачьи преданно устремил свой взгляд вперед. Я сразу подумал, что был бы у него хвост, он бы им завилял, показывая любовь и преданность хозяину. Из дверного проема сначала вышел широкоплечий молодой парень, сразу сбежавший по ступенькам, а за ним – сам хозяин. За ним появился старый и верный слуга Игнат, который, как помнил приказчик, при хозяине был не менее двадцати лет. Нетлин отлично его знал, а вот молодого парня в услужении у хозяина видел впервые. Хозяин что-то сказал молодцу, и тот рысью бросился к воротам. Открыл. Старший приказчик перед тем, как идти к Ватрушеву, заколебался, снова бросил взгляд на замершую семью. Даже извозчики, что-то почувствовав, напряженно застыли. Я понял нерешительность Нетлина, который тем самым меня подталкивал вперед, поэтому быстро зашагал к входу в особняк, а спустя десяток секунд сразу за мной раздались торопливые шаги приказчика. Поднявшись по лестнице, остановился в нескольких шагах от хозяина дома. Быстро обежал его взглядом. Крепкая фигура еще не старого человека, лет пятидесяти. Лицо грубоватое, но не отталкивающее, а вот во взгляде, устремленном на меня, явственно читались злоба и презрение. Тело напряжено, а пальцы сжаты в кулаки, от того, чтобы броситься на меня, его удерживала сила воли. Раз он меня узнал, сделал я свой вывод, значит, мы уже были представлены раньше. Только я открыл рот, чтобы поздороваться, как владелец дома резко спросил:

– Где моя дочь?!

– Не знаю. Насколько мне известно, со слов вашего приказчика, мы с ней расстались еще в Москве.

– Со слов моего приказчика?! Как это понимать?!

– У меня частичная потеря памяти. Лично не помню ни вашей дочери, ни вас. Помню только события последней недели, начиная с плена у красных.

– Что за чушь! Он потерял память! Ты совесть и честь потерял, подлец! Ты бросил мою дочь и сбежал! Он, видите ли, память, потерял! Но ничего! Я найду на тебя управу! Найду! Ты мне ответишь! Головой своей ответишь!

– Вы успокойтесь для начала, Владимир Тимофеевич. Давайте…

– Видеть тебя не могу! Митька! Выкинь его вон! Вон!!

Подскочивший ко мне здоровяк только успел меня схватить за рукав и развернуть к себе, как получил жесткий тычок в гортань, после чего схватился за горло, захрипел, выпучив глаза, при этом мгновенно потеряв ко мне всякий интерес. Я снова повернулся к хозяину дома, который уже стоял со сжатыми кулаками и был готов броситься на меня.

– Может, все-таки поговорим, Владимир Тимофеевич?

Вдруг что-то промелькнуло в его глазах, и он неожиданно ухмыльнулся:

– Поговорим! Обязательно, поговорим.

«Явно что-то задумал. Пока два варианта. Подключит к этому делу немцев или добровольцев».

Про тех и про других я уже был наслышан, именно поэтому моя догадка свелась к этим вариантам.

– Извините, но вы, похоже, так и не успокоились, поэтому давайте сделаем так. Я только что приехал, поэтому сначала приведу себя в порядок, а завтра приду к вам снова, и мы, уже спокойно, с вами обо всем поговорим. Вы согласны?

В его глазах легко читалась злобная радость, подтверждая мои мысли, а последующие слова еще больше утвердили меня в моих подозрениях:

– Жду вас завтра к одиннадцати, поручик!

Не обращая больше на меня внимания, он сердито уставился на стоящего рядом со мной приказчика и зло так сказал:

– А ты что, старший приказчик, мне скажешь?

– Владимир Тимофеевич, я сделал все, как вы приказали! Не моя в том вина! Всем чем хотите в том поклянусь!..

Выйдя из ворот, я подошел к пролетке, на которой ехал. Снял свои вещи, после чего спросил у извозчика:

– Где тут у вас поблизости нормальная гостиница?

Тот развернулся на своем сиденье, после чего показал рукой на ближайший перекресток:

– Дойдете до перекрестка, барин, а там завернете налево. Идите прямо, до кафе «Мадам Бижу», а дальше, через два дома, увидите гостиницу. Вам понравится.

– Спасибо.

Не успел я отойти и полста метров, как из ворот выбежал Нетлин и кинулся ко мне.

– Ваше благородие, постойте, прошу вас! Погодите минутку!

Остановившись, повернулся к нему. Приказчик подбежал ко мне. Глаза жалобные, как у побитой собаки. Лицо красное и потное, несмотря на платок, которым он каждые несколько секунд протирал лысину и лицо. Он только открыл рот, как один из извозчиков неожиданно крикнул:

– Эй! Господин хороший! Мы так не договаривались! За простой придется доплатить!

– Заплачу! Заплачу! – отмахнулся рукой Нетлин от извозчика, словно от надоедливой мухи. – Ваше благородие, простите меня великодушно…

– Хозяин просил вас уточнить, в какой гостинице я остановлюсь? – оборвал я его слова вопросом. – Не так ли?

– Господи, да я бы сам ни за что! Не губите, ваше благородие. Поймите, у меня семья, дети, – он перешел на тихий шепот, при этом оглянулся в сторону особняка. – Мне жить надо, семью кормить. Хозяин для меня сейчас это все. Вы же сами видите, что с нашей Россией-матушкой делается. Содом и Гоморра, по-другому никак не скажешь. Бог нас наказывает…

– Хозяин приказал поселиться вместе со мной, так?

– Да.

– Потом вы должны будете пойти к нему и доложить.

– Да. Все так, как вы говорите, – приказчик уже смотрел не на меня, а на камни мостовой.

– Хорошо, поехали.

Нетлин посмотрел на меня, все еще не веря, а потом повернулся к пролеткам, к своей семье и извозчикам. Все они сейчас, кто с тревогой, а кто с любопытством, смотрели на нас.

– Сюда езжайте! – замахал он рукой. – Едем дальше! В гостиницу!

Первые трое суток проживания оплатил за меня Нетлин, так ему хотелось хоть как-то загладить вину, которую он передо мной чувствовал. Отказываться я не стал, потому что, сыграв роль громоотвода, похоже, сильно ему помог. Придя в номер, первым делом помылся, затем переоделся в свежую смену белья и надел, наконец, ту одежду, что приобрел у торговца на железнодорожной станции. Посмотрел на себя в зеркало. Новая офицерская форма сидела на мне как влитая, только погон не было.

«Через пару дней окончательно сойдут следы побоев, опять буду красавчиком, а там и девочки на шею будут вешаться», – иронически подумал я, глядя на свое отражение.

Сунул кольт М1911 под китель, за пояс брюк, а запасную обойму опустил в карман. Снова посмотрел на себя в зеркало: прикрытое кителем оружие чуть слегка выпирало и было заметно лишь для опытного взгляда, после чего я вышел из номера. Номера с приказчиком мы получили на одном этаже, и когда я проходил мимо его комнаты, дверь оказалась чуть приоткрыта. Невольно прислушавшись, усмехнулся: супруга во весь голос ругала бедного приказчика.

Спустившись вниз, пошел к стойке портье. Молодой человек с бледным лицом, маленькими усиками и жуликоватыми глазами сейчас объяснял что-то пожилой паре, но только я подошел, как они, видно узнав, что хотели, пошли к выходу.

– Как жизнь в славном городе Ростове? – поинтересовался я.

Молодой человек от скуки, а значит, с явным удовольствием, поделился последними новостями родного города. От него я неожиданно узнал, что с приходом немцев к ним пришел порядок. Снова заработали банки и магазины. Рассказал, что когда уже слышалась канонада приближающейся немецкой артиллерии, в городе было объявлено, что все магазины и склады частных владельцев должны быть открыты. Большевики подъезжали с грузовиками к каждому магазину и забирали все, что было возможно. При малейшем сопротивлении открытому грабежу владельцев расстреливали на месте.

– Сам видел, как Казю Яхимсона расстреляли в дверях его собственного ювелирного магазина. Просто жуть, что тогда творилось в городе. Эти большевики еще те звери, хуже, чем уголовники, поверьте мне, ваше благородие.

– Что, много в городе уголовников?

– К сожалению, да, ваше благородие. Просто беда нашего города, – портье придал себе скорбный вид, но уже спустя секунду на его лице появилась хитрая улыбочка. – Не желаете марафет? Девочек?

– Марафет – нет, а насчет девочки можно подумать. И еще. Если у тебя появились какие-то нехорошие мысли в отношении меня – гони их прочь, – я добавил свое предупреждение после того, как заметил его скользкий, шарящий по мне взгляд.

– Как вы могли такое подумать, ваше благородие. Чтобы я…

– Я уже понял, что ты очень хороший и честный человек, а торгуешь марафетом и девочками только для того, чтобы прокормить стареньких родителей. Так?

– Как вы догадались, ваше благородие? – с ехидством поинтересовался портье.

– Все очень просто. У тебя, парень, самые честные глаза во всем городе. Теперь мне скажи, где тут поблизости есть банк?

Еще спустя полтора часа я вышел из банка, где оставил на хранение все свои драгоценности и золото. Немного погуляв по улицам, вернулся в гостиницу и почти столкнулся на входе с Нетлиным. Он растерялся, мгновенно вспотел. Сняв котелок, стал вытирать лицо платком.

– Как съездили, Семен Евграфович? Надеюсь, ваш отчет о делах хозяину понравился? – поинтересовался я.

– Хорошо съездил. У меня всегда дела в полном порядке. Мною всегда были довольны, – быстро зачастил приказчик. – Извините, но мне надо идти. Обещал жене…

– Только один вопрос, – только я успел это сказать, как Нетлин напрягся, а на его лице появилось мученическое выражение «за что мне все это, Господи». – Как рано встает Владимир Тимофеевич?

– Ах, это! – лицо Нетлина сразу разгладилось. – Хозяин рано встает! С петухами! Привычка у них такая, смолоду.

– Больше не смею вас задерживать, Семен Евграфович.

Рано лег – рано встал. В шесть утра я был уже на ногах. Приведя себя в порядок, я вышел из гостиницы, провожаемый недоуменным взглядом ночного портье, а затем за двадцать минут, неторопливым шагом, подошел к особняку. Подозвав Митьку, который оказался во дворе, я приказал доложить о себе. Хозяин дома принял меня в богато обставленном кабинете. На столе лежала папка с документами и на первый взгляд не представляла ничего особенного, если не считать лежавшего под ней пистолета. Только внимательный взгляд мог заметить, как выдается вверх ее средняя часть. Из массивной мраморной чернильницы торчала перьевая ручка. На левой стороне стола стояла средних размеров фотография в рамке.

– Вы рано сегодня! – ехидно усмехнулся хозяин кабинета, решив не придерживаться даже элементарных правил приличия. – Что, совесть спать не дала, поручик?!

– И вам здравствуйте, Владимир Тимофеевич. Если вы успокоились, тогда давайте поговорим как взрослые люди.

– Как я вижу, даже приоделись, – продолжил издеваться хозяин дома, – вот только в одежку с чужого плеча. А ведь раньше гоголем ходил, красавчик! Кто же тебе так физиономию разукрасил?!

– Вы кого-то ждете? – неожиданно поинтересовался я.

– Я? С чего вы решили? – при этом Владимир Тимофеевич явно напрягся.

– Да знаю я, с кем вы договорились встретиться, вот только никак не подумали, что приеду столь рано, – решил я подтолкнуть разговор. – Вот только я уйду раньше, чем они прибудут.

– Никуда вы не уйдете! – его рука дернулась к оружию и тут же замерла, так как ему в лицо смотрело дуло пистолета.

– Похоже, вы все никак не успокоитесь, но мне, собственно, все равно, в каком вы сейчас состоянии. Слушайте меня внимательно. Повторять не буду. Я действительно потерял большую часть памяти, поэтому вы будете исходить из этого, но это не говорит о том, что я потерял совесть. Я согласен вам помочь, насколько это будет в моих силах, в поисках вашей дочери. Если надо, отправлюсь обратно в Москву. У вас есть какие-то новости о ней?

Хозяин дома с минуту ошарашенно смотрел на меня, словно видел сейчас не поручика Беклемишева, а какое-то диковинное животное, в которое тот только что превратился.

– Голос и лицо его, но ведете вы себя точно не как он, – наконец, с сомнением в голосе произнес хозяин дома. – А вы точно… тот самый поручик?

– Дьявол! Я частично потерял память, а значит, часть прежнего поручика, которого вы знали, утрачена. Неужели непонятно?! – сейчас я изобразил злость, так как считал, что она наиболее уместна в переломный момент нашего разговора.

Может, хозяин заводов, домов, пароходов и был большим докой в промышленно-торговом деле, но в актерской игре он ни черта не смыслил, приняв проявление моих чувств за правду. Умение влезать в чужую душу, подтолкнуть человека в нужном тебе направлении мысли, выказать искреннюю заинтересованность, тем самым заставить поверить себе – все это необходимо для того, чтобы, находясь в невыгодной ситуации, переломить ее, повернув на свою сторону. Именно это я провернул прямо сейчас. Миллионер пару минут думал над моими словами, подкрепленными, как он думал, искренними чувствами, и потихоньку стал прозревать, то есть стал думать в том направлении, в котором я его подталкивал.

– Хм. Даже не знаю, что и сказать. Если это так… то вы на мою дочь больше не претендуете?

– Ее образ я узнал со слов вашего приказчика. Разве он вам этого не говорил? – я убрал пистолет, сунув его за пояс брюк. – Разрешите присесть?

– Садитесь…

Я сел в кресло.

– Говорил-говорил мне Семен, только я ему не поверил. Хм. Есть еще кто-нибудь, кто может подтвердить, что вы потеряли память, сбежали от красных и все такое прочее?

– Барон фон Клюге. Мы вместе с ним бежали от красных.

– Где его можно найти?

– У него в Ростове родственники. Вот адрес, – я протянул кусочек бумажки с адресом и фамилией.

Хозяин дома взял бумажку, пробежал по ней глазами, несколько секунд хмыкал, глядя на нее, потом посмотрел на меня:

– Я знаю эту семью. Даже не знаю, что и думать. Вы все как-то так повернули… Хм. Так вы сказали, что готовы поехать в Москву за моей Таней?

– Да. Я так сказал.

– М-м-м. Извиняться не буду. Тот ли или не тот, но вы, поручик Беклемишев, дочь мне вернете! Из-за вас она ушла из отчего дома, вам и ответ держать!

– У вас на столе фотография стоит. Там есть ваша дочь?

– Да. Хотите посмотреть?

– Можно?

Взяв фотографию в руки, я внимательно пробежался по лицам.

«Что мама красавица, что дочки. Кто из них? Скорее всего… эта. Выглядит постарше, да и фигура вполне созревшая».

Я вернул фотографию хозяину и спросил:

– Девушка слева от вас это Таня?

Владимир Тимофеевич, пока я рассматривал фото, изучал мое лицо, пытаясь найти в нем то, что выдаст во мне обманщика, но судя по разочарованию, написанному большими буквами на его лице, ничего не нашел.

– Она. Моя красавица. А это младшая – Настенька, – говоря это, он смотрел на лица родных ему людей, глаза его затуманились, а лицо его начало меняться, становясь мягче и добрее.

– Красивые у вас дочки. Все в маму.

Миллионер словно очнулся, секунду смотрел на меня, потом вдруг лицо его исказилось в гримасе гнева, и он неожиданно заорал на меня:

– Все ты виноват! Ты! Соблазнил мою дочь! Почему не она сейчас сидит передо мной, а ты?! Почему я должен тебе верить?!

Я молчал. Еще с минуту он покричал, после чего понял, что орать на этого непонятного поручика с каменной физиономией бесполезно, и сам себя оборвал на очередной фразе. Замолчав, начал барабанить пальцами правой руки по столешнице, не глядя на меня. Мне это надоело, и я сказал:

– Давайте продолжим разговор, Владимир Трофимович.

– Продолжим, – его взгляд был злой и тяжелый. – Я желаю, чтобы вы исправили проявленную вами подлость по отношению к моей дочери. Вы бросили ее…

– Хватит! – резко оборвал я его. – Я вас спрашивал: есть ли о ней какие-либо новости? Так есть или нет?

– Вы и, правда, поручик, стали… каким-то другим человеком. Хм. Есть. Есть новости. Два дня тому назад она находилась у своей подруги Елены Скокиной. Это мне передал человек, который занимается поисками моей дочери. Он был на квартире этой Скокиной, но никого там не застал. Но не это главное, а то, что пришла телеграмма от самой Тани.

В ней говорится, что подруга поможет ей сесть на поезд «Москва – Царицын». Я узнавал: красные действительно запустили хлебные эшелоны. Хлеб вывозят, красные сволочи, им там, видите ли, жрать нечего! Ничего! Эти краснопузые комиссары получат свое – кто с голоду не сдохнет, так от пули и шашки гибель найдет! Всех под нож пустим! Эти жидокомиссары еще в собственной крови захлебнутся! Они…

– К делу, Владимир Тимофеевич! – одернул я его.

– Ишь ты! Командует он тут! – и хозяин кабинета посмотрел на меня уже оценивающим взглядом. – Смотрю на вас, поручик, и вижу, что у вас только внешность осталась Беклемишева, а вот начинка совсем другая! И хватит сверлить меня взглядом. С вами поедут двое моих людей. Да не для надзора, как вы могли подумать. Я их и так собирался отправлять за дочкой. Вы кого-то можете взять с собой?

– Никого здесь не знаю, кроме штаб-ротмистра фон Клюге.

– Значит так, вы сейчас идете, и готовьтесь… Хотя погодите. Вам же нужны деньги и оружие. Я распоряжусь…

– Оружие у меня есть, а от денег не откажусь, – резко оборвал его я.

Хозяин кабинета окинул меня новым злым взглядом, в котором читалось: из-за тебя, подлец, все это приключилось, а ты еще здесь, в моем доме, так неуважительно себя ведешь. Вот только мне было плевать на его отношение ко мне, и он это чувствовал.

– Хм. Тогда приходите ближе к вечеру, скажем… в семь часов. Приготовлю деньги. И еще. Я дал ответную телеграмму, глядишь, может, и будут свежие новости, а заодно познакомитесь с моими людьми. Больше я вас не задерживаю, поручик.

Глава 5

Выйдя от Ватрушева, я направился по адресу, который дал мне барон. Это был двухэтажный особняк, с выступающими по фасаду фальшивыми колоннами. Слуга, открывший дверь, сказал, что ротмистр проживает здесь, но сейчас его нет.

– Где я его могу найти, не скажете?

– Не могу знать, ваше благородие, – ответил тот, но по лицу было видно, что он знает, но не хочет говорить.

– Пусть так. Передайте Михаилу Генриховичу, что с ним хочет встретиться поручик Беклемишев.

– Так это… ваше благородие, извините меня. Что же вы сразу не сказали… Потому как насчет вас оставлено особое распоряжение.

Хотя мне объяснили, что проще всего добраться до нужного адреса трамваем, проехать всего четыре остановки, я решил пройтись. Ноги разомну и город посмотрю. Проходя мимо одного из домов, я увидел на фасаде красное полотнище, на котором белой краской было написано «В борьбе обретешь ты право свое». Позже я узнал, что это был штаб социалистов-революционеров (эсеров). Еще одной неожиданностью стали звуки духового оркестра. Как мне потом рассказали, немецкая часть, расквартированная в Ростове, имела в своем составе духовой оркестр. Так для поднятия духа населения этот оркестр в течение дня иногда маршировал с музыкой по улицам, а по воскресеньям, в летнем саду, устраивались целые концерты. В одном месте, на перекрестке я наткнулся на афишу с широкой «бело-сине-красной» полосой по диагонали, призывающей в ряды Добровольческой армии.

Немного сбившись с пути и поплутав по улицам, я, наконец, вышел на Пушкинскую улицу, где находился особняк Парамонова. Позже я узнал, что полтора месяца тому назад здесь находился штаб Добровольческой армии, а теперь располагался один из вербовочных центров. У входа стоял молодой солдат с винтовкой и прапорщик с кобурой и шашкой на поясе.

– Здравия желаю, – нейтрально поздоровался я.

– Здравия желаю, – усмехнулся прапорщик, а за ним улыбнулся часовой. – Почти все приходящие удивленно реагируют на погоны и оружие, и вы не исключение. Объясняется все просто. Германцы довольно лояльно относятся к русскому офицерству и по большей части не вмешиваются в наши дела. Так что вас сюда привело: любопытство или долг?

– Пока не знаю. Беклемишев Вадим Андреевич. Поручик-артиллерист. Мне сказали, что я могу здесь найти штаб-ротмистра фон Клюге.

– Вы, наверно, хотели сказать полковника фон Клюге.

«Так и знал».

– Да-да, полковника, – поправился я. – Так он здесь?

– Пройдите, господин поручик. Там вам скажут.

В широком и прохладном вестибюле меня снова остановили. Здесь недалеко от входа стоял большой письменный стол, за которым сидели подпоручик и солдат-писарь. На столе кроме бумаг и чернильницы стоял телефон. Сейчас у стола стояло три человека. Два совсем молоденьких парня с вещмешками за спиной и человек средних лет, с военной выправкой, держащий саквояж. Кроме них находился юнкер с повязкой «дежурный» на рукаве. На поясе у него висел штык-нож. Он был совсем молоденький, поэтому все происходящее воспринимал со значением и важностью. Вытянувшись, он отдал честь, а потом спросил:

– Здравия желаю. Вы кто и к кому направляетесь?

– Поручик Беклемишев. Мне нужен полковник фон Клюге.

– Он знает о вашем приходе, господин поручик?

– Нет.

– Тогда вам придется немного подождать, – сказав, он отошел к столу и поднял трубку. После короткого разговора дежурный снова подошел ко мне и показал рукой на широкую лестницу, ведущую на второй этаж: – Второй этаж, направо, самая дальняя дверь, господин поручик.

Открыв дверь, я как-то сразу понял, что это бывший кабинет хозяина дома. Фон Клюге находился здесь, в компании двух офицеров, капитана и подполковника. У моего знакомого, как и у остальных офицеров, на плечах были золотистые погоны, только без звездочек, с двумя просветами.

«Действительно, полковник».

Не успел я хоть что-то сказать, как с дивана поднялся бывший штаб-ротмистр, а ныне полковник и громко сказал:

– Господа, разрешите вам представить человека, о котором я вам рассказывал. Поручик Беклемишев!

Офицеры поднялись. Я заметил, что стоило мне переступить порог, как подполковник, сидевший за столом, чисто автоматически перевернул лежащие перед ним бумаги, а капитан сразу напрягся, хотя ситуация была явно безобидной. Даже узнав, что я – это тот человек, который бежал с полковником от большевиков, оба офицера не сильно расслабились, при этом было видно, что сейчас они ко мне присматривались, цепко, внимательно и даже несколько настороженно.

«Непростая компания», – подумал я, проходя в кабинет.

Вставшие со своих мест офицеры подошли и стали представляться. Спустя несколько минут я познакомился с подполковником Стешиным Николаем Степановичем и капитаном Бургомистровым Андреем Феоктистовичем. Недаром говорят, что глаза – зеркало души, вот и сейчас по ним было видно, что их радость не напускная, но при этом были насторожены и внимательны. Они не доверяли мне полностью, и я их понимал, так как в своей прошлой жизни, так и в новой, тоже никому не доверял полностью.

Подполковник был еще крепким, несмотря на возраст, офицером. Круглое лицо с окладистой бородой, чуть навыкате глаза, нос с горбинкой. Капитан, лет сорока, имел серые глаза и обладал роскошными усами а-ля Николай II. После знакомства я сказал:

– Извините, господа, что помешал вашей беседе, но если возможно, то я ненадолго заберу Михаила Генриховича.

– Нисколько не помешали, поручик, – ответил мне подполковник. – Говорите, сколько душе угодно, но потом обязательно возвращайтесь к нам. Михаил Генрихович нам столько успел про вас рассказать, что мы просто настаиваем на нашей общей беседе. Надеюсь, вы не будете против?

– Не буду, Николай Степанович.

Выйдя из кабинета, полковник повел меня на другую сторону дома. Остановившись у одной из дверей, достал ключ, щелкнул замком, и мы вошли в почти пустую, плохо обставленную комнату, которая была наполовину меньше того кабинета. Стол, пара стульев, на столе лампа.

«Бывшая комната для прислуги, а сейчас, похоже, допросная. Впрочем, сейчас узнаем точно».

– Извините, за скудость обстановки, поручик.

– А когда в допросной комнате диваны стояли? – вопрос был чисто риторическим.

Полковник ничего не ответил, просто усмехнулся и сказал:

– Прошу садиться.

После того как я устроился на стуле, он тоже сел.

– Думал, что вы появитесь позже. Намного позже. Или… вообще не появитесь.

– Появились срочные обстоятельства, господин полковник, требующие вашей помощи. И сразу вопрос: следующий раз, когда мы с вами увидимся, вы, наверно, будете в генеральском звании?

– Нет. Это мое нынешнее звание. В свое время я действительно был штаб-ротмистром… Впрочем, все это неважно. Так вы зачем-то пришли ко мне?

– Сегодня утром у меня состоялся разговор с отцом Тани. Несмотря на излишнюю эмоциональность со стороны хозяина дома, мы все же пришли к общему согласию. Подробностей еще не знаю, но начальный пункт – Царицын. Дальше пока непонятно.

– Кто отец вашей девушки? – неожиданно заинтересовался полковник.

– Ватрушев Владимир Тимофеевич.

– Так это по поводу вас собирались послать наряд в его особняк?

«Я угадал. Значит, добровольцы».

– Возможно, – при этом я усмехнулся. – Вот только вы откуда об этом знаете?

– Краем уха услышал. Дескать, приехал аферист и собирается шантажировать всем известного человека, который к тому же оказывает всяческую помощь добровольцам. Так что вам от меня нужно?

– Если придется ехать в Москву, то, как мне кажется, вы могли бы мне помочь. У вас должны остаться в Москве связи, и мне хотелось бы, при необходимости, ими воспользоваться. Ватрушев готов финансировать нашу экспедицию весьма основательно, поэтому все услуги будут щедро оплачены.

– Связи? Вы меня удивляете, поручик. В Москве сейчас власть красного быдла, и те мои знакомые, кто остался, говорят даже шепотом при закрытых на ключ дверях.

– Могу предположить, глядя на ваши погоны с двумя просветами, что у вас немалый чин… полученный в корпусе жандармов. Отсюда и связи в определенных кругах у вас должны быть соответствующие и основательные.

– Очень интересно. А почему вы, поручик, решили, что я имею отношение к жандармерии?

– Вы, Михаил Генрихович, за время нашего знакомства почему-то очень старались меня убедить, что вы просто армейский офицер и не имеете никого отношения к… разведке или контрразведке. Вы много говорили о лошадях, тем самым подчеркивая, что вы заядлый кавалерист, хотя при этом мало хвастались пьяными кутежами и победами над женским полом, то есть ваши рассказы выглядели однобоко, но при этом на тупого службиста явно не тянули. У меня только закрались подозрения в отношении вас, а вот окончательно они сформировались во время веселой пьянки в компании офицеров гетмана. Там было три офицера, два кавалериста и один офицер – контрразведчик. Так по типу поведения вы были близки к контрразведчику, хотя при этом старались выглядеть рубакой-кавалеристом. Еще один момент. Вы постоянно прерывали своего приятеля, стоило тому только углубиться в воспоминания. Похоже, он мог кое-что сказать лишнее о вас, что вы не хотели бы обнародовать. Позже, на станции, вы сказали весьма неплохую речь перед офицерами, ловко играя на человеческих чувствах. Причем явно импровизировали. О чем это говорит? О гибком и живом уме. И последнее. Стоило мне зайти в кабинет, как подполковник чисто автоматически перевернул лежащие перед ним документы. Так поступают люди, постоянно работающие с секретными бумагами. А кто у нас работает с ними?

– М-да-а, – протянул полковник, глядя на меня удивленно. – Удивили вы меня, удивили, Вадим Андреевич. Ни словом, ни взглядом не выдали свое подозрение. Да, я был в свое время армейским офицером. Ушел из армии в чине ротмистра пятого гусарского Александрийского полка, после чего перешел в корпус жандармов. Во время войны с Германией возглавлял контрразведывательное отделение. Вот вы во мне разобрались, а я в вас – нет.

– Сам в себе не могу разобраться, Михаил Генрихович, поэтому, что тогда про вас говорить?

– Может быть, я вам и поверил, Вадим Андреевич, так как ваше чудесное преображение произошло на моих глазах, вот только мне как-то пришлось работать с человеком, который частично потерял память после ранения в голову. Он был очень ценным агентом, с ним работали лучшие врачи, чтобы вытащить из него необходимые нам сведения. Все помнил про свою жизнь, кроме последних нескольких лет. Так вот он после ряда попыток вспомнить замкнулся в себе, стал проявлять неуверенность и раздражительность. А вы… вы словно переродились в нового человека. Может, вы действительно посланник оттуда? – он покрутил головой. – Слушайте, говорю это и сам не верю тому, что говорю. Вадим Андреевич, может быть, все же скажете правду?

– Или мы вас будем пытать, – нарочито грубым голосом, словно подражая злому следователю, сыронизировал я.

– Побойтесь Бога, поручик. Вы не так все поняли. Меня мучает чисто человеческое любопытство.

– Не смешно. У контрразведчика проснулось чувство любопытства. По-моему, вы должны были задушить его еще в начале своей карьеры, но даже если вы правы в своих предположениях и я чей-то посланник, то у меня должна быть цель, вот только мне она неизвестна. Это нелогично, не так ли?

– Да, нелогично, – полковник задумался. – При этом я чувствую, что вы сейчас искренне говорите. Можно предположить, что ваша миссия должна открыться не сразу, а постепенно. Вы так не думаете?

Я не стал отвечать, а просто залез в карман и вытащил небольшой листок бумажки:

– Возьмите.

Развернув бумагу, он пробежал несколько раз глазами текст, нахмурился, после чего посмотрел на меня.

– Кто они? Кто такой этот Буденный или Махно?

– Буденный будет или уже командует у красных конной армией, а батька Махно – бандит, анархист на Украине, который будет воевать против нас.

– Погодите! Так вы что, предвидите?!

– Просто примите мои слова на веру.

Полковник некоторое время молчал, пытаясь осознать, что он услышал. Вот только ему, в отличие от меня, поверить в чудо было намного проще, чем мне. Бог для него не был абстракцией, как для меня, а истинным чудотворцем. Наконец, он несколько раз качнул головой, видно согласившись со своими внутренними доводами, потом ткнул пальцем в бумажку и сказал:

– О нем я уже слышал. Красные в Царицыне создали военный совет, в который входит Сталин. Это он?

– Да. Если есть такая возможность – уберите его.

После долгого внимательного взгляда полковник тихо сказал:

– Значит, вы все-таки посланник.

– Думайте, что хотите. Так вы можете нам чем-то помочь в поисках?

– Наверно, смогу. Есть там люди… Вы когда собираетесь ехать?

– Не знаю. К семи часам вечера снова приглашен к Ватрушеву. Там, думаю, все и решится.

– Тогда не будем торопиться. Сначала определитесь, а потом мы с вами снова поговорим.

– Меня это вполне устраивает, Михаил Генрихович. Если на этом мы закончили, то я все же кое-что скажу вам напоследок. Чем раньше вы начнете свою разведывательную и диверсионную деятельность в тылу противника, тем быстрее подорвете власть большевиков. Первым делом надо создать ряд разведывательных центров в крупных городах, при этом учить господ офицеров строгой конспирации! Теперь следующее. Еще в поезде я слышал, что в Питере и Москве начались проблемы с продовольствием. Так перережьте им поставки. Народ терпеть недолго будет, взбунтуется и скинет новоявленную власть. И еще. Перестаньте воевать честно. Тем, чем вы собираетесь заняться, чести нет ни на грош, зато подлости хоть лопатой черпай. Надо заключить союз с временным союзником – заключайте, а когда наступит удобный момент – разрывайте договор и уничтожайте его. Кстати, большевики так и делают. На тайной войне вы ни чести, ни славы не получите, зато у вас появится реальный шанс ее выиграть. Внедряйте своих людей в большевистские органы власти. Именно сейчас, когда они только начинают строить свою власть, создавать комиссариаты и комитеты, самое подходящее время для засылки агентов. У большевиков есть большой плюс. Агитация. Они умеют говорить с народом, а вы с ним только говорите языком приказов, а если что не так – вбиваете его смысл нагайкой поперек спины. Говорить надо с людьми понятным им языком, внушать им, что если они с вами, то они на правой стороне. Запустите агитационный поезд с артистами. Людям сейчас невесело живется, вот они и потянутся. Крестьяне по большей части истово верующие люди, так можно через духовенство проводить свои идеи. Вы все на меня странно посматривали, когда я расспрашивал деда Митрича. Он мне много чего рассказал, и хотя всему верить нельзя, но кое-какие выводы нетрудно было сделать. Крестьяне сейчас на распутье, не знают, как быть с землей. С одной стороны, большевики говорят им, что это ваша земля – забирайте, с другой стороны – они боятся, так как привыкли к уважению и почитанию власти. Когда начнется голод, из городов в деревню двинутся сотни вооруженных продотрядов, чтобы забрать у крестьян хлеб, вот тут бы вам подсуетиться и взять на себя руководство повстанческим движением. Помните, полковник, деяния партизанского отряда славного гусара Дениса Давыдова? Пришло время повторить его подвиги.

Дальше. Сейчас, насколько мне известно, единственной реальной здесь силой являются немцы. Так воспользуйтесь ими. Объединитесь с ними, на какое-то время. Им, я так понимаю, даже в штурме Царицына участвовать не придется. Немцы покрасуются, постреляют, оттянут на себя силы красных, а вы ударите. Пока это все.

Полковник некоторое время смотрел на меня, как ребенок на фокусника, который достал из цилиндра кролика.

– Невероятно, – наконец сказал он. – Я много обо всем этом думал, но все равно не охватывал все так сразу. Вы же прямо готовый план действий сейчас изложили. Теперь мне будет что сказать нашим генералам. Насчет Царицына вы тоже правы. Там продовольствие и оружие, но у нас пока мало сил, а командование даже думать не хочет заключить даже временный союз с германцами.

– А казаки?

– В большинстве своем они говорят, что нам и так хорошо, но атаман Краснов сумел собрать под свои знамена людей и сформировать из них полноценную дивизию. Причем сумел это сделать благодаря немцам, с которыми он наладил торговые отношения, а те поставили ему оружие и амуницию. У него, как мне уже сказали, есть также план по захвату Царицына.

– Так объединяйтесь с казаками и берите город.

– Руководство Добровольческой армии не желает никаких отношений с германцами, как с бывшими врагами, а значит, и с атаманом Красновым.

– Как дети малые, честное слово. Полковник, вы проиграете эту войну большевикам, если не будете бить по врагу единым, целым, монолитным кулаком. Если у вас есть влияние на командование Добровольческой армии, то используйте его максимально. Вам, чтобы выжить на данном этапе, просто необходим союз с казаками и немцами.

– Да понимаю я это, понимаю. Вот только как быть с нашими генералами?

– Найдите такие слова или факты из их жизни, которые заставят их прислушаться к вашим доводам. Знаете такое выражение: цель оправдывает средства?

– Знаю, – уже не сказал, а недовольно буркнул полковник.

– Вот и действуйте, беря его за основу. Теперь вы мне скажите: у вас есть свои люди в Царицыне?

– Хм. Лично я их не знаю, но они есть. Вы что-то хотите предложить?

– Если с немцами не договоритесь, попробуйте перед штурмом города взорвать штаб со всей верхушкой большевиков. Судя по тому, что я слышал, там нет строевых частей, а так сборная солянка из отдельных отрядов, значит, быстро начнется паника. Дальше продолжать?

– Не надо. Я это еще могу понять, но наше офицерство… Нет! Они просто посчитают это подлостью. Скажут, что быдлу так свойственно поступать, но не дворянину. С другой стороны, уже есть немало людей, которые думают так же, как и я. Вадим Андреевич, а вы не могли бы отказаться от поездки за девушкой хотя бы на несколько дней и поехать со мной. Мне хотелось бы представить вас командованию. Кое с кем из наших генералов я близко знаком, так что мы могли бы рассчитывать на то, что нас внимательно выслушают, – видно он что-то прочитал на моем лице, как поспешил добавить: – Не волнуйтесь, ваша тайна не будет раскрыта.

– Дело не в этом. Не обессудьте, полковник, но сначала я должен разгадать загадку по имени Таня. Честно говоря, даже для меня это звучит странно.

– Не вижу ничего странного. Вас ведет предназначение свыше. И не надо кривить губы в улыбке, поручик. Или вы, после того, что с вами произошло, хотите сказать, что не верите в Бога?

– Раньше не верил, а теперь… даже не знаю. Впрочем, это ненужный сейчас разговор. Что я еще хотел сказать? Вспомнил! У вас по улицам гуляет множество офицеров. Почему они не в армии?

– Уже занялись этим. Сейчас по всему югу России разбросаны пункты призыва, но теперь они будут заниматься не только призывом, но и регистрацией. Приказ уже готов, подписан, и его уже не сегодня-завтра опубликуют. Согласно ему любой офицер, прибывший в тот или иной населенный пункт, должен будет зарегистрироваться и встать на учет. После чего ему будет даваться определенный срок для устройства своих дел, а затем он должен отбыть к месту службы, если только не сможет предоставить веских доказательств невозможности нести военную службу в строевых частях. Если офицера уличат в обмане или нежелании служить Отечеству, он будет предаваться офицерскому суду чести, после чего лишится воинского звания, дворянства и всех привилегий и будет занесен в «черный список». Если у нашей России есть будущее, то такому офицеру в ней больше места не найдется.

– Отчего же, – усмехнулся я. – В купцы пойдет. Вы же сами у него отрез на костюм покупать изволите или попросите взвесить фунт черной икры с красной рыбкой.

– Да это ради бога! Пусть идут в приказчики и землемеры, вот только его бывшие товарищи и однополчане больше не подадут ему руки, так как будут знать, что он в трудный для Родины час струсил, сбежал с поля боя.

– Вы думаете, что это подействует?

– Все они, кончившие офицерские училища, мечтавшие стать героями или просто сделать карьеру, делали сознательный выбор в жизни, а тут раз – и вы никто! Вы лишаетесь всего, своих друзей, круга общения, привычного образа жизни. От вас все отвернутся. Поверьте мне на слово, начинать жить снова это крайне трудно.

– Хорошо, тогда еще вопрос. Что вы собираетесь делать с пленными?

– Хм. Суд определит степень наказания. Комиссаров и фанатиков – к стенке. Остальных…

– Создавайте из них штрафные роты и батальоны, которые пойдут на острие атаки в самых опасных направлениях. Сзади ставьте пулеметный взвод, чтобы у штрафников лишних мыслей в головах не появилось. И с Богом!

– М-м-м… Даже не знаю, что и сказать.

– Сейчас ничего не говорите. Думайте. Теперь вы мне лучше расскажите, что сейчас творится в Царицыне.

– У меня только общие сведения, так как конкретными данными по Царицыну не располагаю. Если только господа офицеры, с которыми вы только что познакомились, с вами этим не поделятся.

– Я еще в поезде понял, что даже здесь у вас нет единства. Ладно, идемте, поговорим с вашими коллегами. Посмотрим, что они скажут.

После того как у офицеров закончились ко мне вопросы, у нас завязался спор о методах ведения гражданской войны. Я успел только озвучить несколько тактических ходов, которые во времена развитого социализма являлись стандартными методиками тайной войны, как оба офицера с удивлением и возмущением посмотрели на меня.

– Вы и вправду так думаете, поручик? – чуть хрипловатым от волнения голосом спросил меня подполковник.

– В белых перчатках, господа, вы эту войну не выиграете.

– То, что вы предлагаете – подло по своей сути! Как вы не понимаете, что своими словами ставите себя вровень с красными ублюдками! – задетый моими словами, капитан стал горячиться.

– Господа, я уверен в своей правоте, а время покажет, кто прав.

– Знаете, господа, а я не стал бы столь решительно отметать слова поручика, – поддержал меня фон Клюге. – Думаю, что не уроню свою офицерскую честь, если выстрелю врагу в спину или взорву его артиллерийский склад, лишь бы это шло на пользу нашему движению. Еще скажу. Вам не доводилось сталкиваться лицом к лицу с красными, поэтому вы…

– Да что вы такое говорите, господин полковник! Это противно офицерской чести! Да после подобных «подвигов» только и остается, что пустить пулю в висок! – капитан, сверкая глазами, был излишне эмоционален. – Пусть твой враг подл и коварен, но ты сам должен вести войну по правилам!

– У большевиков слово «честь» не в ходу, господин капитан. Попробуйте это понять и запомнить!

Именно сейчас проявились истинные эмоции у барона. Я это не только чувствовал, но и видел: при этих словах у него закаменело лицо. У капитана оно наоборот покраснело, и он уже был готов сказать какую-то дерзость, но я опередил его:

– Совершенно ненужные эмоции, господа. Вы лучше почитайте этот документ! Может, тогда вы лучше нас поймете.

Достав из кармана сложенный вчетверо мандат, взятый с трупа чекиста, я протянул его подполковнику. Тот взял бумагу, развернул ее, внимательно прочитал, сморщился, словно надкусил лимон, потом протянул ее капитану, который все еще не мог успокоиться, бросая возмущенные взгляды то на меня, то на фон Клюге. Тот быстро пробежал глазами, раз, другой, потом бросил взгляд на меня, резко спросил:

– Вы это где взяли?!

– С трупа врага, – со скрытой издевкой ответил я.

Тут усмехнулся фон Клюге:

– Чего вы так удивляетесь, Андрей Феоктистович? Мне известно содержание этой бумажки, но после того, что мне довелось пережить, ничего странного в ней не нахожу. Мне известно, что вы доблестно воевали с германцем, но там он был по ту сторону линии фронта, а теперь враг везде, и чем раньше вы это поймете, тем лучше.

– Не знаю, что и думать, – растерянно буркнул подполковник. – Эта бумажка дает право на убийство людей по прихоти его владельца. Уму непостижимо! Может, я действительно чего-то не понимаю, господа?!

– Николай Степанович, – я окончательно решил сменить тему и обратился к подполковнику. – Вы не могли бы рассказать мне об обстановке в Царицыне?

– Быстрый вы человек. Не успели из Москвы приехать, уже в Царицын собрались, – усмехнулся подполковник. – Что вы там, Вадим Андреевич, забыли, если не секрет?

– Не секрет. Надо вернуть дочь Ватрушева отцу. Сейчас она в Москве, но возможно, поедет поездом на Царицын. Я сегодня буду у Владимира Тимофеевича, узнаю последние новости, но, похоже, Царицына нам не миновать.

– Вы что, у Владимира Тимофеевича в зятьях ходите?! – поинтересовался уже капитан.

– Просто я хороший знакомый Тани, вот меня и попросили помочь.

– Пусть так, – пряча усмешку, сказал подполковник. – Что тут скажешь. Раз дама в беде, рыцарь должен спешить на помощь. Не хочу вас расстраивать, поручик, но скоро там могут начаться военные действия, и тогда этот район может превратиться в преддверие ада, поэтому я бы вам посоветовал пробираться в Москву другими, окольными путями. Правда, через Царицын до Москвы будет быстрее всего, так как комиссары нагнали туда паровозы и формируют поезда с зерном. Три, а то и четыре состава в сутки. При определенной удаче вполне можно сесть на такой поезд. Они скорые, поэтому едут быстро. Ходят и пассажирские поезда, но эти идут редко и медленно.

– Если я правильно понял, то вы предлагаете поезд «Ростов – Москва»?

– Вчера бы предложил, вот только в районе станции Андреевская начались бои. Сначала петлюровцы сцепились с красными, но наложив в штаны, стали отступать, комиссары кинулись вдогонку и наткнулись на войска гетмана Скоропадского. Так что тут теперь все зависит от железнодорожников, к тому же непонятно, как долго продлятся боевые действия на том участке. Рискнут поехать, значит, состав пойдет, не рискнут… Сами понимаете, никто их заставлять не будет. Это не воинский эшелон.

– А до Царицына как добраться?

– Только через линию фронта, а так как она не сплошная, то при наличии удачи и определенной выучки это несложно сделать. Знаю, что крестьянам близлежаших сел, которые по воскресеньям ездят в город на ярмарку, никто не препятствует. Да и на лодке ночью можно попасть в город.

– А в самом городе как?

– Раньше проще было, но после совещания в середине июня большевики город перевели на военное положение. Военные патрули на улицах, да и ЧК свирепствует.

– Скажите, а нет у вас возможности сделать вот такую бумагу, – и я показал пальцем на мандат чекиста, который до сих пор держал в руках подполковник. – Для меня.

– Боюсь, что нет, – извиняющимся тоном ответил подполковник.

«Он прав. Кто я? Еще один поручик, к тому же едет с левым поручением».

– Нет так нет. Извините, господа, но мне уже надо идти.

– Вадим Андреевич, как вы смотрите на то, чтобы посетить ресторан сегодня вечером? – неожиданно спросил меня барон. – Хочу вас познакомить с одним человеком.

– Если вас устроит половина девятого – девять, то я готов.

– Ресторан «Метрополь». Жду.

В кабинете, кроме хозяина дома, меня ждали двое мужчин. Один из них был крупным и плечистым, к тому же, судя по толщине запястий, обладал немалой силой. Окладистая борода и пышная грива волос. Взгляд прямой, уверенный и дерзкий. Лет сорок – сорок пять. Одет он был в черкеску, а в руке держал папаху. Второй был его полностью противоположностью. Ниже среднего роста, худой и жилистый, с бегающими глазами. Несколько мятый костюм, на шее – нечто вроде галстука, лаковые штиблеты, а в руках – котелок и тросточка. Лицо среднее, совсем незапоминающееся. Скользнул по нему взглядом и сразу забыл.

– Здравствуйте, господа. Честь имею. Поручик Беклемишев Вадим Андреевич.

«Казак», так я сразу определил для себя здоровяка, заговорил первым:

– Владимир Тимофеевич, а почему вы нам не сказали, что собираетесь этого хлыща с нами послать?

– Это мне решать, Гордей! – сказал, как отрезал, хозяин кабинета. – А сейчас знакомьтесь!

– Гордей Поддубный, – коротко представился «казак». По его тону можно было судить, что для плюгавенького офицеришки и такое представление сойдет.

– Василий Петрович Лыскин. Бывший агент уголовного сыска Москвы, – коротко кивнул головой «сыщик», представляясь.

– Чем же я вам не угодил, позвольте вас спросить? – обратился я к «казаку».

– Это я вам скажу, ваше благородие, – высказался за своего компаньона «сыщик». – Хоть к семье господина Ватрушева, как Гордей Матвеевич, не был приближен, но знаю о ваших нелицеприятных делах в достаточной степени, так как именно я собирал на вас сведения. Игорные дома, кутежи, бордели, соблазнение замужних дам и еще много чего подобного. Поэтому считаю своим долгом доложить вам, что полностью согласен с мнением Гордея Матвеевича.

Я обвел внимательным взглядом своих обоих недругов, потом посмотрел на хозяина дома и сказал:

– Они правы, Владимир Тимофеевич. Ехать нам вместе не стоит. Дело и так в достаточной степени намечается деликатное, так зачем его еще усугублять внутренними распрями и недоверием.

– Я подумаю над этим, – в голосе хозяина дома сейчас легко читалась сдавленная ярость. Слова «сыщика» вновь настроили его против меня. – Теперь я хочу услышать все ваши соображения по поводу спасения моей дочери!

Как я и предполагал, люди Ватрушева предлагали ехать поездом «Ростов – Москва», но при этом они исходили из того, что девушка все это время будет находиться в Москве. Судя по всему, они еще не знали, что отъезд поезда находится под вопросом.

– Новостей из Москвы нет? – первым делом поинтересовался я.

– От Тани ничего нет, – при этом миллионер одарил меня злым взглядом. – Мой человек был на квартире Елены Скокиной, после чего оставил ей записку. В ней сказано: оставайтесь в Москве, за вами приедут. Так что у вас, поручик?

Я коротко изложил два варианта пути со своими плюсами и минусами. Владимир Тимофеевич задумался. Наконец, он поднял глаза и сказал:

– Ждем до завтрашнего утра. В десять все приходите ко мне. К этому времени необходимо прояснить все с поездом на Москву. Если поезд поедет по расписанию, то чтобы билеты у вас обоих были в кармане. Полагаюсь на тебя, Василий Петрович. Вы, поручик, готовьтесь ехать в Царицын. Всем все понятно?

– Не извольте беспокоиться, господин Ватрушев. Сделаем все как надо, – отрапортовал «сыщик».

Судя по тому, что мне удалось заметить, а агенту можно было дать лет сорок пять, был он хитрым и матерым зверем. У него наверняка столько лиц, сколько ролей у актера. Возможно, и крови не боится. Впрочем, мне было все равно, что он за человек, главное, он много знает о том Беклемишеве.

– Василий Петрович, не могли бы вы уделить мне немного времени. У меня есть к вам несколько вопросов.

– Ко мне? – удивился «сыщик». – Хорошо. Всецело к вашим услугам, господин поручик.

– Все свободны, – распорядился Ватрушев, – а вы, Вадим Андреевич, еще задержитесь. Мне тут предложили одного человека. Если подойдет, то поедет с вами, – он немного помолчал, потом продолжил: – Мне подтвердили то, что вы говорили о потере памяти. Может, это действительно правда, но при этом ничего не меняет. Вы должны мне вернуть мою девочку! Говорю сразу: если с ней что-то случится, я буду считать, что убийца – ты! Куда бы ты ни убежал, я тебя найду и предам лютой казни! Помни это! Ты теперь связан одной веревочкой с моей Таней! И моли Бога, чтобы она не оборвалась!

Пропустив мимо себя эмоциональный всплеск хозяина кабинета, я встал.

– Всего хорошего, Владимир Тимофеевич.

Выйдя из особняка Ватрушева, я дошел до ворот, где меня ожидал бывший полицейский.

– Так что вы хотели от меня услышать, господин поручик? – с некоторым напряжением в голосе поинтересовался у меня Лыскин.

– «Так как именно я собирал на вас сведения…» Ваши слова?

– Не отрицаю. Так в чем дело? Объясните… – насторожился «сыщик».

– Все то, что вы собрали на меня… мне хотелось бы знать.

– Это как понять? – сейчас в голосе сыщика слышалось неподдельное изумление.

– Да не волнуйтесь вы так. Просто расскажите мне все, что знаете обо мне. Где жил, родственники, друзья, подруги. Чем подробнее, тем лучше. За ваше потраченное на меня время я заплачу, – с этими словами я достал из кармана пачку немецких марок.

– Со всем нашим удовольствием, ваше благородие, – сразу заулыбался Лыскин.

Ресторан располагался в старинном здании. Колоннада, богатая лепнина, изящная резьба входных дверей – все это говорило о солидности данного заведения. Солидный и бородатый швейцар у входа остановил меня:

– Извините, ваше благородие, мест нет.

– Меня там ждут.

– Одну минуту.

Действительно, спустя несколько минут к двери подошел метрдотель – вальяжный господин в смокинге, белой манишке и с бабочкой на шее, который окинул меня оценивающим взглядом. Судя по скуке, так и оставшейся в его глазах, мой вид не произвел на него никакого впечатления. Швейцар открыл дверь.

– Разрешите узнать ваше имя? – голос был скучный и вялый.

– Беклемишев Вадим Андреевич.

Произнесенная мною фамилия самым чудесным образом преобразила лицо метрдотеля. На его губах сразу появилась холодная улыбка.

– Прошу прощения за задержку, вас действительно ждут. Я провожу вас, господин Беклемишев. Прошу за мной.

Несмотря на полноту, он довольно ловко маневрировал мимо столиков, по пути то и дело то раскланивался, целуя ручки дамам, то бросал слова приветствия старым знакомым. Зал был полон. Люди одновременно говорили, смеялись, произносили тосты, к тому же на эстраде сейчас пела, под оркестр, певица в шапочке с большим пером и в платье, усыпанном серебряными блестками. Над столами вился табачный дым. Неожиданно где-то в глубине зала выстрелило шампанское, следом громко засмеялась за каким-то столиком пьяная женщина, но все это вписывалось в праздничный шум ресторана, а вот звон разбитого стекла за моей спиной прозвучал диссонансом в этой мелодии. Резко оборвала свое пение певица, вскрикнула в глубине зала какая-то женщина, рядом со мной испуганно охнул метрдотель. Я резко крутнулся на месте, разворачиваясь в сторону входа, а пальцы тем временем уже сомкнулись на рукояти кольта. Мозг сканировал обстановку и сразу оценивал ситуацию, имеющую высокий уровень опасности. Разбитое стекло распахнутой настежь двери, рядом с которой по стене сползал бородатый швейцар с окровавленным лицом, а в зал только начинает вливаться толпа людей с оружием. Бандиты. Револьверы, обрезы и… ручной пулемет. Еще секунда, две – и они рассосутся по залу, неся страх и подавляя волю к сопротивлению! Боевой режим! Рука выхватила из-за пояса пистолет. Первый выстрел совпал с криком:

– Я – Иван Шило! Всем…

Хлопнувший в тишине выстрел оборвал речь главаря. Он еще только стал заваливаться на пол, как пулеметчик, а следом за ним какой-то бандит, быстрее других среагировавший на меня и выбросивший в мою сторону руку с наганом, получили по пуле. Дальше я стрелял уже в толпу растерявшихся бандитов, столпившихся на проходе, при этом стараясь ранить, а не убить. Плечи, грудь, живот. Прекрасно зная из своего опыта, как ударят по нервам остальных бандитов истошные крики раненых, заполняя их сердца и умы страхом, а значит, выдавливая из их голов реальное понимание ситуации, я расстрелял до конца всю обойму. Так оно и случилось. Крики раненых, умолявших не бросать их, только подстегнули к бегству окончательно потерявших голову бандитов.

– Хлопцы!! Засада!! Тикаем!!

Остатки банды, стуча сапогами по паркету, кинулись к дверям, но добежали до выхода немногие, так как неожиданно им в спину ударили выстрелы из двух револьверов. Это стреляли вскочившие на ноги два молодых офицера. Автоматически посмотрел на часы, висевшие на стене в зале. Прошло неполных две минуты с начала налета.

В свое время я придумал теорию двойного времени. Два вида. Первое. Медленное, тягучее время. Оно тянется и тянется, словно резиновое, когда ты сидишь в засаде или идешь в колонне в какой-нибудь дикой глуши. Второе. Взрывное время. Его просто не замечаешь, настолько все быстро происходит. Нажал на спусковой крючок, и оно понеслось, а потом смотришь на часы и видишь, что в результате стычки или короткого боя прошли считанные минуты. Так произошло и сейчас.

Я повернулся к метрдотелю.

– Где столик, уважаемый?

Тот посмотрел на меня ошалевшим взглядом, пытаясь понять смысл заданного вопроса, при этом глядя не в лицо, а на мои руки, которые в эту секунду автоматически перезаряжали обойму.

– Столик где? – повторил я вопрос.

В этот самый миг воцарившаяся после последнего выстрела тишина рухнула. Посетители все разом возбужденно и шумно заговорили.

– Столик? Да-да. Извините меня, ради бога, ваше благородие. Все так неожиданно произошло, – быстро бормотал по дороге метрдотель, утратив свой величавый вид. – Идемте. Прошу вас, сюда. Мы пришли. Пожалуйста.

Подведя меня к столику, за которым сидели два знакомых мне офицера и молодая красивая девушка с полудетским лицом, он замер, продолжая смотреть на меня.

– Спасибо. Вы свободны, – отпустил я метрдотеля.

Он кивнул головой, повернулся и, видно только сейчас окончательно отойдя от шока, кинулся к кучке продолжавших стоять в растерянности официантов.

– Чего стали, раззявы! Семен, чего стоишь, дубина! Михалычу помощь окажи, вишь голову ему разбили! Тимка, звони в больницу и в комендатуру! И как можно быстрее уберите отсюда всех этих душегубов!

– Господа и прекрасная дама, добрый вечер! – короткий кивок головой и щегольской щелчок каблуками тело выдало само, на автомате. – Беклемишев Вадим Андреевич. Не имею чести вас знать, прелестная дама, но уже рад нашему знакомству.

– Надежда Михайловна Доморацкая, – нежным голоском произнесла девушка. – Я тоже рада знакомству со столь мужественным и хладнокровным офицером. Умеете вы, Вадим Андреевич, производить впечатление на девушек.

Причем ни испуга, ни особого волнения в ней не чувствовалось, за исключением легкого румянца на щеках и учащенного дыхания, да в глазах плясали озорные чертики. Словно все, что сейчас произошло, ее возбудило.

– Это я от испуга, поверьте мне, Надежда Михайловна. Как увидел…

Меня прервал неожиданно раздавшийся громкий голос метрдотеля:

– Господа и дамы! Ресторан в качестве извинения за этот инцидент дарит каждому столу бутылку шампанского!

– Садитесь, поручик, – пригласил меня подполковник.

Сев, я бросил взгляд на стол. В середине стояла селедочка, обложенная лучком и политая маслом, а по бокам – несколько тарелок с закусками. Мясное ассорти, горка маленьких пирожков на блюде, грибочки, квашеная капустка, огурчики. В центре – графин с водкой и бутылка вина. Не успел сесть, как из глубины зала раздался густой мужской бас:

– Господа и дамы!! Предлагаю благородному обществу выпить за наших храбрых офицеров, нашу надежду и опору в битве с большевистским отродьем!!

Я слегка повернул голову. В глубине зала над столиком возвышался полный, высокого роста, мужчина, державший в лапище стакан с водкой:

– До дна, господа и дамы!

Зал наполнился шумом отодвигаемых стульев. Вся мужская часть посетителей поднялись со своих мест и дружно выпили. Дамы, как я заметил, не отстали от мужчин, опрокидывая бокалы и рюмки. Официанты уже убрали трупы и раненых, вытащив их на улицу, и теперь один из них замывал кровь на выходе. Как я успел заметить, только небольшая часть гостей, расплатившись, покинула ресторан. Остальные посетители, возбужденные пролитой кровью, нервничали, излишне громко выкрикивали тосты, смеялись с нотками истерики. Певица, вернувшись на сцену, внесла свою лепту в общую атмосферу, запев неизвестную мне патриотическую песню:

Вот вспыхнуло утро, и выстрел раздался,

И грохот безумный пошел канонад,

Над нашим отрядом снаряд разорвался

И начался ужас, и стоны, и ад…

Вот прапорщик юный, со взводом пехоты,

Старается знамя полка отстоять…

Как только она начала петь, в зале мгновенно наступило строгое и торжественное молчание, а кое-где женщины стали прикладывать платочки к глазам. Подполковник, сидевший напротив меня, подался вперед.

– Поразительно, Вадим Андреевич. Никогда не видел подобной меткости, а главное, такого самообладания, как у вас. Михаил Генрихович много о вас рассказывал… Хотя и знаю, что полковник не склонен к преувеличению, но привычка верить всему сказанному у меня осталась в далеком детстве. Вот только теперь даже не знаю, что о вас и думать. М-м-м… Знаете, я все же решил вам помочь с документами, но только не подумайте, что это случилось из-за вашей героической стрельбы. Просто у меня сегодня был долгий и обстоятельный разговор с полковником, после которого посчитал, что, похоже, сделал в отношении вас преждевременные выводы. Если вы завтра заглянете ко мне, то думаю, нам будет о чем поговорить.

– Завтра, к десяти утра, я должен буду быть у Ватрушева. Когда закончится наша беседа, не знаю. Еще. Мне, наверно, придется ехать в Царицын.

– Так это просто здорово! – неизвестно чему обрадовался подполковник. – Значит, я буду вас завтра ждать, Вадим Андреевич.

– Мужчины, хватит о делах говорить. Дама желает веселиться. Развлекайте!

Певица словно услышала ее, притопнула ножкой и запела уже фривольную песенку:

Не могу налюбоваться.

Офицерик, экий плут!

Так и тянет целоваться,

Сами губы так и льнут…

– Милая Надя, простите меня, – произнес барон, – но прямо сейчас я хочу произнести мужской тост. Во славу русского оружия!

Не успел он это произнести, как из-за столика, где сидели молодые офицеры, внесшие свою лепту в уничтожение банды, раздался дружный крик молодых голосов:

– Во славу российского оружия!!

Зал сразу разразился криками:

– Виват! Ура! Слава!

В этот момент к нашему столу подошел официант с подносом, на котором стояла бутылка коньяка и шампанское:

– С нижайшим поклоном от ресторана. Изволите принять?

При виде его фон Клюге насмешливо буркнул:

– Началось. Ставьте.

После того как бутылки утвердились на столе, официант поинтересовался:

– Господам горячее сейчас нести или еще подождать?

– Несите, – теперь уже ему ответил подполковник.

Только мы успели выпить, как появился другой официант, неся на подносе коньяк, шампанское, фрукты и шоколад.

– От благодарного купечества! – торжественно провозгласил официант.

Спустя пять минут нам принесли еще один такой поднос, но теперь от благодарных горожан. Официанту пришлось немало потрудиться, чтобы установить на столе новое пополнение из бутылок и тарелок. Вечер прошел, не считая инцидента с бандитами, легко и весело. Публика лихо и возбужденно веселилась, избавляясь от остатков страха и напряжения. После того как певица спела какой-то сентиментальный романс и публика какое-то время запивала вином и водкой нахлынувшие на них чувства, вдруг неожиданно откуда-то появилась гармошка, и какой-то молодой купец пустился в пляс со свистом и присядкой под залихватские выкрики подвыпившей публики.

Когда мы собрались уходить и подозвали официанта, вместо него неожиданно пришел метрдотель:

– Оплачивать ничего не надо. Все за счет заведения. Я рад, что вам у нас понравилось, господа. Вы всегда будете у нас желанным гостем, господин поручик.

Когда мы вышли из ресторана, то ни трупов, ни каких других следов побоища уже не было, только невдалеке стоял усиленный немецкий конный патруль, состоящий из офицера и шести солдат. Меня уже проинформировали, что германское командование отказалось брать на себя какие-либо полицейские функции, ограничившись только военными патрулями на улицах да охраной государственных учреждений.

Не успели мы спуститься со ступеней, как подъехала пролетка:

– Куда изволим ехать, ваши благородия?

Никто не успел ничего сказать, как девушка обратилась к подполковнику и барону:

– Господа, вы езжайте. Меня проводит Вадим Андреевич.

Она повернулась ко мне:

– Надеюсь, поручик, вы не против моей компании?

– Что вы! Это честь для меня, Надежда Михайловна.

Не успели офицеры отъехать, как мы сели в следующую пролетку. Извозчик обернулся:

– Куда изволите?

Добрались мы до ее квартиры за десять минут неспешной езды, зато раздевались быстро, начали еще в прихожей. Столько неистовой страсти в женщине я даже и не упомню, хотя много чего разного было в моей той жизни. У Нади было мало опыта, зато чувственности и сексуальной энергии хватало с избытком, да и у меня было желания хоть отбавляй, поэтому мы заснули за два часа до рассвета. Когда около восьми часов я поднялся и начал собираться, только тогда девушка соизволила приоткрыть глаза и сонным голосом сказать:

– Все было просто чудесно, Вадим. Поцелуй меня.

Я наклонился, поцеловал ее.

– Иди, я еще посплю. Встретимся, как договорились, милый. Хорошо?

– Хорошо.

У Ватрушева было хмурое и помятое лицо. Судя по всему, плохо спал или… много пил.

– Что с билетами? – не здороваясь, спросил он недовольным голосом, сразу как зашел в кабинет.

– С билетами все хорошо, Владимир Тимофеевич, вот только с отправкой пока неясно. Скажут ближе к отходу, – вскочив со своего места, отчитался перед хозяином «сыщик».

«Казака» почему-то сегодня не было. Проигнорировать своего хозяина он никак не мог, а значит, тот был в курсе отсутствия своего человека.

– Что вы мне скажете, поручик? – спросил уже меня Ватрушев, садясь в хозяйское кресло за письменным столом.

– После нашего с вами разговора у меня будет разговор с людьми, которые, возможно, мне помогут попасть в Царицын.

– От дочки нет никаких вестей, – ровно и отстраненно сообщил нам Владимир Тимофеевич, – поэтому я решаю так. Ты, Василий Петрович вместе с Гордеем едете поездом, а ты, поручик, едешь в Царицын, как и решили ранее.

– Владимир Тимофеевич, а ежели поезд сейчас не пойдет? – подал голос «сыщик».

– Значит, сами что-либо придумаете! Мне надо, чтобы вы свою работу выполнили, а как будете ее делать, не мое дело! Гордей где?! Братьев встречает?

– Да, встречает. Мы с ним договорились в час на вокзале под часами встретиться. Что передать изволите?

– Если какие новости будут, человека пришлю. Идите.

Мы только поднялись с «сыщиком» со своих мест, как дверь открылась и появился слуга.

– Владимир Тимофеевич, к вам там пришли. Сказали, что им это время назначено.

– Точно! Я и забыл! Поручик, это тебе напарник. С ним поедешь. Палыч, зови его сюда.

– Так я пошел? – поинтересовался бывший полицейский агент.

– Иди уж, иди.

Спустя несколько минут в кабинет быстрым и в то же время мягким шагом вошел казак, лет тридцати, в офицерской форме, но без погон. Скользнул по мне внимательным и цепким взглядом, потом перевел взгляд на Ватрушева:

– Здравствуйте, господа. Бывший хорунжий Шестого Донского казачьего генерала Краснощекова полка Никитин Владимир Васильевич.

– Беклемишев Вадим Андреевич. Поручик, – представился я своему будущему напарнику. – Почему бывший?

– Присягу я давал государю, который ныне отрекся, так что теперь я – свободный казак. Вот только вольному казаку надо пить да есть, поэтому оказался здесь. О вас, Владимир Тимофеевич, наслышан от Гордея, он же мне и рассказал про вашу беду.

– С оплатой, вольный казак, я тебя не обижу. Задача стоит такая: вернуть мне мою дочь, которая сейчас находится в Москве. Поедешь вместе с поручиком, а сейчас говори, что тебе для этого надо.

Договорившись с хорунжим о встрече и выйдя из особняка Ватрушева, я поехал на встречу с подполковником. О содержании будущего разговора я уже догадывался. Скорее всего, подполковник попытается завербовать меня и использовать в качестве разведчика или боевика в Царицыне. Частично это подтвердила Надя, которая должна была ехать в Царицын с особым заданием. Ее отъезд откладывался как раз из-за напарника, который в последний момент не смог поехать, а я раз! – и нарисовался, весь из себя такой мужественный и смелый! Именно поэтому был устроен этот вечер в ресторане, ну а потом была ночь, полная страсти. Бандитский налет не был частью проверки, но при этом отлично в нее вписался, подтвердив слова барона о хладнокровном и метком стрелке, что заставило подполковника всерьез задуматься об использовании поручика на поприще разведки.

Глава 6

Наш разговор состоялся в скудно обставленной комнате, которую я называл для себя «допросной».

– Я знаю, что у вас, Вадим Андреевич, есть определенные обязательства перед Татьяной Ватрушевой и ее отцом, но при этом мне хотелось бы, чтобы вы внимательно меня выслушали. Говорить про офицерскую честь и ваш долг перед Отчизной не буду. Михаил Генрихович дал вам хорошую рекомендацию, к тому же я сам успел убедиться, что вы человек самых решительных действий. Вот именно поэтому я хотел бы предложить вам принять участие в нашей тайной деятельности в Царицыне. Насколько мне известно, вы будете должны ждать появления девушки в Царицыне, а уже потом переправить ее к отцу. То есть какое-то время вы просто, ничего не делая, будете ждать, но при этом вы могли бы помочь нам в войне с красной нечистью. Как вы на это смотрите?

– За двумя зайцами погонишься – ни одного не догонишь. Меня могут просто пристрелить во время выполнения вашего задания, и девушка останется одна в городе, в котором со дня на день могут начаться военные действия. Или что-то пойдет не так в вашей тайной операции и мне придется скрываться. Как в этом случае я смогу помочь Тане? Да мало ли чего может произойти, Николай Степанович?

– Если я вас правильно понял, то вы отказываетесь нам помочь?

– Не совсем так. Встречаться с кем-либо, а затем выполнять чьи-то поручения – не буду, но если у меня будет возможность осуществить диверсию или нечто подобное, можете на меня рассчитывать.

Подполковник удивленно посмотрел на меня, потом какое-то время думал и, наконец, спросил:

– У вас что, есть опыт в подобных делах?

Это был ожидаемый вопрос, поэтому я ответил быстро и лаконично:

– Есть.

Подполковник снова задумался, при этом несколько раз пригладил свои усы, что было явным признаком сомнений, когда человек не знает, как поступить. Похоже, он все еще не мог понять, что за человек такой этот поручик. После хладнокровного расстрела бандитов в ресторане Стешин мог поверить в любые способности этого человека и даже в то, что до сих пор вызывало у него сомнение: планирование и осуществление операции по уничтожению банды в сто клинков. Контрразведчик не сомневался в надежности поручика, он просто хотел понять: кто этот умный, жесткий и решительный человек? Ну, не тянул он на роль простого поручика артиллериста и все тут!

– Хорошо, Вадим Андреевич. О задачах, которые я перед вами поставлю, скажу позже, так как мне их еще надо сформулировать, а теперь я вам расскажу об обстановке в Царицыне.

Как оказалось, до приезда Сталина в городе был довольно мягкий режим, при котором большевистская власть уживалась с эсерами, меньшевиками и остальными партиями. Процветала свободная торговля. Впрочем, гадать о подобном благополучии не приходилось: все это давала свободная торговля хлебом. В обмен на хлеб в Царицын шел различный товар из Ростова, рыба – из Астрахани, нефть – с Кавказа. С приездом Сталина все изменилось. Во всех частных лавочках на витринах остались лишь гуталин, повидло и горчица. Весь запас товаров и продуктов, что были завезены ранее в обмен на хлеб, одним махом был сметен жителями и беженцами. В городе увеличилось число военных патрулей, а значит, участились проверки документов. На заводах стали организовываться боевые дружины. После того как большевики очередными декретами за всеми обывателями закрепили трудовую повинность, а также ввели карточную систему, из города стали уезжать люди, а в первую очередь беженцы, которые временно остановились в городе. Теперь помимо хлебных карточек у горожан осталась еще одна возможность достать продовольствие – субботние и воскресные рынки, на которые в город съезжались окрестные крестьяне. Материя, иголки, фитили для керосинок, сам керосин и прочие товары менялись на муку, сало, крупы и яйца. Естественно, спекуляция приняла такие крупные размеры, что большевики только разводили руками, но сделать ничего не могли.

Кроме общей информации я получил сведения о первых лицах городской власти, а также краткие, но исчерпывающие характеристики по высшему командному составу армии и городской ЧК. Собрать такие данные могли только люди, которые работали у большевиков, причем явно не на рядовых должностях. Мое предположение нашло подтверждение, когда мы заговорили о документах, которые мог мне предложить контрразведчик. Оказалось, что у него есть несколько образцов бланков, а также полтора десятка чистых листов с синими печатями царицынской ЧК, поэтому я попросил подполковника сделать мне бумагу чекиста.

Затем мы перешли в другой кабинет и продолжили наш разговор уже в расширенном составе, вместе с Надеждой Доморацкой. По некоторому размышлению, мы решили, что каждый из нас получит отдельные документы, а на людях, если придется совместно работать, будем считаться женихом и невестой.

– Какую профессию вы думаете себе взять? – поинтересовался подполковник у меня.

– Часовщик. Я слышал, что у красных в ходу есть такая проверка. Покажи руки! Если мягкие и белые, то могут и к стенке поставить, а часовщик вполне рабочая профессия, но при этом руки не заскорузлые и без грязи под ногтями. Вот только надо подобрать соответствующий костюм к этой роли. Думаю, подойдет пиджак, рубашка-косоворотка, сапоги. Кстати, вы сможете найти мне очки с простыми стеклами?

Контрразведчик внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

– Сегодня пошлю человека в местный театр. Думаю, найдет. А вы, Надежда Михайловна, как мы тогда и решили, будете учительницей. Ничего не изменилось?

– Нет. Одежда и документы у меня давно готовы.

– Что за человек с вами едет, Вадим Андреевич?

– Не знаю. Общались с ним всего десять минут, после чего я поехал сюда. Хорунжий Шестого Донского полка Никитин Владимир Васильевич.

– Вряд ли за оставшееся время я о нем что-нибудь узнаю. Завтра, в десять часов утра, жду вас у себя. Будьте готовы, что именно завтра вас переправят в Царицын. На этом всё.

– Вы не знаете находящейся где-нибудь поблизости часовой мастерской?

Контрразведчик сначала удивленно на меня вытаращился, но уже спустя пару секунд сообразил, что мне надо.

– Есть здесь недалеко, на этой улице. От нас через три дома.

Стать часовщиком за такое короткое время нереально, зато можно много узнать о тонкостях их работы, набраться от них профессиональных и жаргонных словечек. Умение разговорить собеседника, подстроиться под него входило в список моих талантов, именно поэтому спустя полчаса наш разговор с часовым мастером переместился из мастерской в чайную, где мы проговорили с ним около двух часов. Память у меня всегда была отличная, так что при беглом опросе я смог бы сойти за часовых дел мастера.

Потом у меня была встреча с хорунжим, которая напоминала поединок. Мы пытались в разговоре понять, что представляет собой собеседник, раскрыть его сильные и слабые стороны, но при этом не открыться самому. Вопрос, кто будет старшим в нашей паре, не обсуждался, а значит, Ватрушев довел до сведения Никитина, что это буду я. Вот только какими дополнительными полномочиями наделил его миллионер, я мог лишь догадываться, хотя после разговора с ним мог с определенной уверенностью предположить, что казак на наемного убийцу не тянет. Еще выяснилось, что воевать за интересы белых или красных он не хочет, а пока поживет так.

– Ни невесты, а уж тем более жены и детей нет, а потому я волен своей жизнью сам распоряжаться. Ты мне лучше скажи, Вадим, что делать будем, если дочка богатея нашего в Москве останется?

– В Москву за ней поедем.

– Ну, так тому и быть. Дело благородное и рисковое. Как раз по мне. Вот только ты сказал, что с девушкой едешь. Кто она и зачем ей в Царицын? Пойми мой интерес, я ведь свою шею подставляю, если что не так пойдет.

– Скажу тебе так, Володя, мне помогли в одном деле, а теперь моя очередь пришла оказывать услугу.

Никитин помолчал, потом сказал:

– Почему-то я так и подумал. Ладно, но меня в свою политику не втягивай. Не желаю в этих делах участвовать.

– Не буду.

На следующее утро я снова был у Ватрушева, где узнал, на первый взгляд, непонятную новость. Татьяна задерживается в Москве. Об отъезде в Царицын на этот раз не было ни слова. Может, у нее там появились какие-то непонятные мне интересы? Судя по виду отца, тот был явно озадачен и встревожен этой телеграммой. У меня уже появилась мысль, чем вызвана возможная задержка девушки в Москве, но озвучивать я ее не стал.

– Когда поедете, поручик?! – обратился ко мне хозяин дома.

– Обещали сегодня отправить.

– Хорошо. Отправляйте телеграммы, денег не жалейте. Если будут новости, я телеграфирую. Фамилию, надеюсь, не поменяли?

– Нет. Сколько времени нам ждать в Царицыне?

– Если бы я знал! – рявкнул внезапно разозлившийся Ватрушев. – Сутки, двое! Не знаю!

– Тогда сделаем так. Ждем двое суток. Если к этому времени от нее придет телеграмма, что она в Москве – выезжаем. Кстати, ваши люди как? Выехали?

– Хоть с опозданием, но поехали, – Владимир Тимофеевич задумался, а потом продолжил, словно рассуждая про себя: – Если они доберутся до Москвы за пять-семь дней, то тогда, наверно, вам лучше задержаться в Царицыне, на тот самый случай если она все-таки выедет.

Я молчал, слушая его рассуждения вполуха, так как при этом одновременно прорабатывал в уме возможные версии непонятного поведения девушки. Причем одна из них мне категорически не нравилась. Кто-то узнал, что девушка дочь известного богача, и теперь пытается прибрать ее к рукам. А вот тут методы воздействия могут быть такие разные, что и думать не хочется. Соблазнение, насилие, наркотики, пытки… Впрочем, были и другие вполне приемлемые варианты задержки. Встретила человека, который ей понравился, увлеклась политикой или просто нет возможности в ближайшие дни сесть на поезд. Перебирая варианты с девушкой, я неожиданно для себя пришел к одной оригинальной мысли, которая все совершенно меняла в ситуации со мной.

«Ведь может такое быть, что виденное мною перед тем, когда очнуться, было остаточной картинкой из памяти настоящего Беклемишева. Видят же люди туннели и ангелов. Хм. Точно так же, когда услышал имя девушки. Что-то всплыло из прежней памяти Вадима, а потом исчезло навсегда. Если исходить из этого, получается, что история с Таней не стоит и выеденного яйца. Впрочем, я бы так и подумал, если бы не мое воскрешение, которое не иначе как чудом и не назовешь. Привожу Татьяну отцу, а затем начинаю разбираться со своей жизнью. Только так!»

Вся моя прошлая жизнь была подчинена холодной логической схеме: получил приказ – выполни! Вот и сейчас, окончательно отринув все сомнения, я решил, что доведу дело до логического конца.

– Так и решим, – наконец, подвел итог своим мыслям Ватрушев. – После приезда в Царицын жду от вас телеграммы каждый вечер. Пока остановимся на двух сутках, при этом вы изыскиваете возможность скорого отправления в Москву.

Захватив по дороге хорунжего, переодетого в крестьянина, я отправился к подполковнику. Там меня уже ждали Надя и капитан. Барон, как мне уже было известно, еще вчера отбыл для доклада командованию Добровольческой армии. После представления хорунжего даме и контрразведчикам подполковник пригласил всех сесть.

– Времени у нас мало, поэтому буду говорить кратко. Вадим Андреевич, возьмите документы и очки, – с этими словами он протянул мне несколько сложенных листов бумаги и потертый футляр. – Отправляетесь вы прямо сейчас. Капитан Бургомистров поедет с вами, проводит до наших передовых частей, а также организует вашу доставку в город. Каждый из вас знает свои задачи. С Богом, господа. С Богом, Надежда Михайловна.

Перед самым рассветом рыбачья лодка ткнулась носом в причал. Не успели мы перебраться на берег, как молчаливый, ни слова не сказавший за все время лодочник, оттолкнувшись, взялся за весла. Быстро огляделся по сторонам. С левой стороны от нас тянулось длинное деревянное здание местного пароходства. Шесть пароходов различного размера стояли вдоль длинного деревянного причала, но при этом ни на одном из них я не увидел фигуры вахтенного матроса.

Нас высадили на самом краю пристани. Всего в двухстах метрах от этого места темнели в предрассветных сумерках деревянные дома, к которым мы сразу направились. Как нам объяснили, а затем и показали на карте города, явочная квартира, являвшаяся частным домом, находилась совсем недалеко от места, где нас высадят, так что мы ориентировочно знали в какую сторону нам надо идти. Перейдя железную дорогу, которая тянулась вдоль Волги, и выйдя на немощеную дорогу, мы пошли вдоль деревянных домов, теснящихся по обеим сторонам улочки. Ориентиром в незнакомой местности для нас стал собор, видимый со всех концов города. Сейчас его купола тускло блестели в наступающем рассвете.

– Вам надо будет забирать чуть левее, в противоположную сторону от собора, – сказал нам человек еще на том берегу Волги, когда объяснял, как добраться до явочной квартиры.

Никитин, как было ранее оговорено, отстал от нас метров на пятьдесят и теперь шел по другой стороне улицы, словно незнакомый нам человек. Когда мы дошли до складов, на улице появились первые редкие прохожие, спешившие на работу. Не доходя до явочной квартиры метров сто, я остановился и передал девушке саквояж, который нес в руке.

– Удачи тебе, Надя. С Богом.

– Хочу верить, что мы с тобой еще увидимся, Вадим. Всё. Я пошла, – девушка повернулась и пошла к дому.

Я видел, как напряжена ее стройная фигурка. Несколько секунд смотрел ей вслед, потом поправил лямку заплечного мешка и не спеша пошел по улице. Никитин уже обогнал меня и неторопливо шел впереди, метрах в ста. Я двинулся за ним, но не успел пройти и полсотни метров, как уловил на своей спине чужой, пристальный взгляд. Кто-то явно следил за мной, причем делал это довольно грубо и неумело. За столько лет тайной, двойной жизни, когда приходилось много прятаться и уходить от слежки, это чувство у меня настолько развилось, что срабатывало почти автоматически и почти никогда не давало сбоя. Хорунжий в это время свернул за угол и должен был остановиться, чтобы подождать меня. Сейчас меня интересовало только одно: его тоже ведут топтуны или нет? Я быстро завернул за тот же угол и сразу же сказал ожидавшему меня хорунжему:

– Быстро уходи. Встретимся у собора, с двенадцати до часа.

Тот, ни слова не говоря, быстро зашагал по улице. Некоторое время я шел за ним, потом резко свернул на какую-то тропинку, ведущую между домами, и чуть ускорил шаг. Это должно придать торопливости моему преследователю. Плохо было то, что я совершенно не знал города, а радовало только то, что на протоптанной дорожке мне до сих пор не встретился ни один человек, что означало, я иду к глухому, неоживленному месту. Так и случилось, я вышел к каким-то складам, часть из которых стояли с воротами нараспашку. Судя по несмятой и разросшейся траве прямо перед распахнутыми дверьми лабазов, это место редко кто посещает. Правда, при этом я заметил осколки стекла и окурок возле одного из складов. Быстро дойдя до ближайшего склада, я оглянулся по сторонам, но ничего не заметив подозрительного, спрятался за широко распахнутой створкой ворот. За заброшенными складами виднелся крутой обрыв – спуск к Волге. Прошло несколько минут, когда я увидел молодого и крепкого парня в синей рубашке-косоворотке, выглядывающего из кустов. Выходить на открытое пространство перед лабазами он явно опасался, боясь меня спугнуть, так как думал, что я укрылся где-то здесь, но при этом не понимал, что ему надо дальше делать.

Стоило мне увидеть моего преследователя, как сразу стало понятно, что явочная квартира провалена, раз за ней следят местные чекисты. Вот только как игра дальше пойдет? Будут отслеживать всю цепочку или брать и допрашивать? Судя по тому, что штурм Царицына планировался через две недели, а красные наверняка об этом знают или догадываются, то, скорее всего, чекисты будут стараться как можно быстрее раскрутить шпионскую сеть белых. Мне уже было понятно, что у Добровольческой армии, как и у большевиков, не было профессионалов среди разведчиков и контрразведчиков, и именно сейчас нарабатывался опыт и шлифовались кадры. Мне надо было взять топтуна живьем и без стрельбы, но мне не позволяло это сделать расстояние между нами. За меня все сделал случай. Неожиданно откуда-то сбоку послышались шаркающие шаги, потом раздался чей-то громкий зевок и голос:

– Ну, что, Фимка, куды сення пойдем?

– Да к церкви. Ты что, забыл? Сення там свадьба.

– Так рано же.

– Так по дороге зайдем к Авдотье-богомолке. Можа даст пожрать.

Спустя минуту в поле моего зрения появились двое бродяг, которые неторопливо шли к тропинке. Чекист, чтобы остаться незамеченным, отодвинулся глубже в кусты и потерял на какое-то время выгодную для себя позицию, что дало мне возможность незаметно выскочить из-за моего укрытия и скрыться в ближайших от него кустах. Я выждал несколько минут, пока чекист, не выдержав, вышел из-за кустов.

– Привет. Не меня ищешь? – улыбаясь, спросил я его.

Тот настороженно застыл, не понимая, что дальше делать, но уже спустя секунду его рука дернулась назад, за спину. Он хотел выхватить оружие и думал, что делает это быстро, вот только в то же самое мгновение у меня в руке уже был кольт. Парень замер в неловкой позе.

– Чего молчишь? Меня Вадим зовут. А тебя?

– Павел, – буркнул он зло.

– Вот и познакомились. Два шага вперед.

– Это зачем? – настороженно спросил он меня.

– Морду тебе бить буду.

– Мне? – лицо чекиста презрительно скривилось. – Что ж, попробуй, коли такой быстрый.

Судя по его словам и выражению лица, он крепко надеялся на свои кулаки. Пока он подходил, я убрал кольт, а уже в следующее мгновение сделал шаг вперед и, не давая чекисту опомниться, ударил его ладонью в лицо. Это был хлесткий удар, не калечащий человека, но оглушающий и лишающий ориентации. Если бы я захотел, то парень уже лежал бы мертвым со сломанной переносицей, а так он только охнул и вскинул руки к глазам. Не давая опомниться, втащил парня на склад, подальше от людских глаз, и сразу приступил к предельно жесткому допросу, так как время сейчас работало против меня. Сломался он почти сразу. Как я и предполагал, чекисты сумели выйти на след белогвардейского подполья и сделали из явочной квартиры западню.

«У добровольцев контрразведчиков раз-два и обчелся, но при этом уже имеется крыса. Так, что мы имеем? Надежду сразу не заберут, так как будут ждать прихода или сообщения этого дурачка. Вот только там три чекиста, а это уже проблема. Не хотелось бы стрелять. Ладно. Подойду к дому, а там решу, что делать».

Вернувшись той же тропинкой обратно, я сразу заметил и узнал идущего по улице худощавого парня по имени Леонид, еще одного сотрудника местной чрезвычайной комиссии. Павел мне дал общие описания своих товарищей, находившихся в засаде, и, похоже, не соврал. Тот сейчас шел то ли на поиски пропавшего товарища, то ли за помощью, но стоило мне выйти из-за дома, как он сразу насторожился. Кроме двух идущих куда-то женщин, одна из которых вела за руку ребенка лет пяти, никого не было. Я придал себе растерянный вид, даже нарочито оглянулся по сторонам, а потом пошел к Леониду. Тот сразу замедлил шаг и резко сунул руку в карман пиджака.

«Боится. Нервничает».

Не доходя двух шагов, остановился, опять придал лицу растерянное выражение и негромко сказал:

– Товарищ, вы не из ЧК? Может, подскажете, где их можно найти? Товарищ Лаптев сказал идти сюда, но я человек не военный, поэтому растерялся и в спешке забыл точный адрес.

Чекист, видя растерянное лицо молодого парня, при этом слыша фамилию своего товарища, забыв об осторожности, доверчиво подошел ко мне.

– Ты где его видел?!

– Так там, – и я показал рукой себе за спину. – Он сказал, что следит за одним человеком. Еще он сказал, чтобы товарищ Варенец прислал ему подмогу.

Услышав фамилию старшего их группы, Леонид поверил мне окончательно и нетерпеливо сказал:

– Так что мы здесь стоим! Веди быстрее!

Спустя десять минут на одного сотрудника в Царицынской ЧК стало меньше.

Быстро подойдя к дому, я стукнул, действуя согласно полученной информации, четыре раза и стал ждать. Дверь открыли быстро, было видно, что люди в большом нетерпении ждали свежих новостей, а вместо этого дождались прихода подлого классового врага. Не успело тело чекиста сползти по стенке в сенях, как я, войдя в комнату, взял на мушку последнего сотрудника ЧК, сидевшего за столом. Это был мужчина лет пятидесяти, широкий в кости, с большим носом и прокуренными усами. Напротив него, на широкой металлической кровати, сидел наполовину раздетый и сильно избитый мужчина, осторожно поддерживая сломанную левую руку. Рядом с ним, на краешке кровати, примостилась бледная Надя. Только мы встретились с чекистом взглядами, как тот попытался схватить револьвер, лежащий перед ним на столе, но стоило мне чуть качнуть стволом кольта, сразу замер, с ненавистью глядя на меня. Мужчина, сидящий на кровати, бросив на меня испуганно-недоуменный взгляд, замер, не понимая, что происходит, но как только он увидел, как порывисто вскочила с места девушка, ее радостное лицо, то сразу посветлел лицом.

– Берите вещи и быстро на выход. Если не уеду, встретимся в условленном месте, – все это я сказал, не сводя ни глаз и ни ствола с замершего чекиста. Не успели затихнуть их шаги, как я подошел к столу, взял револьвер и кинул его на кровать, потом сделал шаг назад. Чекист медленно встал. Взгляд злой и тяжелый.

– Где мои товарищи?

– Где им и положено быть. В аду.

– Ты в Бога веришь, а я – в нашу пролетарскую ненависть, которая скоро сожжет вас, тварей, а ветер развеет пепел. Если я сейчас умру, то не зря, гнида ты белогвардейская. Знаешь, я семерых золотопогонников лично к стенке поставил. Все они молили меня, просили: не убивай. Последним был молоденький юнкер, так он прямо на коленях передо мной стоял, все пытался мои сапоги целовать, так ему не хотелось умирать. Ну, стреляй, паскуда, мать твою! Стреляй! Я на коленях перед тобой ползать не буду! Не жди!

– Зря ты так.

– Да что ты можешь, чистоплюй?! Белые перчатки. Храбрость напоказ. Честь имею, господа! Офицерская честь! Да кому она на хрен нужна! Ты даже не понимаешь, как все это смешно выглядит, белогвардейская крыса! Всех вас к стенке поставим! Всех, до единого! Ты…

«Насчет офицерской чести это ты зря сказал».

Больше не слушая его, я спрятал кольт сзади, за ремень. Не понимая, что я собираюсь делать, чекист сразу замолчал, затем бросил быстрый взгляд на лежащий на кровати револьвер, но наткнувшись глазами на мою ехидную усмешку, не сумел сдержать порыва клокотавшей в нем ярости и бросился на меня.

Перед тем как умереть, чекист еще несколько минут хрипел и дергался всем телом, не желая расставаться с жизнью. Когда его тело дернулось в агонии в последний раз и застыло, я наклонился и вытащил из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение. Внимательно прочитал, а затем кинул на пол, после чего вышел из дома.

Я понимал, что убийство четырех сотрудников ЧК вызовет целый ряд чрезвычайных мер со стороны властей. Мне сейчас было просто необходимо где-то найти приют на пару суток, причем не в гостинице, в которых проверять постояльцев будут в первую очередь, а в частном секторе, и избавиться от заплечного мешка, который выдавал во мне приезжего. Теперь идя по улице, я пытался вычислить человека, который своим внешним видом дал бы понять, что он тот, кто мне нужен. Быстро пересек большую площадь, от которой во все стороны тянулись улицы с телеграфными столбами, прошел между стоящим на ней кафедральным собором и гостиницей и углубился в район частных жилых домов. Людей на улицах было относительно мало, да и те куда-то спешили с деловым видом, зато видел парочку рабочих патрулей и отряд маршировавших с винтовками матросов. Я не знал, что на пристани Царицына сейчас стояли два корабля Волжской флотилии и несколько речных судов, приспособленных под военные нужды. Время уходило, а я все никак не мог найти нужный мне типаж. Дойдя до перекрестка, я увидел, что возле афишной тумбы собралась небольшая толпа. Уже хотел подойти, но стоило мне заметить подходивший к людям вооруженный патруль, как сразу перешел на другую сторону улицы. Только теперь мне стало понятно, что это не совсем улица, а нечто вроде бульвара, да и прохожих здесь было намного больше. К некоторому моему удивлению, кроме мужчин в фуражках со звездочками и женщин в красных косынках были видны котелки и шляпки с цветами. Хотя эти люди прогуливались, но было видно, что они шли настороженно, косясь с опаской на идущих пролетариев. Здесь не было разносчиков, расхваливавших свой товар, и мальчишек-газетчиков, зато вместо них то тут, то там стояли разбитные торговки и хмурые мужички, торговавшие семечками, табаком-самосадом и сушеной рыбой. Народ изредка останавливался, покупал и шел дальше. Я шел среди идущих горожан, пока не услышал интересной для себя фразы:

– Ты, Фроська, никто, а я был помощником начальника станции!

Торговка, худая как вобла, засмеялась:

– Вот именно, Фима! Ты бывший, а я теперича гражданка свободной России!

– Свобода! Тебе самой не смешно?! – после этой фразы стало понятно, что гражданин еврей, догадаться об этом по его классической внешности не составило труда, прилично пьян. – Какая это свобода, когда твоего сына какие-то сволочи убивают на улице! Вот ты мне скажи…

– Все-все! Иди, Фима, – уже испуганно заговорила торговка. – Не продам я больше тебе самогонки. И не подходи даже! Ты еще за ту бутылку не рассчитался. Уходи! Семен, проводи бывшего!

К ним уже подошел дюжий мужик с серьезным лицом и здоровыми кулаками. Прямо вышибала уличный. Я думал, он сразу его в кулаки возьмет, но тот стал даже с какой-то виноватой ноткой в голосе уговаривать Фиму уйти.

– Слушай, Фима, по-божески прошу, уйди, не расстраивай торговлю. Ну, сколько уже можно! Я понимаю, что у тебя большое горе, но сколько можно пить? Все, иди, иди домой.

После его слов Фима сник, стал как-то меньше ростом, потом повернулся и медленно пошел по улице, шаркая ногами. Горожане, проходя мимо, бросали на него кто жалостливые, кто любопытные взгляды. Бывший заместитель помощника начальника станции меня серьезно заинтересовал. Причем по трем причинам. Во-первых, он имел какое-то отношение к железной дороге, а значит, у него могли там остаться знакомые, во-вторых, был местным, а значит, должен иметь жилплощадь, а в-третьих, он был пьяницей, поэтому с ним можно легко сойтись. Некоторое время я шел за ним, потом догнал его и спросил:

– Вы не подскажете, где тут можно дать телеграмму?

Мужчина остановился, и только тут я увидел на его глазах слезы.

– Извините меня, ради бога. У вас, наверно, горе. Извините, не знал, – изобразил я смятение и растерянность.

– Нет. Со мной… все хорошо. Вы… что-то спросили?

– Еще раз извините меня. Я пойду.

– Погодите. Пожалуйста. Вы что-то хотели узнать?

Было видно, что мужчина находится в той степени подпития, когда хочется поговорить, излить свое горе или поделиться радостью.

– Я хотел узнать, где здесь можно дать телеграмму?

– Телеграмму? Вы счастливый человек, раз шлете телеграммы. У вас есть близкие люди. Любимая девушка или родители? – не дождавшись ответа на свой вопрос, он, видимо, понял, что проявил излишний интерес. – Извините меня. Я сейчас несколько не в себе. Вам надо на Воронежскую улицу. Дом Мишнина. Там находится почтово-телеграфная контора.

– Большое вам спасибо. Если вы еще укажете направление…

– Идемте. Я там недалеко живу. Вернее, меня туда переселила новая власть, – это было сказано с ядовитым смешком. – Извините меня, но я вынужден спросить: вы из большевиков?

– Нет. И вообще, я здесь проездом. Хочу дать телеграмму, что скоро приеду.

– Вы выглядите интеллигентным человеком. Чиновник или преподавали? – с пьяной откровенностью спросил бывший железнодорожник.

– Нет. Я часовщик. Мне только и надо, что сесть на поезд и уехать в Москву к своей невесте.

– К невесте? Я вам завидую, молодой человек, от всей души. Вы извините старого еврея за его излишнее многословие. Вы пьете?

– Скорее – нет, чем – да. Но…

– Погодите! Вы сказали, что здесь проездом? Собираетесь уехать в Москву?

– Да, я вам так сказал.

– Вы уже где-то остановились?

– Нет. В гостинице дорого. Думал, на вокзале…

– Если хотите, можете переночевать у меня, вот только с продуктами… Извините. Ничем не могу угостить.

– Не волнуйтесь. У меня с собой кое-что есть. Еще есть немного спирта.

Услышав про алкоголь, собеседник сразу оживился и даже ускорил шаг.

– Позвольте представиться. Ефим Маркович Бронштейн.

– Вадим.

– Все, Вадим. Никаких возражений от вас не принимаю. Переночуете у меня. И вот еще что. Я попробую вам помочь сесть на поезд.

– Вы?! – я сделал удивленное лицо.

– Да, я! Что вы так удивились?! Это сейчас вы видите неопрятного и пьяного пожилого еврея, а еще полтора года тому назад я был уважаемым человеком, помощником начальника станции!

На нас постоянно оглядывались из-за громких выкриков пьяного Бронштейна, и поэтому я решил поменять тему:

– Мы скоро придем?

Он остановился, огляделся, потом сказал:

– О, мой Бог! Мы чуть не прошли мимо. Третий месяц здесь живу и все никак не привыкну. Ноги просто сами меня несут на старую квартиру.

Спустились по ступенькам вниз, я вошел вслед за хозяином в маленькую полуподвальную квартирку. Одна ее половина была заставлена сундуками, чемоданами и узлами, а во второй ее части стояла незастеленная кровать со сбитым в ком бельем, стол и два стула. Свет падал из маленького окошка над столом, только поэтому я не сумел сразу разглядеть в глубине комнаты рукомойник.

– Раньше здесь жил дворник, а теперь живу я. Проходите, Вадим, проходите. Садитесь. Не смотрите, что здесь одна кровать, если убрать эти узлы, то вы увидите топчан с матрасом. Свежее белье мы тоже найдем. Оно лежит… Извините, но мне просто необходимо выпить.

Я достал из вещевого мешка флягу со спиртом. Бронштейн тут же сходил к рукомойнику и налил в стакан воды, потом налил во второй стакан немного спирта. Несколько секунд смотрел в кружку, а затем одним махом выпил и сразу запил водой. Его лицо покраснело, а глаза заслезились. С минуту он стоял неподвижно, но потом его напряженное лицо разом обмякло, а муть, плавающая в его глазах, рассеялась. Тем временем я достал из мешка две банки тушенки, буханку хлеба и полкруга колбасы и положил продукты на куске газеты. Две тарелки, которые стояли на столе, не вызывали у меня желания положить на них продукты. Ефим Маркович заметил мой брезгливый взгляд и сказал:

– Сейчас вымою. Вот только где вы такое богатство достали? Впрочем, не говорите. Я сейчас.

Спустя пять минут колбаса и хлеб были нарезаны, а банки вскрыты. Какое-то время мы ели. Бывший железнодорожник время от времени бросал взгляды на флягу, но не просил ему налить.

– Если хотите, наливайте, Ефим Маркович, – предложил я ему, видя его мучения.

– За предложение – спасибо. Еще раз извините меня. Еще год тому назад я пил совсем понемногу и только несколько раз в год. Да и служба не позволяла. Сами понимаете – железная дорога. Она не знает ни ночи, ни дня… Так я выпью?

Кивнув головой, я приготовился выслушать его исповедь. До нашей встречи с хорунжим оставалось еще два с половиной часа.

В этой маленькой полуподвальной квартирке жил человек, который за год потерял все, ради чего стоило жить. Четыре месяца тому назад его сына, аптекаря, во время какой-то облавы застрелил на улице рабочий патруль, а через месяц от сердечного приступа скончалась жена. Работу он потерял еще раньше, а три месяца тому назад его выкинули из прежней квартиры, освободив ее для члена какого-то Совета. Все это он рассказал сухим, надтреснутым голосом, при этом в его глазах плескалась неугасимая боль.

– Так и живу, молодой человек. Меняю вещи на водку и пью. Мне больше ничего не остается. При этом я вам благодарен, что вы меня выслушали. Ваши глаза стали печальны, значит, вы чуточку поняли мое горе.

Спустя какое-то время его развезло от выпитого спирта, и он сказал:

– Я немного посплю.

Когда он заснул, я пошел на встречу с Никитиным. Хорунжий не показывал, но было видно, что он недоволен тем, что я связался с контрразведкой. Мы с ним перебросились десятком фраз, после чего снова разошлись, договорившись встретиться в шесть часов вечера возле почтово-телеграфной конторы, на Воронежской улице. На прощанье я предупредил его, чтобы он держался с наибольшей осторожностью. Какое-то время я ходил по городу, изучая расположение улиц, нашел вокзал, после чего пошел назад. Судя по тому, что я успел заметить, количество патрулей в городе увеличилось. Вернувшись к Бронштейну, я думал застать его мертвецки пьяным или спящим, но тот сидел и ждал меня, одетый в белый чесучовый пиджак. На коленях лежала желтая соломенная шляпа. Даже перегаром от него несло не так сильно. Не успел я спросить Ефима Марковича, что случилось, как тот поднялся со стула и сказал:

– Вадим, мы прямо сейчас идем на станцию. Последние четыре месяца я ни с кем из бывших сослуживцев не поддерживал отношений, поэтому даже не знаю, кто там еще остался.

Мне было интересно познакомиться с его сослуживцами и узнать расписание поездов, вот только не в данное время, потому что сегодня чекисты будут искать группу белогвардейцев-диверсантов, уничтоживших их засаду. Пока я соображал, что ему соврать, как неожиданно мне помог сам хозяин полуподвала, который заметил, что я колеблюсь:

– Как я не подумал! Вы наверняка отдохнуть хотите? Да, Вадим?

– Хотелось бы, а то с полуночи на ногах.

– Знаете, я пойду один. Так даже лучше. Вот только понимаете… тут такое дело. Придется заплатить.

– Сколько?

– Даже не знаю. Спрошу – буду знать.

– Ефим Маркович, а почему вы решили мне помочь?

– Вы знаете, есть такие люди, которым хочется верить. Мне кажется, что вы, Вадим, один из таких, честный и порядочный человек. Ждите, я скоро вернусь.

Он ушел. Сняв очки, я прилег на топчане, в ожидании хозяина квартиры. Только теперь я мог расслабиться и даже позволил себе задремать, но стоило заскрипеть входной двери, как пальцы сразу сжали рукоять пистолета, лежащего под подушкой, но увидев в проеме двери фигуру старого еврея, выпустил оружие. Поднялся и надел очки. Бронштейн тем временем снял шляпу и пиджак, сел на стул, вытирая лицо платком.

«Вид у него довольный», – сразу определил я его настроение.

– Жарко на улице?

– Жарко. Немного поспали?

Я кивнул головой.

– Это хорошо. А я вам хорошие новости принес.

Я сделал внимательное лицо.

– Поговорил я тут по вашему делу со старшим кассиром железнодорожных касс. Иван просто язва, вредный на язык, но человек порядочный и добро помнит. Так вот что он мне сказал. Через два дня, считая сегодняшний, идет на Москву пассажирский поезд. Сейчас, Вадим, настало настолько дикое время, что поезда ходят не по расписанию, а по желанию новых властей. Это… просто уму непостижимо! Все гонят, без расписания, один за другим, эшелоны с зерном. А где они его берут?! Я так слышал, что они просто грабят крестьян. Представляете, ездят какие-то продовольственные отряды по деревням и отбирают у крестьян продукты. Хотя сам слышал на одном митинге, как большевик говорил, что они несут свободу и равноправие всем. Всем без исключения! И как это понять?!

Я промолчал, и Фима правильно меня понял, закрыв политическую тему.

– Извините меня, увлекся. Так вот, Иван сказал мне, что на этот раз поезд пойдет точно в назначенный день. Сразу объясню. Оказывается, в город неделю тому назад приехала какая-то инспекция из Москвы, а теперь она уезжает этим поездом. Вот подтверждение тому, что я говорил. Так вот. Им до этого бронировали шесть купе в вагоне первого класса, а сегодня отменили, так как по распоряжению кого-то там сверху инспекции выделили сразу целый вагон, который прицепят к составу. Вы поняли, что я хотел сказать?

– Если я понял вас правильно, то в поезде появились свободные места. Сколько это будет стоить, Ефим Маркович?

– Так прямо и не скажу, потому как желающих на эти места будет очень много, а над Ваней есть начальство. Да вы и сами должны понимать. Но! Он мне сказал, что проводником в вагоне первого класса едет Павлуша Кирпичников. Если не получится достать место, то всегда есть возможность договориться с ним, а он просто вас посадит в свое купе.

– Почему вы так уверены, что именно он согласится?

– Да потому что вы, молодой человек, никогда не знали Павлушу. Тут дело только в цене, потому как он очень жадный человек. Теперь перейдем к цене, – тут Ефим посмотрел на флягу, лежавшую на столе, и с просящими нотками в голосе сказал: – Если вы не против, я немного выпью. Совсем чуть-чуть.

После того как выпил, он пару минут посидел, занюхивая кусочком хлеба, и только потом заговорил:

– Иван сказал, что ему ничего не нужно, но у его начальника – комиссара – в следующую субботу день рождения. К столу его не пригласили, но подарок он должен принести. Как вам такие намеки?

Ничего не сказав, я развязал мешок, затем покопавшись в нем, достал оттуда серебряные часы, после чего протянул их хозяину квартиры.

– Красивые серебряные часы – хронометр на цепочке его устроят? Немецкая работа. Не новые, но заметьте, почти ни одной царапины.

– Устроят. Иван будет доволен. А для Кирпичникова…

Сунув руку в карман пиджака, я достал золотую монету:

– Как насчет этого?

– То что надо, Вадим! Вот только Ваня меня предупредил: с ним о политике ни слова. Сказал, что Павлуша долго выжидал, но когда красные окончательно власть взяли, сразу в большевики записался. Теперь на все их сборища ходит и речи там толкает, когда не в отъезде. Вы меня хорошо поняли? Будьте осторожны.

– Понял. Что еще?

– На сегодня всё. Завтра утром я иду к Ивану, там должен быть и Павлуша. С ними окончательно и переговорю. Сейчас я немного посплю. Устал, да еще эта жара.

Он встал, подошел к кровати и, сняв туфли, лег, но, не успев закрыть глаза, неожиданно снова заговорил:

– Вадим, если куда-то пойдете, то будьте осторожны. Сегодня, на удивление, на улицах много патрулей, все документы спрашивают. Еще Иван сказал, что на станции выставили пост, вроде как из чекистов.

Бронштейн уснул, а я стал анализировать полученную информацию. Ничего удивительного в поднятой красными в городе суматохе для меня не было. Жаль только, что мне незаметно не удалось попасть в город, но это была не моя вина. Благодарить за недоброкачественную работу надо добровольческую разведку и белое подполье. Не лучше сработала красная ЧК, но эти хотя бы сумели выйти на след конспиративной офицерской группы. На первый взгляд, следов за собой я не оставил, но меня могли видеть рядом с явочной квартирой и описать мою внешность местным контрразведчикам. Правда, у меня были сильные сомнения в их умении разобраться в сложившейся ситуации, но береженого, как говорит народная мудрость, бог бережет, а не береженого – конвой стережет.

«Надо поменять внешность. Для начала снять очки, пиджак и надеть другую рубашку».

Так я и сделал, при этом надев соломенную шляпу Фимы. Подойдя к рукомойнику, я посмотрелся в мутное зеркало, висящее на стене. Вид изменился, но не так, чтобы совсем не узнать.

«Ладно. Будем исходить из того, что есть, а сейчас займемся поручением подполковника».

Адрес нахождения штаба, а также квартиры бывшего царского генерала, а ныне военного руководителя Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева, я получил еще от подполковника Стешина. Кроме этого, мною были получены сведения, которые касались его окружения, привычек и маршрутов передвижения. Почему этого не смог сделать боевой офицерский отряд? Да очень просто: даже будучи в подполье, господа офицеры воевали, опираясь на кодекс офицерской чести. Как можно похитить человека, пусть даже перешедшего на сторону противника?

Сейчас я шел, чтобы убедиться в достоверности полученных мною сведений, а также дополнить их местами возможных засад и путей отхода. За время своей прогулки я отмечал в своей памяти все, что могло иметь для меня какое-то значение, пусть на данный момент это были бесполезные детали. На перекрестке стоит киоск, торгующий квасом. Проехали три телеги с грузом военного значения, так как кроме возничих, их сопровождали два бойца с винтовками. За ними проехал легковой автомобиль с какими-то тремя военными. По другой стороне улицы прошел вооруженный патруль, который мной не заинтересовался, зато остановил шедшего им навстречу молодого мужчину в фуражке и гимнастерке, с кобурою на ремне, но тот показал им какую-то бумагу, после чего патрульные почти по-дружески попрощались с ним. Немного ускорив шаг, я перешел улицу и последовал за ним. Мужчина, завернув за угол, зашел в двухэтажный дом барачного типа. Войдя вслед за ним, я услышал стук в дверь на втором этаже.

– Зоя, здравствуй.

– Сереженька, радость моя! Заходи скорее!

– Извини, солнышко, я ненадолго. Мне…

Дальнейший разговор мне помешала услышать закрывшаяся дверь.

Мне уже было известно от контрразведчиков, что войска, обороняющие Царицын, составляли по большей части партизанские отряды. Если этот человек являлся командиром одного из таких отрядов, то тогда он мне был не интересен. С другой стороны, увидев предъявленную им бумагу, рабочий патруль, ничего не спрашивая, сразу его отпустил. Значит, его удостоверение или мандат имели вес. Вот только здесь был один большой минус. Этого военного могли многие знать, а значит, предъявлять эту бумагу налево и направо было нельзя.

«Нет. Мне нельзя так рисковать».

Придя к этому выводу, я вышел из подъезда и пошел по улице, вот только окончательно уйти мне не дал вывернувший из-за угла легковой автомобиль, который сразу стал сигналить. Я обернулся. Автомобиль остановился у подъезда дома, из которого я вышел, и шофер снова стал сигналить. Спустя минуту из окна на втором этаже высунулась голова.

– Что, уже?!

– Сергей Иванович! Нужно срочно ехать! Совещание в штабе скоро начнется, а нам по пути еще за Андреем Евгеньичем заехать надо! – закричал шофер.

– Уже иду! – раздраженно ответил ему любовник-неудачник.

В моей голове сразу совместились три понятия: «Андрей Евгеньевич», «личный автомобиль» и «совещание в штабе». Штаб, по полученным мною сведениям, располагался в гостинице на Центральной площади, находящейся в ста метрах от Успенского собора, туда я прямо сейчас и пошел. Не выходя на площадь, я остановился. Судя по тому, что прямо сейчас возле входа в гостиницу стояло четыре легковых автомобиля и не меньше десятка верховых лошадей, именно здесь собирались проводить совещание. По бокам от главного входа стояли два часовых с винтовками, а еще один, с кобурой на поясе, проверял документы людей, входящих в здание. Причем делал это не формально, а цепко и внимательно читая предъявляемые ему бумаги. Спустя пять минут приехал автомобиль со знакомым мне Сергеем Ивановичем, который, похоже, являлся помощником или адъютантом бывшего царского генерала, а ныне военного руководителя Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева. До этого я видел его фотографию, а теперь внимательно его рассмотрел, пока тот выходил из машины и шел к входу в гостиницу. Больше мне здесь делать было нечего, и я ушел. Какое-то время снова изучал город, потом мы встретились с хорунжим и вместе ждали получения телеграммы больше часа, но она так и не пришла в назначенное время. Вывод: новостей из Москвы не было. До вечера следующего дня я был свободен и мог спокойно заняться подготовкой к выполнению задания, которое поручил мне подполковник.

Выйдя из классного вагона, где располагалась сталинская штаб-квартира, бывший генерал-лейтенант Снесарев был в жутком негодовании из-за очередного, закончившегося скандалом, разговора со Сталиным.

– Ни черта не разбирается в военном деле… А туда же. Сопляк. Я академию Генерального штаба закончил, когда тебе мамаша еще сопли вытирала… – негромко и зло возмущался он, переходя железнодорожные пути. Подойдя к ожидавшей его машине, он решил пройтись пешком и постараться успокоиться, иначе его ждала бессонная ночь.

– Поедем, Андрей Евгеньевич? – перед ним выросла фигура его молодого помощника.

– Хочу пройтись, – и бывший генерал решительно зашагал в темноту неосвещенных городских улиц.

Адъютант, который мечтал как можно быстрее закатиться под бочок к своей любовнице, мысленно проклял своего начальника, так как обычная десятиминутная поездка сегодня, похоже, оборачивалась долгим путешествием.

Я кинул последний взгляд на плотный заслон из сталинских охранников, которые надежно перекрывали все подходы к штаб-квартире, и скользнул в темноту. Услышав короткий разговор моей цели со своим помощником, я понял, что настал удачный момент для выполнения поставленной передо мной задачи. Снесарев шел впереди, весь уйдя в себя, в который раз переживая в душе разговор со Сталиным. За ним, тихо фыркая двигателем, в тридцати метрах ехал автомобиль с помощником и водителем.

Генерал ничего не замечал вокруг себя, поэтому даже не обратил внимания на то, как за его спиной на подножку автомобиля вскочил молодой парень и негромко поздоровался с адъютантом:

– Привет, Серега.

Рука насторожившегося помощника замерла на кобуре, стоило ему услышать свое имя. Секундной растерянности мне хватило, чтобы его убить. Водитель, только раскрыл рот, как ему в переносицу уже смотрел ствол.

– Догони начальника, – негромко скомандовал ему я.

После того как он это выполнил, последовала новая команда:

– Тормози. Глуши мотор.

Оглушенный водитель успел только осесть на сиденье, как обернулся назад военный руководитель Северо-Кавказского военного округа, отреагировавший на остановку машины и погасшие фары.

– В чем дело, Петр?! – окликнул он водителя.

Спрыгнув с подножки, я быстро подошел к нему.

– Добрый вечер, Андрей Евгеньевич.

– Вы кто?!

– Какая разница. Мне поручено передать: вас ждут на другом берегу Волги. Идемте в машину.

Бывший генерал только горько усмехнулся:

– Вот даже как. Не ожидал, что мои бывшие товарищи так низко падут. Сейчас они пошли на похищение человека, а что будет дальше?

Водителя я быстро привел в чувство, а еще через сорок минут мы с генералом стояли на берегу, в условленном месте.

Тревогу подняли только рано утром следующего дня, когда обнаружилось, что автомобиль не вернулся в гараж. Двумя часами позднее прочесывающие город патрули нашли на берегу Волги пропавшую машину вместе с трупами адъютанта и шофера. Тело военного руководителя Северо-Кавказского военного округа искали весь день, но так и не нашли, после чего чекисты сделали вывод, который напрашивался сам собой: военный руководитель, бывший генерал, совершил предательство, сбежав к добровольцам. Два последующих дня ушли на расспросы и допросы, после чего начались аресты военных специалистов из бывших офицеров, которые в той или иной степени имели дела со Снесаревым. Красное командование, оставшись без штаба, сначала просто растерялось, потом принялось лихорадочно менять, насколько это возможно, линию обороны, тем самым внося еще больше паники и сумятицы среди бойцов и командиров.

Мне не было известно, что спасение Нади из рук чекистов станет одной из множества вех, меняющих историю России в этом мире. Через неделю после моего отъезда она приведет в действие механизм взрывного устройства, спрятанного в зале гостиницы, где в это время будет проходить совещание командиров отрядов, оборонявших город. Туда ее проведет один из офицеров белого подполья, который будет там присутствовать под видом одного из двух секретарей, ведущих протоколы совещания. К сожалению, бомба сработала не с замедлением, через двадцать минут, а почти сразу, так что своей смертью девушка дала сигнал к началу штурма.

До взрыва, за две первые декады июля казаки атамана Краснова вместе с добровольцами генерала Деникина, отбросив красные части на сто пятьдесят верст, вышли к Волге с трех направлений. Сначала было перерезано сообщение с Москвой, потом были захвачены пригороды Царицына Сарепта и Ерзовка. Время нападения на Царицын было выбрано верно. Бойцы и командиры красных частей нуждались хотя бы в небольшой передышке. Подкреплений не было, так как резервы большевистских фронтов были полностью исчерпаны.

Два дня дали казачьим и офицерским полкам на отдых, пока шел обстрел красных позиций, а на третьи сутки взрыв, раздавшийся в центре города, дал сигнал к всеобщему штурму. Загремела артиллерия, застучали пулеметы, захлестали винтовочные выстрелы. Добровольцы и казаки бросились на штурм города. Несмотря на ожесточенное сопротивление, так как большевики прекрасно понимали, что отступать некуда, оборона города была сломлена в течение нескольких часов на нескольких направлениях. Начало панике и безудержному бегству дал отряд анархистов, тем самым подав пример для отрядов красных партизан, живших своей жизнью и не желавших подчиняться общей армейской дисциплине. Потеряв во время взрыва большую часть своих командиров, вольница, несмотря на призывы комиссаров и командиров стоять до конца, стала бросать свои участки обороны и разбегаться. Они бросали пушки и оружие, срывали красные ленты и банты и бежали к Волге, где у пристани стояли пароходы и баржи. В окруженном городе это оставался единственный способ спасти свои жизни, так как уходить в степь, в пешем строю, из-за казачьих полков было полной бессмыслицей. Как только наметились прорехи в обороне, командование Добровольческой армии бросило в наступление свой резерв – наиболее крепкие, сильные духом, офицерские части, – заставив отступать рабочие батальоны и солдатские полки под командованием Ворошилова, которые из последних сил держали оборону.

К концу дня единый фронт красных окончательно распался, и теперь каждый партизанский отряд сражался сам за себя, усеивая трупами своих бойцов путь отступления. Когда в город ворвались казаки, даже самые фанатичные большевики прекратили сопротивляться и бежали, пытаясь вырваться из города. В это время один за другим стали отходить от причала пароходы, баржи и лодки, битком набитые беглецами. Сотни защитников города, не найдя места на пароходах, метались по пристани, с отчаянием и страхом глядя на город, где среди домов уже были видны скачущие казаки. Многие из оставшихся красных бойцов, отчаявшись, хватали обломки досок и бросались в воду, чтобы спастись. Попытку организованно вырваться из города предприняли несколько наиболее сплоченных и дисциплинированных отрядов, но нарвавшись на плотный огонь превосходящего их силами врага, начинали отступать, нарушая боевой порядок. И сразу позади них раздавались дикие крики. На них во весь опор неслись казаки с пиками и шашками; с ходу сминая ряды отступающих лошадьми, кололи, рубили мечущихся в панике красных бойцов.

Ближе к вечеру город был полностью захвачен, но даже наступившая темнота не принесла долгожданную тишину и спокойствие жителям города после целого дня грохота, стрельбы и взрывов, так как всю ночь продолжались попытки остатков красных частей вырваться из города.

Три последующих дня в городе проходили облавы и обыски, шел подсчет трофеев, оружия и боеприпасов. В докладе главнокомандующему о трофеях были представлены следующие цифры: девять бронепоездов, двадцать броневиков, сто сорок два орудия и триста пятьдесят пулеметов, не говоря о десятках тысяч винтовок, множестве снарядов, гранат и патронов. Это не считая складов, где хранилось обмундирование, продовольствие, фураж. Ничего из этого большевики не сумели уничтожить, настолько быстро был захвачен город. Кроме военных припасов на железнодорожных путях были обнаружены девять неотправленных эшелонов с хлебом и большое количество паровозов. Богатые трофеи, а главное, победа, высоко поднявшая боевой дух солдат и офицеров, давали надежду, что армия новой России стоит на пути новых побед.

Намного позже мне стало известно, что Сталин сумел сбежать из Царицына на одном из пароходов, а Ворошилов был зарублен казаками, командуя остатками рабочего батальона, во время прорыва из города.

Москва

Глава 7

Когда я пришел на следующий день к почтово-телеграфной конторе, то увидел стоящего возле торговки с семечками хорунжего. Он как раз в этот момент оглянулся, а как только увидел меня, несколько раз энергично махнул рукой, подзывая. Только я подошел, как он забрал у торговки кулек и предложил мне:

– Хочешь?

Я покачал головой, потом спросил, кивнув на телеграф:

– Заходил?

– Заходил. Держи.

Взяв телеграмму, я быстро пробежал по тексту глазами.

«Вадим тчк Вам надлежит срочно выехать Москву тчк Улица Староказарменная 8».

Поднял глаза на хорунжего:

– Значит, остаешься.

– Остаюсь.

Я протянул ему руку:

– Тогда я пошел. Удачи тебе, Владимир Васильевич.

– И тебе, Вадим Андреевич. Может, еще и свидимся.

Бронштейн, несмотря на то что в его квартиру практически не заглядывало солнце, а значит, в течение всего дня царила относительная прохлада, почему-то сидел за столом красный и потный, в расстегнутой рубашке.

– Жарко? – спросил я его, войдя.

– Нет. Просто у меня на душе гадко. Иван мне сегодня правильно сказал: приличный ты человек, Фима, а пьешь, как подзаборная пьянь. Вот сейчас сижу и думаю над его словами.

– Ефим Маркович, вы что, решили резко бросить пить? Не советую. Из запоя надо выходить постепенно.

– Да? – он задумчиво посмотрел на меня, а потом достал из-под стола бутылку мутной жидкости.

С минуту смотрел на нее, потом налил треть стакана, выпил и скривился.

– Поезд уходит завтра в одиннадцать, – тут он криво усмехнулся и добавил: – Вернее, где-то в это время. Сегодня утром я говорил с Кирпичниковым. Он клятвенно обещал, что найдет для вас место. Двое суток, и вы в Златоглавой. Завтра, вместе с вами, подойдем на станцию, и я вас с ним познакомлю. Вы вчера поздно вернулись, так я вас не стал будить утром, сам пошел.

– Спасибо. Тут на ваш рынок зашел. Купил немного продуктов себе в дорогу.

Пожилой еврей какое-то время смотрел на меня, а потом сказал:

– Знаете, Вадим, вы мне очень помогли. Я лежал, как тот камень в ручье. Его обтекает вода, а он лежит. Вы сдвинули меня с места. Нельзя оставаться со своим горем наедине. Оно плохой спутник в жизни. Я к чему это говорю: мне Иван обещал помочь с работой…

На следующий день, за два часа до отхода поезда, мы отправились на вокзал. Причем шли не по центральным улицам, а переулками и дворами. То, что я не походил на влюбленного молодого человека, который как можно скорее хочет встретиться с возлюбленной, это было видно, но мне казалось, что постоянно пьяный Бронштейн, замкнутый на свое горе, этого просто не заметит, как и не обратит внимания на мои постоянные отлучки. Только я в своих предположениях оказался не прав; он если не знал, то догадывался о том, что я не тот, за кого себя выдаю. Об этом говорил его выбор нашего пути, да и подошли мы к железной дороге не со стороны вокзала, а со стороны депо. Несколько раз с ним уважительно здоровались железнодорожники, которых мы встретили по пути, что говорило об их определенном отношении к бывшему помощнику начальника станции. У одного из них, путевого обходчика, он узнал, на каком пути стоит нужный нам состав, а еще спустя десять минут состоялась наша встреча с проводником. Тот стоял возле синего вагона, посредине которого было длинное и неровное пятно серой краски. Стоило мне обратить на это внимание, как Фима объяснил, что раньше там был нарисован герб Российской империи и символика Министерства путей сообщения.

Павел Кирпичников своим внешним видом представлял собой вариант русской народной сказки – колобка. Невысокого роста, с круглой физиономией, пивным животиком и воровато-хитрыми глазами жулика.

– Так это вас надо пристроить? – уточнил он после короткого знакомства.

– Меня.

– Добре. Идемте.

Коротко попрощавшись со старым евреем, я зашагал по рельсам за проводником. Подойдя к еще формировавшемуся составу, Кирпичников открыл мне дверь вагона универсальным ключом с другой стороны, а затем, несмотря на небольшой рост и вес довольно ловко забрался в вагон. Пропустив меня вперед, он так же быстро закрыл вагонную дверь, после чего провел в служебное купе. Закрыл дверь, затем повернувшись ко мне, сказал:

– Платите, как договаривались.

Я достал золотую монету и вложил ее в протянутую руку. Он внимательно осмотрел ее, затем одобрительно кивнул, затем достав из кармана мятый платок, бережно завернул в него царскую десятку, засунул во внутренний карман железнодорожной форменной куртки со споротыми знаками различия.

– Вот и добре. Теперь сидите здесь. На всякий случай я вас закрою, – он достал часы-луковицу из бокового кармана, щелкнул крышкой. – Состав подадут к перрону где-то через… тридцать-сорок минут. Все, я пошел.

Он открыл дверь купе и только переступил порог, как вдруг развернулся и спросил:

– Как у вас с продуктами? Сразу говорю, кормить я вас не собираюсь.

– Все есть. И закусить, и выпить, – я придал лицу залихватское выражение, при этом щелкнув пальцем по горлу.

Лицо проводника расплылось в довольной улыбке:

– Це добре.

Проводнику я не верил, впрочем, как и любому другому человеку, но моя интуиция молчала, да и само поведение говорило о проводнике, как о хитром и жадном человеке. Бронштейн то же самое сказал, что жадный он выше меры, а вот подлости за ним не замечалось, а знал он того без малого десяток лет. Проверив оба пистолета, кольт и люгер, я дождался, когда поезд подойдет к перрону, и от нечего делать стал смотреть в небольшую щель между окном и занавеской. Люди бегали, суетились, кричали, пытаясь первыми прорваться в вагоны и занять места. Среди них шли, словно волноломы, разрезая набегавшие волны, усиленные чекистами патрули. Даже в том ограниченном пространстве, что давала узкая щель, мне удалось увидеть две вооруженные группы бойцов под командованием сотрудников ЧК.

Вдруг в толпе неожиданно раздались негодующие крики и злой мат, и сначала я не понял, что там произошло, но в следующее мгновение за людьми раздался рев мотора, толпа раздалась, и моим глазам предстал выехавший на перрон грузовик, с которого спрыгнуло четверо чекистов. У троих висели за плечами короткие кавалерийские карабины, а на ремнях револьверы в кобуре. Четвертый, старший из них, был вооружен только маузером, висевшим у него на ремешке в деревянной кобуре. Все четверо стали так, чтобы не подпускать толпу к грузовику, грозно окрикивая тех, кто приближался слишком близко. Прошло еще немного времени, и к машине подбежало несколько бойцов, которые стали сгружать из кузова большие деревянные ящики, а затем уносить их в вагон. Не успел грузовик отъехать, как к вагону подошла группа из пяти человек, которых провожало местное начальство. Все они гордо и величаво проследовали по перрону, оживленно говоря между собой и не замечая никого вокруг. Тут я вспомнил, как Фима упоминал о московской комиссии или инспекции. Двое из москвичей были в цивильной одежде, а трое в гимнастерках и кожаных фуражках с красными звездочками. После пяти минут оживленного разговора и похлопывания по плечам они, наконец, распрощались. За отъезжающими москвичами сразу двинулись носильщики с объемистыми чемоданами и баулами. Последними ушли в вагон, вслед за ними, четверо чекистов. На вокзале остались только провожающие. Ударил вокзальный колокол, ему ответил гудок паровоза. Состав дернулся, лязгнули сцепки вагонов, и перрон медленно поплыл назад.

«Поехали наконец», – удовлетворенно подумал я.

Спустя полчаса пришел проводник с недовольным и мокрым от пота лицом. Тщательно закрыв дверь, сел рядом со мной. С минуту молчал, потом начал зло и матерно ругаться. Послушав его немного, понял, что так расстроило Павлушу. Оказывается, его определили проводником на два вагона. Наш и тот, где ехала московская комиссия.

– Ох, и намучаюсь я с ними. Отнеси! Принеси! Ишь, барины московские!

– Почему московские? – сделав простое лицо, поинтересовался я.

– Это какая-то инспекция из Москвы! Будь она неладна! Ладно, не бери в голову! Давай немного перекусим, пока время есть, – при этом проводник пытливо посмотрел на меня: выставит «заяц» угощение ему или нет?

Я оправдал его надежды. Без долгих разговоров залез в вещевой мешок и достал половину буханки хлеба, лук, сало и вареные яйца, последней на столик встала бутылка с самогонкой. Кирпичников судорожно сглотнул и протянул к ней руку, но сразу отдернул и недовольно сказал:

– Не сейчас. Эти баре, не ровен час, вызовут. Подождем, пусть москвичи нажрутся, вот тогда и мы можем себе позволить.

– Что, уже пьют?

– Да еще как! В три горла, мать их!

Быстро перекусив, проводник убежал. День выдался нервный и суетливый, причем не только у проводника, но и у меня. В нашем вагоне ехали несколько семей с детьми, которые то и дело носились по коридору взад-вперед с криками и воплями, да и пассажиры то и дело стучали в купе. Когда Кирпичников наконец появился, то уже был в хорошем подпитии. Сказал, что комиссары угостили. Наплевав на конспирацию, он попросил меня постоять в коридоре пару часиков, так как он устал и немного вздремнет.

– Если что, сразу буди!

Не успел я перешагнуть порог купе, как в спину ударил мощный храп. Выйдя в коридор, встал у окна и стал смотреть на проплывающие мимо меня пейзажи. Судя по длинным теням, было уже где-то восемь-девять часов вечера. Неожиданно громко хлопнула дверь, и со стороны комиссарского вагона появились две пошатывающиеся фигуры. Один тип был из московской комиссии, а другой был чекистом, который, судя по всему, сопровождал его в качестве телохранителя. Винтовки у него сейчас не было, только кобура на поясе. Сейчас он шел впереди своего хозяина. Они прошли больше половины вагона, как дверь купе рядом со мной неожиданно раскрылась и оттуда вышла девушка. Заметив замасливавшиеся глаза комиссара при виде легкой женской фигурки, я уже знал, что сейчас произойдет.

– Катя, я быстро, – сказала кому-то в купе девушка, закрыла дверь, повернулась и оказалась нос к носу с пьяным комиссаром.

Она хотела пройти мимо, но ее не пропустили.

– Какой цветочек! А, Вася?! – обратился он к своему телохранителю. – Девушка, вы просто обязаны скрасить нашу сугубо мужскую компанию.

– Вы пьяны. Уберите руки и пропустите меня! – сердито и громко заявила девушка, отталкивая наглеца. – Я сейчас своего жениха позову.

Показной лоск тут же слетел с комиссара.

– Не кобенься, дура. Тебя на всех хватит, и жениху останется. У нас государство народное, все общее, и бабы тоже. Да не дергайся ты, сучка!

При виде этой картины сразу всплыли некогда слышанные слова из песни Трофима: «Тушите свет, попёрло быдло кверху, как будто дрожжи бросили в дерьмо, Россия открывает путь к успеху крутому и отвязанному чмо…»

– Отпусти меня сейчас же, хам! – прижатая к стене девушка отворачивала лицо от пытавшегося поцеловать ее московского комиссара.

– Отпустите ее, – я повернулся к чекисту, стоявшему ко мне лицом.

– Не ваше дело, гражданин, а еще лучше, идите в свое купе, – при этом он многозначительным жестом положил руку на кобуру.

Мне не хотелось оставлять за собой след, но честь русского офицера требовала вступиться. Мозг за секунду обработал сложившуюся ситуацию и отдал приказ действовать, а уже в следующую секунду чекист хрипел, хватаясь руками за горло. Он еще стоял на ногах, но был уже мертв. Комиссар был настолько пьян и возбужден, что даже не успел адекватно среагировать на смерть своего телохранителя, так и ушел на тот свет с удивленными глазами. Бледная девушка с трясущимися губами, находясь в шоковом состоянии, перевела взгляд с лежащих на полу тел на меня.

– С ними… что?

– Очухаются. Быстро в купе.

Как только дверь за ней закрылась, я резко развернулся на месте. Так и есть. Мне не показался чужой взгляд. Через дверь в тамбур, со стороны состава, быстро вливались вооруженные люди. Два маузера, три револьвера, обрез. Движения резкие, напряжены. Бандиты. Идут на дело. Все это было прокручено в голове, как самый возможный вариант. Вот только он был не в мою пользу. Оружие находилось от меня в трех метрах, в купе, но до него еще добраться нужно.

«Стрелять так просто не будут, а нож под ребро запросто засадят. Прыгнуть в купе и закрыть дверь?»

Вот только здесь я опоздал, на меня смотрело два ствола. Причем взгляды обоих бандитов, стоявших впереди, говорили: дернешься – и ты труп! Дойдя до меня, они остановились. Один из них несколько секунд сверлил меня глазами-буравчиками, потом криво усмехнулся, я увидел, как дернулся на его щеке косой шрам, после чего он сказал:

– Лихой. Никогда ничего подобного не видел. Одними голыми руками. Кто такой?

– Пассажир.

– Ты мне понравился, пассажир, поэтому останешься жить, – сказав это, главарь прошел мимо меня, а дойдя до служебного купе, качнул стволом маузера на дверь. – Зуб!

Налетчик, шедший за ним, быстро открыл дверь служебного купе и спустя пару минут выволок сонного, полупьяного, ничего не понимающего Кирпичникова. Увидев оружие и уголовные рожи, тот побледнел и пробормотал:

– Чем могу помочь?

– Поможешь. Еще как поможешь. Вперед иди!

Последним из нашего вагона вышел бандит с револьвером, который все это время держал меня на прицеле. Не успела за ним закрыться дверь, как я одним прыжком оказался в купе, выхватив из тайника кольт, прислушался, и почти сразу до меня донеслись звуки выстрелов. Прекрасно понимая, что пассажиры, напуганные сверх меры творящимся в стране кровавым беспределом, услышав выстрелы, сейчас будут сидеть в своих купе, я оттащил трупы из коридора в тамбур, поближе к вагону комиссаров. После чего, держа наготове пистолет, стал ожидать прихода бандитов, если те все же надумают убрать меня как последнего свидетеля их налета. Двадцать минут прошло в напряженном ожидании, пока не стало понятно, что поезд замедляет скорость движения. Мне было известно со слов проводника, что до станции, где состав должен остановиться и пополнить запас угля и воды, оставалось еще около шести часов. Прошло еще минут десять, пока поезд окончательно не остановился. Быстро выглянул в открытое окно. Маленькая станция. Дом в два окошка, за которым виднелся сад в полтора десятка деревьев и огород, а перед ним на маленькой деревянной площадке стоял бледный, как мел, старичок-железнодорожник. Рядом, в нескольких шагах от него, банда сноровисто сгружала ящики и сундуки из вагона комиссаров, которые тут же укладывались на подводы и брички. Недалеко стоял коновод с полудюжиной лошадей под седлом, а вдоль поезда рассыпалось полтора десятка всадников, держа оружие наготове и поглядывая на окна поезда. Бандиты быстро закончили погрузку и вскочили на лошадей. Главарь вскинул руку с маузером над головой и выстрелил. Паровоз в ответ дал гудок, залязгав железом, тронулся и стал медленно набирать ход.

«Где Кирпичников?» – ответ на вопрос, который я задал самому себе, я знал, но все равно надо было проверить. Моя забота о проводнике, в первую очередь, была заботой о самом себе. Он был моим проездным билетом, а теперь у меня оставалась надежда только на липовое удостоверение сотрудника Царицынского ЧК. Вот только в связи с покушением на московскую комиссию шум поднимется большой, а значит, всех пассажиров ждет очень тщательная проверка, которую я вряд ли пройду. Именно поэтому я отправился посмотреть, что случилось с Кирпичниковым, хотя никаких иллюзий насчет его судьбы не питал. Зайдя в вагон, сразу насторожился, так как впереди кто-то надрывно стонал.

«Не добили. Странно».

Двери почти всех купе были открыты настежь. Быстро прошел вперед. Первые четыре купе были совершено пусты. Судя по царапинам и полосам, оставшимся на полу, здесь стоял груз, который везла комиссия. В одном из них вповалку лежало три трупа – два чекиста и проводник. Их просто забросили сюда, чтобы расчистить проход к двери. Все что мне было надо, я нашел. Развернувшись, уже собрался уходить, как вспомнил об универсальном ключе. Забрав его, заодно прошелся по карманам чекистов. Их уже обобрали бандиты, но, похоже, делали это небрежно или в спешке, так мне удалось нащупать в специально пришитом внутреннем кармане довольно ценную бумагу. Мандат, выписанный на помощника командира особого отряда Медведева Василия Федоровича, дающий особые полномочия, но особенно интересным в ней было то, что этот особый отряд находился в Москве. Вернувшись в свой вагон, я с некоторым удовлетворением отметил, что коридор чист, а купе закрыты. Никто не хотел умирать раньше времени только потому, что наступило время, когда человеческая жизнь ничего не стоила.

Рано утром, только начало рассветать, поезд подъехал к станции Скопино. Выйдя из купе, я открыл в тамбуре дверь, дождался, когда поезд снизит скорость, скинул мешок, потом спрыгнул сам. Вскочив на ноги, почистился, закинул мешок за плечо и пошел пешком в сторону вокзала. Обойдя узловую станцию кругом, я только подошел к ней со стороны поселка, как сразу заметил нездоровую суету в районе вокзала. Обогнав меня, на привокзальной площади затормозили легковой автомобиль и грузовик, из которого выскочило полтора десятка человек с винтовками, которые бегом кинулись к дверям вокзала. Следом за ними из легкового автомобиля вылезли три человека в фуражках и торопливо зашагали в сторону вокзала.

Уезжать я собирался этим поездом, только в другом вагоне, поэтому торопиться мне было некуда. Я не знал, что местные чекисты будут делать с вагоном, но пока будут проводить следствие и опрашивать пассажиров, пройдет немало времени. Для начала мне надо было где-то поесть, так как продукты, которые вез с собой, использовать мне пока не хотелось. Я прошелся взглядом вокруг себя. Несколько заколоченных досками киосков с наполовину стертыми названиями, которые говорили, что здесь когда-то торговали пирогами, шашлыками и пивом.

«На вокзальный буфет можно не рассчитывать, – подумал я, глядя на народ, который сейчас толпился у входа в здание вокзала, которое, похоже, было перекрыто чекистами, – значит, пойдем в поселок».

Спустя час я уже знал, что в магазинах хлеб и большая часть продуктов идут по карточкам, а то, что предлагали в местной столовой, суп из селедки и непонятная бурая каша с лошадиными мослами, меня не соблазнило. Нет, мне в той жизни приходилось есть всякие, на первый взгляд, несъедобные продукты, но там стоял вопрос о выживаемости, а сейчас разговор шел только об экономии. Для интереса решил зайти на местный стихийный рынок, посмотреть, чем там торгуют. Местный ассортимент продуктов и рядом не стоял с рынками Украины и Ростова. Походил по рядам, поспрашивал цены и решил, что лучше обойтись своим провиантом. Найдя лавочку в спокойном месте, я сел и позавтракал своими запасами. Насчет продуктов сильно не переживал, так как перед тем как покинуть поезд, внимательно осмотрел служебное купе. Судя по поведению проводника, нетрудно было догадаться, что у такого хитрого и жадного мужика должен быть свой бизнес, причем связанный с продуктами. Я угадал. Об этом мне сказали два круга колбасы, приличный шмат сала, три буханки хлеба, два мешочка с крупами и мешочек с сахаром. Так как мой мешок за последние сутки прилично похудел, то я не замедлил набить его найденными продуктами до отказа. Насытившись, я аккуратно завернул в газету треть круга недоеденной колбасы, отдельно хлеб, после чего сунул их в мешок и направился в сторону вокзала. Не стал проходить через само здание, хотя судя по тому, что народ ходил свободно через здание вокзала, следственные мероприятия уже закончились, а обошел его сбоку. Вот только вышел я из-за угла, как увидел, что мне навстречу несется толпа людей. На какое-то мгновение растерялся, но в следующую секунду понял по котелкам и чайникам в руках людей, что это народ с поезда, которых все это время проверяли и допрашивали местные органы безопасности, сейчас бежит за кипятком к каменному домику под названием «кубовая». Я торопливо отошел подальше в сторону, когда к крану стала выстраиваться, крича и переругиваясь, очередь из пассажиров. Дамы в шляпках, бабы в платках, мужчины в костюмах и солдаты, заросшие щетиной и в грязных гимнастерках. Бросил взгляд на перрон. Около вагона, где произошло убийство комиссаров, стоял часовой. Рядом с ним лежали носилки, а в сторонке курило четверо санитаров с красными крестами на белых повязках. Сразу заметил, что если народ толкался, суетился и шумел у других вагонов, то здесь словно была проведена граница. Люди только бросали в сторону вагона, где произошла трагедия, любопытные взгляды, но при этом предпочитали держаться на приличном расстоянии. Недалеко от вагона стояла группа арестованных пассажиров под охраной шести красноармейцев. Рядом с арестованными стояли двое чекистов, один из которых просматривал стопку бумажек-документов, держа их в руках, а второй задавал вопросы задержанным. Лица у обоих чекистов были словно у сторожевых псов. Только дай им команду, и сразу вцепятся в горло. Дело было слишком громким, чтобы его замять, поэтому они уже сейчас искали того, на кого можно свалить хоть часть вины. Мне не хотелось мелькать у них перед глазами, а значит, надо было погулять еще часик. Только я так решил, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся. На меня смотрела стоящая в очереди весьма симпатичная девушка, которую я вчера спас от неприятностей. Хорошая фигурка, живые глаза.

«Лет семнадцать-восемнадцать…» – прикинул я на глаз возраст девушки, подходя к ней.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Здравствуйте. Я все думала: куда вы пропали? А вы вот где.

Я пожал плечами и виновато улыбнулся, не собираясь отвечать, решив, что так быстрее она от меня отвяжется. Очередь двинулась вперед, увлекая за собой девушку. Я подумал, что самое время распрощаться, как она сказала:

– Не уходите. У меня к вам важный разговор.

– Хорошо. Жду.

Спустя короткое время она подошла ко мне с чайником в руке и выразительно на меня посмотрела.

– Разрешите вам помочь? – озвучил я ее мысленное требование.

– Разрешаю, – и она со снисходительным видом вручила мне чайник с кипятком.

Когда мы пошли к вагону, я сразу спросил:

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Для начала я хотела вас поблагодарить. Только потом, уже в купе, я смогла осознать, что со мной могло случиться. Нет, я потом хотела вас найти и сказать спасибо, но меня сначала не пустила Катя, а затем раздались выстрелы и мы с ней очень испугались, а утром вас уже не было. Вы уже знаете, что произошло?

– Знаю.

Мы подошли к вагону, я протянул ей чайник. Она удивленно на меня посмотрела.

– Погодите, а вы разве не поедете дальше?

– Поеду. Только я встретил старого товарища, вон из того вагона, – и я показал на вагон в конце поезда, – и мы решили ехать вместе. Он меня ждет. Я пойду. До свидания.

Девушка с расстроенным видом взяла чайник, судя по всему, она рассчитывала на продолжение разговора.

– До свидания, милая барышня.

Для большего правдоподобия своей версии я неторопливо пошел вдоль вагонов, к хвосту поезда, при этом отметив для себя, что арестованных уже увели, да и чекистов на перроне больше не наблюдается, зато вместо них появился вооруженный винтовками патруль, по виду состоявший из местных рабочих. Мои выводы исходили даже не из их потрепанной одежды и невоенного вида, а из возраста дружинников. Двум из них было далеко за пятьдесят, а третий дружинник по возрасту и обличию больше походил на хулигана-старшеклассника, чем на сурового патрульного. Они проходили мимо, но почему-то изменили свой маршрут и направились ко мне.

– Предъявите документ! – потребовал у меня худой рабочий с желтыми прокуренными усами, в потертом картузе.

Я достал из внутреннего кармана пиджака мандат на имя чекиста Медведева, осторожно развернул и отдал патрульному. Тот медленно и внимательно его прочитал, потом отдельно осмотрел печать, после чего отдал мне обратно бумагу.

– Извиняй, товарищ. Вид у тебя… не совсем рабочий.

Широко улыбнулся, показывая тем самым, как я им рад:

– Прекрасно понимаю вас, товарищи. Я часовщик. Работал в артели «Честный труд».

– А-а, – протянул понятливо пролетарий. – Все равно свой брат, рабочий.

– Табачком не богаты, товарищ? – спросил меня второй патрульный.

– Не курю. А вы мне не поможете, товарищи, сесть на поезд? Можно, конечно, мандат показать, только бы не хотелось мне лишний раз показывать документ.

– Митька, – позвал старший патруля стоящего позади него паренька, самого молодого из них, а когда тот вышел вперед, сказал: – Слетай к проводнику этого вагона.

Спустя пять минут из вагона выскочил испуганный проводник, подталкиваемый Митькиной винтовкой.

– Что опять случилось, товарищи? – испуганно спросил он.

– Посадишь этого человека к себе. Понял?

– Понял. Что тут непонятного? Сделаю, – забормотал проводник. – Сделаю, товарищи.

– До свидания, товарищ.

Каждый из патрульных пожал мне руку, после чего они пошли дальше, я полез за проводником в вагон. План до этого момента у меня был весьма простой. Перед самым отходом поезда подойти к любому проводнику и сунуть ему под нос мандат московского чекиста, а так как после этой проверки они будут в достаточной степени запуганными, то должны без вопросов пустить меня, но так получилось даже лучше. Несмотря на то, что все места были заняты, проводник сумел раздобыть мне место, так что последний участок до Москвы я ехал в относительном комфорте, несмотря на злобные взгляды мешочников, которых потеснили. За время пути я набросал план, по которому собирался действовать. Мне дали в Москве три адреса. Два были получены от отца Татьяны: адрес Елены Скокиной, подруги Тани, и человека Ватрушева, который сейчас занимался поисками девушки. Третий адрес дал мне барон – на самый крайний случай.

Выйдя из вагона, я огляделся. Если в той жизни мне не приходилось быть ни в Ростове, ни в Волгограде, сейчас Царицыне, то столицу я знал неплохо, вот только не то, что предстало моим глазам. Двух-, трех-, четырехэтажные дома и золотистые купола многочисленных церквей. Впрочем, свое знакомство с Москвой 1918 года можно было отложить на более позднее время, а пока меня заинтриговала толпа, которая брала чуть ли не штурмом поезд. Впрочем, это было не совсем правильное впечатление, так как поджидавшие поезд люди кинулись именно к пассажирам. Помимо встречающих, носильщиков и извозчиков, которые метались в поисках выгодных клиентов, как я заметил, здесь было немало людей, бегающих туда-сюда, а некоторые из них были даже с самодельными тележками.

«Перекупщики?» – мелькнула мысль, но сразу пропала, уж больно вид у них был не напористый и наглый, да и суетились они бестолково, подбегая то к одному, то к другому пассажиру. Уже позже узнал, что это были москвичи, которые, стоя часами в ожидании прибытия поезда, пытались купить продукты у спекулянтов, приехавших поездом. Поезд пришел с юга, с хлебных краев, а значит, была возможность купить дешевле. Правда, у них здесь было мало шансов, так как у них хватало профессиональных конкурентов, перекупщиков и жуликов, которые небольшими группами обступали мешочников, пытаясь скупить у них продукты оптом. Спекулянты, не обращая на них внимания или зло и матерно огрызаясь, пробивали себе среди них путь, пытаясь как можно быстрее добраться до ближайшего рынка, зная, что там они получат настоящую цену. В противовес этому накалу страстей, по разные стороны перрона, стояла парочка патрулей, которые равнодушно смотрели на суетящихся вокруг них людей. Я ждал, пока рассосется толпа, но пара жуликов, видя, что стоит молодой человек с туго набитым заплечным мешком и оглядывается по сторонам, очевидно, решили, что парень топчется в растерянности, не зная куда идти.

– Эй, гражданин!

– Чего надо?

– Что так грубо? Что везем? Продукты? Так мы купим! Очень дорого! – мошенники сразу в два голоса начали обрабатывать меня.

– Обойдусь без помощников! – отрезал я. – А вы как шли, так и идите мимо.

– Эй! Мы к тебе по-свойски, а ты морду воротишь! Или ты из белогвардейских шпиенов? Так мы тебя живо сдадим кому надо! Там тебя к стенке живо поставят! – видя, что не получается уговорить, жулье решило меня запугать.

«Совсем страх потеряли».

Мне хватило нескольких секунд, чтобы оценить внешний вид двух мужиков средних лет, после чего решил, что у них должны быть при себе деньги. А деньги лишними никогда не бывают. Да и проучить их не мешало.

Сделал испуганное лицо:

– Вы что? Я свой, товарищи. Я это… к тетке ездил.

– Мы тебе не товарищи, белогвардейская морда! Все, наше терпение лопнуло…

– Все! Все! Я понял, товарищи. Только давайте отойдем в сторону, где потише.

Жулики довольно переглянулись, ухмыляясь. Какие же они ловкие и изворотливые, на пустом месте простака развели!

– Идем, идем! И бежать не вздумай! Ежели что, у меня и револьверт есть!

Они повели меня с перрона в сторону, где рядом с железнодорожными путями стоял небольшой домик, непонятного мне предназначения. Ни двери, ни окон в нем не было, просто каменное строение с крышей. Поставив мешок на пол, я наклонился, сделав вид, что хочу его развязать. Потеряв всякую осторожность, оба жулика придвинулись ко мне, а спустя две минуты оба уже лежали, скорчившись, на полу и стонали. Для вящей убедительности пару раз врезал сапогом по ребрам каждому из перекупщиков, после чего спросил:

– Жить хотите?

– Хотим! Хотим!

– Тогда карманы выворачивайте. Живо! – теперь я разыгрывал роль бандита.

– Так откуда у нас деньги? Мы сами… – но вид выхваченного из-за голенища ножа сразу заткнул рот говорливому перекупщику.

– Это что, все? – возмущенно спросил я, когда пересчитал деньги. – За эти гроши вы хотели купить у меня три фунта отличного сала? Где ваша совесть, граждане? А ну, шелупонь подзаборная, сымай сапоги! Живо!

Спустя пять минут к шестидесяти трем рублям, которые я нашел в карманах незадачливых перекупщиков, было прибавлено еще семь сотен, которые обнаружились в голенищах сапог.

– Смилуйся, господин барин! У нас детишки малые! Пожалей! Хоть половину отдай! Христа ради, прошу! – жулики совсем раскисли, и очень возможно, что слезы, которые текли по небритым щекам одного из них, были настоящие.

– Сегодня который день недели, граждане жулики?

Те недоуменно переглянулись, потом один из них неуверенно сказал:

– Кажись, вторник.

– Не повезло вам. По вторникам не подаю.

Закинув вещевой мешок за плечи, я прошел через Саратовский вокзал, где значительно поубавилось народу, и вышел на привокзальную площадь. После прошедшего недавно дождя везде была жидкая грязь, которую надо было обходить. А в ней чего только не валялось! Шелуха от семечек, мусор, обрывки бумажек, обломки разбитого ящика. Мужчины, те, кто в сапогах, шли не разбирая дороги, а тем, кто был в ботинках, приходилось искать путь посуше, не говоря уже о женщинах, которые при этом старательно поднимали подолы своих длинных платьев. Что на вокзале, что здесь, на привокзальной площади, «буржуев» среди прохожих было в десятки раз меньше, чем в том же Царицине. Позже я узнал, что одеваясь а-ля пролетарий, горожане таким образом маскировались от проявлений гнева «освободившегося от оков капитализма» простого народа. Своим видом я отлично вписывался в ряды пролетариев. За дни моего путешествия я хорошо загорел, кожа обветрилась. Кепка, рубашка-косоворотка, серый пиджак, брюки, заправленные в сапоги, и заплечный мешок за плечами отлично подходили выходцу из простого народа. Очки я не стал надевать, аккуратно спрятав их в кармане пиджака. У киоска с квасом выстроилась небольшая очередь. Посмотрев на них, невольно облизал губы – хотелось пить. В пятидесяти метрах, рядом с афишной тумбой, располагалась стоянка извозчиков – биржа. Именно от нее сейчас в разных направлениях разъезжались по домам наиболее состоятельные пассажиры. За стоянкой, еще дальше, располагались телеги, на которых пассажиры, при нужде, перевозили по городу крупногабаритный груз, – ломовые. Тренькнул проезжавший мимо трамвай, набитый народом, который висел даже на подножках. Проследив за ним взглядом, я решил, что на нем точно не поеду, так как человеческая толчея мне надоела еще в вагоне.

«Попью кваса и возьму извозчика», – решил я, но не успел сделать и пары шагов, как от стоянки «водителей кобыл» раздались чьи-то сердитые крики.

Стоило мне обернуться, как сразу стало понятно, что это перебранка извозчиков, деливших оставшихся пассажиров. Среди них я заметил незнакомку, которой помог в поезде. В этот самый миг она обернулась, узнав меня, приветственно помахала рукой, после чего что-то сказала рядом стоящей молодой женщине. Та, в свою очередь, обернулась в мою сторону. На меня смотрела девушка с тонкой талией и высокой грудью, сочетая в себе молодость, красоту и изящество. Это как идешь по музею, любуешься произведениями искусства, а в какой-то момент останавливаешься и замираешь перед картиной или статуей, которая неожиданно понравилась больше всего. Объяснить ты не можешь, но при этом понимаешь, что это что-то затронуло в твоей душе. Так случилось со мной сейчас, что-то в ней выделило девушку для меня в общей человеческой массе. Нет, это была не внезапно вспыхнувшая любовь, а осознание ожившего варианта женской красоты, которую мне раньше только доводилось видеть на картинах старых мастеров. Внезапно девушка нахмурилась, и только теперь я осознал, что довольно неприлично долго смотрю на нее. Оказалось, что я на минуту потерял над собой контроль, чего со мной прежде не случалось. Очнувшись, я снова окинул уже обеих девушек взглядом, общее сходство сразу наводило на мысль, что они сестры.

«Что ж, пойдем, познакомимся».

Когда я подошел, перебранка закончилась. В одну из пролеток сейчас загружалась семья, а второй извозчик загружал чемоданы девушек в свое транспортное средство. Уже подходя, я заметил на пальце старшей сестры кольцо.

– Здравствуйте, – нейтрально поздоровался я, играя роль скромного мастера-часовщика.

– Здравствуйте, – почти в один голос ответили мне сестры.

– Эй, гражданин-товарищ-барин! – раздался голос веселого чернявого извозчика, уже забравшегося на облучок. – Не отвлекай! Барышни ехать хотят! Или ты тоже желаешь с ними?!

– Я бы поехал, – ответил я, – вот только не знаю: может, мне с барышнями не по пути?

– Правильно, парень! – поддержал меня другой извозчик. – С ним поедешь, без штанов останешься! Поехали со мной! Домчу быстро!

– Пожалуйста, поедемте с нами, – неожиданно попросила меня старшая из сестер.

– Хорошо. Едем, – согласился я, затем помог забраться сестрам, после чего сел сам. Извозчик звонко чмокнул, тронул вожжи, и мы поехали. На минуту установилось неловкое молчание, которое прервала старшая сестра:

– Большое вам спасибо за Дашу.

– Не стоит благодарности. Забудьте. Разрешите представиться. Василий Медведев.

– Екатерина Михайловна.

– Дарья Михайловна, – представилась младшая сестра. – Вы москвич?

– Нет. У меня тут дело. Закончу, уеду, – неопределенно и коротко ответил я.

– Как вам Москва? – спросила меня Даша. – Мы не были здесь год, и у меня такое ощущение, что мы попали в чужой, враждебный нам мир.

– Дарья, я же тебя просила! – тут же последовала отповедь старшей сестры.

Она не стала ничего уточнять, но и так было видно, что Катя говорила о длинном языке сестренки.

– Не знаю. Поживу немного и тогда скажу свое мнение.

После моих слов разговор замолк окончательно. Продолжать знакомство в моем положении не имело смысла, хотя с сероглазой красавицей Катей я бы с удовольствием снова встретился. Тонкая материя платья настолько облегала высокую грудь молодой женщины, что невольно притягивала мой взор, поэтому я старался смотреть на улицу, сравнивая ее с современной Москвой и пытаясь угадать, где мы едем, но так и не понял. Чем дальше мы ехали, тем больше портилось настроение у сестер, похоже, такая Москва им совсем не нравилась.

Если в Ростове на улицах было много офицеров, то здесь – много солдат и матросов. Причем они не шагали в строю, с командирами, а просто бродили толпами, показывая друг другу пальцами, что их удивило, при этом они весьма походили на экскурсантов. Обыватели видно привыкли к подобным группам, так как в упор не замечали, обтекая их по сторонам и спеша по своим делам, зато настороженно смотрели на людей с оружием, которых также было немало на улицах. Это были мелкие отряды, патрули с повязками на рукавах и грузовые автомобили, куда-то везущие вооруженных людей. Все вместе они создавали впечатление, что Москва на осадном положении. В проезжавших мимо нас легковых автомобилях часто сидели товарищи в кожаных фуражках со звездочками и кобурами на поясе. Афишные тумбы были просто обклеены сверху донизу декретами большевистского правительства. На стенах домов и заборов висели нарисованные на красных полотнищах разные лозунги и плакаты, призывавшие строить первое в мире пролетарское государство, бороться с классовыми врагами: белогвардейцами и буржуазией. На одном из перекрестков заметил какого-то агитатора, который, потрясая сжатой в руке газетой, о чем-то вещал перед десятком собравшихся перед ним слушателей. В атмосфере Москвы, в отличие от Ростова с его спокойствием и благодушием, чувствовалась неуверенность и нервозная напряженность.

Спустя какое-то время мы подъехали к особняку, входные двери которого были распахнуты настежь, а у ступенек внизу стояло несколько человек пролетарского вида, мужчин и женщин. Они что-то оживленно обсуждали. Быстро оглядев их, отметил, что только у одного из мужчин была на поясе кобура.

– Это же наш дом, – растерянно произнесла Даша. – Что они тут делают?

– Похоже, уже не наш, – горько сказала ее сестра, вылезая из пролетки. Подойдя к людям, что-то спросила, ей ответила одна из женщин. Судя по ее закаменевшему лицу, разговор для девушки был не из приятных. Когда она пошла назад, группа «товарищей» какое-то время смотрела ей вслед, потом они снова занялись своей беседой. Девушка остановилась перед пролеткой. С минуту стояла, приходя в себя. Губы сжаты, в глазах злые огоньки. Наконец, села в пролетку, ни на кого не глядя, и сказала:

– Наш дом национализировали под какой-то женский комитет. Едем к дяде. Извозчик! Хотя погодите! Василий, вам куда ехать?

Я назвал адрес. Отозвался извозчик:

– Так там недалече. Высажу барышень, а потом вас подвезу. Только сразу говорю: за эту поездку – два червонца и ни копейки меньше! И это еще по-божески!

Доехали мы быстро. Супруги Сергей Николаевич и Мария Степановна Долматовы приняли сестер с распростертыми объятиями, но на меня при этом смотрели с настороженностью и недоверием, видно крепко допекли местных обывателей пролетарии. Впрочем, я недолго был в квартире. Отнес чемоданы, а затем попрощался, а еще спустя десять минут оказался перед доходным домом купца Стукачева. Расплатившись с извозчиком, вошел в подъезд, затем поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос из-за двери.

– Я от Ватрушева, Иван Николаевич.

Дверь распахнулась. Передо мной стоял в домашнем халате мужчина, сорок пяти или более лет, среднего роста, широкий в плечах. Обычное лицо, из отличий: густые усы, да на левой стороне его лица разлился сине-желтый синяк. Правая рука в кармане халата.

«Похоже, там револьвер».

Его глаза улыбаются, рот растянут в улыбке, но это все – не более чем маска, на самом деле он меня прощупывает, пытается понять, кто я такой. Актер он превосходный, да только мне было известно от Ватрушева, что Воскобойников Иван Николаевич полицейский агент, который из семнадцати лет службы шесть лет прослужил в летучем отряде, куда просто так не брали. Человек должен был быть отчаянной смелости, большой физической силы и изворотливого ума. Летучий отряд в царской России был аналогом современного ОМОНа, который бросали на задержание особо опасных преступников.

«Битый жизнью мужик. Себе на уме».

– Я получил насчет вас телеграмму. Вы… – бывший полицейский сделал паузу.

«Осторожный. Проверяет».

– Беклемишев. Вадим Андреевич.

– Заходите.

Он захлопнул за мной дверь, тщательно запер.

– Пройдемте в гостиную, Вадим Андреевич. Разговор у нас будет долгий, – не успел я сесть за стол, как хозяин спросил: – Кстати, есть хотите?

– Не отказался бы.

– Я сейчас.

– Погодите, – я поставил мешок на стул. – Можно постелить что-нибудь?

Пока бывший агент ходил в кухню, я развязал мешок, потом выложил на принесенное полотенце сало, половину буханки хлеба и колбасу.

– Ого! Да у нас сегодня просто праздник какой-то, – уже по-настоящему обрадовался хозяин. – Прямо деликатесы, по нынешним временам.

– Что, так плохо с продуктами? – поинтересовался я.

– Плохо не то слово, но если есть деньги, то все можно достать.

Я усмехнулся, покопался в мешке и вытащил завернутую в платок пачку денег:

– Это вам.

– Сколько здесь?

– Тридцать тысяч.

– Владимир Тимофеевич не поскупился, вот только цены у нас растут не по дням, а по часам. Ладно, посидите пока, а я порежу да разложу по тарелкам все эти деликатесы.

Ели жадно, по-мужски, изредка перебрасываясь фразами. Спустя полчаса, отодвинув посуду в сторону и прихлебывая холодный квас, приступили к разговору. Исходя из наблюдений Воскобойникова, а также короткого разговора с Таней (ему все же удалось с ней поговорить), вырисовывался один из моих ранее предполагаемых вариантов. Елена Скокина, ее подруга, являясь любовницей комиссара Алексея Распопова, судя по всему, рассказала тому, кто такая Татьяна Ватрушева. В чьей голове родилась идея сорвать хороший куш, трудно было сказать, но я бы поставил на Скокину. Из разговора с Таней бывший полицейский агент сделал вывод, что большевики ей хорошо промыли мозги, потому что она сначала наотрез отказалась идти с ним, а потом стала кричать, что он провокатор. Что за девушкой велось наблюдение, выяснилось вечером того же дня. Когда Воскобойников возвращался домой, на него напали, избили, после чего предупредили, чтобы эту девушку он за версту обходил, иначе в следующий раз так легко не отделается.

Отделали его добротно, по-пролетарски, не жалея кулаков и ног. Два дня отлеживался, потом пошел к квартире Скокиной, за которой за умеренную мзду наблюдала бабуля-соседка. Она ему сообщила, что Ленка вместе со своей подругой съехали день тому назад. Опрос соседей ничего не дал – никто ничего не знал. Еще через день приехал я.

– Что, никаких следов не осталось? – спросил его я.

– Как не быть. Есть у меня еще одна ниточка, Вадим Андреевич. Алексей Распопов. Любовник Ленки Скокиной. Проследил за этой сучкой, так что знаю, где тот живет. Кстати, он является комиссаром – заместителем командира красногвардейского отряда. Командиром у них какой-то Осокин. Их отряд числится на хорошем счету у местной власти, так как участвовал весной в разгроме анархистов, а пару недель тому назад помогал чекистам арестовывать офицеров.

– Сразу видно профессионала, – польстил я бывшему полицейскому агенту. – Всё про всех знаете.

– Так у меня работа такая, всё про всех знать. Вернее, была такая, – сказал он с ноткой грусти в голосе.

– Не грустите. Давайте адрес. Завтра схожу к Леше Распопову и поговорю с ним.

– Вы с ним там поосторожнее. С виду парень он крепкий.

На следующий день я пошел к Распопову с раннего утра. Воскобойников довольно доходчиво мне объяснил, как добраться до его дома.

– Товарищ командир! – я забарабанил в дверь. – Товарищ Распопов! Срочная депеша!

– Какая, к черту, депеша?! Ты кто?!

На пороге стояла в нижнем белье и зевающая во весь рот весьма недовольная фигура хозяина квартиры. Удар в челюсть отбросил красного комиссара внутрь квартиры. Вместе с глухим и тяжелым звуком упавшего тела я быстро зашел в квартиру. Закрыл дверь и сразу направился в спальню. К моему сожалению, тот спал один. Я вернулся, взяв под мышки бесчувственное тело, втащил в столовую, а когда начал связывать руки, Распопов очнулся. Несколько секунд тупо смотрел на меня, потом спросил:

– Ты кто?

– Здесь задаю вопросы я. Не отвечаешь, тебе будет очень больно. Демонстрирую.

Два сильных и резких тычка, прошедшие по нервным узлам, заставили красного командира задергаться всем телом от нестерпимой боли. Орать он не мог, так как в рот ему был вбит кляп из кухонного полотенца, висевшего тут же на стуле. Когда он пришел в себя, я его спросил:

– Все понятно?

Он сразу закивал головой, так как кляп я еще не вытащил. Всмотрелся в его бледное лицо. В глазах комиссара был ужас. Я удовлетворенно усмехнулся: клиент созрел для разговора. Вытащил кляп.

– Где Таня?

– Это все Ленка Скокина! Это она все придумала! Ох! Ой-е-ей! – последовал резкий удар, и Распопова передернуло от резкой боли. – Все. Все. Конногвардейский переулок. Дом купца Зимина. Квартира двенадцать.

– Чем докажешь, что не врешь?

– У меня в планшете ордер на заселение лежит, так вот он выписан на эту квартиру. Сходите – посмотрите.

– Схожу. Не поленюсь.

Вернувшись с ордером, я снова присел рядом с Рас-поповым.

– Теперь рассказывай, что вы задумали. Не торопись, у меня время есть.

Идея шантажа, как я и думал, пришла первой Скокиной. В свое время она начиталась дешевых книжек о сыщиках, и в одной из них был похожий сюжет, который подруга решила воплотить в жизнь. Сумму выкупа они определили в полмиллиона рублей.

– Вы только вдвоем или еще кого в долю взяли?

– Колю Осокина взяли. Наш командир.

– Девушка там одна живет?

– Еще… боец.

– Она что, под арестом?

– Нет. О-о-ох! – удар не только принес боль, но и сбил дыхание. – Боль… но. Она… не хотела переезжать, устроила истерику. Послушайте, я все честно рассказал.

– Да ты не волнуйся так. Верю я тебе, верю.

Распопов умер легко и быстро. Сейчас я снова был разведчиком в чужой стране, а на тайной войне, как меня учили матерые асы советской разведки, нельзя оставлять за собой следов, которые могут привести к тебе.

Выйдя из дома, быстро бросил взгляды по сторонам. Улицы уже заполнились народом. Я быстро зашагал по улице, ища глазами извозчика, и не видел, как спустя несколько секунд у дома притормозил легковой автомобиль, из которого вышла девушка. Бросив рассеянный взгляд на шофера, она сказала:

– Мы скоро, Толя.

Идя к подъезду, она мучительно вспоминала, где видела этого молодого мужчину, который только что прошел по улице. Так и не вспомнив, поднялась на второй этаж и, щелкнув замком, вошла в квартиру.

– Леша! Милый! Ты еще спишь? Леша…

На тело в нижнем белье, лежащее на полу, она наткнулась почти сразу. Замерла, минуту смотрела на своего любовника, не в силах поверить в его смерть. Потом подошла, встала на колени, дотронулась до его лица, заглянула в широко открытые глаза.

– Мертв! Леша! Как же это?!

Прошло еще несколько минут в какой-то непонятной прострации, пока она не пришла в себя. Она не была уже той кисейной барышней, жившей еще год назад под крылышком богатых родителей. Повзрослев, она захотела яркой жизни, сумасшедшей и бешеной, и тут случилась революция, а за ней большевистский мятеж. Даже не разобравшись, что происходит, она с головой бросилась в пучину политических страстей. Вскоре стала подругой помощника механика с завода Михельсона. Когда стали создавать боевые дружины, она записалась вместе с ним. Ей еще не доводилось убивать человека, но сейчас, сидя над трупом любимого человека, она знала, что сможет спустить спусковой крючок и послать пулю в сердце ненавистного врага.

Бывшая купеческая дочь Скокина вскочила на ноги, уже готовая мстить.

– Кто?! Какая сволочь?!

Неожиданно она услышала, как скрипнула прикрытая ею дверь, а затем послышались тяжелые шаги в прихожей. Рука легла на кобуру в тот момент, когда на пороге появилась фигура шофера Толи.

– Давайте быстрее! Нам… Э-э… А что с ним?!

– Не видишь?! Он мертв! Его убили наши классовые враги! – она вперила гневный взгляд в шофера.

– Убили? А как? Чой-то крови на нем нет. Или задушили чем? – рассудительно и как-то по-деловому поинтересовался шофер.

Только теперь, после этих слов, она перевела взгляд с Толи на мертвеца. Действительно, как-то странно. Ни следов выстрелов, ни ран от ножа, и на шее никаких нет следов.

Глава 8

В это самое время я нашел извозчика и после трех минут оживленного торга, наконец, поехал по нужному мне адресу. Мне надо было торопиться, так как через какое-то время они свяжут смерть Распопова с исчезновением Тани, правда, дальше этого факта расследование не пойдет. Следствие закроют быстро, так как у большевиков не осталось специалистов: ни криминалистов, ни агентов, ни следователей, которых они разогнали, считая МВД карательным органом для угнетения народных масс.

Квартира находилась на третьем этаже некогда доходного дома. Постучал.

– Кто? – спросили меня из-за двери.

– ЧК. Медведев.

Дверь мне открыл молодой рыжий парень среднего роста. Вид у него был воинственный, при этом он показательно держал руку на рукояти револьвера, торчащей из открытой кобуры.

– Из ЧК? Ваш мандат!

Я развернул перед его лицом бумагу, которую держал в руке. Он стал вслух читать.

– Заместитель командира особого отряда… Медведев… Хм! Печать. Все верно. Я слушаю вас, товарищ, – сказал, закрывая кобуру.

– Давайте зайдем, товарищ. Дело секретное, поэтому мне не хотелось бы говорить о нем в коридоре.

Охранник отвел взгляд, отступая в сторону. Он успел заметить краем глаза молниеносное движение, но сделать ничего не успел – ребро ладони резко ударило его пониже уха, отправив в беспамятство. Придержав тело, я оттащил его от прохода и прислонил к стене, придав сидячее положение, в этом мне помог низкий шкафчик для обуви.

– Таня, ты где?! – негромко позвал я.

Спустя минуту дверь спальной резко распахнулась. Таня замерла на пороге, не веря своим глазам. Девушка была красивой, но с несколько, на мой взгляд, чересчур пышной фигурой. Красивые, с поволокой, глаза, высокая грудь. Я ожидал, что при виде ее проявятся какие-то чувства, но ничего подобного не случилось.

– Вадим?! Ты? Здесь?

– Здравствуй, Таня.

Девушка подбежала, бросилась ко мне, упала на грудь, но я не успел ее обнять, как она резко отстранилась от меня, сделав шаг назад. Ее лицо приняло сердитое выражение.

– Ты зачем приехал?! Ты же мне тогда сказал: к черту любовь, которая заставляет тебя выбирать между тобой и службой Отчизне! Только не говори, что тебя ко мне привела любовь!

– Хорошо, не буду. Таня, милая, хорошая, добрая моя, я хочу тебя забрать с собой, а потом отвезти к отцу.

Девушка не таких слов ожидала от меня. Я понимал, что ей хотелось извинений, клятв в вечной любви и ласковых объятий.

– Ты… Вадим, какой-то странный. С тобой ничего не случилось?

– Много чего случилось, Таня, но об этом позже поговорим. Пожалуйста, собери вещи, и мы прямо сейчас уезжаем.

– Прямо сейчас? – она растерянно оглянулась. – Погоди! А где Митя? Митя Головлев. Он…

– Я его оглушил. Он мог нам помешать.

– Хорошо. Я сейчас. Я быстро.

Пока она собиралась, я бросил длинный взгляд на лежавшего без сознания охранника.

«Не повезло тебе, парень. Ты оказался не в том месте и не в то время».

Выйдя в прихожую с дорожным саквояжем, девушка бросила взгляд на Головлева и участливо спросила меня:

– Может, его перенести в гостиную, на кушетку?

– Так и сделаю, а ты пока спускайся вниз. Там нас ждет извозчик.

Стоило каблукам девушки простучать по коридору, как я достал из-за голенища нож. Охранник умер, даже не сознавая этого факта.

Какое-то время мы ехали молча. Девушка бросала на меня удивленно-тревожные взгляды, а я не знал, как вести себя с ней. Ведь мне даже не был известен тот набор ласковых слов, который использовал тот Беклемишев для своей любимой.

– Вадим, ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, ласточка моя. Прошу тебя, пожалуйста, давай поговорим обо всем позже.

Девушка еще что-то хотела сказать, но, наткнувшись на мой взгляд, отказалась от своего намерения, а спустя еще двадцать минут мы приехали на место. Воскобойников нас уже ждал.

– Татьяна Владимировна, здравствуйте, – поздоровался он с девушкой.

– Здравствуйте, – ответила она растерянно. – Я вас помню. Извините меня за тот разговор. Я тогда…

– Не извиняйтесь, я все понимаю. Вадим Андреевич, – обратился он ко мне. – Квартиру я приготовил. Вещи собрал. Извозчика отпустили?

– Да.

– Это правильно, – согласился он со мной, так как по профилю своей работы прекрасно разбирался в конспирации. Если найдут того извозчика, то он приведет преследователей только к этой квартире. – Тогда я иду за извозчиком.

– Вадим, ты мне ничего не хочешь сказать?! – не выдержала девушка спустя несколько минут после ухода бывшего полицейского.

– Таня, после нашего расставания меня сняли с поезда красные. Бросили в тюрьму, где очень сильно избили, после чего… – я выдержал паузу, чтобы придать больше трагизма фразе, – у меня появились провалы в памяти.

– Ты… Ты меня не помнишь?! Нет! Это не может быть!

– Извини, но это так, Таня.

В глазах девушки заблестели слезы.

– Нет! Нет! – она неожиданно замерла. – Погоди! Ты обращался к врачам?!

– Нет. Как-то времени не было. Приехал в Ростов, потом у меня был разговор с твоим отцом, и вот я здесь.

– Вадим! Милый мой! – она бросилась ко мне, прижалась всем телом. – Мы вылечим тебя! Мы поедем за границу. Там отличные врачи. Я буду ухаживать за тобой. У нас все будет хорошо!

Я обнял ее. Она подняла голову, и наши губы слились в поцелуе. Я прислушался к своим ощущениям, но кроме того, что хочу ее как женщину, больше ничего не ощутил. Девушка не меньше моего хотела ласки, жгучих поцелуев. Ее надо было успокоить, вернуть в нормальное состояние. Это несложно было сделать. Пальцы легли на крутые бедра, с силой прижав ее ко мне, а мои губы скользнули по высокой шее вниз. Девушка замерла, потом вздрогнула всем телом, и с ее губ непроизвольно раздался чуть слышный стон. Обычно такая ситуация заканчивается кроватью, но сейчас я не мог этого себе позволить. От неудобной ситуации меня избавил вернувшийся Воскобойников. Увидев красные щеки и сияющие глаза девушки, бывший агент бросил на меня понимающий взгляд и слегка усмехнулся в густые усы. Собрав вещи, мы пошли к двери. Квартира, на которую мы приехали, принадлежала хорошему приятелю Воскобойникова, коллеге по работе, который с семьей уже как три месяца уехал на Северный Кавказ, к родственникам жены. Уезжая, тот попросил присматривать за квартирой Воскобойникова. Не успели мы разложить вещи, как бывший полицейский отправился на вокзал узнать, когда будет ближайший поезд на Ростов.

– Затем еще заеду к своим знакомым, так что часа четыре меня не будет, – при этом он незаметно мне подмигнул.

Не успела за Воскобойниковым закрыться дверь, как мы оказались в спальне. Девушка, уже счастливая от того, что ее Вадим вернулся, а также успокоив себя тем, что лучшие врачи Европы обязательно вылечат ее любимого, отдавалась любовной страсти с бешеной энергией и неуемной фантазией. За полчаса для обозначенного нам Иваном Николаевичем времени мы встали и привели себя в порядок. Поставили чайник и только тут поняли, что квартира не обжита, а значит, продуктов нет. Впрочем, Воскобойников, в отличие от нас, прекрасно об этом помнил. После любовных игр и толики переживаний мы набросились на еду, как голодные звери, под насмешливо-понимающим взглядом бывшего полицейского агента.

Утолив первый голод, мы начали разговор.

– Как вам пирожки? – спросил бывший агент.

– Просто замечательные, Иван Николаевич! – оживленно и радостно воскликнула Таня. – Давно таких не ела! Где покупали?

– В трактире. Это заведение я, почитай, уже лет десять как знаю. Хозяином там Петр Фадеевич Суропин. У него всегда было без обмана. Правда и цены он вздул до безобразия, зато ешь и еще хочется! Все власть большевистская! Чтоб они провалились со своим Лениным! Вы когда-нибудь слышали, чтобы тарелка солянки стоила десять рублей?! При царе-батюшке была всего полтора рубля. Нет, эта власть всех доведет до церковной паперти! Вы меня еще попомните!

– Иван Николаевич, если я вас правильно понял, у нас завтра с отправкой проблем не будет?

– Не должно. Я этого человечка давно знаю. До сих пор не подводил, вот только смотрите, времена какие сейчас настали. Все подлое и злое наверх в душах людей поднялось. Откуда в людях такая душевная подлость берется, скажите мне на милость? – вдруг он неожиданно сменил тему разговора. – Татьяна Владимировна, у вас, как смотрю, глаза слипаются. Устали. Перенервничали?

– Да. Как-то все сразу навалилось… Вот только сейчас вроде отпустило. С вашего разрешения, я вас покину. Пойду, прилягу.

Как только за девушкой закрылась дверь спальни, Воскобойников посмотрел на меня и сказал:

– Мой человечек за свою услугу хочет половину денег вперед получить, а остальные – как сядете в вагон.

Достав свой вещевой мешок, я достал из него несколько золотых монет и деньги, что получил от Ватрушева. Разделил их на две равные части, после чего показал на них рукой и сказал:

– Одна из частей ваша. Выбирайте любую.

Бывший полицейский с явным удовольствием взял золотые монеты, покрутил их между пальцами и с какой-то внутренней тоской сказал:

– Господи, я уже не верю, что мы когда-то будем жить как раньше.

– Может, что и сложится, – неопределенно сказал я.

– Дай Бог. Дай Бог, – бывший полицейский покивал головой, потом положил золотые десятки обратно, а вместо них взял пачку денег со стола и спросил: – Сколько здесь?

– Тринадцать тысяч.

– Бумажки возьму.

Отсчитав сколько нужно, Воскобойников положил лишние деньги в буфет, после чего ушел. Я почистил оружие, после чего взялся за чтение газет. Дело уже шло к девяти часам вечера, а Ивана Николаевича все еще не было. К этому времени Таня вышла из спальни, и мы сели с ней пить чай. Я уже пару раз бросал взгляд на часы, при этом стараясь это делать незаметно, чтобы не обеспокоить девушку. Когда, наконец, щелкнул замок, я уже стоял сбоку от двери, сжимая рукоять кольта. Воскобойников, видимо, предвидел мою реакцию, потому что сразу с порога заявил:

– Вадим Андреевич, не волнуйтесь, это свои. Не подстрелите ненароком.

Когда я увидел за его спиной мощную фигуру «казака» Гордея Поддубного, то сразу стало понятно, кого он имел под словом «свои». Вслед за «казаком» в дверь вошел Лыскин.

– Милости прошу, гости дорогие. Заждались мы вас совсем, – съехидничал я, а затем, войдя в гостиную, сказал:

– Татьяна Владимировна, к вам гости.

«Казак» только хмуро на меня покосился, но ничего не сказал, а войдя в гостиную, поздоровался с девушкой:

– Здравствуйте, Татьяна Владимировна.

– Здравствуй, Гордей! Я очень рада тебя видеть! – радостно воскликнула девушка, а потом показала пальчиком на бывшего полицейского. – А этого господина я никогда не видела.

– Разрешите представиться, госпожа Ватрушева. Бывший агент Московского уголовного сыска Василий Петрович Лыскин. Ваш отец нанял меня для вашего поиска.

– Что вы стоите? – засуетился Воскобойников. – Садитесь за стол, чаю попьем, новостями обменяемся.

Во время чаепития выяснилось, что на квартире Воскобойникова чекисты организовали засаду. Он пришел домой, чтобы забрать кое-что из одежды, но перед домом решил осмотреться и заметил слежку. Уже уходя, просто по чистой случайности, Иван Николаевич сумел перехватить направляющихся к нему новых гостей, чье описание было заранее им получено. Эта новость заставила меня задуматься о том, что кто-то весьма умный сумел свести все факты воедино и выстроить верную логическую цепочку. Для меня это оказалось неприятным вариантом развития событий, так как я его даже не рассматривал, вот только на деле все было весьма просто. Я не знал, что после того, как забрали труп ее любовника, Елена Скокина поехала к своей подруге излить горе, а вместо этого обнаружила еще один труп и пустую квартиру. Придя в неистовство, она стала разбрасывать вещи, при этом скинув со стола сборник стихов. Книга упала на пол, раскрылась, и из нее выпала фотография. Девушка, не помня себя от дикой злобы, подскочила к ней, чтобы ее порвать, но стоило ей бросить взгляд на фото, как она замерла от неожиданности. На фото были изображены две фигуры. Таня и… Беклемишев. Точно! Вадим Беклемишев. Она видела его всего один раз, издалека, после того как рассталась с подругой, которая спешила на свидание со своим офицериком. Это он был сегодня у дома Леши. Она задышал часто-часто. Дикая, сокрушительная ненависть словно черной пеленой накрыла ее мозг. «Он украл у меня моего Лешу. Сволочь, тварь белогвардейская! Крыса золотопогонная! С-сука! Не прощу!»

Она глубоко вздохнула и закричала во все горло:

– Убью!!

Она вложила столько ненависти в одно это слово, что оно стало для нее почти клятвой, которую ей надо было выполнить или умереть.

Скокина долго не могла успокоиться, ее тело колотило крупной дрожью, но стоило ей прийти в себя, как она сразу отправилась к командиру красногвардейского отряда Николаю Осокину, третьему участнику их аферы. Высказав ему свои соображения, она дополнила их наглым враньем. По ее словам, Беклемишев не просто приехал за своей любовницей Ватрушевой, а является белогвардейским эмиссаром, присланным от Белого движения на юге, чтобы организовать тут покушения на членов большевистского правительства.

Этого заявления красному командиру вполне хватило, чтобы сразу телефонировать в ЧК. Там серьезно отнеслись к заявлению, тем более что оно было подтверждено двумя трупами, комиссара и бойца из красногвардейского отряда. Сразу была организована засада в квартире Воскобойникова, как человека, возможно сопричастного к Белому движению, а затем сотрудникам была показана фотография белогвардейского эмиссара, после чего они были направлены на вокзалы и пристань.

Из-за гостей, а в особенности из-за Гордея, который, как выяснилось, был при хозяине почти два десятка лет и считался своим в семье, девушка держалась сдержанно и легла спать одна. Ночь прошла спокойно. Утром встали все рано. Воскобойников только попил чая и снова убежал на вокзал выбивать места еще для двух человек. «Казак» разговаривал только с Таней, демонстративно не замечая меня. Лыскин вообще все время молчал, стараясь соблюдать нейтралитет. После прихода Ивана Николаевича мы все вместе поели и поехали на вокзал. Приехав, сразу разделились на три группы. Таня пошла с Воскобойниковым, за ними метрах в тридцати шел Поддубный, а замыкали цепочку мы с Лыскиным. Обсудив с обоими полицейскими возможные ситуации на вокзале, мы пришли к общему мнению, что в большой массе народа, который постоянно топчется на вокзале, мы будем незаметны, вот только чего мы не могли предположить, так это того, что мое лицо будет знакомо чекистам.

Продвигаясь сквозь толпу, я засек на себе чужой пристальный взгляд. Чтобы проверить, так ли это, наткнулся на толстую тетку, которая тут же начала ругаться, я при этом сделал вид, что испугался, шарахнулся от нее в сторону, одновременно проводя взглядом по толпе, и сразу заметил, что ко мне наперерез целеустремленно двигается тройка товарищей в фуражках со звездочками.

– За мной хвост. Уводите Таню, – почти не шевеля губами, негромко сказал я, догнав бывшего агента. Тот оказался молодцом, даже глазом не моргнул, как шел, так и пошел дальше.

Резко свернув в сторону, я пошел вдоль состава, уводя чекистов в противоположную сторону от девушки и сопровождающих ее людей. Товарищи еще не поняли, что их засекли, и, скорее всего, подумали, что я иду к своему вагону. Вот только не всегда все рассчитаешь. Неожиданно проводники именно в тот момент начали открывать двери вагонов, и до этого стоявшая толпа резко уплотнилась, устремившись к вагонам, замедлив до предела мое движение. Вторым неожиданным препятствием явился патруль на другом конце платформы, к которой я стремился выйти. Наконец, чекисты поняли, что их заметили, и решили больше не скрывать своих намерений.

– С дороги! Разойдись! ЧК! Кому сказано! – раздались за моей спиной крики, которые привлекли внимание патруля, и как следствие раздались новые крики: – Товарищи! Патрульные! Задержите этого гада!

Я обогнул дородную бабу с мешком, оттолкнул плечом какого-то мешочника, пытаясь вырваться из толпы, которая, все больше пугаясь криков и людей с оружием, начала метаться из стороны в сторону. Патрульные внесли еще больше страха в сердца людей, когда, сорвав с плеч винтовки, кинулись ко мне с криками:

– Стой, падла! Стой, стрелять будем!

Народ стал разбегаться в разные стороны, тем самым давая мне шанс уйти, вот только кто-то из сознательных граждан, среагировав на призывы чекистов и проявив свою солидарность, подставил мне подножку, и я, не сумев среагировать, полетел на землю. Только хотел вскочить на ноги, как заметил летящий мне в голову сапог. Полностью уйти от удара я не смог и рухнул на платформу второй раз. Очнулся я уже от резкой боли. Это меня бил сапогами военный патруль. Правда, когда подлетели чекисты, они сразу утихомирили рьяных служак. Видя, что я лежу, один из чекистов строго спросил патрульных:

– Мужики, вы его не того?

– Та не, товарищ. Только слегка поучили. Живой он, сука, живой!

Чекист наклонился, вгляделся в мое лицо, потом распрямился:

– Точно. Живой.

Второй тут же пнул меня ботинком в бок и сказал:

– Вставай, контра, чего разлегся!

Сделав вид, что мне плохо, попытался приподняться, но руки, словно сами собой, подогнулись от слабости, и я упал на платформу с глухим стоном. Видно, мой спектакль пришелся зрителям по душе, потому что народ, уже собравшийся вокруг нас, загудел:

– Да у него голова в крови! Отделали мужика и еще чего-то хотят! Теперя в больницу его тащите!

Один из чекистов коротко выругался, а потом заорал на собравшихся вокруг нас людей:

– Чего глаза таращите! Здесь вам не театра! Давайте, идите отсюдова!

Спустя несколько минут, ругаясь матом, патрульные вместе с чекистами кое-как поставили меня на ноги и повели. Я то шагал своими ногами, то бессильно обвисал на руках своих конвойных, которые сразу принимались кричать, что не нанимались меня тащить. Несмотря на то что меня пару раз неплохо приложили по голове, с каждым шагом я чувствовал себя все лучше. Муть, плавающая перед глазами, ушла, туман в голове рассеялся, но при этом я не забывал изображать готового потерять сознание человека. Патрульные, мокрые от пота и злые, как черти, похоже, сейчас только и делали, что ругали меня по-всякому. Про бдительность и говорить не приходилось. Будь только они одни, я бы уже был на свободе, но вот по сторонам и сзади шли три чекиста с револьверами наготове, а значит, шансы у меня были, как говорится, нулевые. Риск, конечно, дело благородное, но не до такой же степени.

Меня протащили через вокзал, потом мы свернули влево и вскоре оказались у длинного, когда-то окрашенного в серый цвет, а ныне щеголявшего потеками и облупившейся краской, здания. Над входом была прибита широкая доска с надписью «Комендатура». Патрульные, мокрые от пота, тяжело отдуваясь, втащили меня внутрь, затем посчитав, что свою миссию уже выполнили, они прислонили меня к стенке, упадет так упадет, после чего сразу затопали к бачку с водой и прикрепленной к нему на цепочке кружкой. Первый из них, быстрый молодой парень, схватил кружку, зачерпнув воды, и, запрокинув голову, с жадностью стал пить, дергая кадыком. Второй патрульный, пожилой мужик, стоя рядом в ожидании своей очереди, с явным нетерпением наблюдал за ним, облизывая сухие губы.

Из-под полуприкрытых глаз я пытался оценить обстановку. Две комнаты. Дверь в другую комнату была закрыта. В комнате стоит два стола, четыре стула и два на всю ширь распахнутых окна, и никаких следов решеток. За одним из двух столов сидел, по-видимому, комендант. Коренастый мужчина, волосы темные, обильно тронутые сединой. В глазах внимание и понимание политического момента. Лицо самое обычное – такими на плакатах потом будут рисовать передовиков производства или почетных колхозников.

– В чем дело, товарищи? – строго спросил он, вставая со стула.

– Матвеев. ЧК, – представился один из чекистов, который сразу подошел к столу.

– Сатирин Михаил. Комендант. В чем дело, товарищи?

– Нами пойман белогвардейский шпиен, о чем необходимо срочно сообщить. Телефон работает?

Чекист, то ли из-за беспечности, то ли на автомате, спрятал револьвер в кобуру, что было сразу мною отмечено.

– Не работает. Уже второй день связи нет, – сердито ответил комендант.

– Проклятье! – повернулся старший чекист к своим сотрудникам. – Санько! Давай за извозчиком. Одна нога здесь – другая там, а ты, Дундиков, бери контру на прицел.

Только за чекистом хлопнула дверь, а в шаге от меня встал другой сотрудник с револьвером в руке, как комендант, кивнув головой на меня, поинтересовался:

– Что это с ним? Сопротивлялся?

Сам того не ожидая, он на секунду отвлек внимание обоих чекистов. Если Матвеев только повернулся к нему, то Дундиков с ноткой хвастовства уже начал говорить:

– Да контра это отпетая. Вот и намяли сволочи бока. А не фиг… Хр-р-р!

Мгновение, и ребро моей ладони смяло ему гортань, а в следующую секунду, отталкиваясь от стены, почти в прыжке, ударом кулака ломаю переносицу Матвееву, чьи пальцы уже обхватили рукоять револьвера.

– А-а-а!!

Полный боли крик чекиста словно парализует обоих патрульных и коменданта, и в ту же секунду я выпрыгиваю в окно, а затем со всех сил бегу вдоль здания в сторону железнодорожных пакгаузов. Спустя пару минут мне вслед ударил винтовочный выстрел, но это явно было сделано для того, чтобы потом патрульным можно было сказать: мы пытались его задержать. Перед тем как завернуть за угол склада, я обернулся и увидел возле комендатуры двух патрульных, которые что-то объясняли коменданту, при этом так резво размахивали руками, словно собирались полететь. Я их понимал. На их глазах агент буржуазии голыми руками взял и убил как минимум одного человека, а командир требует, чтобы они его нашли и арестовали. Ага! Как же! Вдвоем и с одними винтовками на такого зверя! Это даже не смешно.

Только я завернул за пакгауз, как где-то за моей спиной раздался паровозный гудок, затем раздался металлический лязг – это паровоз, грохоча сцепками вагонов, медленно тронулся с места.

«Пока, Таня. Земля круглая, может, еще встретимся».

Если честно говорить, то я собой был не совсем доволен. Задание сумел выполнить только на две трети, так как не смог лично доставить девушку отцу. С другой стороны, ситуация с Таней разрешилась для меня самым наилучшим образом, потому что никаких отношений с семейством Ватрушевых мне иметь не хотелось.

Выбравшись из района вокзала, я неторопливо пошел по улице, бросая осторожные взгляды по сторонам. Когда глаз зацепил неторопливо едущего мне навстречу извозчика, я только хотел обрадоваться своему везению, как вспомнил, что у меня из карманов все, вплоть до носового платка, вытащил чекист Дундиков.

«Сколько там было? Где-то… около тысячи. Интересно, какие сейчас расценки на похороны?» – с долей злорадства подумал я о чекисте, провожая взглядом проезжающего мимо извозчика.

Добирался я до новой квартиры Воскобойникова не меньше часа. В ста метрах от дома, на перекрестке стояла афишная тумба. Остановившись около нее, я с заинтересованным видом стал читать очередной декрет советской власти, при этом незаметно просматривая подходы к дому. Буквально через пару-тройку минут из-за угла вынырнула фигура Ивана Николаевича. Мы с ним только обменялись взглядами, после чего я продолжил чтение, но при этом перешел на другое место, с которого было удобно наблюдать за той стороной, откуда пришел Воскобойников. У меня не было сомнений в профессионализме бывшего полицейского агента, но то, как чекисты быстро вышли на меня, не могло не произвести впечатления. Если бы я знал, что здесь сыграло свою роль слепое везение, которое привело их к временному успеху, но пока это оставалось для меня тайной. Отойдя от тумбы, я прошел по улице, постоял у газетного киоска на противоположной стороне и только потом пошел к дому.

Иван Николаевич открыл дверь и радостно сказал:

– Рад вас видеть, Вадим Андреевич. Проходите в гостиную. Я сейчас приду.

Только я расположился за столом, как появился хозяин с графинчиком и двумя стопочками. Затем он снова сходил в кухню и вернулся уже с тарелками, на которых лежала нарезанная колбаса и хлеб. Налил в стаканчики водки, после чего сел сам и, взяв в руки стопку, произнес тост:

– За вашу удачу, Вадим Андреевич!

Мы выпили.

– С Таней все хорошо? – спросил я его, хотя по его поведению уже можно было понять, что все прошло нормально.

– Какое там хорошо! – Воскобойников усмехнулся. – Ведь мы не сразу поняли, что произошло. Мы прошли вперед, к вагонам, и ждали вас с Лыскиным, когда тот появился один и передал ваши слова. Вот же сущий, прости господи, дурак! Барышня чуть ли не в истерику, но тут Поддубный положение спас. Он, как оказалось, с младенчества ее знает. Начал успокаивать, как родную дочку. Танюша, деточка, все будет хорошо, он обязательно вернется. К груди ее прижал, словно девчонку малую, по голове гладит. Затем толпа рванулась к вагонам. Шум, крики. Только мы устроили барышню в вагоне, как я сразу пошел узнать насчет вас, тем более что до отхода поезда еще полчаса оставалось. Что случилось и куда вас повели, проблемы для меня узнать не составило. Народ у нас стал ужас какой нервный, а оттого болтливый. Узнал, что вас отконвоировали в комендатуру. Подхожу, а у дверей двое патрульных стоят, и вид у обоих злой. Культурно спрашиваю: как пройти к пакгаузу № 34? Молодой так просто вызверился на меня, кричать стал, что он патрульный, а не дежурный по вокзалу. А пожилой мужик тем временем спрашивает: нет ли у меня табачка? Сам не курю, но табак у меня всегда в кармане имеется. Угостил его да узнал кое-что, после чего поспешил к вашей девушке. Рассказал. Вроде успокоилась. Просила передать, что будет ждать вас. Любит она вас, Вадим Андреевич. Ох как любит.

Закончив говорить, Воскобойников снова налил.

– Давайте, Вадим Андреевич, выпьем за любовь!

После того как мы выпили, я спросил его:

– Все хотел вас спросить: сами почему не уезжаете? Вы же теперь вроде как на заметке у чекистов, да и любви к нынешней власти что-то в вас не вижу.

– Да чтобы этим большевикам в аду гореть! Они одним махом разрушили все то, что собиралось десятилетиями! С уголовниками за ручку здороваются, картотеку уничтожили, агентов и следователей разогнали, так как мы, видите ли, были цепными псами самодержавия и угнетали народные массы. Это мне заявил бывший студент, а нынче командир боевой дружины, в тот день, когда я пришел на службу. Дал я ему в морду и ушел навсегда, хотя горько мне было и обидно. На следующий день узнаю, что прямо напротив полицейского управления порезали моего хорошего знакомого, Василия Бибикова. Три ножевых ранения. А как он мучился, бедняга, перед смертью. Еще через два дня какие-то сучьи потроха забили ногами прямо на улице следователя Никандрова Николая Христофоровича. Неподкупный и мужественный был человек. Его даже отпетые уголовники уважали, обращаясь к нему на «вы». Ни разу ни на кого голоса не повысил. За что, я вас спрашиваю?!

– Так вы поэтому остались? Хотите большевикам мстить?

– Мстить? Нет. Это не мое, – ответил Воскобойников. – Как я, сейчас на юге собрались десятки тысяч таких беглецов со всей России-матушки. Устраиваться на новом месте, никого не зная, искать работу… Зачем? В армию я тоже не пойду. Я себя, извините, не в дерьме нашел, так как свое дело знаю, а потому уважение от людей имел. Каждый, я так считаю, должен заниматься своим делом. Хвастаться не буду, но себе дело по плечу я завсегда найду, поэтому и остаюсь. Сегодня Ватрушеву помог с его дочкой, завтра еще кто-нибудь придет. Мне вот другое интересно. Вы как сейчас жить будете? Полагаю, в Ростов к барышне своей поедете. Да и отец ее, знатный миллионщик, в свое время на всю Россию славился, так что будете при нем как сыр в масле кататься, – при этих словах Воскобойников хитро прищурился и выжидающе стал смотреть на меня.

– Может, и поеду, но не сразу. Я никуда не тороплюсь.

– То-то вы к барышне с холодком отнеслись, – с тем же хитрым прищуром посмотрел он на меня. – Она не заметила, любовь, как туман, не дает толком рассмотреть человека, а у меня-то глаз наметанный. Вы уж извините, что я так прямо говорю. По-другому не могу, натура моя такая.

– Вы сказали, я услышал.

– Можно, я честно кое-что спрошу у вас?

– Если честно, – усмехнулся я, – то можно.

– Я тут с Лыскиным парой слов насчет вас перебросился. Рассказал он мне и про плен у красных, и про потерю памяти. Сказал, что вы здорово изменились. Да я и сам вижу, что человек вы смелый и решительный, и гонору дворянского у вас нет. Мне тот мужик из патруля сказал, что вы, кроме чекистов, никого из них не убили. Так это?

– Так, – лаконично ответил я.

– Судя по его словам, вы какими-то приемами владеете. Джиу-джитсу?

– Вроде того. Да не ходите вы, Иван Николаевич, вокруг да около. Говорите прямо, что от меня хотите?

– Я вам говорил, что зарезали моего хорошего знакомого, можно даже сказать, друга, Василия Бибикова. Так вот, мне стало известно, кто это сделал. Уголовная рожа, головорез по кличке Крест. Душегуб, каких еще поискать надо. Знаете, откуда кличка у него? В шестнадцать лет проститутку убил, а затем на ее теле ножом крест вырезал. Потом много чего за ним было, а четыре года назад его приговорили к вечной каторге, а он вон где выплыл. Как мне сказали, совсем страх потерял, собрал банду из чертей уголовных и черные дела творит.

– Вы что, Иван Николаевич, до сих пор с осведомителями работаете? – удивился я.

– Понемногу. Никогда не давил на людишек, не издевался, а кое-кто по своей охотке шли. Да и деньги, что им были положены, никогда не зажимал, все до копеечки им отдавал. Я к ним всегда по-хорошему подходил, так и они мне старались добром ответить. Вот мне тут недавно, по старой памяти, один такой человечек и рассказал, что банда Креста, моего крестника, собирается брать склад чекистов.

– Склад чекистов? – удивился я. – Они что там, запас патронов и портянок хранят?

– Тоже сначала так подумал, а потом разузнал, что за склад у них такой. Оказывается, все просто. Ведь большевики те же самые грабители. Ходят по квартирам богатых обывателей и забирают их имущество. Грабят людей, одним словом. Главное, как все просто делают. Выписали себе бумагу, шлепнули печать и грабь кого хочешь! А чекисты в особенности. Так вот есть у них несколько складов, где они хранят шубы, картины, столовые сервизы, как они говорят, реквизированные у буржуев. Кроме них, есть еще один, сильно секретный, куда сдают особо ценные вещи, такие, как драгоценности и золото. Вот на этот склад и нацелился Крест. Что по этому поводу думаете, Вадим Андреевич?

Я немного подумал, разложил его предложение в голове по полочкам, потом сказал:

– Чекисты обобрали меня до нитки. Мне нужно оружие, патроны и деньги.

– Значит, согласны. Вы не подумайте чего плохого…

– Не подумаю, вот только вы мне одно скажите: почему вы кого-нибудь из своих хороших приятелей не хотите взять на это дело?

Воскобойников замялся, несколько раз пригладил усы и только потом сказал:

– Не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом моем разбойном деле. С вами просто. Вы отсюда уедете, и вполне возможно, что наши дорожки больше никогда не пересекутся, а мне с моими коллегами, если все вернется на круги своя, еще дальше работать. Что так на меня смотрите? Да, я очень надеюсь, что наша разломанная большевиками жизнь когда-нибудь склеится, и мы станем жить, как раньше.

– С этим понятно. Так каков ваш план?

Спустя десять минут, после того как он все изложил, я покачал головой и сказал:

– Ничего со временем не меняется. Коррупция жила, живет и будет жить в веках.

– Вы что-то мудреное сейчас сказали, Вадим Андреевич.

– Не берите в голову, Иван Николаевич. Значит, у них свой человек в ЧК?

– Да по-другому никак не получается. Откуда им знать адрес, который не каждый чекист знает, так же, как и то, что его два чекиста с наганами охраняют.

– Серьезно. Без предателя им точно не обойтись. Хм. А лошадкой вы управлять можете?

– Доводилось, – усмехнулся Воскобойников. – Когда три года тому назад шайку Сеньки Петли выслеживали, так мне две недели извозчиком пришлось по городу помотаться. Да и по мелочи бывало…

В половину четвертого ночи около склада, совершенно не таясь, остановились две пролетки. Один из бандитов остался с лошадьми, а четверо, с револьверами и с саквояжами в руках, пошли к каменному дому. Не знаю, что там располагалось при царе, но судя по решеткам на окнах толщиной в палец и мощной двери, обитой железными полосами, там и до чекистов хранили нечто весьма ценное. Когда первый бандит поднялся на крыльцо, трое других головорезов, отставших от него на шаг, настороженно завертели головами в разные стороны. После того как главарь постучал в дверь условным стуком, бандиты снова настороженно замерли, но когда спустя несколько минут дверь приоткрылась и в тускло-желтом проеме показалась чья-то голова, они снова зашевелились. В следующую секунду дверь открылась, и бандиты, один за другим, исчезли на складе. Стоило двери закрыться, как оставшийся у лошадей налетчик настороженно завертел головой по сторонам, потом какое-то время смотрел на тускло светящиеся окна склада, закрытые массивной решеткой, после чего снова стал осматриваться по сторонам. Бандит явно нервничал, деля свое внимание на улицу и проходящий рядом переулок, где мы сейчас прятались. Рядом со мной чуть шевельнулся Воскобойников. Он не говорил лишних слов, не делал лишних движений. С таким приятно было работать.

«Интересно, он хоть считал, в скольких засадах сидел?»

Прошло не менее двадцати минут, когда вышел на крыльцо один из бандитов, который, удостоверившись, что их подельник на месте, сразу вернулся обратно.

– С Богом, – еле слышно прошептал Воскобойников, и я приступил к операции. Выскочив из-за угла в толстых носках, я бросил маленький камешек за спину бандита, а стоило ему повернуться на звук, как я уже мчался в его сторону. Когда тот, вытянув шею, вглядывался в темноту, пытаясь понять, что там стукнуло, я уже был за его спиной. В самый последний момент бандит, стоящий на стреме, что-то почувствовал, но было уже поздно, я свернул ему шею. В этот самый миг ко мне подбежал Воскобойников, который перехватил у меня тело и потащил его за пролетку. Несколькими быстрыми прыжками я покрыл расстояние от пролетки до входа и только успел встать сбоку от входной двери, как послышались тяжелые и быстрые шаги налетчиков. Вжавшись спиной в стену, пропустил первого бандита, который быстро шагал, неся в обеих руках саквояжи. Он автоматически сбежал по ступенькам, даже не сообразив, что бандита, оставленного на охране, на месте нет. С ним должен был разобраться бывший полицейский. Второй бандит, шедший с грузом, не успел выйти на улицу, как получил клинок в горло, после чего отброшенный рывком, полетел в сторону, а я с револьвером наготове ворвался в помещение, где успел застать кровавый финал бандитского налета. Прямо у меня на глазах бандиты застрелили предателя-чекиста, причем оба головореза были настолько уверены в себе, что отреагировали на мое появление совсем по-детски: на секунду замерли, удивленно глядя на меня. Они только начали вскидывать оружие, как я уже нажал на спусковой крючок. Только я стал осматриваться, как на склад вбежал Воскобойников.

– Как тут?!

– Как обычно, – ответил я, затем быстро подойдя к трупу чекиста, поднял с пола лежавший рядом с ним мешок и саквояж, после чего направился с ними к выходу. Это была, нетрудно догадаться, доля с налета предателя. Меня почти сразу догнал Иван Николаевич.

– Это он. Крест. Рожа каторжная. Душегуб. В аду теперь горит, – от волнения он говорил короткими, отрывистыми фразами.

Загрузили мы в пролетку саквояжи и мешок, после чего Воскобойников вскочил на облучок, тронул вожжи, и мы уехали с места налета. Бывший полицейский не соврал, он довольно ловко управлял лошадью, и уже спустя полчаса мы были на месте. Быстро перетащили груз, после чего я остался, а бывший полицейский агент отправился отгонять пролетку.

Вернувшись, он сел напротив меня, какое-то время задумчиво глядел в пространство, потом бросил быстрый взгляд на саквояжи и мешок, затем посмотрел на меня:

– Как у вас на душе, Вадим Андреевич?

Я пожал плечами:

– Спокойно у меня на душе.

– Значит, привыкшие вы к этому делу, а у меня сердце не на месте. Противоправное действие совершено. И кем? Блюстителем закона. В церковь сегодня схожу, помолюсь. Авось простится сей грех мой, ибо не ради корысти был совершен, а ради восстановления справедливости.

– Сходите, Иван Николаевич, сходите, а я спать пойду.

Проснулся от того, что где-то звонили колокола. Некоторое время лежал, думал, что делать дальше. Теперь, когда я окончательно убедился, что мистические картинки и слова были остаточными явлениями, сохранившимися в сознании прежнего хозяина тела, можно было начинать думать о своей новой жизни в этом теле.

В той жизни у меня не было выбора кем быть, но при этом я и сам не мучился с выбором профессии. Мне нравился приемный отец как человек, его четкие и доходчивые рассуждения о жизни, офицерской чести и службе Родине. Сейчас я мог бы сказать, что изначально был запрограммирован на решение определенных задач. Их четкое выполнение и составляло смысл той моей жизни, а вот теперь меня неожиданно поставили перед выбором. Куда идти и что делать? Это оказалось довольно сложной задачей, хотя бы потому, что в той жизни я был шестеренкой в большом государственном механизме, причем с узкой, довольно специфической специализацией. Нет, я мог стать строевым офицером, пойти преподавать иностранные языки или стать инструктором по рукопашному бою, вот только мне это изначально не нравилось. Впрочем, я знал, где будут рады мне и моим способностям.

«Да и с бароном у нас вроде все нормально сложилось, – подумал я. – Вот только это дело серьезное и требует предварительного обдумывания».

Встал, оделся и вышел в гостиную. Саквояжи и мешок так и стояли, нетронутые, в углу.

– Изволили проснуться, барин? – насмешливо спросил, выглядывая из кухни, бывший агент. – Умывайтесь, а я через полчаса обед подам.

– Вы что, совсем не спали, Иван Николаевич?

– Тройку часов прихватил. Вы не волнуйтесь, мне хватит. Привычка с прежней службы такая выработалась.

После обеда, а кулинар из бывшего полицейского очень даже недурной вышел, мы занялись разборкой вещей, что находились в саквояжах и в мешке. Такое большое количество драгоценных предметов мне еще не приходилось видеть. Было много женских украшений, кольца, перстни, а также мужских вещей – золотые портсигары, часы, запонки. К этому можно добавить порядка двух сотен золотых монет царской чеканки и полдюжины кинжалов, инкрустированных золотом, серебром и драгоценными камнями.

При этом где-то четверть всех этих предметов были красивыми, изящными и яркими, но не представляли особой ценности. Лаковые, с перламутровой отделкой шкатулки, серебряные пудреницы, черепаховые, инкрустированные золотом и серебром табакерки. Даже серебряную бонбоньерку в виде лебедя бандиты прихватили с собой. Но больше всего меня заинтересовало содержимое мешка, которое отобрал для себя чекист-предатель. Самой первой из мешка мы достали массивную шахматную доску, сделанную из драгоценных пород дерева, с набором великолепно изготовленных шахматных фигурок. Вырезанные из кости замечательным мастером, инкрустированные золотом и серебром, солдаты, рыцари, короли и боевые слоны были словно живые. Мы с Иваном Николаевичем долго любовались этими маленькими произведениями искусства, передавая их друг другу.

– Эх, жалость-то какая, – грустно вздохнул бывший полицейский агент, крутя в пальцах фигурку рыцаря. – Красота-то отменная, так бы и любовался каждый день, да вот только себе не оставишь. Улика, да еще какая важная.

При этих словах я скользнул по нему взглядом и внутренне усмехнулся: «Похоже, прямо сейчас в нем борется полицейский с обывателем. Интересно, сумеют они договориться между собой?»

Засунув руку в мешок, я достал и разложил на столе с дюжину тяжелых и объемистых мешочков. Один из них мы развязали. Старинные монеты. Медные, серебряные, золотые монеты.

– Интересно, зачем они этому придурку сдались? – поинтересовался у меня Воскобойников.

Пожав плечами, я достал из мешка один за другим три кинжала. Рукояти были покрыты искусной резьбой, лишь с небольшой долей серебра и золота, но зато ножны были просто усеяны драгоценными камнями. Еще одним странным предметом из мешка чекиста-предателя стала для нас библия, имевшая золотой оклад. Выложив ее на стол, я обвел взглядом выложенные вещи, после чего сказал:

– Теперь вы, Иван Николаевич, сможете открыть свою ювелирную лавку.

– Смейтесь, смейтесь, а я вот смотрю на все это богатство и, честно сказать, не знаю, что мне делать. По правде говоря, надо было бы вернуть все это владельцам, только где их сейчас найдешь. Разбежались люди в разные стороны да попрятались куда поглубже, а некоторые так и вовсе на кладбище лежат, – Воскобойников размашисто перекрестился, а потом показал пальцем на раскрытый футляр, где на бархате лежало бриллиантовое колье и серьги. – Вот чьи они, например?

– Да ничьи они теперь. И перестаньте терзать свою совесть. Считайте, что все это вы под забором нашли.

– Вы, как я погляжу, Вадим Андреевич, совестью не сильно тяготитесь, словно не впервой вам делать подобные дела. Извините, что так говорю, но уж больно вы спокойно ко всему этому относитесь. Я сегодня, когда за продуктами ходил, в церковь зашел. Помолился, думал, легче станет, ан нет, все одно неспокойно у меня на душе.

– Что сделано, то сделано. Вы лучше подумайте, у кого все это можно превратить в золото и валюту.

– В Финляндию или еще куда дальше собрались?

– Не знаю, так как для себя ничего еще не решил.

– Думал я уже об этом вопросе. Довелось мне знавать в свое время одного такого ловкача, владельца антикварной лавки. Жив ли он сейчас, даже не знаю. Времена вон какие тяжелые, судьбы человеческие на мелкие осколки бьют, а то и вовсе в пыль стирают. Эх, грехи наши тяжкие! Вот ежели посмотреть со стороны…

Я уже понял, что бывший полицейский агент, несмотря на свою опасную и циничную профессию, большой моралист и житейский философ, любящий поговорить о слабостях и превратностях человеческой жизни.

– Иван Николаевич, не отвлекайтесь, – прервал я его разглагольствования.

Бывший агент словно услышал мои мысли, усмехнулся:

– Есть у меня такая слабость: поговорить о смысле жизни. Все-все. Возвращаюсь к нашему делу. Так вот, этот Абрам Моисеевич большой хитрец и знаток таких вещей. Его в Москве хорошо знают и ценят любители старинных предметов. Откуда я его знаю? Так по своей работе. Он имел связь с кем-то из блат-каинов. Это, если не знаете, на воровском жаргоне – скупщик и торговец краденым. Я это точно знаю, так как от верных людей о нем слышал, вот только эти слова мне не под протокол были сказаны, да к тому же с большой опаской. Отсюда можно судить, что в уголовном мире Москвы за ним кто-то стоит. Причем важный и страшный.

Насколько мне известно, мои коллеги несколько раз пытались его на крючок посадить, да только каждый раз соскальзывал. Если он еще жив, то надо идти к нему. Как я на эти монеты посмотрел, так сразу про него вспомнил. Старик Абрам, как мне говорили, душу дьяволу заложит за старинные монеты.

– То есть вы считаете, что с ним можно иметь дело?

– Если верить людям, в сделках всегда честен. Как уговорились, все до последней монетки отдаст, но при этом цену сбивает безбожно.

– Что ж, поторгуемся. Вот только осилит он все это богатство?

– Думаю, что осилит, но мне больше другое интересно: жив ли он? Ему под семьдесят уже тогда было, когда меня с ним столкнуло. Только, Вадим Андреевич, идти придется вам. Меня антиквар прекрасно знает, так что, скорее всего, дело со мной вести не пожелает.

– Схожу. Давайте адрес. Для начала посмотрю на него, а там видно будет.

Воскобойников остался, как он пошутил, охранять наши богатства, а я вышел на улицу, по привычке незаметно огляделся и для начала решил просто прогуляться, посмотреть Москву 1918 года, несмотря на то, что нахожусь в розыске. Вот только Москва город большой, да и опытом чекистам со мной не равняться.

Несмотря на будний день, улицы были полны народа, причем даже простым взглядом можно было видеть, что люди словно разделились на две части. Одни осознали себя хозяевами жизни, другие, наоборот, чувствовали себя выкинутыми на ее обочину. Все это можно было прочитать на их лицах. Вот и сейчас на лицах большинства городских обывателей были видны тщательно скрываемые растерянность и страх. Считывание их чувств у меня шло в автоматическом режиме, так же как сканирование обстановки и оценка степени опасности. Несмотря на прогулочное настроение, я сейчас находился на вражеской территории и ни на секунду не забывал об этом. Все поддельные документы и чекистские мандаты, кроме справки из артели «Честный труд», что работал часовым мастером, я уничтожил перед самым отъездом в Ростов, поэтому оделся соответственно: пиджак, белая рубаха, черные брюки, заправленные в сапоги. Кольт был спрятан на спине, под пиджаком, в кармане которого лежала запасная обойма, а в правом голенище сапога – финка. Как говорили древние: кто предупрежден – вооружен.

Прошел мимо бакалейной лавки Баркасова, в которую выстроилась очередь из женщин и мальчишек. Судя по запаху, витавшему у входа в лавку и разносившемуся от бидончиков, которые выносили покупатели, очередь стояла за керосином. Много было на улице детворы. Бегали, играли. Постоял минуту, глядя, как группа подростков играет в пристенок. Монетки поочередно бросают об стену игроки, причем бросить надо так, чтобы монеты легли друг к другу как можно ближе. Тот, кто бросил монету ближе всех к лежащей на земле монете, забирает все деньги. Какое-то время наблюдал за парой монахинь, идущих впереди. Одна из них грузная женщина в возрасте, а вот вторая, даже несмотря на рясу, скрывающую фигуру, была стройной молодой женщиной. То ли она почувствовала мой взгляд, то ли заметила что-то для нее интересное, но она обернулась, и мне удалось увидеть ее лицо. Молодая симпатичная женщина до тридцати лет, с большими серыми глазами. Встретившись со мной взглядом, она тут же отвела глаза и прибавила шаг. В следующую секунду я уже отвлекся на группу молодых девушек в красных косынках, как их называл про себя, «пролетарках». Они шли группой, хохоча и щелкая семечки, громко обсуждая заседание какого-то пролеткульта. Взгляд пробежался по их молодым гибким фигурам, и я понял, что мне нужна женщина.

«Интересно, как сейчас обстоят дела с борделями?» – подумал я, делая в памяти пометку, чтобы узнать об этом у Воскобойникова.

Пробежался взглядом по вывескам магазинов и лавок, время от времени наталкиваясь на дикие объявления и распоряжения, которые были приклеены на дверях.

«О воспрещении частной торговли обувью. Вся обувь, взятая на учет у лиц, торгующих ею, согласно обязательному постановлению коллегии Продовольственного отдела от 12 сего августа передается в распоряжение Продовольственного отдела М.С.Р и Кр. Д. для снабжения ею трудящихся города Москвы. С момента опубликования сего постановления воспрещается частным лицам и предприятиям торговать где бы то ни было какой бы то ни было обувью. Районные советы Р.Д. своей властью могут открывать магазины, кооперативы и другие организации и производить торговлю обувью исключительно с ведома Продовольственного отдела М.С.Р и Кр. Д. Виновные в нарушении сего постановления будут караться по всей строгости революционных законов. Президиум М.С.Р. и Кр. Д.».

«Интересно. Объявление о грабеже. Просто и нагло».

Рядом висело объявление, как и кому будет раздаваться награбленное большевиками:

«ГАЛОШИ. Продовольственный отдел Московского совета рабочих и красноармейских депутатов доводит до сведения населения города Москвы, что с 15/2 сентября с.г., вследствие ограниченного количества галош, отсрочки по просроченным галошным карточкам (серии 1-62 включительно) даваться не будут. При покупке галош необходимо предоставлять кроме паспортов хлебные и галошные карточки».

Афишные тумбы, стены домов, заборы – все были обклеены пролетарскими декретами, распоряжениями и плакатами. Взгляд скользил по людям, объявлениям, приказам и вывескам. Неожиданно наткнувшись глазами на очередную вывеску «Трактир», я даже сбавил шаг, размышляя, не зайти ли в сие заведение.

«Ни разу не был. Чисто для интереса, да и пахнет вроде вкусно».

Тут до меня неожиданно донеслось название города Царицын, из которого я уехал чуть больше недели тому назад. Оглянувшись, я заметил недалеко от входа группу мужчин – обывателей, которые что-то громко обсуждали. Невольно прислушавшись, остановился.

– Говорят, – тут голос рассказчика понизился, – красных там целая армия полегла, а пленных добровольцы без счета взяли.

Я стоял, делая вид, что никак не решусь: зайти или нет?

– Так и я читал, – вступил в разговор сухонький старичок в светлом пиджаке и соломенной желтой шляпе, – что большевики получили там полное поражение, а Добровольческая армия захватила много пушек и пулеметов.

– Так получается, что железная дорога Царицын – Москва перерезана, – сделал вывод еще один пожилой мужчина с пивным брюшком, державший в руке носовой платок, которым он ежеминутно вытирал потное лицо. – Так, господа?

– Выходит так, Мефодий Константинович. И что?

– А то, милостивые мои судари! Это означает, что Добровольческая армия перекрыла поставки хлеба с юга, так что теперь надежда только на Поволжье! Придется вам, судари мои, затянуть свои пояса. Вот так-то!

Я пошел дальше, размышляя о том, что мой совет барону неожиданно стал реальностью, но, скорее всего, господа генералы на этой Земле оказались более умными и дальновидными, чем в моем старом мире. Еще подумал, что этот Мефодий Константинович прав, здесь скоро с продовольствием будет совсем плохо.

«За неделю надо будет распродаться, а заодно подумать, куда ехать, – подумал я, провожая взглядом два грузовика с вооруженными людьми.

По улице шуршали шинами автомобили, стучали по брусчатке копытами кони, звенел электрическим звонком трамвай. Снова взгляд остановился на стройной женской фигуре, остановившейся у магазина, и тут я вдруг неожиданно вспомнил о двух сестрах.

«Интересно, как там живет Катя? – невольно подумал я, когда в памяти возник образ красивой женщины. – Хм. Может, молодой красивой женщине требуется крепкое мужское плечо, чтобы поддержать ее в трудностях и невзгодах?»

Дальше я уже шел по улице, выискивая глазами извозчика. Адрес, где остановились сестры, мне был известен.

Генерал Марков спрыгнул с коня, кинул поводья солдату, повернулся и пошел к входу в гостиницу, который охраняли два солдата с винтовками с примкнутыми штыками. По дороге бросил быстрый взгляд по сторонам. Возле собора, который высился в ста метрах, стояло несколько старушек, которые что-то оживленно обсуждали. Заметив краем глаза весьма и весьма симпатичную женщину, переходившую площадь, он уловил кокетливый взгляд, брошенный на бравого генерала, и довольно усмехнулся в усы.

Шли только четвертые сутки после захвата города, а жизнь в городе уже вернулось в обычное русло, хотя совсем недавно улицы были залиты кровью и полны трупов, так как части красных сражались с отчаянием смертников. Добровольцы и казаки при штурме понесли большие потери, поэтому пленных не брали. Похоронные команды все эти дни работали не покладая рук, закапывая тела красных в братских могилах. Сергей Леонидович тряхнул головой, словно отбрасывая в сторону ненужные сейчас воспоминания.

«Мертвое – мертвым, а живое – живым», – подумал он, бросив при этом взгляд на идущего рядом с ним адъютанта, штабс-капитана Понарина, который сообщил ему сегодня утром чисто гражданскую новость: через два дня в Летнем саду будет играть духовой оркестр.

Генерал Марков, проходя мимо вытянувшихся часовых, вернулся к своим прежним мыслям, к тому, о чем он думал всю дорогу. О том, что сейчас перед Белым движением стояла главная задача: сформировать костяк Добровольческой армии и как можно быстрее наращивать человеческий ресурс. Даже несмотря на то, что его Офицерский и Первый Кубанский стрелковые полки при штурме понесли ощутимые потери, у него сейчас наиболее полная дивизия в Добровольческой армии. Так как именно у него есть инженерная рота саперов и две батареи легкой артиллерии. Хотя артиллерией сейчас также располагали полки Боровского, Дроздовского, Покровского и Эрдели, но ни у кого из них не было роты саперов и такого количества пушек, но даже не это было основанием его хорошего настроения. Больше всего генерала сейчас радовал подъем боевого духа своих солдат и офицеров.

Войдя в фойе, он увидел полтора десятка адъютантов и офицеров по особым поручениям, чью принадлежность к тем или иным частям определить было нетрудно.

Все офицеры и солдаты Добровольческой армии еще в мае оделись в форму в зависимости от принадлежности к дивизиям. У дроздовцев были малиново-белые фуражки и такие же малиновые погоны с черно-белым кантом. У алексеевцев преобладали бело-синие цвета. У всех на погонах начальная буква фамилии командира, а на левом рукаве – шевроны из цветов русского флага, углом вниз. Сам Марков редко носил положенную по уставу фуражку с белой тульей и черным околышем, предпочитая ей белоснежную папаху.

Генерал вошел в зал, где должно было состояться совещание. Сейчас за столом, где уже сидела часть генералов, переговариваясь, рассаживались атаман Краснов, генерал Богаевский и полковник Дроздовский. Последним вошел начальник штаба генерал Алексеев. Не успел Сергей Леонидович поздороваться с участниками совещания, как часы генерала Деникина сообщили изящной мелодией Шуберта о полдне, и совещание началось.

– Господа! Перед тем как начать совещание, я хочу вам представить нового начальника контрразведки нашей армии, полковника Михаила Генриховича фон Клюге! Кто-то его знал раньше, а остальные могут удовлетворить свое любопытство после совещания. Теперь, господа, у меня для вас есть хорошая новость. Только что получено сообщение, что все готово для захвата власти в Астрахани. Офицерский отряд под командованием полковника Маркевича…

Через неделю следующим городом, где пала власть большевиков, стала Астрахань. Казачьи полки еще были в пятидесяти верстах от окраин, когда в городе началось восстание группы офицеров, которое было подхвачено в Красном Яре, Чагане, Карантинном и других населенных пунктах. Дело в том, что местное крестьянство после декрета красных от 27 мая 1918 года, которым была установлена продовольственная диктатура, а проще сказать, элементарный грабеж хлеба у крестьян, просто не могло не выступить. Когда в Астрахани узнали, что Царицын захвачен, а сюда идут казачьи полки, город и область вспыхнули пламенем восстания. Началось восстание среди насильно согнанной Советами крестьянской молодежи для формирования красноармейских отрядов, их поддержал офицерский отряд во главе с полковником Маркевичем, вышедший из подполья. К подходу казаков был захвачен кремль, где заседал ревком, телефонная станция, телеграф, а из тюрем были выпущены политзаключенные, которые с ходу влились в отряды восставших. Спустя еще день стало известно, что от большевиков был очищен Баку, что означало: средняя часть России, захваченная большевиками, была отрезана от хлеба и нефти.

Глава 9

Расстался я тогда с сестрами довольно сухо, при этом моей вины особо не было. У них, как я заметил, и так не было хорошего настроения, а когда узнали, что лишились отчего дома, обе ушли в себя, в свои переживания. К тому же мне не было известно, что обеих привело в Москву, из которой они около года тому назад уехали, но причина приезда была явно не радостная. Теперь, я исходил из того, что какое-то время прошло и все могло измениться.

Расплатившись с извозчиком, я посмотрел на небольшой особняк, в котором жил их дядя, приютивший сестер. Прямо сейчас у меня появились сомнения, стоит ли идти возобновлять свое знакомство, и дело было не в стеснении, а в понимании того, что, скорее всего, я только зря потрачу свое время. К тому же я только сейчас сообразил, что не в курсе правил поведения и ухаживаний в высшем свете. Все это время я находился в мужском обществе, и все мои странности списывались на частичную потерю памяти, находя понимание и сочувствие, а мое общение с женщинами, так уж получилось, было полностью их инициативой. Обдумав все это, решил, что в общении с ней я буду очень странно выглядеть, а объяснять молодой женщине это потерей памяти как-то совсем неправильно.

«Первым делом она подумает, что у меня с головой не в порядке, и попросит выйти вон».

Представив себе подобную картину, я коротко рассмеялся и решил, что мне лучше сейчас идти к антиквару, а романтические приключения оставить на потом. Я неторопливо пошел по улице, снова ища глазами извозчика. Вдруг раздался стук копыт за спиной. Оборачиваюсь – вот он родимый! Замахал рукой и пошел ему навстречу. Несколько минут ушло на определение стоимости оплаты, затем дал адрес и сел в пролетку. Извозчик не успел дернуть вожжи, как я остановил его:

– Погоди, приятель. Я на минутку.

Из дома вышла и сейчас смотрела на меня Екатерина Михайловна. Выпрыгнув из пролетки, подошел к молодой женщине.

– Доброго вам дня, Екатерина Михайловна.

– Здравствуйте, Василий. Вы стояли минут пять на противоположной стороне улицы, глядя на наш дом. Вы хотели меня видеть?

– Врать не буду. Хотел. Погода хорошая, так почему бы красивой молодой женщине и симпатичному молодому мужчине немного не прогуляться на свежем воздухе. Или пойти куда-нибудь, на ваше усмотрение.

– Да вы кавалер хоть куда, – молодая женщина как-то невесело усмехнулась. – Вот только, право, все это зря. Я замужем, если вы изволили это заметить, поэтому, что бы вы себе там ни придумали на мой счет, забудьте!

– Уже забыл, – улыбнулся в свою очередь я. – Вас куда-нибудь подвезти, Екатерина Михайловна? Или мне уже пора с вами прощаться?

Молодая женщина какое-то время молчала, что-то прикидывая в уме, а потом сказала:

– Хорошо. Мне надо подъехать в одно место. Там я выйду.

– Едемте, – я подвел ее к пролетке, помог сесть, потом уселся сам.

Катя назвала нужный ей адрес, и мы поехали.

– Как ваше дело? Все удачно сложилось? – спросила она.

– Лучше не бывает. Я даже не ожидал. Наверно, встреча с вами и вашей сестрой принесла мне удачу, – увидев, как она нахмурилась, я объяснил: – Это была лишь грубая шутка, сударыня. Мы, часовщики, мастера не только по часам, но и по шуткам. Правда, у нас они не всегда получаются, но мы стараемся. А как ваши дела?

– Не особенно… но мы стараемся, – она искусственно улыбнулась краешками губ, но в глазах стояла печаль.

– У вас все будет хорошо. Время… – попытался я ее успокоить, но неожиданно вызвал ответную реакцию.

– Что вы можете знать о большом человеческом горе?! Занимаетесь своими часами, вот ими и занимайтесь! Не смейте лезть ко мне со своими успокоениями!

– Все, молчу и больше вас не потревожу, Екатерина Михайловна.

Следующие десять минут мы ехали в полном молчании. Пролетка остановилась. Я быстро вылез, потом подал руку и помог Долматовой выйти.

– Всего вам хорошего, Екатерина Михайловна.

– Извините меня. Я сорвалась… Не должна была вам этого говорить. До свидания.

Коротко кивнул головой, что означало: я принял ее извинения, после чего запрыгнул в пролетку. Обиды не было, нечто подобное я и подозревал, когда реально обдумывал будущую встречу с молодой женщиной, правда, в несколько иной интерпретации. У Кати были серьезные проблемы, как я подозревал, они касались ее мужа, а скорее всего, отца и мать, так как она приехала сюда с младшей сестрой.

– Поехали!

Я не оборачивался, а если бы все же повернулся, то успел бы заметить, как Катя зашла в ломбард.

Квартира старого еврея располагалась над его лавкой. Район, где жил старик, был не в центре, но и не окраине города. Судя по домам, по их ухоженности, здесь жили не слишком богатые, но при этом их можно было назвать «зажиточными людьми». Увидев вывеску «Трактир» напротив антикварной лавки старого еврея, я решил за ней понаблюдать, а заодно пообедать. Сел у окна и заказал подбежавшему половому селянку по-домашнему, пирожки с мясом и квас.

«Хотя кто его знает, кто сейчас здесь живет. Может, и в лавке сменился хозяин. Время нынче такое… сумасшедшее», – подумал я, наблюдая за улицей и лавкой антиквара через окно трактира, неторопливо хлебая селянку. Спустя какое-то время мое внимание привлек паренек лет пятнадцати, в чистой рубашке, серых брюках и ботинках. Можно было подумать, что мальчишка стоит и ждет своих приятелей, вот только кепка-восьмиклинка, папироса в руке и настороженный, словно шарящий по сторонам взгляд говорили о том, что это шпаненок мелкой уголовной масти. Следом пришла мысль, что это карманник на промысле, но вскоре стало очевидным, что того не интересовали карманы идущих по улице людей, так как его взгляд постоянно возвращался к двери лавки. За полчаса, что я обедал, приходил только один мужчина в поношенном вицмундире со свертком под мышкой, но уже спустя десять минут вышел с кислой физиономией и тем же свертком.

«Неужели кто-то собрался грабить лавку?» – только подумал я, как на улице появился лениво шагающий долговязый мужчина, одетый в красноармейскую гимнастерку и галифе не первого срока носки. В руке он держал пакет, завязанный бечевой. На него я обратил внимание только потому, что, как только паренек его заметил, то сразу отлип от стены и подобрался, словно солдат при виде командира. Мужчина среднего роста, плечистый, волосы темные, обильно тронутые сединой. Ничего особенного, только нос сломан. Перебросившись несколькими фразами с мальчишкой, он оглянулся по сторонам и, сдвинув кепку на лоб, несколько раз потер рукой шею.

«Сигнал подал. Грохнут нашего старичка. Ей-ей, грохнут. А кому мы тогда вещички спихнем?»

С десяток секунд ушло на обыгрывание ситуации, при ее удачной реализации у меня появлялось два плюса. Спасение старичка и его благодарность. Я подозвал полового, расплатился и вышел на улицу. Бандит только начал движение к лавке, как стоявшая до этого пролетка с пассажиром отошла от тротуара и медленно поехала в том же направлении.

«Мальчишка наблюдает, двое налетчиков заходят, грабят, потом выскакивают и прыгают в пролетку. Классика жанра…» – с этими мыслями я быстрым шагом, почти бегом, направился к лавке. Главарь вошел первым, следом за ним заходит выскочивший из пролетки второй бандит, который по их плану должен был на замок закрыть дверь, но тут к пролетке подбегаю я и громко кричу:

– Извозчик! Быстро!

Как я и рассчитывал, на подбегающего мужчину бандиты среагировали как на опасность. Бандит, сидевший на облучке, рябой парень, быстро засунул руку под пиджак, а налетчик, собиравшийся закрыть дверь, резко тряхнул правой рукой, и из-под широкого рукава рубашки выскользнула короткая дубинка. Для обычного глаза такое движение прошло бы незаметно, но не для моего профессионального взгляда. С другой стороны, мой крик в какой-то мере успокоил налетчиков и дал мне добраться до двери, пока ее не закрыли. Бандит, изображавший извозчика, начал было говорить, что ждет клиента, но тут же замолчал, когда я с силой рванул ручку двери. Не ожидавший этого рывка налетчик, закрывавший дверь с той стороны, пошатнулся, но уже в следующую секунду взвыл и упал на спину, получив сильный удар кольтом по носу. Быстро шагнув через порог, я сразу взял на прицел главаря, который, стоя у прилавка, только начал разворачивать свой сверток. Он сразу замер под дулом кольта, а я тем временем защелкнул замок входной двери. Сквозь стеклянную дверь было видно, что рябой так и сидит на облучке, в полной растерянности. Я помахал ему рукой через стекло, а он, окончательно сбитый с толку, в ответ только вытаращил на меня полные растерянности и удивления глаза. Только теперь я бросил взгляд на стоящего за прилавком хозяина лавки. Старик Абрам, описанный Воскобойниковым, был стопроцентным евреем, но при этом выглядел очень даже неплохо для своих лет. Лысина, окруженная венчиком кучерявых волос, прикрытая ермолкой, крючковатый нос, на котором сидели очки, оценивающий взгляд прожженного торговца, и что самое странное, в его глазах не было страха.

– Руки убрал от пакета, – спокойно сказал я главарю, стоявшему у стойки. – А теперь пошли вон отсюда!

Растерянность у бандита уже прошла, но при этом он без малейшего промедления сделал то, что ему было приказано. Звериное чутье опытного уголовника подсказало ему, что перед ним стоит хищник сильнее его. Когда за витриной простучали лошадиные копыта, я огляделся и сказал:

– Какие красивые вещи у вас в лавке, Абрам Моисеевич! Прямо глаз радуют.

Вот чего я не ожидал, так это хлопанья в ладоши и ехидного до предела голоса хозяина лавки:

– Браво! Отлично поставленный спектакль! Браво!

Подобный вариант я никак не мог просчитать заранее и поэтому растерянно уставился на старика. Тот, похоже, оказался неплохим психологом и уже удивленно уставился на меня:

– Так… вы… не с ними? Как-то даже странно…

– Вы поставили меня вровень с этими базарными сявками? Столько лет на свете прожили, Абрам Моисеевич, а разбираться в людях так и не научились. Ай-яй-яй!

– Извините великодушно старика. Черт попутал, – он прищурил глаза, с минуту пристально вглядывался в меня, потом сказал: – Не полицейский и в жандармах не служили. Значит, бывший офицер. Войну прошли. Лицо равнодушное, а глаза холодные. Вот только непонятно, где служили. Уж больно вы прытки и сноровисты.

– Какая разница. Поговорить надо.

– Можно и поговорить, – усмехнулся старый еврей. – Только для начала мне хотелось бы знать, кто направил вас ко мне?

– Извините, но не могу сказать. Слово дал.

– Почему-то я так и подумал. Так какое дело привело вас ко мне?

Я вытащил из кармана с десяток монет, которые взял из коллекции, и разложил их на прилавке. Стоило хозяину лавки их увидеть, как его глаза сразу загорелись. Нащупав и достав из-под прилавка лупу, хозяин лавки, больше не обращая на меня внимания, стал изучать древние монеты. Прошло минут пять, когда я уже хотел напомнить о себе, как вдруг прозвучал дверной колокольчик, и мы с антикваром мгновенно подняли головы, чтобы увидеть на пороге открывшейся двери молодую женщину. Это была… Катя. Увидев меня, она на секунду замерла в растерянности, но затем прошла вперед и остановилась в шаге от меня. Не успел старик Абрам открыть рот, как я сказал:

– А еще говорят, что Москва большой город.

– Вот уж никак не ожидала вас когда-нибудь снова увидеть, – оправившись от растерянности, несколько резко ответила мне Катя.

– В свое оправдание могу сказать, что слово свое держу и вас не преследую. Скорее уж вы меня.

Молодая женщина отвечать мне не стала, а перевела взгляд на антиквара:

– Здравствуйте. Мне посоветовали обратиться к вам.

– Здравствуйте, сударыня. Могу я узнать, кто вам дал подобный совет?

– Хозяин ломбарда на Никитинской улице. Семен Кувардин.

– Ах, Сема! Как же, знаю-знаю. Так чем я могу вам помочь, сударыня? – поинтересовался Абрам Моисеевич.

– Вы не могли бы оценить… – тут она достала из сумочки футляр, обшитый черным бархатом, и положила его на прилавок, – вот это.

– Одну минуточку, милостивая сударыня, и я вами займусь, – хозяин лавки повернулся ко мне. – Мне интересно ваше предложение, молодой человек, поэтому прошу вас, посидите какое-то время вон в том кресле.

Медленно, по одной, я собрал с прилавка монеты, ссыпал их в карман и пошел в глубину магазина, к креслу, стоявшему среди остальной антикварной мебели. Разглядывая старинные вещицы, время от времени я бросал взгляды на точеную фигурку женщины.

В чем заключается ее горе, мне было неизвестно, но то, что она отчаянно нуждается в деньгах, было очевидно. Я мог себе в этом признаться: она мне нравилась и как женщина, и как сильный духом человек.

– Этого мало! – неожиданно донесся до меня ее вскрик. – Это только половина суммы настоящей стоимости!

– Вам никто больше не даст, сударыня! Время не то! – вслед за ней повысил голос старый еврей.

Ответом стало громкое всхлипывание. Катя поднесла платок к глазам. Я поднялся с кресла, подошел к прилавку. Старик переминался с ноги на ногу за своим прилавком, приговаривая:

– Не надо, голубушка. Не надо плакать.

Слегка обняв молодую женщину за плечи, я осторожно притянул ее к себе, и она словно ожидала этого, прильнула к моей груди, не отрывая рук от своего заплаканного лица.

– Не надо, хорошая моя, плакать. Все будет хорошо. Обещаю. Все будет хорошо, – тихо приговаривал я, одновременно гладя ее по спине рукой.

Спустя несколько минут, когда она перестала вздрагивать, а всхлипы почти прекратились, я отстранил Катю от себя, потом достал из кармана сухой носовой платок.

– Успокоились? Вот и хорошо. Возьмите сухой носовой платок, он совершенно чистый, и приведите себя в порядок, а я пока улажу свои дела. И знаете что, вы пока посидите в том кресле. Уверяю вас, оно очень удобное.

Молодая женщина растерянно посмотрела на меня, но не стала проявлять свой характер, взяла платок, отошла и села в кресло. Как только она устроилась, я тихо сказал:

– Абрам Моисеевич, у меня есть немного таких вещей, как этот гарнитур.

При этом я ткнул пальцем в открытый футляр, так и оставшийся лежать на прилавке.

– А монеты… Это все, что вы мне можете предложить?

– Не волнуйтесь. Там большая коллекция. Даже навскидку – там не менее трехсот монет.

– Это коллекция Барницкого?

– Понятия не имею. Знаю только одно: у тех господ, у которых я взял эти монеты, нет ни вкуса, ни чести, ни совести, и уж тем более нет каталога со стоимостью коллекции и фамилией владельца.

– Даже так? – несколько удивленно посмотрел на меня хозяин лавки. – Приносите. Думаю, мы договоримся.

– Договоримся. Хм. Это довольно расплывчато, не правда ли? Мне надо знать прямо сейчас: вы дадите честную цену, или мне не теряя времени, поискать других покупателей?

– Я вам дам лучшую цену в этом городе. Никто не даст больше меня. Даю вам свое честное слово. Вас это устраивает?

– Мне сказали, что на ваше слово можно положиться. Приду часам к десяти, – сказал я, затем подойдя к сидевшей Кате, подал ей забытый футляр с драгоценностями, затем руку. – Идемте, Екатерина Михайловна.

Попрощавшись с хозяином лавки, мы вышли на улицу.

– Мне очень стыдно перед вами, – сказал молодая женщина, не успев сделать и десяти шагов. – Простите меня, пожалуйста. Последние дни я словно сама не своя.

– Ничего, с кем не бывает. Сколько вам нужно денег?

Катя резко покраснела, какое-то время молчала, нервно перебирая пальцами ручки сумочки, потом тихо ответила:

– Семьдесят пять тысяч рублей. Двадцать пять тысяч я набрала.

– Приличная сумма. Когда нужны?

– Завтра. На крайний случай – послезавтра. Причем с самого утра, и никак не позже.

– Пятьдесят тысяч я вам железно обещаю, насчет остальной суммы… Тут как получится.

– Вы же не часовщик?

– Нет. Разрешите представиться. Василий Иванович Чапаевский, – сымпровизировал я, не желая открывать свою настоящую фамилию.

– Могла бы догадаться, но я все это время была слишком занята своим горем. Екатерина Михайловна Долматова.

– Екатерина Михайловна, теперь давайте сделаем так. Я отвезу вас домой, а завтра мы с вами встретимся. Вот только когда? – я задумался, глядя на посветлевшее лицо молодой женщины, которая избавилась от груза забот, перевалив их на мужские плечи. – Хм. Не знаю, поэтому сделаем так: ждите меня дома.

На следующее утро я приехал с Воскобойниковым к лавке старого антиквара. Про встречу с Катей я ему рассказывать не стал, так как его это не касалось. Приехали за час до назначенного времени. Сели в трактире, сделали заказ и стали наблюдать за улицей и лавкой антиквара. Мы видели, как приехал старик, рассчитался и отпустил извозчика. Открыл магазин, вошел.

– Интересно, куда это наш старый еврей прямо с утра ездил?

Вопрос был чисто риторический, поэтому я пропустил его мимо ушей. Еще спустя полчаса, в назначенное время, я вошел в лавку с двумя раздувшимися саквояжами в руках. Иван Николаевич остался на улице страховать меня. Закрыв дверь, поздоровался с хозяином лавки и сразу спросил:

– Дверь на замок?

– Обязательно, – последовал ответ. – И табличку повесьте, чтобы не беспокоили. Дело у нас серьезное, а значит, не терпит никакой спешки.

За прилавком у него было помещение наподобие склада, как мне объяснил хозяин, и кабинет, где он вел бухгалтерию и лежали документы. Абрам Моисеевич привел меня в свой кабинет, сел за письменный стол, отодвинув в сторону папки с бумагами, после чего я стал выкладывать перед ним то, что мы отобрали с Воскобойниковым. Одни предметы антиквар осматривал так, на глазок, для других использовал лупу, искал клейма и пробы. Особенно внимательно он отнесся к монетам, но, к моему удивлению, не стал высыпать их все, а только достал из каждого мешочка по десятку монет и какое-то время внимательно их исследовал, потом поднял голову и спросил:

– Монеты здесь все?

– Все, что у меня были.

Какое-то время хозяин кабинета думал, шевеля губами и глядя куда-то в пространство, потом словно очнулся, посмотрел на меня и медленно, словно взвешивая каждое свое слово, сказал:

– Я дам четыреста… шестьдесят тысяч… за все.

– Мало. Меня предупредили, что вы имеете привычку в самом начале торгов сбивать цену на двадцать – двадцать пять процентов. К тому же хотелось бы спросить: у вас, у евреев, совсем не осталось чувства благодарности? Что ни говори, а я вам вчера помог.

Антиквар сначала закатил глаза, потом почмокал, пожевал губами и только затем произнес:

– Ладно. Пятьсот двадцать тысяч. Но это окончательная цена, больше не подвинусь ни на одну копейку.

– Хорошо. Нужны золотые царские десятки, американские доллары или английские фунты и триста тысяч рублей.

– М-м-м. Рубли у меня есть прямо сейчас. С остальным будем сейчас разбираться. Садитесь, молодой человек, в ногах правды нет.

Спустя час я вышел из лавки уже с одним саквояжем и с одним неожиданным и интересным предложением от антиквара. Стоило мне завернуть за угол, как меня догнал Воскобойников. Узнав цену, укоризненно покачал головой, но при этом вид у него был довольный. Взяв извозчика, мы отвезли деньги к Воскобойникову домой, где я отдал ему двести тысяч рублей и остальную его долю в валюте. Взяв деньги для Кати, я поймал любопытный взгляд бывшего агента.

– Когда ждать?

– Не знаю, но приду, скорее всего, скоро.

Не успел извозчик натянуть вожжи, останавливая лошадь, как двери особняка распахнулись, и из дома выбежала Катя. Я только успел сказать извозчику: «Подожди», – как молодая женщина подбежала ко мне. На ее красивом лице отразились сразу волнение и надежда.

– Здравствуйте, Екатерина Михайловна. Не волнуйтесь, я принес нужную вам сумму. Держите.

– Василий Иванович, – молодая женщина приняла завернутую в газету пачку денег и прямо засветилась от счастья. – Не знаю даже, как вас благодарить! Вы просто спасли меня! Вы не просто…

– Поблагодарили и хватит. К тому же вам надо спешить, если я не ошибаюсь.

– Погодите! Василий Иванович, вы благородный человек и поэтому должны знать, на что пойдут эти деньги. Они нужны мне для освобождения моего мужа и отца из тюрьмы, – Катя замерла, ожидая моей реакции на ее слова.

Мне нескольких секунд хватило, чтобы оценить и проанализировать ее откровение. Первое, что мне пришло в голову, так это то, что ее разводят какие-то мошенники. Второй вариант был самый грустный: чекисты устроили ловушку. Третий, жизненный: большевистский начальник при тюрьме построил на этом свой бизнес.

– Вы уверены, что люди, к которым вы обратились, вам помогут? Извините, Екатерина Михайловна, что высказываю свое недоверие, но время сейчас нехорошее. Сейчас столько дерьма всплыло… Извините меня за выражение, но по-другому не скажешь. Может, я лезу не в свое дело, но все равно хочу спросить: зачем вы сами занялись этим делом? Неужели не нашлось у вашего мужа здесь друзей, которые могли бы взять это на себя?

– Спасибо за беспокойство, Василий Иванович. Оно говорит, что вы не только великодушный, но и чуткий человек. Так вот, я не сама договаривалась с тюремным начальством. Я его даже в глаза не видела, потому что с ним говорил мой дальний родственник. Саша Мишинский. До последнего времени он был адвокатом, а теперь стал не нужен. Вы же знаете, что у большевиков все просто делается. Назвали классовым врагом, и пошел прочь! Каким-то образом Саша сошелся с тюремным начальством и стал оказывать помощь людям в освобождении их родственников. Большевик, с которым он работает, как он говорит, падок на деньги и прочие жизненные удовольствия.

– А вы прямо так и поверили вашему Мишинскому?

– Нет! Сразу не поверила, а только тогда, он свел меня с человеком, который мне хорошо знаком и в честности которого не сомневаюсь. Ему в свое время Саша помог выбраться из тюрьмы.

«Третий вариант. Дай бог!»

– В таком случае рад за вас, Екатерина Михайловна. Я пойду.

– Мы не можем так расстаться. Никогда себе не прощу, если мы с вами так расстанемся, поэтому обязательно хочу вас познакомить со своими близкими! Отказа не приму! Вы сколько еще в Москве собираетесь пробыть?

– Несколько дней, может неделю. Надо билеты еще достать.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Катя. – Мы тоже не собираемся здесь задерживаться. У тетушки есть старый знакомый – старший агент пароходства «Самолет». Может, вы тоже с нами? На пароходе.

– Интересное предложение. Надо подумать.

– Тогда я жду вас завтра вечером. Точное время, к сожалению, не могу сказать… Приходите, скажем… к семи-восьми часам.

Мысль об отъезде пароходом заинтересовала меня больше, чем встреча с ее родными. Да и ехать в скученной толпе, окутанной смесью нестираных портянок, ядреного пота и вонючей махорки, у меня не было ни малейшего желания.

– Все же будьте крайне осторожны, Екатерина Михайловна, а теперь разрешите мне откланяться.

От этого разговора у меня остался нехороший осадок. Слишком все легко и просто получалось у Кати. Чувство опасности, выйдя из обычного режима, встрепенулось и подняло голову. В той жизни, находясь на задании, я превращался в хладнокровного, предельно осторожного и расчетливого человека, который никому не верил и ничего не оставлял на волю случая.

«В этом времени не все так однозначно, но предельная осторожность в сложившейся ситуации явно не помешает», – подумал я, как только узнал, что Екатерина Долматова связалась с большевиками.

Дело было довольно опасное и грязное, к которому, без всякой задней мысли, она только что пристегнула меня. Чекисты не будут разбираться, и если перефразировать слова молодой женщины, то в исходном варианте это будет звучать так: раз ты классовый враг, то становись к стенке.

«Если идет слежка, то она начнется прямо сейчас, после контакта с отслеживаемым объектом. Значит, прямо сейчас начнем проверяться».

Наблюдения за собой я сразу не заметил, но это не значит, что меня не ведут. Именно поэтому я решил пойти пешком, так как в этом случае есть намного больше возможностей вычислить потенциальных преследователей. Свернув за первый попавшийся угол, я пошел по небольшой извилистой улочке, которая привела меня к церкви и небольшой площади перед ней. Прохожих было совсем немного, а возле самой церкви били поклоны две богомольные старушки, да несколько нищих сидели на ступенях. Склонив голову, трижды перекрестился, резко повернулся, скосил глаза, но ничего не заметив, снова повернул и пошел вдоль двухэтажных домов. Стоило мне увидеть, как двое пролетариев, намазав стену клеем, прилепили к ней плакат с жирным капиталистом, сидящим на куче зерна и тянущим свои руки к шее рабочего и крестьянина, грозя задушить их голодом, остановился, делая вид, что заинтересовался. Спустя минуту, ничего не обнаружив, пошел дальше, при этом появилась мысль, что у меня просто разыгрался приступ шпиономании. Дойдя до перекрестка, наткнулся на небольшую толпу людей, которые столпились около афишной тумбы, обсуждая что-то и комментируя. Я уже знал, если собралась толпа, значит, висит новое воззвание Совета народных комиссаров. На большом сером листе бумаги по обыкновению были напечатаны грозные слова о внутренних врагах, из-за козней которых голод уже протянул свои костлявые руки к рабочим и крестьянам. Далее по тексту следовали обещания, что это ненадолго, так как скоро соберется красная рать и обрубит эти руки по самые плечи. Люди подходили, читали, отходили. Одни пробегали глазами, плевались, другие громко грозили капиталистам и белогвардейцам, но при этом среди них не было равнодушных людей.

– А ну разойдись, братва! Глянем, Степа, что тут пишут! – неожиданно раздался чей-то громкий и уверенный голос.

Старичок-интеллигент, стоявший рядом со мной, получил толчок в плечо и упал бы, если бы я его не поддержал. Бросил косой взгляд на новых любителей новостей. В шаге от меня стояли два крепких матросика, у которых на бескозырках золотыми буквами было начертано «Севастополь». Судя по тому, что на поясе и у одного и другого было оружие в кобуре, они входили в какой-то большевистский военный отряд. Пока один из матросов начал читать, шевеля губами, декрет, второй стал нагло рассматривать стоящих рядом людей. Если одни просто отводили взгляд, то другие люди разворачивались и уходили, не желая нарываться на неприятности. Матросы были примерно одного возраста, лет около тридцати, но тот, что на меня вытаращился, был чуть пониже своего приятеля и более коренастый, «крепкий в кости», как в народе говорится. Короткая стрижка. Естественно, что когда мы встретились глазами, мой взгляд ему не понравился. Есть такая наглая порода людей, которые считают, если перед ними не прячут глаза, то это они считают за вызов. Он усмехнулся и толкнул локтем своего приятеля:

– Слышь, Петь.

– Чего тебе? – оторвался тот от чтения.

– Ты глянь, Петя, этот гад на меня вылупился! Может, ты контра белогвардейская? Документ кажи, живо! – и матрос шагнул ко мне.

– Ты сам-то кто, чмо в бескозырке?

– Как ты меня назвал, падла?! Ах ты, сука! – теперь в нем уже бушевала настоящая ярость.

– Степа, погоди! – остановил его товарищ. – Предъявите документ, гражданин!

– Вы сами-то кто? – снова спокойно, даже лениво спросил я второго матроса. – У вас самих документы есть?

– Они нам без надобности. Мы моряки революционного происхождения! А вот ты, белогвардейская крыса, мне виден насквозь! Таких, как ты, офицериков я еще в семнадцатом топил… – с этими словами Степан схватился за кобуру, а уже в следующую секунду захрипел, багровея, и замер, вскинув руки к горлу. Со сломанной трахеей много не поговоришь. Второму матросу досталась серия из двух ударов, а в завершении третий, по шее у основания черепа. Отчетливый хруст сломанных позвонков свидетельствовал о том, что прием был успешно проведен. Люди, стоявшие вокруг нас, разбежались в мгновение ока, и даже те горожане, которые в это время просто шли по этой стороне улицы, сейчас быстро меняли маршрут, стараясь как можно быстрее оказаться дальше от этого места. Оставив за спиной два трупа, я быстро пересек наискосок улицу под громкие крики людей, не мешавших и только наблюдавших за мной на достаточно большом расстоянии, затем скользнув в узкий переулок, выскочил уже на параллельную улицу. Увидев проезжающий трамвай, резко взял с места, догнал вагон и вскочил на подножку. Обернулся и только теперь, наконец, увидел своего преследователя, бегущего за трамваем. Это был молодой, спортивного сложения, мужчина лет двадцати пяти, русый. Когда мы встретились с ним глазами, пусть даже мимолетно, по его взгляду стало понятно, что он вроде охотничьего пса, который будет идти по следу до его или моей кончины. Трамвай в это время сделал поворот, и стоило ему закрыть меня от преследователя, как я сразу спрыгнул с подножки и вбежал в тень арки, ведущей в какой-то двор, где и затаился.

К этому моменту мне уже было понятно наглое поведение матросов и желание проверить документы именно у меня. Их направил ко мне этот «топтун». Именно с их помощью он собирался меня задержать, но моментальная расправа над ними заставила его поменять свои планы.

«Молодой, но цепкий, опасный и сообразительный. Вон как матросиков быстро к делу подключил. Надо убирать. А вот… и он».

Филер шел, изредка вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи и бросая словно бы ленивые, а на самом деле настороженные, взгляды по сторонам, но при этом шел без особой опаски, очевидно считая, что я уже где-то далеко. Я тихо свистнул. Он резко развернулся на звук, и в то же мгновение выстрел громовым раскатом прокатился под аркой. Тело преследователя с дыркой в переносице еще падало на глазах испуганных горожан, когда я, незамеченный, быстро зашагал прочь, а еще спустя пару секунд мне в спину ударили истошные крики:

– Убили!! Человека убили!! Люди, помогите!!

Ближайшие полчаса, для своего полного спокойствия, я кружил по городу, неоднократно проверяясь по пути, потом найдя небольшой сквер, сел на лавочку. Возвращаться в особняк, к Екатерине Михайловне, не имело никакого смысла, так как нетрудно догадаться, что в их доме устроена ловушка и мое там появление вызовет лишь прицельную стрельбу. Мне жаль было эту красивую женщину и ее симпатичную сестренку, но помочь им я уже никак не мог, поэтому только и оставалось, что выбросить их из головы.

«Хотя кто этих большевиков поймет. Могут в тюрьму посадить или расстрелять, а могут и отпустить».

Встав со скамейки, пошел ловить извозчика, а еще спустя полчаса вылез из пролетки недалеко от нашего дома. Придя на квартиру Воскобойникова, сразу уловил вкусный запах борща.

– Вы вовремя, Вадим Андреевич. Еще двадцать минут, и сядем обедать.

С минуту думал: рассказать или нет о чекистах? Потом все же решил, что незачем ему это знать.

После обеда мы расположились, чтобы обсудить наши дальнейшие планы. Перед каждым стоял стакан с ароматным, крепко заваренным чаем, а посередине стола ваза с печеньем и сушками.

– Как скоро ехать собираетесь, Вадим Андреевич? – первым начал разговор Воскобойников.

– Что, уже надоел вам, Иван Николаевич? Уже гоните?

– Упаси бог! Живите сколько хотите! Не о том речь шла, а о тех вещах, что остались. Их, наверно, тысяч на сто наберется. Не хотите еще раз прогуляться к Абраму?

– Кстати! Вы мне напомнили о предложении, которое мне сегодня сделал Абрам Моисеевич. Что, удивились? Ничего, сейчас удивитесь еще больше. Он собирается уезжать за границу и предложил мне стать его охранником, сопровождать до Питера. Обещал хорошо заплатить. Может, вы хотите попробовать себя в качестве охранника, Иван Николаевич?

– Упаси боже! Мне и здесь хорошо. Вот только недаром крысы первыми чуют беду и сразу сбегают, а это значит, что грядут на нашу землю беды неисчислимые.

– Вы как поп заговорили.

– Недавно имел встречу со священником нашего прихода. Каюсь, повторил его слова. Но мы опять ушли от разговора. Вы, Вадим Андреевич, заранее меня предупредите насчет отъезда. Сейчас, когда наши взяли Царицын, боюсь, что беда будет с поездами в южном направлении. Или вы через Питер в Финляндию махнете?

– Думать надо, – многозначительно ответил я.

Иван Николаевич макнул сушку в чай, а потом с явным удовольствием ей захрустел. Я глотнул чая и задумался. У меня на руках было два варианта отъезда. Ехать со старым евреем в Питер или на пароходе. Правда, уже одному. Без Кати.

«Катя, Катя. Какие же вы все из себя честные, благородные и наивные. Верить на слово. И кому? Большевикам?»

– О чем думаете, Вадим Андреевич? Тащить вещички Абраму или нет?

– Не об этом думаю. Может, мне пароходом из Москвы отбыть?

– Хм. Можно, вот только как с билетами быть… Сам я не сталкивался с пароходствами, но у знакомых поспрашиваю, но только уже завтра. Лучше мне скажите, что вы насчет женского пола мыслите?

– Предлагаете в бордель сходить?

– Что, брезгуете? – усмехнулся бывший полицейский агент.

– Нет. Вот только как у них со здоровьем?

– До большевиков все было хорошо. У каждой отметка от врача, которого она посещала раз в две недели. Сейчас ничего такого нет. Но это бордель, а у меня на примете есть бланковая мадемуазель. Время от времени пользуюсь ее услугами и никаких сложностей у меня не было. Думаю, ей не проблема найти вам подругу.

– Бланковая?

– Хм. Как-то странно, что вы сего не знаете. Ну да ладно. Женщина-одиночка. Работает сама по себе, в своей квартире. Обычно такие дают объявления через газету. Так что?

– Извините, нет.

– Хозяин-барин, как говорится, а я схожу. Когда вернусь, точно не скажу. Ежели к вечеру, к десяти часам, не буду, то значит, поутру приду.

Бродить по городу после сегодняшних событий мне не хотелось. Да и не нравилась мне Москва под властью большевиков – и все тут! Первым делом осмотрел и почистил оружие. Опробовал метательный нож, который подарил мне Воскобойников. Несколько раз кинул его в большую разделочную доску, которую нашел на кухне, потом от нечего делать снова стал, но уже более внимательно, рассматривать вещи из тех, что у нас остались. В своем большинстве это были богато оформленные безделушки, за исключением шахмат и полудюжины кинжалов в богатом исполнении. Потом полистал библию в золотом окладе, в который были вкраплены бриллианты.

«Вот зачем этому чекисту нужна была библия? – подумал я, вспомнив, что мы нашли ее в его мешке. – Замаливать свои грехи?»

Вечером загулявший Иван Николаевич не вернулся, а я долго ворочался, не мог заснуть, вспоминая сестер, а в особенности красивый профиль Екатерины.

Поздно вечером этого дня на Лубянке срочно собрали совещание из-за одного человека. После покушений и провокаций, устроенных левыми эсерами, чекисты стали нервно и резко реагировать на донесения о возможных контрреволюционных заговорах. К тому же появились сведения, что белые офицеры после захвата Царицына подняли мятежи в Астрахани и Баку. К тому же, судя по последним сведениям, прямо сейчас к Астрахани подходят казачьи полки. Это означало только одно – у страны советов не будет в достаточном количестве хлеба и нефти. Добровольческая армия усиливается с каждым днем, а это надо понимать так, что у белогвардейского подполья становится больше возможностей для агитации против большевиков, а также проведения боевых актов. Значит, в скором времени надо ожидать мятежей в Поволжье и крупных промышленных городах, а особенно в Москве и Петрограде. Об этом говорилось сегодня на совещании у Дзержинского, и именно поэтому Яков Петерс собрал у себя новое собрание. Кроме начальника отдела по борьбе с контрреволюцией Мартина Лациса и четырех его сотрудников были приглашены и посторонние лица. Командир и боец особого красногвардейского отряда.

– Товарищи! Вы уже знаете, – в самом начале заострил свое внимание на поражении заместитель председателя ВЧК Дзержинского, – о сложной обстановке, создавшейся сейчас на юге. Наши товарищи там сейчас бьются, проливая свою кровь, во имя общей победы. Но мы тоже на фронте, товарищи! Только наш враг не стоит здесь лицом к лицу! Нет! Он бьет нам ножом в спину, стреляет из-за угла, ведет подлую агитацию, подрывая нашу власть! Так вот, товарищи, мы собрались здесь для того, чтобы не допустить того, что случилось в Царицыне, здесь, в Москве! Белогвардейская сволочь, окрыленная успехом, везде начинает поднимать голову! К чему я это говорю, товарищи. К нам поступили сведения, что в Москве появился эмиссар, засланный к нам добровольческой разведкой. По непроверенным сведениям это белогвардейский офицер. Поручик. Воевал с германцами. Умеет убивать голыми руками и отлично стреляет. Дважды сумел уйти от наших сотрудников. В связи с обострившейся активностью белого подполья, мы можем думать, что он прислан сюда, чтобы не только активизировать белогвардейское подполье, но и подготовить акт по устранению важнейших лиц нашего государства. Наши враги прекрасно понимают, что народ на нашей стороне, а поэтому боятся открыто выступить, предпочитая бить подло в спину! Он нам нужен живым, товарищи, так как нет сомнения в том, что он много знает. Для начала нам необходимо установить его личность. В этом нам поможет боец особого красногвардейского отряда Елена Скокина. Расскажите нам о нем все, что знаете.

Бывшая купеческая дочь вскочила со стула. За прошедшее время ненависть к любовнику Тани хоть и рассосалась, но никуда не ушла. Месть больше не жила в ней опаляющим разум и сердце клубком огня, а как бы растворилась в ней, горя медленным и ровным пламенем. Она с нетерпением ждала момента, когда увидит перекошенное от ужаса лицо Беклемишева, и тогда нажмет на спусковой крючок. Раз, два… Будет стрелять, пока не выпустит все пули. Увидит, как застынут навечно черты его лица, как его глаза будут слепо смотреть в пространство.

– Эта белогвардейская тварь, враг нашей советской власти – поручик Вадим Беклемишев, – громко сказала Скокина. – Он уехал в Ростов, но спустя две недели вернулся обратно с заданием от командования Добровольческой армии. М-м-м… Это, наверно, все, что я знаю.

– Скокина, ты прежде утверждала, что именно он убил твоего хорошего друга Алексея Распопопа, но ничего не сказала о причине?

– Он… Он убивал людей, которые знают его тайну, – она не была готова отвечать на подобный вопрос, поэтому сказала первое, что пришло в голову.

– Так он что, хороший знакомый Распопова? – удивился Петерс.

– Он… знал его. Через меня… Нет, не совсем так. Через Таню.

Петерс понял, что девушка что-то скрывает, но больше спрашивать не стал.

– Хорошо. Где тогда эта Таня? Кстати, как ее фамилия?

– Ватрушева.

– Ватрушева? Это не ее отец известный на всю Россию миллионщик?

– Да.

– Вот вам и подтверждение тайной миссии Беклемишева, товарищи. Помимо своей контрреволюционной деятельности, он приезжал с поручением вернуть дочь Ватрушеву. И это ему прекрасно удалось. Предполагаю, что тогда, при задержании, он сажал ее на поезд и именно тогда Беклемишев на вокзале убил одного нашего сотрудника, а второго покалечил. Его взяли, охраняли пятеро наших сотрудников, а он все равно смог уйти! Так не может продолжаться, товарищи! Да, у нас нет опыта работы, наши сотрудники не знают элементарных правил сыска! И что из этого?! Надо наращивать опыт! К тому же наши сотрудники были предупреждены, что он опасен! Спрашивается: почему они не предприняли никаких дополнительных мер?! А сегодня мне опять докладывают… – Петерс неожиданно и резко оборвал сам себя, гневно глядя на одного из сотрудников. – Вот пусть товарищ Лоскутов, который руководил сегодня операцией, нам и расскажет о ней!

Нетрудно было заметить, что заместитель Дзержинского был зол и раздражен. Со стула встал помощник Лациса, долговязый мужчина с бурыми, прокуренными усами и цепким, прищуренным взглядом.

– Что можно сказать, товарищи? Принимаю на себя вину целиком и полностью. Ушел от нас этот гад! Убил трех человек и утек! Оправдываться не буду, понесу наказание, какое бы оно тяжелое ни было!

– Понесешь, Трофим Спиридонович, понесешь! Вот только сейчас нам от тебя не исповедь нужна, так как мы тут не попы, а четкое изложение всех твоих действий! – жестко и резко высказался Мартин Лацис, начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

– Понял вас, товарищ Лацис! Четыре дня тому назад к нам поступили сведения, что Махоркин Данила Васильевич, начальник караула, за деньги отпускает арестованных беляков. В караул он заступал по большей части с тремя своими земляками. С ними он делился деньгами, которые получал от Александра Мишинского, бывшего адвоката. Тот находил богатых людей, которые были готовы выкупить своих родственников. Кстати, Мишинский, как мы уже установили, дальний родственник Долматовых. Брали они с человека по пятьдесят тысяч рублей. Из этих денег адвокат получал пять тысяч. Кг-ха! – чекист прокашлялся и продолжил: – Около трех недель назад был задержан бывший полковник Смирницкий Михаил Казимирович. В свое время он преподавал в Алексеевском пехотном училище. С ним в квартире находился капитан Алексей Долматов, муж его старшей дочери Екатерины. Оба были задержаны и заключены в тюрьму. Это их хотела выкупить Екатерина Долматова. Мы тут подумали и решили устроить белым гадам ловушку. Так сказать, поймать их на приманку! Решили, пусть Махоркин их выпустит, а мы за ними проследим и выявим всех, с кем они в заговоре. Вот только эта сука золотопогонная, этот Беклемишев, сорвал весь задуманный нами план. При этом погиб Василий Лемехов, наш боевой товарищ, который пытался выследить эту белогвардейскую сволочь. Еще при задержании золотопогонника погибли два матроса из Боевого отряда.

– Погодите, товарищ Лоскутов! Так эти офицеры, Смирницкий и Долматов, были уже замечены в подрывной деятельности?

– Прямых улик вроде как против них нет, – замялся чекист. – Их взяли во время облавы. Царские офицеры.

– Они оказывали сопротивление? У них были обличающие документы? Оружие?

– Нет. Ничего такого.

– Ладно, с этим потом разберемся. Тогда вы нам скажите, товарищ Лоскутов, что дали предварительные допросы сестер Долматовой и Смирницкой?

– Обе показывают, что познакомились с Василием Ивановичем Чапаевским в поезде. Им так Беклемишев представился, как и сказал, что он часовых дел мастер. Встретились они снова случайно, в лавке антиквара, где Екатерина Долматова пыталась продать свои драгоценности. Тогда они и уговорились насчет денег. На следующий день тот приехал к ним, но входить не стал. Наши люди видели, как Долматова разговаривала с ним на улице, после чего за ним пошел наш сотрудник. Когда мы узнали, что белогвардеец убил матросов голыми руками, то сразу показали Долматовой фото Беклемишева. Она сказала, что это именно он, Василий Чапаевский. Вот вроде как бы и все.

– Что мы имеем, товарищи? У этого человека две фамилии. Беклемишев и Чапаевский. Он владеет смертельными тайными приемами. Отлично стреляет. Все это только подтверждает, что это хитрый и матерый зверь, который не остановится ни перед чем. Он не просто так появился – у него здесь какое-то особое задание. Товарищи! Перед нами стоит непростая задача найти и арестовать этого человека. Какие мысли по этому поводу у вас, товарищи?!

Встал Мартин Лацис.

– Товарищ Петерс, я тут уже подумал с сотрудниками и могу уже кое-что предложить. На допросе Долматовой выяснилось, что после освобождения мужа и отца они собирались уехать из Москвы, уплыв на пароходе. В разговоре с Чапаевским она сказала ему об этом, и тот, похоже, заинтересовался такой возможностью. И еще. Мы подумали так, почему этот Чапаевский, еле знакомый с женщиной, помогает ей такой большой суммой денег?

– Почему? – усмехнулся заместитель Дзержинского.

– Долматова – красавица редкая. Думаем, запал на нее этот белогвардеец. Отсюда появилась у нас мысль: вернуть ее домой с сестрой. Понятно, что под нашим присмотром. Может, клюнет гад на наживку. Также думаю направить наших сотрудников на пристань. Пусть подежурят, ведь в лицо они его знают.

– Помните, товарищи, что он нужен нам живым! Только в крайнем случае открывать огонь на поражение! Это приказ, товарищи!

Глава 10

Разбудил меня утром помятый Иван Николаевич, от которого почему-то несло не перегаром, а липко-сладкой женской парфюмерией.

– Как отдыхалось? – поинтересовался я у него.

– Машка – женщина-конфетка! И сама в теле, и нужный подход к мужчине имеет. Вадим Андреевич, что я хотел сказать: если не случилось ничего срочного, то прямо сейчас спать залягу.

– Ради бога, Иван Николаевич. Отдыхайте.

Я привел себя в порядок и решил, что Воскобойников прав, нам надо избавиться от остатков вещей, а заодно обговорить с Абрамом Моисеевичем детали возможной работы охранником. На всякий случай. Шахматы я решил оставить Воскобойникову, пусть любуется, после чего загрузил вещи: часть положил в саквояж, а остальные засунул в наплечный мешок. Завтрак решил не готовить, а поесть в трактире, расположенном напротив лавки. Уж больно мне там пирожки понравились. Вот только выйдя на улицу, понял, что у большевиков что-то глобальное случилось. Где-то ревел заводской гудок, потом к нему присоединился еще один. Только дошел до перекрестка, как по улице проехала колонна из пяти грузовиков, битком набитых вооруженными людьми. Над передней машиной развевался транспарант «Все на борьбу с контрреволюцией». Ехали они в сторону вокзала. Народ, как нетрудно было заметить, идя по улицам, был слишком нервный и возбужденный. На улицах люди собирались кучками, переговаривались. Проводил взглядом грузовики и уже собрался идти дальше, как наткнулся на ехидный взгляд старичка в пенсне, остановившегося рядом со мной.

– Что, уже бежать пора, молодой человек?

Этими словами он намекал на саквояж в моей руке и вещевой мешок за плечом.

– Так сразу и не скажешь, – усмехнулся я. – Но если большевики бегут в ту сторону, то мне с ними не по пути.

– Понятно. Говорят, в Ярославле вчера что-то началось. Вот только, что там случилось, толком никто не знает. С самого утра наблюдаю всю эту суету. Машины с вооруженными большевиками туда-сюда мотаются. Слышали заводские гудки?

Я качнул головой.

– Так это пролетарии собирают боевые дружины. Вы не знаете, что происходит?

В памяти что-то всплыло. Ярославль. Восстание? Что-то было, но чем закончилось, я не знал.

– Нет, – я покачал головой и предположил. – Восстание горожан?

– Чего не знаю, того не знаю, молодой человек, а врать не буду.

Не успел он закончить фразу, как к нам подошли двое молодых людей. Если судить по фуражкам, это были студенты.

– Слышали, господа?! В Ярославле вспыхнуло восстание, сейчас туда большевики бросают все силы. Вроде как город захватил сильный офицерский отряд, – с ходу сообщил один из них.

– Дай бог! – старичок перекрестился. – Так, может, они дальше, к Москве, пойдут?

Студенты, перебивая друг друга, стали излагать свою версию возможных боевых действий. На их громкие голоса к ним сразу стали стекаться люди, жаждущие новостей, а я, наоборот, отделился от начавшей собираться толпы и неторопливо пошел по улице, обдумывая ситуацию.

«Ярославль совсем близко, а это значит, что в Москве могут ввести военное положение. Вернуться? Нет. Взялся, значит, до конца».

Идя по улице и глядя на лица людей, я просто физически чувствовал, как растерянность и тревога собираются над городом, словно грозовые тучи. Взбудораженный народ выплескивался на улицы, пытаясь понять степень опасности, суть которой они просто не понимали, но это не мешало им митинговать и выкрикивать плакатные лозунги.

Идя, я старательно высматривал свободного извозчика, но они мне по дороге не встречались, а трамваи, как обычно, были набиты народом. Из-за всего этого мне пришлось затратить на дорогу времени в два раза больше, и когда я, наконец, оказался на месте, то был уже в достаточной степени недовольным и голодным. Без раздумья сразу свернул в трактир. Быстро пробежав глазами по залу, отметил, что время уже обеденное, а людей сравнительно немного. Обстановка даже сказывалась и на посетителях. Обычно, по опыту моих наблюдений, гости таких заведений ели спокойно и вдумчиво, получая удовольствие не только от вкуса пищи, но и от ее приема, а теперь те, которых я видел в зале, ели быстро и торопливо, видно куда-то спешили. Только в глубине зала сидела небольшая группа людей, которые не торопясь пили чай и тихо переговаривались. Оценив обстановку, я сел за стол у окна. Сразу подбежал уже знакомый половой. Получив заказ, тут же умчался в сторону кухни. Сначала я бросил взгляд в сторону лавки, потом по обеим сторонам улицы.

«Тихо и спокойно. Пока».

Когда я, не торопясь, допивал чай, подъехал извозчик, который привез… Екатерину Долматову с «кавалером». Лицо у молодой женщины было бледное и решительное. «Кавалер», одетый в пиджачную пару и шляпу, помог ей сойти, подав руку, а затем проводил молодую женщину в лавку. Сопровождавший ее чекист и сам наверняка прекрасно представлял, насколько он не соответствует своей роли. Это легко читалось на его чуть растерянной и сконфуженной физиономии. Да и как оперативник он представлял собой полный ноль, судя по его «незаметным» настороженным взглядам, бросаемым по сторонам. «Подставной извозчик» был ничуть не лучше. Для своей роли он излишне резво крутил головой по сторонам. Я сразу отметил в руке молодой женщины футляр с гарнитуром, тот самый, который она хотела продать старому еврею. Она его держала так, словно выставляла напоказ.

«Ее используют в качестве подсадной утки. Футляр. Что она этим хотела сказать? Послание для меня? Хм. Раз она здесь оказалась, значит, сказала на допросе, что мы с ней встретились в лавке антиквара. Отсюда чекисты могли сделать только один-единственный вывод: антиквар его сообщник. Значит…» – тут мои мысли оборвали два подходящих к лавке молодых человека.

До этого они шли, разговаривая между собой, по улице, но в какой-то миг им вдруг неожиданно захотелось купить какую-нибудь антикварную вещицу, причем на любителей антиквариата они походили точно так же, как я на балерину. Уже на подходе один из них бросил, как ему показалось, незаметный взгляд на извозчика, который в ответ «тайно» кивнул ему головой. Открыв дверь, под звон колокольчика оба чекиста вошли в лавку.

«О как! Засада. Хм. А как будет рад Абрам своим новым клиентам, словами не опишешь».

Спустя десять минут Катя с «кавалером» вышла, села в пролетку, извозчик тронул вожжи, и они уехали. Я заказал еще чай, но теперь уже со сладким пирогом.

«Остались двое. Зря приехал. Теперь футляр. Она оставила его там. Записка? Нет, они бы первым делом его проверили. Что-то передать словами через антиквара? Так что может сказать или передать неопытная женщина, если рядом чекист? – все эти вопросы, словно стая ворон, закружились в моей голове, но ответы на них я мог получить только от старого еврея. – Значит, так. Сначала домой. Скину вещи, а заодно обдумаю ситуацию».

Спустя два часа я открыл дверь квартиры, где меня встретило легкое похрапывание Воскобойникова. Поставил саквояж с мешком в углу, улегся на диван в гостиной, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию и составить план действий. Спустя какое-то время глянул на часы. В моем распоряжении было еще три часа до закрытия лавки. Поднявшись, я направился к двери.

Приехав на место, стал прочесывать рядом с антикварной лавкой близлежащие улицы. Не прошло и двадцати минут, как я нашел компанию из четырех мальчишек-беспризорников. Двое из них, постарше, лет тринадцати-пятнадцати, сидя на ящиках, играли в самодельные карты, а двое младших, семи-восьми лет, играли со щенком, бегавшим вокруг них, весело тявкая.

– Привет, дети улицы.

Все четверо замерли в напряжении, уже готовые сорваться с места и бежать, только щенок подбежал ко мне, обнюхал мою руку с пакетом и затявкал.

– Это вам, – я протянул пакет с пирожками мальчишкам. – Вкусные пирожки. С мясом.

Младшие ребятишки с голодной жадностью уставились на пакет.

– За что? – не двигаясь с места, спросил меня один из старших парней.

– Мне нужно, чтобы вы передали незаметно записку хозяину одной лавки, а потом принесли от него мне ответ. Сейчас его сторожат два человека. Берите пирожки. Если не согласны, пойду искать других ребят, но если все пройдет хорошо, получите пятьдесят рублей.

– Пятьдесят? Честно отдашь?

Я увидел, как округлились от удивления глаза у всей компании. Их можно было понять, так как средняя зарплата рабочего была шестьсот-семьсот рублей.

– Честно.

Пока мальчишки жадно ели пирожки, при этом не забывая своего четвероного друга, я сидел на ящике.

– Давайте знакомиться, – предложил я ребятам.

– Давайте! – подхватил мое предложение один из младших, русоволосый пацаненок. – Меня Ванькой кличут, а его – Егоркой.

При этом он толкнул локтем в бок второго паренька, который ответить не мог, так как откусил сразу половину пирожка и пытался его сейчас прожевать. Вожак назвался следующим:

– Степка.

Последнего беспризорного звали Дмитрием.

– Меня зовите дядя Василий.

Съев угощение, мальчишки какое-то время шептались, потом один из них подошел ко мне.

– Говоришь, старик обязательно пойдет в трактир?

Я кивнул головой.

– Так я ему по пути записку суну в карман. Я ловкий, а его охранника тем временем парни отвлекут.

– А как он узнает, что у него в кармане записка?

– Узнает, – и мальчишка хитро мне подмигнул.

В семь часов вечера Абрам Моисеевич закрывал свою лавку и шел ужинать в трактир. Как я и подумал, его сопровождал один из чекистов, а второй в это время стоял у закрытой входной двери с оружием наготове.

«Грубо работают».

Хозяин антикварной лавки и сопровождавший его чекист только успели перейти улицу, как сразу оказались в окружении мальчишек. Пока вожак с протянутой рукой и жалобной физиономией начал у антиквара клянчить деньги, трое других беспризорников облепили чекиста с криками:

– Дяденька, купи щенка! Купи! Недорого отдадим!

– Отцепись, босота! А ну кыш, стервецы! – отбивался от них чекист.

Спустя десять минут после этого события я встретился с мальчишками на их месте.

– Молодцы, парни. Ловко сработали. Держите пятьдесят рублей. Еще пятьдесят получите, когда принесете ответ.

– Ух ты! – восхищенно произнес один из малышей, глядя на пятидесятирублевую бумажку, которую зажал в кулаке их главарь.

– Теперь заживем! – поддержал его второй паренек.

Их поддержал веселым лаем щенок.

Спустя час мальчишки принесли мне бумажный листок, который выкинул из окна своей спальни Абрам Моисеевич. Это была записка, которую написала для меня Катя. Прочитав ее, я дал Степке сто рублей. Тот удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал, засунув деньги в карман своих драных штанов.

– Пока, дети улицы.

– Пока. До свиданья, дядя, – наперебой попрощались со мной мальчишки. – Приходи еще.

Теперь мне стала понятна осведомленность чекистов в отношении меня. В записке, кроме предупреждения, говорилось, что у них есть фото, на котором я изображен с какой-то девушкой. Я помог ей – Долматова, как могла, помогла мне.

«Храбрая и сильная духом женщина. Повезло ее мужу. Насчет фото все ясно. Видно, тогда на квартире, собираясь впопыхах, Таня оставила наше общее фото. К тому же не учел, что убийства голыми руками для этого времени большая редкость. Благодаря этим фактам чекисты смогли объединить эти дела».

Когда я вернулся в квартиру, Иван Николаевич что-то уже готовил на кухне. Выйдя в гостиную, спросил:

– Как дела?

– За антикваром присматривают чекисты.

Он бросил на меня внимательный взгляд, но так как я ничего добавлять не стал, спросил:

– Что-то серьезное?

– Это из-за меня. Мое фото есть у чекистов. Думаю, что мне пора менять свою личность и уезжать из города.

Воскобойников какое-то время молчал, задумавшись, потом сказал:

– Похоже, пришла пора прогуляться на Сретенку.

Солдаты, горожане, нищие, беспризорники, воры – все они толкались на площади, перед Сухаревской башней. Крестьяне продавали свою продукцию прямо с телег, продавцы, сидящие в мелких торговых лавках, выкладывали на прилавках, но почти треть рынка составляли мешочники и горожане, выкладывавшие вещи, представлявшие хоть какую-то ценность. Чего тут только не было: граммофоны, пластинки, сервизы, чиновничьи мундиры и женские шубы.

– Дяденька! – раздалось у меня за спиной, и я повернулся на голос.

Передо мной стоял замурзанный мальчишка из компании знакомых мне беспризорников по имени Ванька.

– Привет, дитя улицы. Что ты тут делаешь?

– Степка привел. Кое-что из одежды и обувки будем покупать, – важно заявил мальчишка.

Воскобойников посмотрел на беспризорника, потом на меня, усмехнулся и сказал:

– Не знал, что у вас такие интересные знакомые имеются.

Не обращая внимания на реплику бывшего полицейского агента, я спросил у Ваньки:

– А где Степан?

Мальчишка полуобернулся и ткнул пальцем куда-то в толпу:

– Вон! Вон наша кодла! Гляди! Там, где старик в соломенной шляпе одежду продает. Видишь? Позвать?

В это время вожак сам завертел головой, разыскивая потерявшегося Ваньку. Я помахал ему рукой. Он увидел меня, что-то сказал старичку в канотье, перед которым лежала куча потрепанной одежды, а затем всей командой они поспешили ко мне.

– Дядька, здорово! Ох ты! И дядька тут! – поприветствовали меня беспризорники, но при этом не забывали бросать настороженные взгляды на Воскобойникова. Тут бывший полицейский агент меня удивил.

Залез в карман, достал двадцатипятирублевую банкноту и подал вожаку:

– Держи. Всей компании на угощение.

Степан сначала посмотрел на меня. Увидев, что я согласно киваю головой, взял банкноту.

– Спасибо, дяденька, – вежливо поблагодарил он Воскобойникова.

У остальной компании при виде новых денег на лицах расплылись довольные улыбки. Перебросившись несколькими фразами с мальчишками, мы расстались с компанией беспризорников и пошли искать мне одежду под новый образ. После недолгих поисков я остановился на мундире железнодорожного чиновника, тем более что продавался в полном комплекте и почти подходил мне по размеру. Требовалась лишь небольшая доработка у портного. По дороге домой зашли к портнихе, знакомой Воскобойникова. После примерки сказала, что здесь работы от силы на полтора часа. Иван Николаевич вызвался дождаться переделки моего мундира и принести его домой. Попрощавшись с портнихой, я направился на квартиру с продуктами, которые мы купили на Сретенке.

Положив продукты на кухне, я некоторое время стоял у окна, потом подошел к шахматам, где две армии были выстроены на доске, и в который раз полюбовался работой искусного резчика, потом мне на глаза попалась библия. Ее Иван Николаевич тоже решил оставить, так как хотел в день ангела подарить своему хорошему знакомому – священнику, с которым они любили выпить по чарочке и поговорить о смысле жизни.

Только взял ее в руки, как в следующую секунду вдруг резко хлопнула входная дверь – библия тут же полетела на пол, а у меня в руке оказался кольт, направленный на дверной проем, ведущий в прихожую. Тут же в гостиную, громко ступая ногами, ввалился раздраженный и запыхавшийся Воскобойников и с ходу заблаговестил:

– Да что же это делается! За мной уже как за преступником гоняются!

Он кинул большой бумажный пакет на стол, вытер потное лицо платком, кинул взгляд на оружие, которое я не торопился прятать, и направился к своему любимому креслу. Расстроенный Воскобойников, даже не посмотрев, поддал ногой библию, попавшуюся ему под ноги, причем с такой силой, что та с глухим треском врезалась в стену.

– Эти большевики совсем озверели! Стой! Стрелять буду! – передразнил он кого-то. – Я тебе выстрелю, сволочь пролетарская!

– На вас лица нет, Иван Николаевич. Что случилось? – спросил я, одновременно прислушиваясь к звукам.

– Случилось. Да еще как случилось! Иду я себе спокойно, до дома уже недалеко, завернул за угол, а тут мне навстречу патруль. Вы тут недавно говорили, что вас чекисты ищут… Ну, я в бега. Нервы подвели, Вадим Андреевич. Они за мной бегут, кричат, вот только я здесь все проходные дворы знаю. Убежал.

Подойдя к окну, которое выходило на улицу, я, осторожно отодвинув занавеску, выглянул и сразу увидел на противоположной стороне улицы солдатский патруль. Все трое стояли и растерянно крутили головами в разные стороны.

– Действительно. Оторвались, – я засунул кольт сзади за ремень и повернулся к Воскобойникову. – Вот только сегодня нам на улицу никак нельзя.

– И нечего нам там делать. Вы как хотите, а я сто грамм для успокоения души приму, – он встал, подошел к буфету, открыл дверцу и вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. – Как хотите.

Он достал графинчик, стопку и только закрыл дверцу буфета, как что-то увидел на полу и неожиданно спросил:

– А что это библия здесь на полу валяется?

– Это я ее выронил из рук, когда вы в квартиру вбежали, а потом вы поддели ее в сердцах ногой.

– Ох, грехи наши тяжкие! Святая книга, а я ее ногой! Это как же меня сподобило! – запричитал Воскобойников, потом поставил графинчик и стопку на место, наклонился и поднял библию.

Я снова повернулся к окну и посмотрел сквозь щелку между занавесями. Рабочих с винтовками на улице уже не было.

– Вадим Андреевич! – неожиданно раздался взволнованный возглас Воскобойникова. – Гляньте сюда скорее!

Я резко повернулся. На руках бывшего агента лежала библия с надорванной обложкой, у которой из-за корешка выглядывал кончик денежной купюры. Подошел, потянул за краешек и вытащил сложенную по длине в несколько раз купюру в двадцать пять рублей. Развернул, расправил, внимательно осмотрел с двух сторон, затем посмотрел ее на свет. Никаких проколотых отверстий не нашел. Обычная купюра. Вопросительно посмотрел на Воскобойникова: может, он что подскажет? Только встретив такой же непонимающий взгляд, понял, что он тоже в полном недоумении.

– Секрет. Только какова его разгадка?

Я пожал плечами и положил купюру на стол. Иван Николаевич, забыв о водке, присел к столу и сначала стал внимательно изучать банкноту, а затем с таким же пристальным интересом листать библию, видимо, пытаясь в ней найти разгадку тайны. Я тем временем развернул пакет, что принес Воскобойников, вытащил одежду и разложил ее на диване. Это был мундир чиновника-железнодорожника, вместе с брюками и форменной фуражкой. Иван Николаевич, оторвавшись от библии, какое-то время смотрел то на меня, то на мундир, потом неожиданно встал и подошел к комоду. Открыл дверцу и несколько минут рылся на полках, после чего его лицо осветилось довольной улыбкой, он выпрямился и протянул мне коробку.

– Держите.

Я открыл крышку. Три вида усов, накладная борода и тюбик специального клея.

– Спасибо.

Быстро переоделся, взял коробочку с поддельными усами и пошел в прихожую, к зеркалу. Выбрав наиболее подходящие моему образу усы, приклеил и вернулся в гостиную, нашел и надел очки.

– Как я выгляжу? – обратился я Воскобойникову.

Иван Николаевич оторвал голову от библии, посмотрел на меня и воскликнул:

– Вас не узнать! Как есть вылитый чиновник министерства путей сообщения! И совсем не похожи на себя прежнего. Только еще одно: петлицы и погончики спорите от греха подальше.

Я посмотрел на задумавшегося бывшего полицейского агента и сказал:

– Мне бы к такой смене внешности документы подобрать.

Воскобойников поскучнел:

– Нет, Вадим Андреевич. Людей знаю, но на поклон к ним не пойду. Не имел я дел с уголовниками раньше, пусть так оно и впредь будет.

– Спасибо и на этом. Скажите, Иван Николаевич, а Абрам Моисеевич может решить вопрос с документами?

– Он-то сможет, вот только захочет ли с вами после этой истории связываться. Абрам далеко не трус, раз с иванами каторжными знался, но при этом хитрый и осторожный, как тот лис. Вот ежели ему выгода какая, то дело другое, – тут бывший агент бросил взгляд на саквояж, так и стоявший на полу, хмыкнул в усы и сказал. – А что! Если осторожно с ним поговорите, то думаю, не устоит, сделает. Вот только рискуете вы сильно, Вадим Андреевич. Ох, сильно! Ждут вас там чекисты.

– Риск для меня – привычное дело.

Вооружившись, я взял только саквояж, так как заплечный мешок не вписывался в имидж железнодорожного чиновника, получившего наследство от умершего на днях дедушки.

Спустя час я уже открывал дверь антикварной лавки. Войдя, увидел, как один из чекистов, белобрысый парень, изображавший покупателя, бросил на меня внимательный взгляд, но почти сразу потерял ко мне интерес, не узнав под маской интеллигентного чиновника опасного белогвардейского шпиона, объявленного в розыск.

«Дилетант. Где второй? – подумал я, подходя к прилавку, и тут же получил ответ, увидев, как колыхнулась тяжелая штора, закрывающая дверь, ведущую в кабинет. – Второй не лучше».

– Здравствуйте, – поздоровался я, чуть прикоснувшись к козырьку фуражки. – Меня к вам привело, уважаемый Абрам Моисеевич, одно небольшое, но довольно щекотливое дело. Вы меня должны помнить, я был у вас совсем недавно.

Несколько секунд старый еврей всматривался в меня, потом бросил косой взгляд на чекиста, который с показным вниманием осматривал бронзовую статуэтку, но когда понял, что меня не узнали, облегченно выдохнул воздух.

– Мое почтение, господин чиновник. Как же, помню вас, помню. Щекотливое, говорите? Попробую помочь. Итак, я вас внимательно слушаю.

– Получил я от своего недавно почившего родного деда Миркина Евграфия Капитоныча наследство. Понимаю, нехорошо, конечно, выходит. Сороковины еще не справили, а я его вещи распродаю. Грех большой, да и на душе тяжело, но что поделать, если цены так безбожно растут с каждым часом, а есть три раза в день хочется.

Старый антиквар усмехнулся, показав тем самым, что оценил легковесную шутку, потом спросил:

– Изволите показать, что с собой принесли?

Открыв саквояж, я стал выкладывать на прилавок вещи. Пара лакированных китайских шкатулок с золотой и серебряной инкрустацией, несколько серебряных портсигаров и часов, три кинжала в не самой дорогой оправе. Последней вещью, что я достал, была серебряная бонбоньерка в виде лебедя. При виде дешевой вещицы старый антиквар скривился, словно от зубной боли, но стоило мне многозначительно на него посмотреть, как тот стал рассматривать конфетницу с преувеличенным вниманием.

– У меня к вам большая просьба, уважаемый Абрам Моисеевич, если не все, то хоть часть прямо сейчас оцените. Очень вас прошу.

– Конечно, конечно, господин чиновник! Ведь для этого я здесь и сижу! – теперь в голосе старого еврея явственно слышалась издевка.

Абрам Моисеевич включился в игру и стал изображать бурную деятельность. Сначала достал из-под прилавка большую лупу, потом сходил в свой кабинет и притащил оттуда толстый каталог, после чего стал его листать и многозначительно хмыкать. В свою очередь, я принял скучающий вид и как бы от нечего делать стал наблюдать за белобрысым чекистом. Тот раз повернулся в сторону старика, потом второй раз, но наткнувшись на мой насмешливый взгляд, сразу отвел глаза и переключил свое внимание на напольную китайскую вазу. Тут же я подошел к нему, загородив спиной хозяина лавки, спросил чекиста:

– Извините, гражданин, но у меня к вам вопрос. Можно?

– Можно, товарищ. А что у вас такое?

– Вот вы сейчас заинтересовались китайской вазой. Имеете желание приобрести такую?

Сбитый с толку неожиданным вопросом, белобрысый чекист промямлил:

– М-м-м… Пока в раздумьях. А что?

– Если у вас есть желание и время, то мы могли бы прямо сейчас пойти и посмотреть подобное произведение китайского искусства. Тут недалеко…

– Нет, это я так. Пока просто присматриваюсь, – растерялся чекист. – Забежал сюда ради любопытства.

– Пусть так. А каминные часы вам не нужны? Великолепная вещь. Купите, не пожалеете. Золотистый циферблат в белоснежном корпусе, обрамленном гипсовыми ангелочками. Еще есть персидский ковер…

Со стороны прилавка раздался «искусственный» кашель старого антиквара.

– Ладно-ладно, не буду вам мешать. Любопытствуйте дальше, – я снова отошел к прилавку, где, скорчив капризную мину, спросил.

– Абрам Моисеевич, как долго мне еще ждать?

– Извините, господин чиновник, но мое дело не терпит спешки. Сейчас я вам могу сказать только по стоимости этих трех вещей, – и он отложил в сторону шкатулку, два портсигара и один из кинжалов. – Предлагаю вам за это все две тысячи пятьсот рублей.

– Это мало. Я рассчитывал… Накиньте хотя бы еще пятьсот!

– Извините меня, но не могу. Каждая вещь имеет свою цену. Решайтесь!

Сделав недовольное лицо, я сердито буркнул:

– Пусть будет по-вашему!

Получив деньги, я сложил оставшиеся вещи, потом сделал вид, что заколебался, снова поставил саквояж на прилавок и сказал:

– Вспомнил! Завтра не смогу к вам прийти, поэтому давайте перенесем нашу встречу на… послезавтра. Все это я пока оставлю. Только вы мне расписочку напишите. Так пойдет?

– Только для вас, господин чиновник.

Спустя пять минут, спрятав расписку в карман, я попрощался с хозяином лавки. Выйдя, прошел по улице около квартала, завернул за угол, проверился. Затем прошел через двор, через сквер и вышел на параллельную улицу. Слежки не было. Еще пятнадцать минут покрутился по улицам и вышел к месту, где впервые увидел беспризорников. Старших сейчас не было, а на ящиках сидело два малыша со своим щенком. Увидев меня, обрадовались.

– Дядька, пришел! Дядька! – к их веселым голосам прибавился звонкий собачий лай.

– Здорово, дети улицы! Как живете?

– Смотри, дядька, какие у меня штаны! Почти новые! А у меня ботинки! Во гляди, еще какая у меня кепка с пуговичкой! Мы тогда ее еще на Сретенке купили! – довольные обновками мальчишки хвастались напропалую.

– Приоделись? Это хорошо. А где Степка с Митькой?

– За жратвой пошли. Дядька, а что снова дело есть?

– Есть. Не обижу.

– Здорово! Мы совсем богатые станем! – обрадовался Ванька.

– Молчи, дурак! Степка, что нам сказал: о деньгах никому ни слова.

– Сам дурак! Их же нам дядька и дал.

Егорка, не зная, что сказать, замолчал, сконфуженный, но уже спустя пару минут смеялся моим шуткам. Время до прихода старших ребят пролетело незаметно. При виде меня они сразу обрадовались и заулыбались, так как сразу поняли: предстоит денежная работа. Разговор состоялся короткий и деловой, по его окончании я дал им пятьдесят рублей, после чего ушел.

Еще спустя два дня я пришел по указанному Абрамом Моисеевичем адресу. Остановившись у вывески «Швейная мастерская мадам Брошкиной», осторожно огляделся по сторонам, после чего вошел. В большой комнате стояло две швейные машинки, и за одной из них сейчас сидела и что-то шила худенькая девушка. Она так и не обернулась ни разу за все-то время, что я находился в мастерской. За длинным столом, где лежал раскрученный рулон материи, стояла женщина с метровой линейкой, лет тридцати пяти, весьма симпатичная, в пестром цветастом платье. Вот только оно никак не сочеталось с ее располневшей фигурой.

– Мое почтение, мадам.

Она быстро окинула меня цепким и внимательным взглядом.

– Здравствуйте, коли не шутите. Пиджак? Брюки?

– Я от антиквара, насчет документов.

– Деньги с собой?

Я кивнул.

– Фото?

Я подал ей две маленькие фотографии.

– Половину денег сейчас, половину – когда получишь ксиву на руки. Придешь завтра во второй половине дня. Лучше часам к трем.

– Насколько они надежные? – поинтересовался я у полной дамы, после того как вручил ей двадцать пять тысяч рублей.

– Смешно спрашиваешь. Самые настоящие. При большевиках все проще стало: напечатал бумажку, поставил печать и вот тебе документ.

– Мне не нужна такая бумажка…

– Я же сказала: будут тебе самые настоящие документы. Не отсвечивай, иди.

Вернувшись, рассказал Воскобойникову, как меня приняли.

– Толстуха. Симпатичная. Лет тридцати пяти… – бывший агент даже прикрыл глаза, пытаясь вспомнить женщин, которые проходили по его уголовным делам, потом открыл, покачал головой и сказал: – Нет. Чего-то такого персонажа у себя не припомню. И еще, Вадим Андреевич, завтра пойдем вдвоем. Отказа не приму.

Я только покачал головой, но ничего говорить не стал. Скоро Воскобойников ушел за продуктами, а вернулся с кучей новостей.

– Вадим Андреевич, тут по всему городу говорят, что казаки Астрахань взяли, а Добровольческая армия собирает силы и скоро пойдет на Москву. Про Ярославль еще говорят, что там прямо война идет. Красные артиллерию подогнали и теперь бьют из пушек прямо по городу.

– Что еще?

– Еще… В Москве начались повальные аресты. Идут слухи, что среди комиссаров началась паника и в тюрьмах стали расстреливать бывших офицеров. Поостеречься бы надо.

– Может, все же со мной поедете, Иван Николаевич?

– Нет. Я лучше дождусь, когда вы с добровольцами освободите Москву, и снова займусь своим делом: буду ловить убийц и грабителей.

Только теперь я понял, почему ему так хотелось сопровождать меня за документами. Он смертельно скучал по своей прежней работе, а тут хоть какая-то ее видимость будет.

Назавтра, за два часа до назначенного времени, мы с Воскобойниковым вышли на улицу и пошли пешком. На этом настоял бывший полицейский агент, объяснив это тем, что швейная мастерская не так уж далеко, дорога займет не более часа, а дворами и проулками идти намного безопаснее, чем улицами, по которым сейчас ходят многочисленные большевистские патрули. Действительно, по дороге нас никто не побеспокоил, да и пришли мы сравнительно быстро, что говорило об отличном знании родного города бывшим полицейским агентом. Выйдя на нужную нам улицу, мы сразу разошлись, делая вид, что не знакомы друг с другом. Воскобойников пошел по другой стороне улицы прогулочной походкой, поглядывая по сторонам, а я наоборот, торопливо зашагал, все больше разрывая между нами дистанцию. Открыв дверь швейной мастерской, я вошел и остановился. Сегодня хозяйка мастерской сидела на пару со своей работницей, и обе что-то быстро строчили на швейных машинках. Ни та, ни другая не обернулись в мою сторону. Сделав два шага, я сказал:

– Мадам, я пришел, как договаривались, но если забыли, напомню. Я от антиквара.

Не отрываясь от своего шитья, она бросила:

– Дверь рядом с полками впереди себя видишь? Тебе туда. Там лестница, поднимешься наверх.

Сразу насторожило то, что мне сразу не отдали заказанные документы. Это могло означать только одно: со мной хотят поговорить.

«Вот только о чем?»

Пройдя мимо швей, открыл дверь, переступил порог и сразу окунулся в легкий полумрак. За спиной резко хлопнула дверь, притянутая пружиной, впереди лежал коридор, ведущий в подсобные помещения, а рядом шла наверх неширокая лестница, ведущая на второй этаж. Я ожидал охранника или подобную ему личность, но вместо этого меня встретила полная тишина. Сюда даже звуки с улицы не доносились. Здесь мои опасения окончательно получили подтверждение.

«Лестницу легко перекрыть. Хм. Ладно, сыграем в вашу игру, но только по моим правилам».

Не торопясь я стал подниматься по лестнице, четко печатая каждый шаг, как ничего не подозревающий человек, но при этом смог уловить внизу тихие шаги человека, начавшего идти вслед за мной по лестнице. Это говорило сразу о двух вещах. Во-первых, меня на лестнице будут встречать, а во-вторых, в отношении меня есть у местной братии какие-то опасения. Что тут замешан антиквар, у меня и сомнений не было. Хочет вернуть деньги?

Не успел я встать на последнюю ступеньку лестницы, как на меня надвинулось двое громил. Третий, здоровый и плечистый, головорез стоял поодаль, подпирая стену и глядя на меня с ухмылкой. Зверские выражения лиц в сочетании со сломанными носами и шрамами видно должны были испугать меня до мокрых штанов. За спиной, уже не скрываясь, грохотал ножищами четвертый бандит. Не успел первый из головорезов размахнуться, как я уже начал действовать, превратившись в боевую машину. Такая способность приобретается годами весьма специфических тренировок и большим практическим опытом. Дальше все происходило чисто рефлекторно. Первый головорез еще только начал хрипеть смятым вместе с гортанью горлом, как подошва моего сапога с жесткими краями рантов врезалась в голень второго бандита. Мордоворот с воплем согнулся. Нанеся сокрушительный удар другой ногой по оседающей фигуре, я пронес корпус по инерции и левым кулаком с разворота раздробил висок набежавшего сзади бандита. Тот, как-то нелепо дернув руками, отступил, а затем, упав на спину, тяжело заскользил по ступеням.

Бандиты если и имели опасение в отношении меня, а это было видно потому, что меня встречало сразу четверо отморозков, просто никак не могли ожидать такого быстротечного исхода. Именно поэтому четвертый бандит, наиболее крупный и массивный, не сразу вступил в схватку, промедлил, видно рассчитывая, что трех его подельников хватит, чтобы выбить дух из человека, наконец, опомнился и кинулся на меня. Вот только его поспешный рывок, а затем размашистый удар пришелся в пустоту, зато мой кулак выбил на какое-то мгновение из бандита сознание и воздух. В следующий миг я оказался за его спиной. Резкий рывок, хруст шейных позвонков, судорожная конвульсия. Отпускаю руки, и тело последнего громилы мешком валится на пол. На все ушло не более минуты. Я замер, настороженно прислушиваясь к любым звукам, но не услышал ни быстрых шагов, ни звука открываемой двери, хотя за дверью ближайшей комнаты должны были слышать наиболее громкие звуки.

«Похоже, меня действительно должны были сломать и представить пред очи хозяина – избитого, дрожащего от страха, а главное, готового отдать деньги. Вот сейчас и проверим, насколько я прав».

Достаю из-за спины кольт, подхожу к двери, резко открываю, делаю шаг вперед и тут же оцениваю ситуацию. Два старика, сидящие друг напротив друга, и два стоящих мордоворота, похоже, изображающих телохранителей. Секунды их растерянности мне хватило, чтобы оценить степень опасности всех четырех человек. Двое головорезов еще только сделали попытки выхватить наганы, торчащие у них за поясом, как тихо сказанные слова: «Стоять ровно», – заставили их замереть. Будь в голосе пришедшего человека хоть нотка страха, они бы выхватили оружие и принялись стрелять, но уже то, что он стоял здесь, говорило о том, что перед ними стоит хищник не чета им. Кто еще мог пройти мимо Игната Каторги, Митяя Рваное Ухо, Цыгана и Быка. Это они должны были притащить его сюда, этого фраера, скулящего от страха. Вот только почему-то он стоит здесь, а они остались там, в коридоре.

– Револьверы на пол. Ногами толкнули их ко мне, – негромко скомандовал я.

Как только оружие прогрохотало по полу, я подал новую команду:

– Легли на пол. Руки за голову.

Прямая опасность исчезла, и я снова скользнул уже более внимательным взглядом по комнате, которая, несомненно, являлась кабинетом местного криминального авторитета. Вот этого, сидящего за письменным столом, довольно крепкого на вид старика со злым, волчьим взглядом, зато сидящий напротив него был мой старый знакомый, Абрам Моисеевич. Проигнорировав грозный взгляд главаря, я обратился сразу к антиквару:

– Как знал, что увижу вас здесь, Абрам Моисеевич. Что, жадность заела? Решили деньги обратно вернуть?

Не дав ему ответить, в разговор вступил старый бандит.

– Что с моими парнями?

– Убил.

– Убил? – не поверив, переспросил меня старик. В его глазах мелькнул страх, который почти в ту же секунду сменился дикой злобой. – Как?

– Ручками. И тебя убью, дай только повод. Так что вы оба от меня хотели?

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, потом старик не выдержал, отвел взгляд и вместо того, чтобы ответить мне, неожиданно обратился к старому еврею:

– Ты прав, Абрам, непрост он оказался. Ох, непрост мальчишечка, непрост.

– Похоже, разговора у нас не получается, – решил я подтолкнуть к конкретному разговору старого бандита.

– Да погоди ты, не торопись, мил человек. Вон стул стоит перед тобой. Садись, потолкуем, – старик изобразил улыбку, больше напоминающую оскал волка, и сделал приглашающий жест рукой.

– Говорите, что нужно, а потом я пойду. Начнем с тебя, антиквар.

Старый еврей не стал отвечать, просто отвел глаза. Причем не от стыда, а от страха, чтобы не раздражать лишний раз человека, который держит твою жизнь на кончике пальца, упирающегося в спусковой крючок. В отличие от него, главарь великолепно держал себя в руках.

– Ты бы все же присел, мил человек, разговор может длинным оказаться.

– Может, хватит, старик, языком попусту болтать.

– Ишь невежливый какой! Ладно, пусть будет по-твоему. Давай будем знакомиться, а затем и к делу перейдем. Зовут меня Савелий Лукич. А тебя как звать-величать, мил человек?

– Это лишнее.

– Как знать, как знать. Вот гляжу я на тебя, мил человек, и все понять не могу, кто ты есть. Вроде обличьем ты как бы офицер, и обхождения в тебе воровского нет, да и по фене не ботаешь, значит, не урка, зато по масти – самый что ни есть настоящий убивец. Жиган, что ли, будешь? Из новых? – сейчас в голосе главаря звучало брезгливое любопытство.

Из объяснений Воскобойникова я знал, что старые воры-законники считали себя носителями воровской идеи. Прошедшие царскую каторгу и арестантские роты, воры жили по своим законам и традициям, а неожиданно появившиеся в их среде жиганы стали для них явлением новым и во многом непонятным, так как среди них были самые разные люди: белые офицеры, анархисты, красноармейцы, приказчики и чекисты.

– Много будешь знать, старик, скоро помрешь.

– Не надо меня пугать, мил человек. Меня смерть своим крылом несколько раз касалась, поэтому страх давно уже умер в моей душе. Вот скажи мне, мил человек, не ты ли Креста с подельниками положил на Банкетной?

– Если и я, то что?

– Крест мне вообще не интересен. Шлепнули его – и ладно. Мне интересно то, что вы там взяли.

– Твоей доли там нет.

– Хм. Доли нет, говоришь? Это как сказать. Пока ты мне вот что скажи: что вы там еще взяли, кроме того, что скинули Абраму?

– Пустой разговор.

– Не скажи. Очень даже не пустой, а даже очень интересный. Теперь скажи мне, Василий Иванович Чапаевский, что ты в Москве делаешь? Или лучше тебя звать Вадимом Беклемишевым?

Они уже были покойниками в тот самый момент, когда я только переступил порог этой комнаты, просто этими словами старый главарь ускорил свою смерть. В следующую секунду ствол был направлен в голову старого бандита.

– Нет человека – нет проблем.

Лицо бандитского главаря застыло, закаменело, он даже толком не понял, что сказал этот человек с холодным взглядом, но звериным инстинктом понял, что сейчас умрет. Привыкший к власти, покорности и страху других людей, он неожиданно почувствовал тоскливую обреченность неизбежной смерти. За секунду до своей смерти. Он уже не видел и не слышал, как дико заорал перепуганный до смерти старый еврей:

– Не стреляй!! Библия!!

Секунда, и я принял решение, мгновенно сместив ствол в сторону лежащих на полу бандитов, которые только начали приподниматься, и дважды нажал на спусковой крючок.

– Абрам, на выход! – скомандовал я, подбегая к двери.

Испуганный до смерти, старый еврей безропотно вскочил с кресла и довольно живо засеменил к двери. Не дожидаясь его, я толкнул дверь и выскочил в коридор. Никого, только четыре трупа бандитов, изломанными куклами лежащие на полу. Быстро спустившись по лестнице, я вбежал в мастерскую. Она, как и ожидалось, оказалась пуста. Дождался антиквара, после чего мы выскочили на улицу. Воскобойников уже ждал нас с извозчиком в начале улицы. Правда, вид у «водителя кобылы» был невеселый, так как бедолага подумал, что попал в бандитскую разборку. Улица, и так не сильно оживленная, была практически пуста. Услышав, пусть и не громкие, выстрелы, народ, зная, чья здесь находится штаб-квартира, и не желая иметь к этому никакого отношения, быстро попрятался. Мне уже было известно от Воскобойникова, что сейчас в городе действует больше тридцати крупных банд, не считая грабителей, воров и жуликов всех мастей, которые наводнили город, прибыв из мест заключения. Полицию упразднили, а вместо них появились рабочие и солдатские патрули, которые только и делали, что бестолково ходили по городу, как сказал мне бывший полицейский.

Спустя пятнадцать минут я расплатился с извозчиком, который с радостным удивлением вытаращился на десятирублевую купюру, так как по нынешним временам с ним могли расплатиться пулей. Дальше мы уходили дворами. Спустя десять минут нам пришлось остановиться, так как ноги не держали старого еврея.

– Не… могу больше. Сейчас… упаду.

– Абрам, тут трактир за углом. В ста шагах. Дойдешь? – спросил его Воскобойников, настороженно поглядывая по сторонам. – Посидим, отдохнем.

Еле дыша, антиквар кивнул головой и срывающимся голосом сказал:

– Дойду… Иван Николаевич.

Минут двадцать мы сидели в трактире, пили чай, пока старый антиквар приходил в себя. Когда он перестал хвататься за сердце, а его лицо приобрело нормальный цвет, мы все втроем отправились в… бордель, чем сильно смутили Абрама Моисеевича, так как посещение дома греха было первым в его жизни. Во-первых, он находился неподалеку, а во-вторых, у Воскобойникова и там оказались хорошие знакомые, которые нам без всяких вопросов за сотню рублей предоставили отдельную комнату.

Антиквар все еще никак не мог отойти от осознания того, что только чудом ушел от неминуемой смерти. Перед его глазами до сих пор стояло запрокинутое белое лицо с отверстием во лбу и со стекающей на бровь тоненькой струйкой крови его старого подельника Савелия Кузьмина по кличке Кистень. Он знал, что совсем непрост этот клиент, но все равно пошел на поводу старого бандита, уверившего его в том, что его люди и не таких ломали. Только где теперь его головорезы и где теперь сам Кистень? Вот и сейчас глаза этого Чапаевского или Беклемишева смотрели на него холодно и безжалостно. Антиквар всегда старался держаться от бандитских разборок как можно дальше, но сейчас его подвела элементарная жадность. Упустить такой куш…

Воскобойников до сих пор не мог понять, зачем я притащил с собой старого еврея, и поэтому с любопытством ждал объяснений.

– Абрам Моисеевич, у нас мало времени, поэтому рассказываете нам все, только коротко и внятно. Это понятно? – дождавшись нескольких подтверждающих кивков головы антиквара, я продолжил: – Добавлю только одно: словлю на вранье – кончите так, как ваш подельник Савелий.

– Савелий Кистень? – оживился Воскобойников, бросив взгляд на антиквара. Дождавшись его подтверждающего кивка головой, продолжил: – Ох ты! Просто здорово! Одним иродом кровавым стало меньше! А его правая рука Игнат Каторга тоже там был?

– Господин Беклемишев или Чапаевский всех их там положил. Всю их шайку, – устало и равнодушно сказал антиквар, которого если что-то и волновало сейчас, то только его собственная жизнь.

– Всю банду?! Вам цены нет, Вадим Андреевич! За этой шайкой с четырнадцатого года кровавый след тянется. Девять трупов. А Савелий Кистень…

– Иван Николаевич!

– Понял. Молчу. Давай, Абрам, говори.

– Только давайте сразу договоримся: я говорю вам все, что знаю, а вы за это оставляете мне жизнь. Это хорошая сделка. Так я начну? – дождавшись моего кивка, он продолжил: – Все началось около трех недель назад. В Москву приехал из Англии сын богатого купца-миллионера Трофима Васильевича Табунщикова. Иван Николаевич вам подтвердит, что этот купец некогда входил в сотню самых богатых людей Российской империи. Начинал с торговли мехами, потом лес, золотые рудники. Еще расширился. Его пароходы по Волге с зерном ходили, мукой торговал, рыбой. Был он не только хорошим купцом, но и смекалистым, так как одним из первых выторговал себе право на торговлю мехами за границей. К тому времени у него подрос сын, которого Табунщиков отправил в Англию учиться языку, а чтобы тот не просто так там болтался, выкупил в Лондоне целый дом и устроил в нем магазин русских товаров. Меха, мед, лен и все такое прочее. Дела, насколько мне известно, у него хорошо пошли, хотя бы потому, что Трофим Васильевич открыл еще один магазин. Вот только после трех лет обучения его сын, Сергей Трофимович Табунщиков, влюбился в какую-то английскую девицу, да так сильно, что совсем потерял голову, а потому женился на ней тайно, без разрешения отца. Табунщиков, когда об этом узнал, сильно осерчал и потребовал, чтобы тот бросил эту девицу и без промедления приехал в Россию, иначе лишит его наследства. Все эти события произошли аккурат за пару месяцев перед самой революцией. Об этом писали в газетах, а потом случилась революция, солдатня на улицах, большевики. Будь они прокляты! Короче, мне не до того было. Впрочем, надо тут упомянуть невероятную дальновидность купца, который вдруг стал продавать свои мельницы, рудники и пароходы. Над ним еще тогда все смеялись и говорили, что он с ума сошел, раз собирается свои деньги в гроб положить. А потом большевики к власти пришли, и он оказался одним из немногих миллионщиков, которые были прозорливее других и потеряли совсем немного, пятую часть, а то и седьмую часть от своих капиталов.

Теперь я перехожу к сути нашего дела. Значит, приехал сын Табунщикова в Москву, чтобы узнать, что тут осталось от его богатств, так как уже знал, что его батюшка на погосте лежит. Также известно ему было, что он официально лишен наследства, но при этом он знал, что есть деньги, которые выручил его отец от продажи земли, пароходов и рудников, и даже знал, где часть этих денег лежит. Знал он и про библию. Конечно, у вас сразу возник вопрос: откуда мне все это известно?

Дело в том, что в свое время я кое-что купил у его бывшей экономки Саврасовой Пелагеи Антоновны, когда ее благодетель помер. Это она мне рассказала, как помер Табунщиков.

Когда комиссары пришли забирать его имущество, купец, человек по натуре вспыльчивый и горячий, кинулся на них с кулаками и получил пулю, после чего те забрали все что хотели и уехали. Кстати, я понятия не имел о приезде Сергея в Москву, пока тот, самолично, не пришел в мою лавку. Сын купца посетовал на судьбу свою жалкую, а затем как бы невзначай спросил, не проходила ли через меня библия отца, которая дорога ему как память о родителе, чем меня весьма заинтересовал. Обратился я тогда к Савелию, у которого были свои люди в ЧК, с просьбой узнать о том, что забрали чекисты из дома Табунщикова. Так мы узнали, что часть наиболее ценных вещей купца сейчас хранится на складе ЧК, в том числе и библия, так как имела золотой оклад, усеянный драгоценными камнями. Тогда Савелий и отправил Креста на дело. Спустя пару дней вдруг неожиданно узнаем, что Креста и его людей завалили, а вещи, что были отобраны на складе, забрал неизвестно кто. Где и что искать – было непонятно, пока вы у меня не появились, а за вами – чекисты, будь они неладны. Ну, я сразу подумал, что ниточка, ведущая к вам, окончательно оборвалась, но когда вы прислали записку, что вам нужны надежные документы, я решил, что это добрый знак и у нас все получится. Вот только Кистень все испортил. Старый черт посчитал, что Сергей Табунщиков нам теперь не нужен. Узнал у него все, что можно, а затем убил наследника. Главное, мне эта старая сволочь ничего не сказал. Только перед тем, как вы должны были прийти, он мне сказал, что осталось лишь найти библию и у нас будут большие деньги. Перед самым вашим приходом я предупредил Савелия, что с вами лучше обойтись миром, так как мне уже стало понятно, что вы человек резкий и боевой. Вот только получилось то, что получилось. Те сведения, что Кистень узнал у Сергея Табунщикова, так и остались в его простреленной голове. Единственное, что могу сказать точно: то, что находится в библии, должно каким-то образом указать на номер счета в банке. Причем, но это я так думаю, не в российском, а в английском банке.

– Вот вам и разгадка вашей тайны, Иван Николаевич.

– Интересная история, – Воскобойников несколько раз погладил усы. – Впору роман об авантюрных приключениях писать.

– Что с вами делать, Абрам Моисеевич? – спросил я у резко побледневшего еврея. – Жизнь вы свою сохранили, а вот за свое предательство еще со мной не рассчитались.

– Так у вас на руках и так громадные деньги остались. У Табунщикова состояние не один миллион золотых рублей насчитывало.

– У нас только бумажка с набором цифр. И это все, – схитрил Воскобойников. – А в каком банке он деньги положил, мы не знаем.

– Условий вклада тоже не знаем, – добавил я. – Может, там требуется только личное присутствие владельца денег.

Старый еврей задумался. Ему очень не хотелось платить компенсацию за свое предательство, тем более он так сам не считал. Это он самая что ни есть жертва, но этим жестоким людям плевать на то, что он думает. То, что этот молодой человек хладнокровный и смертельно опасный, как королевская кобра, он уже убедился, да и полицейский агент Воскобойников, которого знал полтора десятка лет, далеко не подарок. Страшно не любит он криминальный мир. Конечно, по большей части он занимался убийцами и налетчиками, которых ненавидел всем сердцем, но и других воров и жуликов тоже не приветствовал, так что жалости от него не дождешься. Раньше его матерый бандит Савелий по кличке Кистень защищал своим авторитетом, а теперь он остался один, без защиты от злого мира. Не сегодня-завтра к нему гости придут. Узнают урки, что Кистень помер, так сразу и придут. Бежать ему надо. Срочно бежать. К тому же большевики, он уже точно знал, через неделю или две выпустят новый декрет, согласно которому все магазины, комиссионные конторы и отдельные лица, производящие торговлю предметами искусства и старины, обязаны будут зарегистрироваться в течение трех дней. А после регистрации их потрошить начнут. В этом старый еврей не сомневался, так как неоднократно видел в действии лозунг красных комиссаров «Грабь награбленное!». Впрочем, к этому давно уже шло, поэтому для бегства у него все давно приготовлено. Золото, валюта, бриллианты – всего этого ему хватит, чтобы прожить три жизни, но это не значит, что ему хочется делиться с кем-либо. Исходя из всего этого, Абрам Моисеевич сейчас лихорадочно перебирал своих знакомых, которые в разное время были связаны с банками, пока, наконец, не вспомнил про Петю по кличке Типография. В свое время тот ловко подделывал векселя и ценные банковские бумаги.

– Есть один человек, который, как мне кажется, сможет помочь вам в этой беде. Иван Николаевич, вы не знаете Петю Типографию?

– Знать не знаю, но о нем слышать приходилось. Аферист, который подделывал ценные банковские бумаги.

– Зато я его хорошо знаю, хотя по делам мы с ним не пересекались. Ох ты! Как же я раньше о нем не вспомнил! Вот память моя дырявая! Петя же в чекисты подался. Сделал себе бумаги, что при царизме за политику сидел, так они его в ЧК начальником каким-то взяли, документацию вести. Кстати, к нему можно и за документами обратиться.

– Вот прямо к нему сейчас и поедем.

– Как вы это себе представляете?! Прямо так и пойдем в ЧК? – возмущенно вскинулся антиквар, но встретившись со мной взглядом, сник. – Хорошо-хорошо, пойдем. Сам его вызову и сам с ним поговорю.

Мы с Воскобойниковым оставались в пролетке, пока антиквар разговаривал с дежурным, а когда вышел, сразу бросил в нашу сторону многозначительный взгляд и остался ждать у выхода. Здание ЧК, как я успел убедиться, было оживленным местом, то и дело входили и выходили люди из дверей. За то время, что мы сидели, трижды подъезжали легковые автомобили, забирали вооруженных людей и уезжали.

Спустя десять минут из проходной вышел нужный нам человек. Особой приметой его лица можно было назвать нос – прямой, тонкий и хищный. В сочетании с поджатыми губами и острым подбородком он придавал лицу жулика и афериста гордое и даже где-то высокомерное выражение. Судя по лицам, скупщик краденого и аферист встретились как хорошие знакомые. После нескольких минут оживленного разговора аферист бросил на нас оценивающий взгляд, потом продолжил разговор, а еще спустя пять минут они разошлись. Петя Типография развернулся и пошел к проходной, а старый еврей – в нашу сторону.

– Сегодня в семь часов вечера в кафе «Бом», – тяжело выдохнул антиквар, усевшись рядом со мной. Достав платок, он снял легкую соломенную шляпу и вытер пот с лысины и лица. Его можно было понять, у него сегодня был тяжелый день.

– Поехали! – скомандовал Воскобойников, который, как я заметил, держался все это время напряженно, с того самого момента, как пролетка остановилась недалеко от здания МЧК.

Глава 11

На землю опускались сумерки. Владимир Ильич щелкнул выключателем, включив лампочку на рабочем столе, потом потер усталые глаза. По другую сторону стола, сидя напротив, за ним наблюдал Троцкий.

– Мы закончили, Владимир Ильич?

– Закончили, – ответил хозяин кабинета, затем встал, подошел к окну. Внизу, четко печатая шаг, шел взвод латышей – кремлевская гвардия. Ленин потянулся и устало зевнул. Ему было слышно, как за его спиной поднялся со своего места Троцкий. Владимир Ильич повернулся к нему и спросил:

– Завтра, прямо с утра, на фронт?

– Да, Владимир Ильич. Положение лучше не становится. Потеряны Царицын, Астрахань, Баку.

– Я говорил сегодня утром со Сталиным. Он во всем винит военных специалистов.

– Может, и так, но история с исчезновением военного руководителя, бывшего генерала Снесарева, какая-то непонятная. Взял и пропал. Бежал ли он с планами обороны Царицына к белым, как утверждает Сталин?

Вопрос так и остался висеть в воздухе. Ленин, не отвечая на него, с задумчивым видом сел за стол. Переложил бумаги с места на место и только потом сказал:

– Есть мнение создать комиссию, которая поможет разобраться с тем, что произошло, и решить, есть ли в этом вина товарища Сталина.

– Полностью с этим согласен, – Троцкий немного помолчал, а потом вдруг неожиданно спросил: – Вас что-то беспокоит, Владимир Ильич?

– Да. Беспокоит вопрос, как добровольцы сумели договориться с казаками и выступить при нападении на Царицын единым фронтом…

– Пока не знаю. Разлад среди генералов, их раздробленность были нам только на руку. Кстати, у меня есть сведения, что германцы помогли белым при штурме города тяжелой артиллерией.

– Даже так? Добровольцы перешагнули через офицерский кодекс чести и попросили помощи у своего врага? – удивился Ленин.

– Видно, нас они считают наиболее опасным противником, Владимир Ильич.

– И лестно, и страшно. Пусть Царицын и не самое важное направление, но его потеря означает соединение донской контрреволюции с казацкими верхами Астраханского и Уральского войска. Вы понимаете, что это значит, Лев Давидович?!

– Понимаю, Владимир Ильич. Если генералы договорятся между собой, то получится единый фронт контрреволюции от Дона до чехословаков. Нам это совсем не надо.

– Вот именно, товарищ Троцкий! Они окончательно отрежут нас от хлеба и нефти! Этого нельзя допустить!

– Не допустим, Владимир Ильич! Так я пойду?

– Идите, Лев Давидович, и помните: нам нужна только победа!

Воздух этого заведения был просто пропитан смесью табака, дешевых духов и алкоголя. Развязные манеры на гране хамства, рифмованные выкрики с претензией на стихи, пустые глаза кокаинистов и багрово-пьяные лица пролетариев. Посетители с наслаждением купались в игриво-сексуальной атмосфере кафе.

Мы шли мимо столиков, ловя обрывки разговоров.

– Говорят, какая-то банда вчера ночью взяла склады красных комиссаров! Теперь в Кремле им не до жира будет!

– Сейчас весь мир вразнос идет! Баронессы и князья папиросами и марафетом торгуют, а…

– Недавно снял мадемуазельку, вся из себя благородную корчила. Графиня, с серебра ела, шампанское каждый день пила, а на поверку что вышло? Горничной оказалась…

– Софи, ты последний номер «Синего журнала» читала? Там стихи…

В воздухе плавали клубы дыма, на стенах были непонятные рисунки, чьи-то надписи и автографы. Столик, за которым сидел Типография, стоял у стены, в пяти метрах от небольшой сцены, а с другой стороны его от остального зала отгораживала стоявшая у стены большая кадка с развесистой пальмой. При виде нас аферист приветственно помахал рукой. Мы сели, и я быстро огляделся по сторонам. В трех метрах от нас, сразу за пальмой, сидела пьяная компания. Революционный матрос с самокруткой в зубах и красным бантом на груди, две размалеванные, постоянно хихикающие девицы и бледный юноша с пустым взглядом и длинными грязными волосами, ложившимися на его узкие плечи. На столе стояла пустая бутылка, четыре чашки и пепельница, набитая окурками.

С другой стороны зала, напротив нас, сидела компания эмансипированных девиц с длинными папиросками, вставленными в такие же длинные мундштуки. Они пили разведенный спирт и рассуждали о закате истинной литературы.

– Я так понимаю, господа, у вас ко мне есть серьезное дело, в чем меня заверил уважаемый мною Абрам Моисеевич, – внимательно оглядев нас, начал разговор аферист. – Вы мне его излагаете, я говорю вам цену, которую хочу получить. Господа, предупреждаю сразу: я не купец – торга не будет.

– Петр, ты что же, другого места не мог найти? – с тихой злостью в голосе спросил его антиквар, которого сейчас раздражало буквально все. Он уже отошел от страха за свою жизнь, и теперь ему очень хотелось как можно быстрее отделаться от нас, но при этом несильно потерять в деньгах, так как знал, что оплачивать работу специалиста по документам придется ему.

– Абрам Моисеевич, вы же знаете, что я – душа чувственная и лирическая. Музыку люблю. Романсы, которые из души слезы выжимают. Так вот, сегодня Катенька Московская, моя любовь и моя красавица, будет выступать. Половина тех, кто сейчас здесь сидит, пришли ради нее. Что вы на меня так смотрите? Вы что, ни разу не слышали о ней?

– Мы здесь по делу, а не ради твоих сомнительных удовольствий, Типография, – зло прошипел рассерженный антиквар.

В этот момент к столику подошел молоденький официант с воровато бегающими глазами.

– Что изволят господа-товарищи?

– Что есть?

Когда официант перечислил весьма скудный ассортимент предлагаемых блюд, Петя Типография сразу заявил, что любая работа требует смазки, поэтому заказали бутылку спирта и закуску, а Абраму Моисеевичу – стакан сладкого чая и пряники. Меня удивило, что в местном меню есть еще одна позиция – несладкий чай, который стоил на шестьдесят копеек дешевле, и именно им здесь запивали спирт. Не успел официант отойти, как аферист сразу спросил:

– Так что вам нужно?

– Мне нужны надежные документы. Одни – под чекиста, другие – под чиновника-железнодорожника. Это первое.

– Я берусь – я делаю. Вот только позвольте вас спросить: кто из вашей компании будет за это платить? Вы мне не знакомы, поэтому доверия к вам пока нет, господа, – обратился аферист ко мне и Воскобойникову.

– Плату возьмете с известного вам Абрама Моисеевича, – со здоровой долей ехидства сообщил я аферисту.

– Не может быть! На моей памяти это первый раз, когда этого старого еврея поддели на крючок. Ха-ха-ха!! – Петя засмеялся во весь голос.

– Чего ржешь, как стоялый жеребец! – вконец разозлился антиквар. – По делу говори!

Аферист, не обращая внимания на рассерженного антиквара, продолжал смеяться, пока вдруг сам неожиданно не замолк, а потом спросил:

– Погоди-ка! А как Кистень на это смотрит?

Старый еврей при его вопросе нахмурился, но отвечать не стал, сделав вид, словно ничего не слышал.

– Если только с того света, – ответил я. – Еще вопросы есть?

– Как с того света?! – удивился Типография. – Вы его что… под нож? А Каторгу вместе с кодлой?

– Хватит удивляться. У нас еще к тебе дело есть. Нужно все, что можно узнать по вкладам купца Табунщикова. В каком банке хранил? Может, там какие-то особые условия?

– Хм. Слышал я как-то, что наследник объявился… – но наткнувшись на мой взгляд, сразу перевел разговор на другую тему. – Честно говоря, даже не знаю, что тут можно сделать.

– Берешься или нет?

– Берусь, но пока ничего обещать не буду. Тут вот какое…

Подошел официант с подносом и стал расставлять на столе тарелки, стопочки, затем поставил бутылку, а за ней – стаканы с чаем.

– Вот этот с сахаром, – показав на отдельно стоящий стакан, предупредил он нас, перед тем как уйти.

Типография проводил его взглядом и только после этого продолжил говорить:

– Я что хотел сказать… Вы разумные люди и понимать должны, что за такие сведения людям платить надо. И хорошо платить. Это кроме моего процента. Да вы и сами…

– Надо, значит, заплатим, – оборвал я его. – Сколько?

Аферист посмотрел на меня, потом на еврея и сказал:

– Пятьдесят тысяч.

– Сколько?! – вскинулся Абрам Моисеевич. – Да за эти деньги…

– Заплатишь. Или ты считаешь, что твоя жизнь столько не стоит?

Антиквар только бросил на меня короткий злой взгляд, но говорить ничего не стал и сразу опустил глаза.

– По рукам? – спросил меня Типография.

– По рукам, – подтвердил я нашу сделку.

– Раз дело сладилось – обмыть надо, – неожиданно сказал до этого молчавший Воскобойников.

Не успели мы выпить по стопочке и закусить, как неожиданно раздались крики, заставив нас повернуть головы в сторону входа.

– Катенька! Ласточка наша! Просим к нам!

– Катька, мать твою, я тебя хочу!

– Просим к нашему столику, Екатерина Дмитриевна!

В окружении трех музыкантов к сцене шла девушка. Изящная фигурка, мягкие черты лица, большие черные глаза.

– Она прелестна, господа. Не правда ли? – тихо сказал аферист, не отводя взгляда от певички.

В девушке не было утонченной и изящной красоты Екатерины Долматовой, зато в избытке хватало очарования девочки-женщины. Коротко подстриженные пышные волосы, чуть раскосые большие глаза и пухлые губы рисовали в мужском воображении девочку-подростка, но стоило взгляду скользнуть по глубокому вырезу на ее высокой груди или крутым бедрам, как мысли сразу приобретали греховную направленность. Я проследил за ней взглядом до сцены: девушка производила впечатление. Пока музыканты настраивали инструменты, парочка крепких официантов защищала сцену от проникновения наиболее горячих поклонников певички. Так как эти посетители были уже в достаточной степени пьяны и не агрессивны, официанты легко оттеснили их дальше в зал и рассадили по местам. Спустя пять минут на сцену вышел управляющий этим заведением и громко объявил:

– Наконец вы дождались своего часа, господа и дамы, товарищи и пролетарии! Для вас сейчас будет петь Екатерина Московская!

Кафе снова разразилось аплодисментами и криками:

– Соловушка ты московская!

– Катька, будешь моей – озолочу!

– Радость и печаль души моей! Катенька, пой!

– Девка, пой, рви мою душу неприкаянную!

Не успела девушка выйти вперед, а музыканты начать играть, как дверь кафе распахнулась, и вошли четверо бандитов в черных рубашках с маузерами в руках.

«Прямо боевой бандитский отряд. Может, у них еще флаг есть?» – ехидно подумал я при виде бандитов.

В зале разом установилась мертвая тишина. Двое бандитов сразу разошлись в стороны и встали в шаге от входа, контролируя зал. Вторая пара медленно пошла по проходу между столиками. Своей важной неторопливостью они словно говорили: мы здесь хозяева, а вы мусор под нашими ногами! Только пикните – получите пулю в лоб.

Все сидящие в зале это прекрасно понимали. Стараясь не шевелиться, опускали глаза, вжимались спиной в стулья.

Первым шел угрюмый коренастый тип с грубым лицом и неподвижными, словно стеклянными, глазами. За ним шел здоровый, под два метра ростом, с широкими покатыми плечами громила, с маленькими свинцово-серыми глазками на широком, побитом оспой, лице. В его лапище маузер казался детской игрушкой. Я тут же мысленно окрестил его «Бульдозером». Когда они остановились у сцены, шедший впереди бандит сказал замершей на сцене певице:

– Сашка Окаянный зовет тебя в гости. Поедешь с нами.

– Не поеду, – ее голос был звонкий, чистый, вот только уверенности в нем не было. – Ему надо, пусть сюда приезжает и слушает.

По залу пролетел одобрительный шумок.

– Ты, девка, не егози. Тебя пока по-хорошему просят.

– Не поеду!

– Кулак! Бери ее!

Громила, до этого стоявший у него за спиной, стал обходить своего подельника со стороны нашего столика. Стоило ему поравняться с нами, как вдруг Воскобойников соскочил со стула и всем телом, с силой, ударил в плечо проходившего мимо него бандита. Не ожидавший удара громила налетел на своего подельника, заставив того сильно пошатнуться. Если до этого у меня и мысли не было вмешиваться в ситуацию, то теперь бывший полицейский агент просто не оставил мне выбора. В тот самый миг, как он это сделал, я уже выхватил кольт из-за ремня и дважды нажал на спусковой крючок. Мне хватило секундного замешательства бандитов, чтобы прострелить головы двум стоящим у сцены головорезам. Я уже брал на мушку одного из двух стоящих у входа бандитов, как входная дверь вдруг распахнулась и на пороге возникла фигура с диким криком: «Уходим!! Чекисты!!»

Бандиты, уже и так сбитые с толку гибелью своих подельников, движимые животными инстинктами, сорвавшись с места, бросились бежать. Только один из них уже на пороге выстрелил из маузера и скрылся за дверью. В зале наступила тишина, которую спустя секунду разорвал леденящий душу вопль. Это истошно орала одна из эмансипированных дам, глядя в лицо бандита, лежавшего в шаге от нее, в луже крови. Ее крик стал своеобразным сигналом для остальных посетителей. Кафе сразу наполнилось женским визгом, сочным матом и топотом ног убегающих посетителей. Сквозь широко распахнутую дверь стали слышны где-то далеко на улице выстрелы, которые еще сильнее подстегнули разбегавшуюся толпу. Распорядитель выскочил откуда-то, как чертик из коробочки, в тот момент, когда мы уже были готовы бежать к двери:

– Господа! Вам сюда!

Музыканты, знавшие дорогу, схватив полузакрытые футляры, уже бежали в сторону кухни. Я бросил взгляд на трупы в черных рубашках, лежащие в луже крови, потом укоризненно посмотрел на Воскобойникова, который сразу отвел взгляд, и быстрым шагом пошел в сторону черного хода. Переступив порог черного хода, мы сразу оказались в темноте.

– Возьмите левее, господа, и сразу уткнетесь в проулок, – посоветовал нам напоследок распорядитель, закрывая за нами дверь.

Проскочив мимо мусорных ящиков, мы последовали его совету и спустя несколько минут вышли на какую-то улочку. Рядом с нами остановились, стараясь отдышаться, музыканты, при этом они тихо ругались, сетуя, что остались сегодня без выручки. Пока мы все пытались сориентироваться на местности, к нам неожиданно подошла девушка.

– Большое вам спасибо, господа! Не знаю, что бы я делала, если бы вы не вмешались.

– Не за что, барышня, – скромно ответил ей Воскобойников.

– Думаю, вам больше не стоит выступать в этом кафе, – добавил я к его словам предостережение.

– Господа и дамы, как вы насчет того, чтобы продолжить наше знакомство! – неожиданно воскликнул Петя Типография.

Только тут я заметил в руке у него бутылку, которую он прихватил с нашего стола. Воскобойников посмотрел на меня, потом на девушку:

– Почему бы нет, если, конечно, барышня не будет против нашей компании.

– Не буду! – с вызовом заявила певичка, несмотря на некоторую бледность лица.

– Только у нас… нет денег, – смущаясь, сообщил нам скрипач. – Собирались зарабо…

– Брось! Сегодня я плачу за всех! – гордо заявил аферист. – К тому же знаю тут неподалеку один трактир, в Троицком переулке. Кормят там очень даже недурно.

– Пусть меня извинят присутствующие, но я сильно устал, – произнес антиквар. – Мне уже хватит на сегодня приключений. С вашего позволения я еду домой.

Спустя двадцать минут мы всей компанией сидели в трактире. Половой посетовал, что с продуктами с каждым днем становится все хуже и хуже, но при этом сумел порадовать недурной солянкой и жареной курицей с картошкой. Затем он принес две бутылки разведенного спирта, приправленного какими-то корешками и лимонными корочками, а к ним селедочку, обложенную лучком. Для нашей дамы нашлась бутылка зеленого тягучего ликера. После часа сидения за столом хмельные музыканты, договорившись с хозяином, устроили концерт. У Кати действительно оказался звонкий и прозрачный до хрустального звона голос. К одиннадцати часам в трактире мест уже не было. Народу настолько пришлись по душе ее песни и романсы, что ее долго не хотели отпускать, требуя продолжения. Я заметил, что хозяин, подойдя к Кате, несколько минут разговаривал с ней. Судя по легкой улыбке, скользнувшей по ее губам, он предлагал ей работу. Первыми уехали на извозчике пьяненькие музыканты, потом мы проводили Катю, которая на прощанье нам сказала, что ждет нас всех завтра в восемь вечера в трактире, где мы ужинали. Довезя до съемной квартиры заснувшего по дороге афериста, мы с Воскобойниковым, наконец, поехали домой. Сначала меня подмывало его спросить, зачем он в герои полез, но потом решил, что сделано, то сделано. Вот только он сам пошел на этот разговор, стоило нам оказаться дома.

– Думаете, почему я так сделал? Да потому что я русский человек, Вадим Андреевич! Большевики и бандиты народ хотят в страхе держать, потому что им так проще управлять! Не думайте, я не один такой! Просто сейчас мы разобщены, ничего не понимаем, крутимся и мечемся в хаосе из обломков былой жизни! Скажу вам честно! И года не прошло этой суетной и непонятной жизни, а я уже устал жить! Понимаете, устал! Знаете, что меня больше всего покоробило? С какой уверенностью и наглостью эти уголовные хари шли по кафе! Они что, хозяева нынешней жизни?! Нет! Я в таких стрелял, сажал их по тюрьмам! Они нас боялись! А теперь кого они боятся?!

– Чекистов.

– Не чекистов, а других более сильных бандитов, которые сейчас стоят у власти! У них тоже разговор короткий! Раз – и к стенке! А вот вас, Вадим Андреевич, я просто не понимаю. Отсидеться решили? Я бы понял, если бы вы трусом были, так нет. Вы словно сам по себе стараетесь быть. В сторонке отстояться. Так ведь не получится!

– Так вы сами в сторонку себя определили. Придут наши, и я снова вернусь к своей работе. Ваши слова?

– Мои. Потому что я полицейский, но если придется порядок в Москве наводить, я не буду стоять в стороне. А вы, Вадим Андреевич, ведь больше можете. Вы совсем другой человек. Вас чекисты на вокзале взяли, а вы ушли. Вас Кистень пытался в оборот взять, а где он теперь со своей кодлой? Ой, как непросты вы, Вадим Андреевич. Я что хотел…

– Все. Спать ложитесь. Выпили, поговорили, пора и честь знать.

Под храп заснувшего Воскобойникова я разобрал и вычистил кольт. Только после этого лег спать.

Утром встал относительно поздно, если не совсем бодрым, но при этом чувствовал себя отдохнувшим. Пока приводил себя в порядок, мылся и брился, проснулся Иван Николаевич. Услышав в гостиной звон стеклянной посуды, я усмехнулся. Войдя в комнату, застал бывшего полицейского в компании с графинчиком и стопкой.

– Похмеляемся, Иван Николаевич?

– Вчера лишку выпил. Со мной это бывает. Вы как?

– Я не сильно налегал на спирт, поэтому довольно бодро себя чувствую. Я договорился с Петром встретиться в том самом трактире…

– Понял. Пойду с вами.

– Зачем?

– Вы метко стреляете, Вадим Андреевич, да и кулаками машете – будь здоров, вот только в разговоре с уголовным сбродом я получше вас буду. Уж кто-кто, а я их подлую натуру насквозь вижу.

– Вчера хотел спросить, да не стал. Кто такой Сашка Окаянный?

– Краем уха слышал, что он из новых. Вроде как бывший офицер. Месяца три-четыре как в Москве объявился. У меня теперь столько стукачей нет, как прежде. Что мне расскажут, за то и спасибо.

Не успели мы выйти на улицу, как почувствовали атмосферу крайнего напряжения. Где-то вдали разрывали воздух фабричные гудки. Люди, идущие по улице, были чересчур возбуждены.

– Белая сволочь! Контра! – раздавались чуть ли не крики со всех сторон. – Эти гады за все ответят! Давить всех золотопогонных, как вшей!

Даже не спрашивая, по отрывкам фраз стало понятно, что случилось: вчера было совершено покушение на Ленина. Я разъяснил, как мог, ситуацию все еще не понимающему, что происходит, Воскобойникову. Тот слегка поразмыслил и выдал на редкость здравую мысль:

– Господи, да сейчас большевики стрелять начнут. Не будут разбираться, а просто стрелять.

В подтверждение его слов, проходя мимо одного из дворов, услышали злобные крики и стенания.

– Контра!! Сука!! Лакейская морда!!

– За что?! Пощадите!!

Там явно кого-то били, а во двор уже стекался возбужденный и жаждущий крови пролетариат. На ближайшем перекрестке какой-то оратор в пенсне и гимназической фуражке кричал о красном мщении врагам революции, которые осмелились пролить кровь вождя всего мирового пролетариата. Его слова были затасканными, напыщенными, а в тоне слышались истеричные нотки. Собравшиеся вокруг него два десятка мужчин и женщин криками и матом поддерживали оратора.

Нетрудно было заметить, что хозяева заведений в растерянности, не зная чего ожидать от возбудившихся пролетариев. Впрочем, некоторые из них, как, например, владелец парикмахерской, мимо которой мы сейчас шли, торопливо закрывали свои заведения. Хозяин трактира, здоровый мужчина, стоявший у входа с парой половых, с тяжелым раздумьем смотрел на злой и возбужденный народ. Рядом с ним находился закрытый, причем давно, судя по потемневшим доскам, которыми был забит вход и окна, большой магазин. Судя по сбитой вывеске, этот магазин имел рисунок в виде герба Российской империи или надпись «поставщик двора Его Величества». Как мне пояснил в свое время Иван Николаевич, в прошлом году наступило страшное время, когда пьяные толпы, уподобившись дикарям, бегали по городу, уничтожая все то, что имело отношение к Российской империи.

Свободных извозчиков на нашем пути не было, а трамваи были забиты народом. В легковых и грузовых машинах, проезжавших по улице, сидели или стояли вооруженные люди. Создавалось такое впечатление, что вся Москва вышла на улицы, вот только зачем, большая часть горожан, похоже, не знала. По принципу: все идут, и я иду. Все это я отмечал мельком, на автомате, но когда трое мастеровых, которые резко сменили направление и направились в нашу сторону, они сразу получили среднюю степень опасности. Вот только оказалось, что шли они не к нам, а к ладному, крепкому парню, шедшему впереди нас. Молодой человек при виде их остановился, бросая испуганные взгляды по сторонам.

– Глянь, братцы, это Юрасов, сволочь дворянская! Попался, гаденыш! Юнкер недобитый!

Прохожие при этих криках стали собираться в толпу. Взгляды у них, при подобных словах, становились злыми и тяжелыми. Решать надо было быстро, пока толпа колеблется.

Обойдя растерявшегося парня, я быстрым шагом подошел к троице скалящей зубы пролетариев, уже готовых кинуться на парнишку. Они даже толком не поняли, что произошло, когда перед ними встал я. Бил я не в полную силу, но им хватило, чтобы, брызгая кровью, рухнуть на мостовую, воя от боли. Толпа на миг опешила, но уже в следующую секунду на меня бросился с крепким матом и запахом перегара здоровый мужик в выцветшей гимнастерке и сразу покатился со сломанной рукой по земле, крича от боли. Я сделал шаг вперед, выхватывая из-под пиджака кольт, и сразу краем глаза заметил, как рядом со мной встал Воскобойников с револьвером в руке. Только что собравшиеся люди были единым целым, злы, сильны, готовы броситься и бить в кровь, исступленно топтать ногами, но вдруг каждый из них прямо сейчас осознал, глядя в глаза человека с оружием, что именно его он сейчас убьет. Вот прямо сейчас нажмет на спусковой крючок и выстрелит. Короткая и жесткая расправа, произошедшая на их глазах, кровь и дикие крики лежащих на мостовой людей подготовили их к этой мысли. Озлобленность схлынула, оставив страх. Именно он заставил толпу отступить на шаг, затем другой, а стоило одной из женщин, не выдержав напряжения, дико закричать: «Помогите, убивают!!» – как толпа кинулась врассыпную.

Я быстро оглянулся – парня-юнкера уже не было. Спрятав оружие, мы быстро зашагали под испуганными взглядами расступающихся перед нами людей. Спустя несколько минут, по подсказке Воскобойникова, свернули в какой-то сквер, потом прошли короткой и неширокой улочкой между двухэтажными домами, на одном из которых я заметил вывеску с красным крестом «Депо медицинских пиявок». Народу здесь было совсем немного, поэтому мы имели возможность провериться и убедиться, что хвоста за нами нет.

Видя, что творится на улицах, я уже не рассчитывал встретиться с аферистом, но тот неожиданно для меня оказался на месте. Увидев нас, замахал рукой. Мы подошли, сели за стол, причем я сразу удивился свежему виду Петра, который выглядел так, словно вчера пил только один квас. К нам подбежал, стуча начищенными до блеска сапогами, половой.

– Чего изволите?

Только он отошел с заказом, как Типография, немного замявшись, обратился ко мне:

– Слушай, у нас народ в недоумении. У Кистеня что ни человек был, то зверь лютый. На них крови…

– Лишнее говоришь, – оборвал я афериста.

– Понял. Твои документы будут готовы через три дня. Есть какие-то пожелания по имени и фамилии?

– Без разницы. Только пусть будут немудреные, – попросил я. – Что с другими моими делами?

– Не могу так быстро, к тому же вы видите, что сейчас делается, – он наклонился вперед и тихо сказал: – Сейчас у нас согласовываются расстрельные списки. Представьте, там более ста фамилий.

– Что, правда? – так же тихо спросил его Воскобойников. – Сто человек? За что?

– А то ты не знаешь? Во всех газетах уже прописали. Большевики объявили красный террор в ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина. С сегодняшнего дня начнутся расстрелы в тюрьмах.

– Фамилию Долматов в списках не встречал?

– Не присматривался, но могу глянуть. Все равно они через нас проходят.

– Сколько?

– Да за так посмотрю, все одно через меня проходят. Увидимся через три дня. Я сейчас с трудом вырвался, работы много. К сожалению, сегодня не смогу прийти и послушать нежный голосок моей певуньи Катеньки. Передайте ей мой сердечный привет. Я пойду.

После его ухода пришел половой с нашим заказом. Только взялись за ложки, как неожиданно заговорил Воскобойников:

– Барышне не резон сюда приезжать. У большевиков, по сути, траур. К тому же вы слышали, что Петя Типография сказал: красный террор начался. Как бы беды не было. Вадим Андреевич, давайте съездим, предупредим барышню. Да не смотрите на меня так, словно вам до нее дела нет. Вон как за паренька сегодня вступились… – Воскобойников помолчал, хлебнул из стакана с квасом и неожиданно продолжил: – Знаете, поражаюсь я вам, Вадим Андреевич. Там толпа человек сорок собралась. Половина под хмельком, глаза озверелые, секунда – и кинутся, порвут на клочки, а вы вышли, в морду дали, взглядом надавили, и они сразу хвосты поджали, в бега кинулись. Сила духа у вас знатная. Вот у нас был следователь…

– Ешьте, Иван Николаевич, ешьте, а то остынет.

Кати мы дома не застали, да и, судя по столпотворению на улицах, сейчас мало кто сидел по домам. Когда шли обратно, Воскобойников купил несколько газет, в которых говорилось, что Астрахань захвачена белоказаками, а в Баку произошел военный мятеж и большевики бежали из города. Эти новости все больше нагнетали и без того тревожную обстановку в городе.

– Это что же выходит, Вадим Андреевич? Если так рассудить, то скоро Добровольческая армия на Москву пойдет.

– Не так быстро, Иван Николаевич. Генералам сначала надо свои внутренние распри уладить, а уже потом военные планы разрабатывать.

– Какие распри? У всех только один враг. Большевики… – при этом бывший полицейский агент быстро огляделся по сторонам.

Я не стал отвечать, так как этот разговор был не для улицы. Наконец, увидел извозчика.

– Нам повезло, – я помахал рукой «водителю кобылы», а когда пролетка подъехала, спросил: – Подвезешь на Тихорецкую?

– Двадцать рублей, – буркнул нахмуренный извозчик, – и деньги вперед. По-другому никак не повезу.

– Это же почему нам такая немилость? – вроде бы спокойно спросил Воскобойников, но в его голосе явно прозвучало лязгающее железо.

Извозчик это тоже почувствовал, бросил на нас внимательный взгляд и испугался. Это нетрудно было определить по излишне громким и отрывистым выкрикам:

– Да меня только сейчас отпустили эти чертовы дети! Мандатами мне в лицо тычут и кричат: релюционная не… обходимость! У меня дома трое по лавкам сидят! Их обходимостью не накормишь! Тогда они достали револьверы… А! Чего душу бередить! Господа хорошие, так вы едете или нет?

– Держи! – я дал ему деньги и залез в пролетку, а следом за мной забрался Воскобойников.

– Вот так правильно, – засовывая двадцатку за пазуху, сказал извозчик. – Раз вы ко мне с пониманием, так я к вам со всем уважением. Мигом домчу, господа хорошие!

Второй раз мы приехали к трактиру в половине восьмого вечера, думая перехватить Катю перед входом. Отпустив извозчика, разделились: Иван Николаевич остался ждать на улице, а я пересек мостовую и вошел в трактир. Народу было немного. В зале сидели парочка небольших компаний и несколько одиночек.

В одной из компаний я узнал вчерашних музыкантов. Подошел к ним. Молодые люди очень обрадовались, увидев меня. В ходе короткого разговора выяснилось, что с девушкой они не виделись со вчерашнего вечера. Так как мы собирались сорвать им концерт, о чем я не стал говорить, то когда встал, положил на стол банкноту в пятьдесят рублей в качестве компенсации.

– За что? – поинтересовался у меня скрипач.

– Играете с душой.

Пока сидел, отметил столик в глубине зала. За ним сидели блатные. Новые картузы с лаковыми козырьками, штаны, заправленные в сапоги с голенищем-гармошкой, а главное – глаза, полные настороженной злобы. Вопрос заключался лишь в одном: это просто залетные гуляют или головорезы Окаянного. В тот самый миг, когда я поднялся, встали и мимо меня прошли двое из бандитов. У одного из них, коротконогого, невысокого, но плечистого мужика, была рубашка навыпуск, подпоясанная узорчатым ремешком, а на втором, худом и жилистом, с грубым лицом, словно срубленным топором, был надет пиджак. За столом оставалось еще двое бандитов. Я вышел следом за ними со скучающим видом человека, у которого полно свободного времени. Остановился в трех метрах от них, оглянулся по сторонам, словно решая, куда идти.

– Ржавый, глянь! – неожиданно произнес коротконогий бандит. – Глянь на ту сторону! На мужика в синей рубашке! Это тот легавый, из-за которого мы с Сипатым на каторгу пошли. Вот радость-то! Я все думал, ежели встречу его, так всуну ему с ходу нож под ребро, но не до смерти, а потом покалякую с ним про жизнь нашу скорбную…

– Погоди, Рваный! У нас дело! Окаянный…

– Плевать! Мне с легавым посчитаться надо!

Бандит сорвался с места и широко зашагал через улицу, прямо к Воскобойникову. Следом за ним рванулся второй бандит, но как только я его догнал, тот, словно споткнувшись, рухнул на брусчатку. Иван Николаевич не только заметил быстро идущего к нему бандита, но и понял, что происходит. Я видел, как его рука нырнула под пиджак за револьвером, но в этот момент бандит, словно зверь, почуял что-то неладное, выхватил из кармана штанов револьвер. Вот только воспользоваться им не пришлось, так как ему в спину с силой уткнулся ствол кольта.

– Не дергайся. Иди вперед.

Однако дикая злоба, накрывшая черной пеленой его мозг, не дала прислушаться к разумному совету. Он попытался с разворотом в мою сторону вскинуть оружие, как в ту же секунду его висок проломила рукоять пистолета. Все это заняло у меня не более минуты. Обойдя труп, я быстро зашагал к Ивану Николаевичу. Тот все прекрасно понял и зашагал к перекрестку, после чего свернул за угол. В этот момент у меня за спиной раздался женский вскрик и сразу затих. Если не все прохожие сразу поняли, почему споткнулся и упал на землю один гражданин, то когда у всех на виду проламывают висок второму гражданину, все становится на свои места. А значит, пора разбегаться! Поэтому когда два бандита, услышав крики, выбежали из трактира, то кроме двух трупов подельников, лежащих на улице, никого не увидели. Улица была тихая и движение на ней слабое, а те пару извозчиков, что проезжали мимо, увидев трупы, только ускорили ход, стараясь убраться как можно быстрее с места происшествия. Зато выехавший на улочку легковой автомобиль, при виде лежащих на брусчатке тел, резко затормозил. Из него выскочило три человека в фуражках со звездочками и с наганами в руках. Бандиты, до этого крутившие головами по сторонам, вдруг поняли, что оказались под пристальным вниманием комиссаров. Попытка изобразить любопытных обывателей, которые вышли из трактира, чтобы поглазеть на трупы, закончилась тем, что один из чекистов направил револьвер на них, пока двое других осматривали трупы. Мы с Воскобойниковым сделали вид, что только что вышли из-за угла и теперь с растерянным видом стояли, глядя, как красные комиссары положили бандитов лицом в брусчатку и занялись обыском. Прошло несколько минут, как из-за угла выехал извозчик. В пролетке сидела девушка. До этого я не был уверен, что мне удастся отговорить ее от выступления, так как понял, что девушка с характером, но теперь у меня был серьезный повод.

– Катя! – крикнул я и помахал рукой.

Она еще не успела что-либо понять, как извозчик при виде открывшейся его глазам картины, не желая ехать дальше, сразу направил лошадь ко мне.

– Что здесь случилось? – голос ее звучал взволнованно и тревожно.

– Вам надо быстро отсюда уезжать.

– Погодите! А выступление?

– По дороге объясню, – быстро сказал я, забираясь в коляску.

Вслед за мной залез в пролетку Воскобойников и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте, барышня.

– Езжайте туда, откуда приехали! – скомандовал я извозчику, который повернул к нам в этот момент свое бородатое лицо. Извозчик, похоже, не только оценил наше благосостояние, но и классовую принадлежность, поэтому ответил соответственно:

– Как скажете, господин.

Не успел извозчик развернуться, как Катя решительно сказала:

– Я хочу знать! Извольте объясниться!

– Барышня, разве вам мало было той картины, что вы только что видели, – стал успокаивать ее Воскобойников. – На мостовой трупы. Чекисты вяжут бандитов. Что тут еще объяснять?

– Вы забыли самое главное сказать, Иван Николаевич. Это были бандиты из банды Сашки Окаянного, – дополнил я его слова.

– Вы уверены? – теперь голос девушки звучал уже не так напористо.

– Более чем уверен, – уже ответил я девушке.

– А мои музыканты?

– Думаю, что им на вечер хватит пятидесяти рублей, которые я им дал.

– Не понимаю.

– Как только стало понятно, что эти бандиты приехали за вами, я оставил вашим музыкантам деньги, после чего мы стали ожидать вас на улице.

– Откуда у вас такая забота обо мне? Кто вы вообще такие, господа?!

– Вам не нравится, что вам дважды спасли если не жизнь, то честь?! Так мы можем расстаться. Только скажите извозчику, куда вас отвезти.

– Извините. Сказала, совсем не подумав. И не смотрите на меня так! – в ее голосе звенело раздражение.

– Я не знал, что на вас запрещено смотреть. Извините, – и я стал демонстративно смотреть поверх ее головы. – Так куда вас отвезти?

– Не знаю! Я уже совсем ничего не знаю! – сейчас в голосе девушки слышались отголоски истерики.

– Иван Николаевич, где тут поблизости можно спокойно посидеть?

Вдруг неожиданно на мой вопрос ответил извозчик:

– Ежели господа не побрезгуют, то тут сразу за биржей на Суконной, на спуске, есть трактирчик. Мы, когда при деньгах, завсегда там кушаем. Разносолов там нет, но готовят вкусно. Савелий Степанович, хозяин заведения, очень хороший человек. Уважение к людям имеет.

– Вы как? – и я посмотрел на девушку.

– Я согласна.

– Поехали. С меня ужин, господин извозчик, – так шутливо назвал я «водителя кобылы».

Извозчик обернулся:

– Не шутите, господин?

– Не шучу.

– Эй, залетная, пошла!

Иван Николаевич заказал себе зеленых щей и жареной рыбы с картошкой, а мы с Катей ограничились мясным рагу с лапшой. К водочке, в качестве закуски, мы с Воскобойниковым взяли себе селедочки, а Кате половой принес лафитничек вишневой настойки. Сначала все ели молча. Когда мы с Иваном Николаевичем сменили трехсотграммовый графинчик на второй, а у Кати закончилась настойка, разговор завязался сам собой. Человеку, который носит свои беды с собой, рано или поздно надо выговориться.

История девушки была проста. Жила одна дворянская семья. Отец, мать и дочь. Поместье – одно название. Отец был монархистом до мозга костей. Когда началась война, ходила вместе с отцом на патриотические собрания, потом неожиданно даже для нее самой записалась на четырехмесячные курсы медицинских сестер, после чего провела два с половиной года на германском фронте. Грязь, кровь, человеческие страдания. Как-то группа артистов, дававших концерты на фронте, выступала перед ранеными. Она тоже спела. Профессиональная певица высоко оценила ее голос и сказала, что талант надо развивать. Потом произошла революция, и почти сразу за ней – нелепая и страшная смерть родителей. К сожалению, до нее бабушкино письмо дошло уже поздно, родителей давно похоронили. Приехала она в Москву год тому назад, устроилась на работу в госпитале, ухаживала за бабушкой. Вот только спустя полгода пришлось уйти. Слишком уж нагло к ней приставали. Потом похоронила бабушку. Стала искать работу и чисто случайно наткнулась на ребят-музыкантов. В кафе «Бом» пела уже два месяца, до того как случился вчерашний налет.

– Только начала думать, что жизнь хоть немножко наладилась, и вот на тебе! Опять без работы, – девушка тяжело вздохнула. – Да еще эти бандиты.

– Екатерина Дмитриевна, вы сказали, что учились в институте благородных девиц, перед тем как уйти на фронт. Там разве не дают знания иностранных языков?

– Относительно неплохо знаю немецкий и французский языки, но на службу к большевикам не пойду. Умирать от голода буду, все равно не пойду! Мне до сих пор неизвестно, как умерли мои родители, но нет сомнений в том, что это рук пособников новой власти.

– Хм. Вам удобно принять от меня деньги? Не смотрите на меня так. Скажем так: вы берете в долг у хорошего приятеля, а отдадите, когда сможете.

Она с минуту внимательно смотрела на меня, потом спросила:

– Зачем вы мне помогаете, Вадим Андреевич?

– Вы красивая девушка, а я питаю необъяснимую страсть к таким, как вы, молоденьким прелестницам, – шутливо объяснил я причину.

Катя тихо засмеялась:

– Кто же так говорит, Вадим Андреевич? Без малейшего выражения в голосе, без томного придыхания и безумного огня в глазах. Вы должны были сказать… вот так! Пламя любовного пожара вспыхнуло в моем сердце, разлюбезная моя, Екатерина Дмитриевна! При этом вы стоите, склонив голову, тяжело дыша, а правую руку прижимаете к сердцу.

Иван Николаевич негромко засмеялся:

– Ха-ха-ха. Извините меня, я просто представил Вадима Андреевича в этой сцене, так очень смешно вышло.

Девушка удивленно посмотрела на меня.

– Вадим Андреевич, вы что, не любите женский пол?

– Люблю. Вот только я человек довольно циничный, так что в качестве ухажера-любовника, как вы описали этот тип, себя не представляю.

– Не верьте. Он наговаривает на себя, – влез в разговор Воскобойников, который явно симпатизировал девушке. – Вы бы видели, как он за юнкера вступился, когда на того толпа собиралась наброситься. Пролетарии, как трусливые шавки, поджав хвосты, разбежались.

– Поступок настоящего рыцаря. А подробности…

– Вы мне лучше скажите, Екатерина Дмитриевна, почему к вам липнет этот Сашка Окаянный? – перебил я ее вопросом.

– Это Александр Вероев, мой бывший жених. Красивый и отчаянный лейб-гусар его величества. Когда мама тяжело заболела, отец подумал, что она умирает, и сразу вызвал меня. Я тогда в тыловом госпитале работала, поэтому смогла довольно быстро приехать. Добралась до Москвы и тут узнала, что болезнь отступила и маме стало намного легче. Я ухаживала за ней, но при этом у меня появилось время для себя. Встретила его. Полюбила и вышла бы замуж, да только мне пора было обратно возвращаться. При прощании он мне сказал, что подал прошение для перевода его в нашу часть, но я его так и не дождалась, а спустя три месяца получила от подруги письмо, что мой гусар женится на купеческой дочке.

– Грустная история. И что дальше? – поинтересовался Иван Николаевич.

– Ничего. Как видите, пережила наш разрыв. Уже здесь узнала, что его женитьба на купчихе являлась способом вернуть карточные долги. Встретились мы три месяца тому назад чисто случайно, объяснились и разошлись в разные стороны. В сердцах хотела уехать из города, да за бабушкой надо было ухаживать. Три недели назад я ее похоронила. Все деньги, что я зарабатывала, уходили на лекарства и продукты. Господи! Зачем я вам это рассказываю?!

На глазах у девушки навернулись слезы. Мы виновато переглянулись с Иваном Николаевичем: чем тут поможешь? Спустя несколько минут вытерев слезы кружевным платочком, Катя виновато улыбнулась и сказала:

– Извините меня, пожалуйста. Просто мне надо было высказаться. Копила в душе, копила… Вот и…

– Все будет хорошо, Екатерина Дмитриевна, – попытался я ее успокоить. – Будут вам деньги, и уедете вы куда хотите.

– Мне очень неловко. Мы совершенно незнакомы, а брать деньги у едва знакомых людей, это… неприлично.

– Так вы хотите уехать или нет? – спросил я ее.

– Хочу. Для меня этот город стал чудовищем, которое пожирает людей. У меня есть дальние родственники в Ярославле, но там произошло восстание… Наверно, поеду на юг, только сейчас, говорят, что железная дорога представляет собой нечто подобное девяти кругам ада Данте.

– Тогда, милая Екатерина Дмитриевна, держитесь Вадима Андреевича, он тоже собирался уехать из Москвы, – неожиданно посоветовал ей Воскобойников.

– Правда? Если не стану для вас обузой, то я действительно хотела бы поехать с вами.

– Вы даже не спросили, куда я собираюсь ехать, Екатерина Дмитриевна. Да и сказать куда толком даже не могу. У меня есть в Москве кое-какие дела, которые думаю завершить в ближайшие дни, и только после этого мы сможем поговорить насчет отъезда. Если вас устроит такой вариант, то считайте, что мы договорились, – я залез в карман и достал деньги. – Возьмите. Здесь три тысячи, больше с собою ничего нет. Также дам совет: съезжайте со своей квартиры прямо сейчас.

– Но Вероев не знает, где квартира бабушки! Он никогда у нее не был.

– Вадим Андреевич вам правду говорит, голубушка вы наша. Тряханет он ваших музыкантов и все. Они-то знают, где вы живете?

– Знают. Как-то об этом я не подумала, – девушка задумалась, глядя куда-то в пространство, а я с удовольствием изредка бросал на нее взгляды, удивляясь, как может сочетаться в ней женское обаяние и детская непосредственность.

– Решила! Я перееду к Машеньке Растопчиной. У нее мать недавно умерла, ей одиноко, вот она и приглашала меня у нее пожить.

Глава 12

Утром Иван Николаевич пошел за газетой, а вернувшись, чуть ли не с порога закричал:

– Вадим Андреевич! Это что же творится! Просто какое-то кровавое безумие! Смотрите, что комиссары в своей «Правде» пишут! Вот! Под заголовком «Пусть трепещет буржуазия!» они пишут, что Петроградская ЧК в связи с убийством Урицкого расстреляла свыше пятисот человек. Как это можно?! Они же ничуть не лучше убийц и громил, которых я сажал в тюрьму! Не понимаю, это же просто какое-то зверство! Просто не могу этого понять!

– Успокойтесь, Иван Николаевич. Это же журналисты. Расстреляли пятьдесят, а написали пятьсот… – при этом я в который раз подивился душевной непосредственности бывшего полицейского агента.

«Один на один с убийцами схватывался, а переживает как институтка. Странно. Хм. А может, я не так на все реагирую?»

– Так они же в своей большевистской «Правде» пишут! Вот! А это уже у нас в Москве! Читаю прямо из газеты: «Расстрел царских министров и жандармов. 5 сентября расстреляны 29 контрреволюционеров. В том числе находившиеся последнее время в заключении царские сановники: бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов, бывший товарищ министра внутренних дел С. П. Белецкий, бывший министр юстиции И. Г. Щегловитов, протоиерей Иван Восторгов, бывший помощник начальника московского охранного отделения ротмистр Ганько и другие. Этот расстрел, как разъяснил в беседе с нашим сотрудником товарищ Крыленко, представляет собой акт красного террора, объявленного после выстрела в председателя Совета народных комиссаров В. И. Ленина и убийства товарища Урицкого. Расстрел произведен по постановлению коллегии ВЧК».

Даже зная историю России поверхностно, ничего удивительного в этих сообщениях для себя я не услышал. Впереди у страны советов были концентрационные лагеря, политические заключенные и многократные чистки неугодных большевистскому режиму людей. В моем понимании это были лишь цветочки, а ягодки еще впереди! Красные, кровавые ягодки!

Собравшись, я отправился на встречу с Петей Типографией. Войдя в трактир, нашел его взглядом, подошел к столу. Тот жадно и с аппетитом уплетал красный борщ. Кивнул мне головой. Я сел рядом. Не отрываясь от еды, в промежутках между ложками, он коротко выдавал мне информацию отдельными фразами:

– Абрам мне заплатил. Буду уходить, документы оставлю. В расстрельных списках двое Долматовых. Он и она. Екатерина Долматова. По банку…

– Хорош жрать! Екатерина Долматова? Точно?

Стоило мне услышать про смерть Кати, как неожиданно пришел на память тонкий, нежный образ молодой женщины.

– Точнее не бывает. Слушай, дай поесть. Горячего уже трое суток не видел, – и чекист-аферист снова принялся быстро хлебать борщ, бросая на меня любопытные взгляды. С чего это у крутого мокрушника интерес к мертвой дворянке?

– Когда ее расстреляли?

– Вчера.

– Давай документы, и я пошел.

– Погоди! А по банку…

– Съезжать не собираешься?

– Нет.

– Приду сам, тогда и договорим.

Забрав документы, я вышел на улицу и медленно зашагал, пытаясь понять, что сейчас произошло. Для меня Екатерина Долматова была только красивой, сильной, независимой женщиной. И вот ее не стало. Нелепая и страшная смерть. У меня давно атрофировались чувства совестливости и человеческого участия, как к отдельным личностям, так и к человеческой массе, но сейчас жестокий и нелепый конец красивой молодой женщины чем-то меня задел. При этом хладнокровие, логика и рационализм – все то, что во мне взращивали десятками лет, не давали мне понять, что же я сейчас чувствую.

«Ее чувства понятны. Она хотела отомстить… – тут мысли съехали на привычную колею, – но не сумела выполнить поставленную перед ней задачу».

Стоило мне начать мыслить в привычных рамках, как срочно понадобилась новая информация. Развернувшись, я быстро пошел назад, к трактиру. Успел перехватить чекиста Петю в тот момент, когда он уже выходил на улицу.

– Почему ее расстреляли?

– Как знал – поинтересовался. Дворяночка каким-то образом узнала о смерти мужа, после чего где-то достала оружие и пришла мстить. Ее обезоружили, бросили в тюрьму, а через сутки расстреляли. Все. Я побежал.

Я схватил его за руку, не дав уйти.

– Кому пришла мстить?

– Мартину Лацису.

– Кто это?

– Начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

Вырвав руку, Петр быстро зашагал по улице. Детальная разработка поставленной мне задачи – это мой конек. Естественно, что для этого я получал полный пакет информации, уже обработанной аналитическим отделом. Затем шла скрупулезная работа, с отработкой множества вариантов и ситуаций, особенно когда знаешь, что на кону стоит твоя жизнь. Теперь у меня были исходные данные для выполнения задачи, а значит, можно было начинать сбор информации, при этом я знал, к кому за ней можно обратиться, вот только до этого нужно было кое-кого навестить. Не успев подъехать к знакомому мне особняку, сразу увидел перед воротами небольшую толпу народа. Бросив извозчику: «Погоди. Я скоро», – я спрыгнул на землю и подошел к толпившимся любопытствующим обывателям.

– Что случилось? – спросил я русоволосую молодую женщину в цветастом платке.

– Да молодая девка повесилась.

– Девка? Отчего она в петлю полезла?

– Отчего лезут, отчего лезут… – сварливо отозвалась молодка. – От неразделенной любви. Мужики, что ни глянь, все сплошь пьяницы да кобели.

– Заткнись, дура, коли не знаешь, – зло буркнул мужчина в косоворотке. – Ейного отца расстреляли, а сестра куда-то пропала. Тоже, видать, сгинула. Вот барышня от большой тоски в петлю и полезла.

– Ты-то откуда это знаешь?

– Знаю, так как я в этой семье до последнего времени кучером служил. И вчерась здесь был, когда горестная весть пришла.

Я почти не знал обеих сестер, но так уж судьба сложилась, переплетя линии наших жизней. Неожиданно возникшее внутри меня чувство несправедливости по отношению к обеим сестрам лишь подтвердило мое решение: выполнить задание, которое не смогла осуществить Екатерина Долматова. Больше мне здесь делать было нечего.

Вернувшись на квартиру к Воскобойникову, я первым делом внимательно изучил полученные от Типографии документы.

«Так. Что тут у нас? Сергей Николаевич Степанков. Фото. Печать. Удостоверение сотрудника ЧК. Стоп. Петроградская ЧК? А это что? Бланки командировочных удостоверений. Десять штук. С печатями и подписями. Только даты вставляй. Умно. Молодец, Петя. Тут у нас что? Чиновник Министерства путей сообщения Тавридов Николай Сергеевич. Удостоверение выдано еще при царе-батюшке. Все правильно».

Спустя час я постучался в дверь квартиры под номером двенадцать. Мне открыл дверь худощавый мужчина с невыразительным лицом, лет тридцати пяти.

– Вам кого? – голос его был нейтрален, как и его выражение на лице.

– Тут проживает Андрей Мефодьевич Старгородский?

– Так он год как съехал. А вы кто ему?

– Племянник по матери.

– Заходите, племянник, – усмехнулся хозяин квартиры. – Проходите в гостиную. Я сейчас.

Спустя пару минут передо мной поставили кувшин с холодным квасом и кружку.

– Сегодня жарко. Пейте. Узнал почти сразу. Мне вас хорошо описали. Зовите меня Сергеем, так как мы с вами почти ровесники. Как вы предпочитаете называться?

– Вадим.

– Как устроились?

– Квартира и документы у меня есть.

– По полученному нами сообщению, вы уже как три недели в Москве. Впрочем, в том же сообщении предполагалось, что уедете обратно в Ростов, но вы остались. То, что вы пришли сюда, предполагает, что вам что-то нужно.

– Все правильно. Судя по всему, вы получили сведения от…

– Извините, но не надо называть никаких имен. Вы, я так думаю, имели в виду барона.

– Его. Мне нужны сведения по Московской ЧК. Все, какие только можно найти. Фамилии. Привычки. Адреса. Чертежи здания. Расположение кабинетов. Короче, все.

– Акция возмездия?

– Хм. Слишком заковыристо звучит, но суть верна.

– Честно говоря, весьма удивлен… Хм. Давайте, Вадим, мы сделаем так. Сейчас я вам ничего не могу сказать, но если подойдете к четырем часам, то мы сможем продолжить наш разговор.

– Скажу сразу: не хочу, чтобы обо мне знало много людей.

– Понял и доведу до сведения.

Следующие три часа я провел рядом со зданием МЧК. Изучал как само здание, так и рядом находящиеся улицы. Были закрыты решетками только окна первого этажа, что меня не столько удивило, сколько порадовало, добавляя еще одну удобную для меня деталь к нарисованному мною варианту будущей операции. После того как большевики занялись расстрелами, врагов у них должно было солидно прибавиться, а тут такая беспечность. Подошел к входу МЧК, открыл дверь и зашел в здание. У входа был организован пост, состоящий из дежурного сотрудника и бойца, на плече у которого висела винтовка с примкнутым штыком.

– Здравствуйте, товарищи. Я приехал из Питера. Вот мое удостоверение и командировка.

Сотрудник внимательно изучил сначала удостоверение, затем командировочный бланк. Вернув документы, спросил:

– Вы по какому вопросу к нам, товарищ?

– Перевозка ценностей. Точнее сказать не могу, вернее, не имею права. Мне также нужна канцелярия, чтобы поставить отметку на командировочном бланке. И еще. Просто чисто по-человечески мне хотелось поговорить с товарищем Дзержинским.

До этого глаза чекиста были строгими, но услышав фамилию председателя ВЧК, потеплели:

– С Дзержинским… Это, друг, у тебя вряд ли получится. У него весь день расписан по минутам. Если только в коридоре можете встретить. А насчет ценностей поговорите с товарищем Трофимовым. Вот только не знаю, есть ли он на месте. Если нет, то обратитесь к его заместителю Машкину Степану Ивановичу. На втором этаже. Двадцать первая комната. Канцелярия по коридору прямо и направо. Комната номер четыре.

– Спасибо, товарищ, – поблагодарив, я неторопливо пошел по затертой ковровой дорожке в указанном направлении. Стены коридоров были увешаны лозунгами и плакатами. Из кабинетов выходили и входили люди. Косоворотки, рубашки апаш, брюки, сапоги, ботинки. Один раз конвойные провели мимо меня сгорбленного и сильно избитого человека, который медленно шел, подволакивая ноги.

– Товарищ, в сторону! – предостерег меня один из конвойных.

Пришлось посторониться, пропуская их. Спустя полчаса нахождения в здании мне был известен примерный план расположения ряда кабинетов сотрудников ЧК. Выйдя, я решил пообедать, а заодно проанализировать полученную информацию. К встрече на явочной квартире у меня уже определились общие черты рабочего варианта.

Помимо Сергея, открывшего мне дверь, на встрече присутствовало еще два заговорщика, которые поднялись со стульев, стоило мне зайти в гостиную. Первым делом я обратил внимание на темноволосого плотно сложенного мужчину, с густой, аккуратно подстриженной бородой, лет сорока, одетого как извозчик, причем от него несло натуральным лошадиным потом и навозом.

– Чувствуется запах? – по его губам скользнула насмешка. – Я сначала тоже нос воротил, а сейчас даже как бы привык. Работаю извозчиком, так как лошадей всю свою жизнь люблю. Алексей.

– Вадим, – я бросил оценивающий взгляд на этого человека.

Цепкий, острый, прищуренный взгляд, но при этом открытое лицо, на котором написано большими буквами выражение благожелательности.

«Непрост дядя. Ох, непрост».

Второй мужчина лет на пять или семь моложе своего товарища, одет как ремесленник, лицо обычное, вот только взгляд особый. В глазах – словно лед намерз.

«Боевик», – сделал я предварительную оценку этого человека.

– Николай, – представился он.

– Вадим.

– Я вас как-то на вокзале видел…

При этих словах я вопросительно посмотрел на Николая.

– Встречал там человека и случайно оказался рядом возле того места, где вас чекисты брали, а затем под плотным конвоем увели. Специально тогда присмотрелся к вам. Нет, думаю, не наш. Уже когда уходил с вокзала, то слышал, как люди говорили, что белогвардеец всех своих конвоиров перебил и ушел. Я еще тогда нашим рассказал эту историю. Может, расскажете, как все на самом деле было?

– Одного чекиста убил, а второго, скорее всего, серьезно покалечил. Потом выпрыгнул в окно и убежал.

– Голыми руками убили? – невольно вырвалось у Сергея.

– Да.

– Джиу-джитсу? – проявил осведомленность владелец явочной квартиры.

– Не совсем. Извините, господа, но мы отклонились от основной темы нашего разговора.

– Мы вас слушаем. Говорите, – сказал Алексей.

– Мне нужна помощь в одном деле. Нужны обстрелянные, не боящиеся крови, люди.

– Сергей нам уже сказал о вашей просьбе. Не знаю, что вы там задумали, но чекисты сейчас постоянно настороже. Причину, надеюсь, вы понимаете? К тому же, по нашим сведениям, вы в Москве уже три недели, а пришли к нам только сейчас. Так что извольте до мельчайших подробностей объяснить, чем вызван ваш визит к нам?

– Если вы в курсе, господа, то у меня были личные дела, здесь, в Москве.

– Да. Мы знаем, что вы приезжали за дочерью Ватрушева. Но разве вы не должны были уехать с ней?

– Причиной стало задержание на вокзале. Николай был этому свидетелем. Девушка уехала, а я остался.

– Пусть так. Барон просил, чтобы мы, по возможности, помогли вам, но если вами двигают личные соображения, то мы вам тут не помощники. Говорю вам об этом сразу.

– Понял. Так я продолжу. Вместе со мной в Москву приехали сестры. Екатерина Долматова и Дарья. К сожалению…

– Погодите! – неожиданно воскликнул Николай. – Катя Долматова?! Я мужа Кати, Алексея, хорошо знаю! Мы с ним в одном училище учились! Да и Дашеньку видел. Забавная такая резвушка. Господи, так что с ними такое могло произойти?

– Муж Екатерины Михайловны и отец обеих сестер были арестованы. Продажный начальник караула согласился выпустить их за деньги. Я достал Екатерине Михайловне необходимую сумму, но что-то пошло не так. Позже мне стало известно, что ее мужа расстреляли. Она узнала об этом, где-то нашла оружие и, видно, в полном отчаянии, решила отомстить. Пришла в ЧК. Там ее обезоружили, бросили в тюрьму, а вчера расстреляли.

– Откуда у вас такие подробности?

– Один, скажем так, знакомый, работает у чекистов.

– Ненавижу. Ненавижу, – вдруг неожиданно, как заклятье, стал повторять Николай. – Ненавижу.

– Я так понял, что вы собираетесь… – начал говорить Алексей, но его перебил Николай:

– А Дашенька? Что с ней?

– Повесилась.

Наступило тяжелое молчание. Николай судорожно сжал лицо ладонями и стал медленно раскачиваться на стуле. Несколько минут прошло в полном молчании, и когда тот отнял руки, я увидел, как горе меняет человека. Лицо приняло скорбно-злое выражение, в глазах горела ненависть, а руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Он провел по нам всем взглядом, а потом сказал:

– Не обращайте на меня внимания, господа, я сильный. Я все выдержу.

Алексей бросил тревожный взгляд на Николая, потом обратился ко мне:

– Так что вы хотели, Вадим?

Я коротко изложил им свой план в общих чертах. Какое-то время все молчали, потом Алексей сказал:

– Это чистой воды авантюра. Или вы так уверены в себе?

– Не был бы уверен, не предлагал.

– А совещание?

– Это действительно самое слабое место, но я думаю, что мой знакомый не откажется помочь.

– Он что такой большой чин в ЧК, что соберет совещание? – неожиданно спросил хозяин явочной квартиры.

– Нет, но думаю, ему по силам узнать, когда и где соберется подобное совещание. У меня всё, господа.

– Скажу прямо: если бы ваш план не совпадал с тем, что мы задумали и разработали, я бы вам отказал. Теперь слушайте меня. Вы, без сомнения, уже слышали про восстание в Ярославле? Так вот, мы решили начать свой террор в ответ на расстрелы и тем самым поддержать восставших офицеров в Ярославле. Для этого мы наметили для ликвидации четырех сотрудников ЧК. Мы узнали их адреса и маршруты, по которым они добираются домой. В течение ближайших трех дней мы собирались осуществить свой акт возмездия, вот только вы вмешались в наши планы. То, что вы предлагаете, произведет намного более серьезное впечатление не только на Москву, но и на всю Россию.

– Все четверо рядовые сотрудники?

– Двое из них заместители начальников отделов.

– Хм. Над этим стоит подумать, – я какое-то время обдумывал, что мне сообщили заговорщики, потом сказал: – Давайте сделаем так: я постараюсь сегодня навестить своего приятеля, чекиста, а завтра вам сообщу, что узнал. Только больше мы не будем встречаться в этой квартире. Алексей, вы по роду своей работы должны знать трактирчик, за биржей на Суконной.

– Знаю. Во сколько мне туда подъехать?

– Часов в… десять утра.

Выйдя из дома, я начал петлять по улицам, неоднократно проверяясь, пока окончательно не убедился, что за мной никто не следует. Я снова перешел в боевой режим. Во-первых, у меня было задание, а во-вторых, произошла встреча с совершенно незнакомыми людьми. На первый взгляд, вроде все они порядочные люди, но кто знает, что у них в душе. Предатели тоже хорошие артисты. Особенно предатели фанатики, слепо верящие в утопию, как большевики. Убедившись окончательно в отсутствии слежки, я отправился на квартиру к Воскобойникову. Его я решил не привлекать к этой операции. Он отличная, натасканная ищейка, которая хорошо берет след, но при этом хватает преступника за руку, а здесь надо – за горло, да еще мертвой хваткой. К тому же большевики сейчас представляли власть, пусть и ненавистную ему, но вбитые за десятки лет привычки к уважению властей делали его уязвимым. Бандитов и убийц он не боялся, а вот чекистов опасался и то только потому, что те являлись на данный момент представителями власти. Приехал я на квартиру только для того, чтобы оставить второй комплект документов. Так как проверку удостоверение чекиста прошло, то я решил, что ближайшие несколько дней буду им пользоваться. Ивана Николаевича дома не было. Какое-то время я сидел и думал, как заполнить временную пустоту. Когда я оказывался не при делах, например, в отпуске или в перерывах между заданиями, то обычно не знал, куда себя деть. Сидеть в ресторанах или вечерами читать книги – это не для человека, чья натура требовала физического напряжения, риска и адреналина в крови, но при этом, когда нужно было для дела, я мог выжидать свою жертву сутками.

«Надо ждать позднего вечера, а уже потом навестить Петра. А сейчас… можно прогуляться в порт и узнать насчет билетов. Кстати, почему бы не пригласить на эту прогулку Катю?»

Вот только с намеченной прогулкой у меня ничего не получилось. Девушка, встретив меня в прихожей, смутилась и обрадовалась одновременно. Взгляд ее глаз был теплым, доверчивым и… зовущим.

– Вы ко мне? Машенька ушла на работу, я… тут одна.

– К вам, Екатерина Дмитриевна. Я хотел…

Сдержать дистанцию не удалось. Ее взор манил и обещал. Как-то неожиданно для себя я поддался ее обаянию, мягко обнял, а затем впился в ее губы. В первые несколько секунд она попыталась оттолкнуть меня, затем на какое-то мгновение замерла, после чего чуть выгнулась, всем телом вжимаясь в меня. Горячие объятья и жаркие поцелуи сделали свое дело, заставив тело девушки подрагивать от прикосновений мужских рук, которые становились все настойчивее. Не выдержав, она чуть слышно застонала.

Несколько часов любви пролетели как одно мгновение, и вот мы снова стоим в прихожей. Девушка, прижавшись ко мне всем телом, обняла и поцеловала меня, потом отстранилась. Увидев мой жадный взгляд, упавший на голое тело под распахнувшимся домашним халатиком, инстинктивно запахнула полы и сказала чуть смущенно:

– Иди, Вадим, иди. Машенька вот-вот придет.

Улыбнувшись, я сказал:

– Жди меня, и я вернусь.

Неожиданно для меня она как-то серьезно, глядя мне прямо в глаза, сказала:

– Я всегда буду ждать тебя, Вадим.

Выйдя на улицу, я шел и какое-то время думал над ее словами. Мне никогда никто ничего подобного не говорил. Ни люди, которые заменили мне родителей, ни женщины, с которыми у меня были романы. Нет, слова, похожие на эти, возможно, говорили, но так, как они были сказаны сейчас, по заложенному в них смыслу и тону – никогда.

«Расслабился. Все потом. Сначала надо выполнить задание».

Дома Петра не оказалось, и мне пришлось ждать его около полутора часов, пока тот не вышел из-за угла, вместе с каким-то человеком. Они шли занятые своим разговором, не обращая ни на кого внимания. У дома, где жил бывший аферист, а ныне чекист, остановились, прощаясь.

– Сделаю, как обещал. До свидания, Семен Тимофеевич.

– Очень на вас надеюсь, Петр Иванович. Всего вам наилучшего, – собеседник Пети Типографии чуть приподнял шляпу, после чего зашагал по улице дальше.

– Мое почтение, Петр Иванович.

Аферист нервно и резко обернулся, но при виде меня сразу расслабился.

– Черт тебя возьми! Что подкрадываешься, словно зверь? Нормально подойти не можешь?

– Успокойся. У меня к тебе есть простое, но весьма денежное дело.

– Простое. Так я тебе и поверил, – Петя Типография усмехнулся, – но раз пришел – излагай.

– Мне нужно знать, когда ваше высокое начальство соберется на какое-нибудь совещание.

Тот какое-то время смотрел на меня, потом покачал головой и тихо сказал:

– Ты все-таки из офицерского союза или боевой группы заговорщиков. Я так и думал. Есть в вас что-то такое… Пробовал вытащить из Абрама хоть что-то про тебя, но тот молчит, как рыба, и я его очень хорошо понимаю, ведь ты Кистеня вместе с его кодлой прямо на его глазах замочил. По Москве до сих пор слухи ходят… Все! Все, я понял. Послезавтра будет такое совещание. Председательствовать будет заместитель Дзержинского, Яков Петерс. Будет излагать какой-то там план борьбы. Подробностей не знаю, но что соберутся все начальники отделов, это точно. Под это дело даже чекисты из Питера будут. Это устроит?

– Пять тысяч рублей.

– С тобой приятно иметь дело. Совещание начнется ровно в час дня, в кабинете Петерса.

– Мартин Лацис?

– Тоже будет.

– Сколько всего будет человек?

– Семь-восемь. Не больше, но точно не скажу.

– Значит, обойма.

При этих словах, сказанных будничным тоном, битому жизнью уголовнику стало как-то не по себе. В моих словах не было ни угрозы, ни ненависти или дикой злобы, а только холодное равнодушие и уверенность в том, что всех, кто там будет на этом совещании, я просто расстреляю и уйду.

Аферист посмотрел в глаза до сих пор непонятному для него человеку и сразу пожалел об этом, так как во взгляде собеседника он чуть ли не физически ощутил приставленный ко лбу ствол. Ощущение было настолько схоже с реальностью, что заставило его чисто непроизвольно заверить этого страшного человека в своей честности:

– Никому ничего не скажу. Зуб даю.

– Завтра передам тебе деньги, а ты еще раз уточнишь время, место и количество участников, – я прикоснулся к козырьку фуражки. – Доброй вам ночи, Петр Иванович.

Петя Типография какое-то время смотрел вслед своему недавнему собеседнику, потом негромко спросил сам себя:

– Знать бы еще, из какого ада вылез этот дьявол?

Операция была расписана по минутам. Войдя в здание на Лубянке без пятнадцати час, я направился к дежурному, веснушчатому, рыжему парню с веселыми и быстрыми глазами, который сейчас внимательно проверял документы у мужчины. За спиной дежурного маячил часовой со скучающим лицом и винтовкой за плечом. Проверив документы и объяснив, куда идти посетителю, он сделал шаг ко мне:

– Здравствуйте. Вам что, товарищ?

– Здравствуйте, товарищ, – и я подал дежурному уже приготовленные документы. Тот развернул удостоверение, внимательно прочитал, после чего вернул мне.

– Вы по какому вопросу, товарищ Степанков?

– Транспортировка ценностей. Позавчера я уже разговаривал с заместителем начальника транспортного отдела, осталось только кое-что уточнить и отметить командировку. И еще… Сегодня должны были приехать мои товарищи из Петроградской ЧК. Вы не знаете, где я могу их увидеть?

– Точно. Приехали. Сейчас находятся у товарища Лациса, но там будет проходить совещание, поэтому вы, товарищ, сначала решайте ваши вопросы, а они, я думаю, к тому времени уже освободятся.

Поднявшись на второй этаж, я остановился. Достал из кармана часы, щелкнул крышкой. Без четырех минут час. Еще три минуты. Отошел к висевшему на стене плакату, призывающему рабочего и крестьянина бить дракона о трех головах. Каждая из голов имела свою надпись: белогвардейцы, капиталисты и попы. Снова щелкнул крышкой. Осталась минута. Открыл дверь в приемную. За столом сидел секретарь – мужчина. Он быстро окинул меня внимательным взглядом и сразу насторожился.

– Вы кто, товарищ?! Представьтесь! – тон секретаря был резкий и недовольный.

– Из питерской ЧК. Вот мое удостоверение. Мне сказали, что здесь товарищи из Питера… – я говорил быстро, отвлекая словами его внимание и одновременно подходя к столу.

– Сейчас нельзя! Совещание… – секретарь невольно скосил глаза на мое удостоверение, которое я держал в левой руке, а уже в следующую секунду на его висок обрушился мой кулак. Отчетливо хрустнули кости. Время! Дернув дверь кабинета, я переступил порог и сразу захлопнул за собой дверь. Первое, что я увидел, это висевший в простенке между окнами большой портрет Карла Маркса. Под ним, положив на стол руки, сидел хозяин кабинета Яков Петерс, заместитель Дзержинского. В данную минуту он о чем-то оживленно беседовал с человеком, имевшим лицо аскета. Худое, длинное, костистое. Тот сидел напротив Петерса. Этого человека не было в описаниях начальников отделов. Значит, чекист из Питера. Слева от него сидел начальника отдела по борьбе с контрреволюцией Мартин Лацис, который разговаривал со стоящим рядом с ним невысоким щуплым человечком с тонкими чертами лица интеллигента. Еще один чекист сидел с другой стороны стола. Перед ним лежала деревянная коробка с маузером, а на ней лежала фуражка с красной звездой. Еще двое чекистов сидели на диване. Семь человек, четверо из них были не вооружены. На анализ обстановки ушли две-три секунды, вместе с этим кабинет автоматически был разбит на секторы, в которых находились выделенные по степени опасности люди-мишени. Чувства опасности ни у кого из них еще не возникло, только недоумение, но оно появится через пару секунд, стоит местным чекистам понять, что этот человек прошел в кабинет без предварительного уведомления секретаря. Вот только времени на это у них уже нет.

Хозяин кабинета только успел задать вопрос: «Вы кто, товарищ?» – как у меня в руке оказался кольт. Я уже был готов стрелять, когда на улице раздались выстрелы, затем прогремел взрыв, за ним другой. Стоило раздаться первому выстрелу, я нажал на спусковой крючок. Первым умер чекист с худым лицом, из Питера, так как сумел среагировать первым, пытаясь выдернуть оружие из-под пиджака, вторым получил пулю владелец маузера. Пытавшийся достать из ящика стола оружие Яков Петерс следующим рухнул на столешницу с простреленной головой. Два сидевших на мягком диване чекиста сделали попытку вскочить, но одному пуля попала в рот, выбила передние зубы и вышла через затылок, другому оставила отверстие на переносице. Чекист нелепо дернул головой и завалился на диван. Не успел одетый в безукоризненно отглаженный костюм Мартин Лацис вскочить на ноги, как пуля ударила его в глаз, толкнув его обратно на стул. Питерец, стоявший рядом с ним, расширенными от ужаса глазами завороженно наблюдал за тем, как ствол пистолета в руке незнакомца мгновенно сместился в его сторону. Последнее, что он увидел в своей жизни, это была яркая вспышка, блеснувшая у дула. Тело еще заваливалось на пол, когда я метнулся к двери, одновременно выхватывая из-за пояса второй пистолет. Повернул ключ. Я исходил из того, что чекисты, отвлеченные выстрелами и взрывами на улице, не сразу должны были среагировать на стрельбу в кабинете Петерса.

Стоило щелкнуть дверному замку, как на улице раздались звуки автомобильного мотора и крики. Началась последняя часть операции. Я подбежал к распахнутому окну в тот момент, когда в дверь начали стучать, причем с каждой секундой все громче и сильнее, но стоило прозвучать очереди из ручного пулемета с улицы, как чекисты за дверью перешли к решительным действиям – принялись стрелять в замок. Я замер, готовый мгновенно начать действовать, но стоило мне услышать с улицы рев двигателя, который стал быстро удаляться – это был своеобразный знак, что улица расчищена, вскочил на подоконник. Прыжок был сделан строго по инструкции: согнув ноги в коленях, при падении завалился на бок. Этот момент в моей операции был самым непредсказуемым, поскольку, как себя поведет мое новое тело, я просто не знал. Если что-то сломаю или порву связку, то мне проще будет застрелиться на месте, но все прошло благополучно. Вскочив на ноги, я изо всех сил побежал по практически пустой улице.

Вся операция состояла из трех частей. Ровно в час к входу МЧК должна была подъехать пролетка. Так и случилось. Первым выстрелом офицера, изображающего извозчика, был убит часовой, стоящий у входа, затем двое боевиков, сидящих в пролетке, начали стрелять и бросать гранаты в разбитое дверное стекло. В это время я начал стрелять. Спустя пару минут к зданию ЧК подъехал автомобиль, в котором сидели товарищи в фуражках с красными звездами и возмущенно спрашивали у высыпавших на улицу сотрудников ЧК:

– Что случилось, товарищи?! Почему стрельба?!

Нервные и возмущенные чекисты кричали в разноголосицу, что произошло нападение белых гадов, которые после своего подлого акта скрылись на пролетке, вон в том направлении. Товарищи в фуражках с красными звездочками, продемонстрировав им легкий пулемет, заверили, что от них никто не уйдет, после чего принялись расстреливать стоящих на мостовой, окончательно растерявшихся чекистов.

Подъехавшая к зданию ЧК машина была задумана как своеобразный психологический ход, который должен был легко восприняться чекистами, бывшими до этого простыми людьми – рабочими, ткачами и сапожниками. Как они могли подумать? Кто-то из их товарищей ехал мимо, услышал выстрелы и пришел им на помощь, а сообразить, что это может быть сложный комбинационный ход, тем более в стрессовой ситуации, никому из чекистов и в голову не могло прийти. То, что некоторые были бывалыми фронтовиками и готовы умереть за революцию, не давало им ни специфического опыта, ни знаний. Несколько быстрых очередей вычеркивают из списка живых еще с пяток чекистов, загоняя остальных вовнутрь здания, после чего водитель жмет на газ, и автомобиль исчезает в сплетении улиц. Естественно, что все прохожие, кто проходил мимо, быстро разбежались в разные стороны, стараясь оказаться как можно дальше от стрельбы. Извозчики и шоферы машин старались развернуть свой транспорт или прижать к обочине.

Мне нужно было пробежать восемьдесят метров по пустой улице и завернуть за угол, где меня должна ждать пролетка, вот только никогда в моей памяти ни одна из операций не проходила строго по плану. Все время вылезали разные детали, которые заставляли менять его прямо на ходу. В моем случае неучтенным фактором стал автомобиль, вывернувший из-за угла на полном ходу. Человек в кожаной фуражке со звездочкой, сидевший рядом с водителем, сразу начал в меня стрелять. В тот момент, когда я уже сворачивал за угол, мое левое плечо словно прошила огненная игла. С трудом удержав равновесие, я побежал дальше, туда, где в тридцати метрах стояла пролетка с Алексеем, ожидавшим меня. Увидев, что меня ранили, он соскочил с облучка, чтобы помочь мне забраться на сиденье. Остановившись перед пролеткой, я только сейчас увидел, что рукав пиджака залит кровью, а за мной тянется кровавая дорожка. От сильной потери крови меня начало слегка мутить.

«Сосуд задет».

– Едем… быстрее, – с трудом вытолкнул я из себя, кривясь от боли.

Только уселся на сиденье с помощью Алексея, как на скорости, с ревом, из-за угла выскочил автомобиль, и сразу раздался сдвоенный выстрел. Пули просвистели где-то в полуметре от моей головы. Я думал, что офицер-боевик сейчас вскочит на облучок, но вместо этого, словно в тире, широко расставив ноги, он выбросил руку с револьвером вперед, начал стрелять в мчащийся на нас автомобиль. Мгновенно опустошив барабан, он кинул оружие на брусчатку, а уже через несколько секунд стрелял из другого револьвера. Несмотря на режущую боль в плече, я повернулся. Расстрелянный автомобиль вильнул колесами и, перевалив бровку, проехал несколько метров с заглохшим мотором, после чего врезался в стену дома. Разбитое вдребезги ветровое стекло, струйка пара, бьющая из радиатора, и три мертвых тела… Шофер, ткнувшийся головой в руль, стрелок, сидевший рядом с ним, сейчас лежал на боку, свесив руку с оружием через дверцу автомобиля, и был еще кто-то третий, кто сейчас неподвижно полулежал на заднем сиденье. Не успел я зафиксировать в памяти эту картинку, как Алексей уже вскочил на облучок и с ходу погнал лошадей. Несмотря на рессоры, пролетку нещадно трясло, что отдавалось в моем плече взрывами боли. Холодная испарина покрыла лоб, рывки боли становились все более обжигающими, но стиснув зубы, насколько хватало силы духа, я боролся с надвигающимся беспамятством.

Спустя час после операции я лежал на кушетке в гостиной и блаженствовал. Сильная ноющая боль в моем плече не шла ни в какое сравнение с той, что мне пришлось испытать при бешеной поездке. За столом, напротив меня, сидел врач и медсестра, помогавшая ему при операции. Оба входили в число членов боевой офицерской организации. Доктор, Иван Севастьянович Чернышев, с густыми курчавыми волосами, тронутыми сединой, и с бородкой клинышком, выглядел лет на сорок пять. Очки в золотистой оправе и доброе выражение полного лица делали его в моем воображении похожим на доктора Айболита. Медсестра Надежда Николаевна, миловидная женщина лет тридцати, с живыми, веселыми глазами, глядела на меня с радостно-заботливой улыбкой, совсем как мать смотрит на выздоравливающего малыша. Усталые, но довольные собой и успешно проведенной операцией, они пили чай и говорили о том, какие бедствия России принесла власть большевиков. Продуктов нет, лекарств нет, керосина нет.

– Представляете, бутылка спирта на рынке стоит сто шестьдесят рублей! – возмущался доктор. – А взять тот же трактир! Самое дешевое блюдо сейчас от пятнадцати рублей идет!

– Полностью с вами согласна, Иван Севастьянович, – поддакивала ему медсестра. – Мыла, самого простого, сейчас днем с огнем не найдешь!

Под их разговор я незаметно для себя заснул. Разбудили меня звуки и чьи-то голоса, идущие из прихожей. Еще толком не проснувшись, только сделал движение рукой, по привычке потянувшись к пистолету под подушкой, как плечо рванула резкая боль, которая сразу дала мне понять, где я нахожусь. Стиснув зубы, я сел на кушетке, и в эту самую секунду в гостиную вошли Алексей и Николай, сопровождаемые врачом и медсестрой. Все четверо были веселы и возбуждены.

– Как чувствует себя наш раненый? – сразу поинтересовался у меня Алексей.

Не успел я что-то ответить, как раздался заботливый голос врача:

– Голубчик! Зачем вы встали? Вам лежать и лежать надо!

– Спасибо, доктор. Мне уже намного лучше.

– Лучше не лучше, а вашему плечу покой нужен. Неделю, не меньше.

– Хорошо, Иван Севастьянович, но я устал лежать и с вашего разрешения посижу.

– Голова не кружится? – на вопрос доктора я отрицательно покачал головой. – Ну, хорошо. Посидите.

– У нас сегодня большой день, Вадим, – торжественно произнес Алексей, подходя ко мне. – Нет, это даже праздник! День начала освобождения России-матушки от красной нечисти!

– Спасибо вам, Вадим! – поблагодарил меня в свою очередь явно возбужденный Николай. – Свершилась святая месть!

Мне даже стало немного неловко от их высокопарных слов.

– Может, мне кто-нибудь расскажет, как все прошло?

– Знаете, кто был третьим в машине? – вдруг вместо ответа на вопрос неожиданно спросил меня Алексей.

– Откуда я могу знать? – уже чуть раздраженно спросил я.

– В той машине ехал главный палач красных! Сам Дзержинский! Из Кремля ехал к себе на Лубянку!

– Так это вы его… Повезло!

– Это все благодаря вам, Вадим!

– Вы бы видели, что сейчас на Лубянке делается! – подхватил разговор Николай. – Солдаты кругом стоят. Не меньше роты. Только что они там сейчас охраняют, совершенно непонятно. Шесть или семь машин стоит. Какое-то начальство приехало. Все кругом бегают, суетятся. Когда я уже уходил, в грузовую машину трупы начали складывать.

– Как у нас с потерями? – резко спросил я Алексея, потому что видел, что у здешних боевиков от неожиданного успеха скоро начнется звездная болезнь.

– Есть. Погиб подпоручик Дмитрий Потапов, – тихо и печально сообщил Алексей. – Светлая ему память.

– Его смерть не была напрасна. Мы жестко отомстили комиссарам. За Долматовых, за Дашеньку, за Потапова, – победно и негромко сказал Николай. – За всех.

В гостиной на какое-то время воцарилось торжественное молчание. Прервал его врач:

– Господа, давайте выпьем за нашу святую Русь!

Только сейчас я обратил внимание, что на столе стоит графинчик, бутылка вина и закуска.

Потом был долгий разговор об обустройстве России, о ее будущем, после чего начались споры о том, как все лучше устроить. Даже сейчас у сидящих за одним столом и делающих по сути одно дело, не было единства, не было общих, прямых целей. Съев тарелку супа и выпив за процветание новой России стаканчик разведенного спирта, я снова прилег и незаметно для себя уснул.

Наутро я проснулся почти здоровым, ноющая боль в плече была не в счет, и очень голодным. В комнате пахло чем-то вкусным.

– Наш больной проснулся! – воскликнула Надежда Николаевна, выглянув из кухни. – Сейчас мы будем его кормить!

– Доброе утро, – поздоровался я. – А где Иван Севастьянович?

– Доброе утро. Врача нашего нет, уехал к больному. Как вы себя чувствуете?

– Готов встать, сесть за стол и съесть большую порцию чего-нибудь вкусного.

– Просто отлично! Вам помочь одеться?

– Справлюсь. Если что, позову.

– Завтрак будет через десять минут, – и женщина ушла в кухню.

Хотя рану разбередил, после чего она отчаянно заныла, но справился с одеждой сам, чем был весьма доволен. На завтрак был бульон из курицы и тушенная в сметане куриная печенка. Съев все с отменным аппетитом, положил вилку на пустую тарелку и поблагодарил женщину:

– Большое спасибо. Вы спасли меня от голодной смерти.

– Не за что, – проговорила Надежда Николаевна. – Теперь посидите в кресле. Может, хотите что-то почитать?

– Нет. Спасибо. Просто посижу.

– Тогда давайте просто поговорим, – обрадовалась медсестра, видно заядлая болтушка.

Только у нас с ней завязался разговор, как щелкнул замок входной двери и в комнату почти ворвался доктор, потрясая пачкой газет. Его просто трясло от возмущения.

– Вы не представляете, до чего дошли большевики! Они подлые, коварные… Я просто не могу найти для них слов! Они пишут, что будут расстреливать заложников! Понимаете, они будут убивать невинных людей!

– Успокойтесь, милейший Иван Севастьянович, этого следовало ожидать. У них нет вашего благодушия, потому что они жесткие рационалисты. Что, кроме этого, они еще пишут в газетах?

– Большевики напечатали перечень чекистов, которые, как они пишут, погибли за правое дело. Всего девятнадцать человек. Сегодня будет траурный митинг.

Доктор еще долго говорил, потом обедал, а я, сделав вид, что дремлю, для убедительности прикрыв глаза, думал, что мне еще нужно сделать.

«Задание выполнено, теперь можно заняться своими делами. Сначала навестить Воскобойникова, потом встретиться с Катей».

Я открыл глаза в тот момент, когда доктор закончил есть, и спросил его:

– Милейший Иван Севастьянович, а не найдется ли у вас какого-нибудь старого пиджака?

– Погодите, Вадим Андреевич! Вы что, куда-то собрались? Оставьте эти мысли! Еще день, а лучше два, вы должны оставаться у меня! Рана, если ее беспокоить, может воспалиться. Вы, как военный человек, должны об этом знать! К тому же обещал приехать Алексей. Он хотел с вами обязательно поговорить. А пиджак… Пиджак у меня есть. Белый парусиновый пиджак. В нем я на дачу когда-то ездил. Последний раз, дай бог памяти, это было в четырнадцатом году. Эх, славное было время. Вот помню, у меня была соседка по даче…

Воспоминания доктора длились недолго, так как приехал Алексей. Коротко обменялись приветствиями, после чего, несмотря на сопротивление доктора, я, еще раз поблагодарив его и медсестру, ушел.

Сначала мы заехали к Воскобойникову, где я взял деньги для доктора. Иван Николаевич ничего не спрашивал, но его опытный взгляд отметил раненое плечо, и, похоже, он сделал правильный вывод, соединив мое ранение и вчерашние события. Так как я поднялся к бывшему полицейскому один, то мог говорить с ним прямо и открыто:

– Иван Николаевич, нам надо разделиться. Вам сейчас надо переехать обратно к себе в квартиру. Старое дело уже никого из новых руководителей ЧК интересовать не будет, так как было основано на попытках чекистов отомстить за гибель своих сотрудников. Я, с вашего разрешения, пока поживу в этой квартире. Когда буду уезжать, верну вам ключ. Еще. Здесь, в саквояже золото и валюта, тоже возьмите с собой. И последнее. По делу Табунщикова. Деньги купца лежат в банках Лондона и Стокгольма, в английских фунтах. Насколько можно верить словам Типографии, цифры на денежной ассигнации являются комбинацией для ячеек в этих банках.

– И что теперь нам делать?

– Как что? Ехать в Лондон или Стокгольм и брать деньги. Наследников у него не осталось, так что совесть свою можете не мучить.

– Ехать? Нет-нет, Вадим Андреевич. Я человек простой, языков не знаю. Вы уж сами как-нибудь…

– Ладно. Потом с этим разберемся, а сейчас съезжайте.

– Понял. Сегодня же перееду. Еще что скажу: я очень рад, что судьба свела нас вместе, Вадим Андреевич. Благослови вас Господь.

Выйдя из дома, я сел в пролетку. Не успели мы отъехать от квартиры Воскобойникова, как Алексей неожиданно завернул в тихий переулок и остановился. Развернувшись ко мне, спросил:

– Вадим Андреевич, что вы дальше делать собираетесь?

Этот вопрос я ожидал еще вчера, поэтому ответил сразу, не раздумывая:

– Жить буду. Сам по себе. А там видно будет.

– Почему сам по себе?! Вы нужны нам! Вы отличный стратег! Разработали буквально на ходу такую замечательную боевую операцию! У нас давно не было такого успеха! Вы просто не представляете, что этим актом возмездия мы подняли боевой дух не только в нашей боевой организации, но и у всех честных и верных долгу людей во всей России!

– Вы преувеличиваете. Теперь давайте на этом закончим наш разговор. Возьмите деньги и передайте их доктору, при этом не забудьте сказать ему и Надежде Николаевне, что они оба замечательные и душевные люди. И еще. Вы не поймете, но все же скажу: мне надо разобраться в себе, а для этого нужно время.

– Действительно, не понимаю. Вы уже определили для себя, на чью сторону стать. Так в чем еще собираетесь разбираться?

– В себе. В своей душе. В этой жизни. Теперь если вам нетрудно, Алексей, отвезите меня к одной девушке. Ее адрес…

Эпилог

Лето сменилось голодной осенью. Если Питер давно уже сидел на пайке, то к концу осени голод пришел в Москву. Советская власть, чтобы как-то спасти положение, выпустила очередной декрет о так называемом десятимиллиардном чрезвычайном революционном налоге, благодаря которому теперь можно было официально грабить богатых крестьян и городскую буржуазию. Так как выдуманный большевиками налог добровольно платить никто не стал, власть Советов пошла проверенным путем: начала организовывать карательные экспедиции. Пока в городах шли повальные обыски и конфискации, в деревнях продотряды силой забирали продовольствие у крестьян. В ответ в городах стало все более расширяться и активно действовать подпольное движение офицерских союзов и боевых групп, направленное на свержение большевистской власти. В деревнях крестьяне все чаще стали выражать недовольство советской властью, которое нередко переходило в антиправительственные восстания, во главе которых вставали офицеры и эсеры. В народе влияние Белого движения усиливалось еще и тем, что во множестве городов и деревень имел место произвол и оскорбление религиозных чувств верующих, к тому же уставшим от войны крестьянам красными был обещан мир, а вместо него деревня увидела массовые принудительные мобилизации в Красную армию.

В больших и малых городах все больше росло недовольство политикой большевиков. Невиданными темпами росла спекуляция, обрушилась торговля, плохо работала связь и городской транспорт, не хватало топлива и сырья для заводов и фабрик. Люди все чаще стали высказывать свое недоверие к власти уже проверенными методами – демонстрациями и забастовками. До открытых столкновений дело пока не доходило, но по настроению людей чувствовалось, что осталось недолго ждать. Все это время контрразведка добровольцев обстоятельно и терпеливо внедряла своих агентов на все уровни советской власти, в том числе и в руководство Красной армии. При этом командование Добровольческой армии не только занималось формированием и укреплением своих частей, но и стало налаживать связи с другими воинскими формированиями Белого движения.

Тяжелая, кровавая борьба противостояния белых и красных сил только начиналась, но уже сейчас было видно, что она пойдет по другому пути, отличному от развития гражданской войны другой Земли.

Ростов. Ресторан «Метрополь». Радостная физиономия узнавшего нас метрдотеля.

– Господин полковник! Рад вас снова видеть! Господин поручик! Какая честь! Вы давно к нам не заглядывали! Здравствуйте, барышня. К сожалению, не имею чести вас знать, но искренне надеюсь, что вы станете нашей постоянной гостьей. Разрешите проводить вас к столу!

Не успели мы подойти к столу, как рядом с нами возникли сразу два официанта, и вскоре стол был уставлен закусками и бутылками. Мясное и рыбное ассорти, тарелки с солёными огурчиками и квашеной капустой, маринованные грибы. В центре стоял запотевший графинчик с водкой, коньяк и бутылка вина.

– Горячее через час, – по-хозяйски распорядился фон Клюге.

– Как изволите, господин полковник.

Только официант отошел от стола, как контрразведчик обратился к девушке:

– Екатерина Дмитриевна, я прекрасно понимаю, что вы пришли сюда отдохнуть, но нужно прямо сейчас поговорить с вашим спутником. Надеюсь, вы мне не откажете в этой маленькой просьбе?

– Не откажу, Михаил Генрихович, но за это вы мне будете должны танец.

– Обещаю. Для начала хочу сообщить, Вадим Андреевич, что вам присвоен чин капитана.

– Вроде я его не просил, – усмехнулся я. – Да и выглядит это как-то некрасиво. Я передаю добровольцам оружие и амуницию на восемьсот тысяч английских фунтов, а вы мне новый чин присваиваете.

– Вадим Андреевич, не играйте словами. Вы прекрасно понимаете, что это своеобразная благодарность командования Добровольческой армии за вашу помощь. Одно только ваше дело в Москве… – полковник бросил взгляд на Катю, которая сейчас смотрела в зал, и оборвал фразу. – А помните тот список, что вы мне когда-то дали?

– Помню, – и я вопросительно посмотрел на начальника контрразведки.

– Мы нашли большую часть людей из этого списка. Больше они нам беспокойства не доставят. Вот только есть одна странность. Один человек, полностью соответствующий вашим сведениям, сейчас воюет на нашей стороне. И очень даже хорошо воюет.

– Значит, я ошибся.

– Хотите услышать смешное?

– Говорите, – кивнул я головой.

– Выдели бы вы, как расстроился Ватрушев, стоило ему узнать о поступившей в армию крупной партии оружия и амуниции. Ведь буквально перед этим он прилюдно похвастался перед газетчиками, что именно его военно-торговая компания собрала и передала на нужды армии четыреста тысяч французских франков. Он даже до меня добрался. Как? Кто? Когда я не сказал, то обиделся. Совсем как мальчишка. Вы бы видели его лицо!

– Так что вы хотели мне сказать?

– Дело в том, что мы с вами сегодня встретились чисто случайно…

– Случайно? Не успели мы с Катей заселиться в гостиницу, как прибыл офицер по особым поручениям с предложением встретиться с полковником фон Клюге. И это вы называете случайностью?

– Я не это имел в виду. Дело в том, что я не собирался в Ростов, а приехал сюда, так как узнал о вашем приезде. У меня слишком мало времени и слишком много дел, поэтому уже завтра, прямо с утра, я отбываю в действующую армию. Вы же человек вольный. Десять дней назад еще в Лондоне были, сейчас – в Ростове, а через неделю – где-нибудь еще будете. У меня есть кое-какие соображения, которыми мне хотелось с вами обменяться, да и вопросов немало накопилось. К чему я вам это говорю: не хотели бы вы поехать со мной?

– Почему бы и нет? – я повернулся к девушке, которая только делала вид, что безразлична к разговору, а сама внимательно слушала.

– Катя, мне придется оставить тебя на неделю-другую.

– Так и знала, что этим ваш мужской разговор закончится. Только я не хочу сидеть без дела. Я опытная медсестра. Провела два с половиной года на германском фронте. Как вы думаете, господин полковник, меня можно как-то определить в полевой госпиталь?

– В госпиталь? Можно, наверно. Но зачем? – на лице полковника явственно проступило удивление.

– Потому что я, как и Вадим, не собираюсь сидеть сложа руки и чего-то ждать, а хочу помочь России в эту трудную минуту.

Content

Виктор Тюрин
1918 год
Расстрелянное лето

Пролог

Украина Глава 1

Глава 2

Глава 3

Ростов Глава 4

Глава 5

Глава 6

Москва Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог