Янина Волкова

Дети луны, дети солнца

© Волкова Я., 2021

© Оформление. Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Ночь безмолвна, и единственный звук, слышимый в ней, – тишина. Доносится издалека глухой стук падающего с еловых веток снега, редкие шаги таящихся в темноте лесных зверей. Оттого сложно отворить засов так, чтобы все поселение не сбежалось узнать, кто покинул теплый дом в такую лютую ночь. Выскальзывают из-под родных сводов три детские тени, скользят к дальней стене. Скрипит рыхлый снег под тяжелыми сапогами, обжигает мороз лица; спать бы сейчас подле тепла очага, только нет им покоя в своей колыбели. Зияющей звериной пастью манит темный проем, что слишком мал для врага, но сгодится для того, чтобы ребенок мог покинуть безопасные стены. В столь темный час оставляют свой пост дозорные, полнятся думы их не покоем своей земли, а жаждой тепла. Некому теперь сберечь детей от беды, напомнить мудрость, что досталась от предков.

«Не ходи в лес один, коль хочешь жить».

Истинным вождем ощущает себя старший, перебрасывая сквозь проем лук свой и стрелы, перебираясь следом, и уже оттуда наблюдает, как повторяют его путь меньшие. Призывает их к тишине, грозя отдать троллям за непослушание. Сколь же доволен он, ощущая их покорность! Ведет за собой все дальше и дальше, и остается Чертог Зимы за их спинами.

Ноги Ренэйст по колено утопают в снегу. Силится идти по глубоким следам Хэльварда, переваливается неуклюже с бока на бок, облаченная в теплую шубу из волчьего меха. Падают на лицо светлые волосы, видеть мешают, и хнычет Ренэйст, продолжая тяжелый свой путь.

– Подождите меня!

Останавливаются идущие впереди Хэльвард и Витарр, оборачиваются. Видевший уже двенадцать зим Хэльвард возводит взгляд к небу, вопрошая Одина, за что он не позволил ему быть единственным сыном своего отца. Держит в руках лук, за спиной у него – колчан со стрелами, и, видят асы, как хороша была бы охота, останься брат с сестрой дома!

Не успевает Хэльвард ни слова сказать, как Витарр настигает сестру, с силой толкая ее в плечи.

– Замолчи, ты, троллье отродье! – восклицает он гневно. – Ты всю дичь распугаешь!

Падает Ренэйст в снег, взмахнув руками в попытке устоять на ногах. Наполняются слезами голубые глаза, но поднимается она, кидаясь на старшего брата с кулаками.

– Это ты троллье отродье!

Наблюдает Хэльвард за тем, как Витарр и Ренэйст катаются по снегу, колотят друг друга ожесточенно. Снег забивает им рты, но продолжают они скулить и подвывать, как самые настоящие волчата. Отчего не единственный он щенок в доме Волка? Закидывает Хэльвард лук на плечо, решая вмешаться. Ловит брыкающуюся сестру за воротник волчьей шкуры, поднимая на вытянутой руке. Уклоняется от ее удара, что метит ему в лицо, и ставит ногу на грудь разъяренного Витарра, вдавливая спиной в снег.

– Достаточно! – едва ли не рычит Хэльвард. – Либо возвращайтесь обратно в Чертог Зимы, либо ведите себя тихо! Ослушаетесь – скормлю вас волкам!

И толку, что волков давно уже не видно?

Сестра начинает хныкать. Круглое лицо краснеет, и ничего не остается ему, кроме как поставить ее на снег. Убирает ногу с груди младшего брата, становится на одно колено, сжимая ладонями плечи плачущей девочки, и смотрит в глаза. Поджимает губы она, отворачивается, не желая смотреть на обидчика, и улыбается Хэльвард, признавая в сестре гордость их рода.

– Ренэйст, – произносит он ласково, так, как только может, стирая грубыми пальцами слезы с ее щек. Замерзнут они на морозе, стянут кожу, не кончится это ничем хорошим. Дурная девчонка, почему не сидится ей дома! – Не нужно плакать, слышишь? Знаешь же, Рена, нельзя нам здесь быть. Тебе хоть ведомо, зачем я пришел сюда?

В ответ качает она головой. Не знает, да все равно пошла, вот непутевая!

– Вепря хочу убить, принести его отцу. Доказать, что гожусь для того, чтобы взять меня в набег. Почему бы вам с Витом не подождать меня здесь? Мы пойдем домой сразу же, как только я исполню задуманное. А чтобы уберечь тебя от страха, я дам тебе кое-что.

Тут же восклицает она, впившись в него гневным взглядом:

– Не боюсь я ничего!

Только вот дальнейший его поступок заставляет ее смиренно замолчать, прекращая спорить. Снимает Хэльвард с шеи своей амулет, перекидывает грубый шнурок через голову сестры. Падает тяжелый оберег ей на грудь, и Ренэйст тут же хватает его цепкими пальцами, поднимая на уровень глаз. Шлем Ужаса – так зовется он, и столь красиво блестит в лунном свете, что губы дочери конунга трогает легкая улыбка. Каждый луннорожденный получает свой амулет в возрасте десяти зим, и томительно ожидание собственного ритуала. Не расстаются дети Луны со своими амулетами, носят их и в бою, и в мире, но слишком мала Ренэйст, чтобы воспротивиться подобному дару со стороны брата.

– Ты знаешь, что означает этот оберег, Рена? Это Агисхьяльм. Призван он устрашать моих врагов, приносить победу в бою. Даю, чтобы тебя сохранил, пока меня нет рядом. Теперь не боишься?

Улыбается Ренэйст, головой качает. Не было в ней страха, да только чего теперь бояться, если так сильно брат ее защищает?

– Это нечестно! – восклицает Витарр, поднимается на ноги и отряхивается от снега, налипшего на мех его полушубка. – Я не должен нянчиться с девчонкой!

– Нет, Вит, – сурово произносит брат, выпрямляясь во весь рост. – Ты как раз и обязан.

Высок и крепок Хэльвард в двенадцать своих зим, каждый вождь мечтает о таком наследнике. Гордость отца, должен стать он не менее достойным конунгом, чем Ганнар Покоритель. Брат младше на четыре зимы, и вид тяжелых кулаков пугает Витарра, потому приходится ему подчиниться.

Но мало Хэльварду покорного взгляда. Как и все воины рода Волка, Витарр непокорен и своеволен, одними угрозами его не подчинить. Кладет ладонь на плечо брата и не просит – требует:

– Поклянись, что не отойдешь от Ренэйст ни на шаг.

Подлый поступок, но должен Хэльвард знать, что сестра будет под присмотром. Слишком юна она, чтобы за себя постоять, пусть и храбрится, стиснув пальцами его оберег. Насупившись, смотрит на него Витарр исподлобья и, отведя взгляд, бурчит недовольно:

– Клянусь.

Несправедливо принуждать его к подобному, только поспоришь ли с будущим королем? Считает Хэльвард, что будет так лучше, раз не смог убедить их и вовсе остаться в доме. Гораздо спокойнее было бы ему, если б знал, что спят они, согретые мягкими мехами. Если заметят родители, что пропали их дети, то несдобровать Хэльварду, особенно когда ясно станет, куда держали они свой путь. Вернуться бы до того, как проснутся мать с отцом!

Уходит он в самую чащу леса, оставив брата и сестру одних под светом Луны. Ренэйст подбирается ближе к Витарру, пытается взять его за руку, но тот отталкивает девочку от себя. Злит его то, что Хэльвард, считая себя вправе командовать, оставляет на нем такую ношу, как младшая их сестра. Ведь Витарр и сам мог бы убить вепря, даже двух! Остается лишь представлять, что Рена и есть вепрь, а присмотр за ней – охота.

Эта мысль забавит его, заставляет усмехнуться.

Так глуп Хэльвард, решивший, что сможет справиться с вепрем один! Всегда хочется ему быть любимцем у отца, хоть и знает, что конунг и так гордится тем, каков его наследник. Все отцовское внимание забирает себе Хэльвард, оттого и растет Витарр грубым и завистливым. Считает, что, сумей он доказать, что ничуть не хуже старшего, то столь же был бы любим Покорителем. А вот Рена любимица матери. Как иначе? Дочь женщине всегда милее, пусть и говорят, что каждый ребенок любим одинаково.

Только неправда это. Вовсе не одинаково.

Внимание его привлекает блеск меж деревьев, и дурное расположение духа тут же исчезает. Любопытство верх над ним берет, подчиняется жажде знаний. Никогда еще Витарр не заходил так далеко в лес, но понимает, где находятся они сейчас. Мать рассказывала как-то историю о сокровище, хранящемся в самой чаще, у берегов озера, где приносят клятвы, кои нельзя нарушать, ибо Вар, богиня истины, жестоко покарает того, кто нарушил свое слово.

Витарр знает – это лишь сказки, ведь каждому ведомо, что боги давно покинули их.

– Идем, – говорит он, все же сжав руку сестры в своей ладони.

Идти приходится медленно. Девочка не может шагать достаточно быстро, чтобы поспевать за ним, и еще больше злится Витарр. Хватается Ренэйст за руку его, как за веревку, спотыкаясь и увязая в снегу, и не скоро удается им добраться до места, что так влечет к себе Витарра. Может, не так хорош он в воинском ремесле, как старший брат, но тяга к знаниям в нем столь велика, что легко затмевает это.

Озеро покрыто льдом, и поверхность его выглядит, как самое настоящее зеркало. Говорят, что именно через эти воды наблюдает Вар за людьми, давшими обет. Одним из святейших мест является озеро у их народа. Во время заключения брачного союза омывают лица и руки будущим супругам этой водой, выпивают ее во время заключения мира или важного договора.

Приходить маленьким детям к его берегам в зените ночи – величайшая глупость.

Впервые своими глазами видит Витарр озеро, и приковывает оно к себе его взгляд, очаровывает. Зрелище это останется в памяти Ренэйст прекрасным и болезненным воспоминанием, и она не забудет его даже тогда, когда станет взрослой женщиной. Сжимает девочка в ладони пальцы брата, пока ведет он ее к самой кромке воды, шагает послушно, вглядываясь в сверкающую поверхность. От зрелища этого холод проходится по костям, лижет, как покорный пес, и Рена сильнее жмется к боку Витарра.

– Когда мы пойдем домой?

Молчит Витарр, безучастно смотрит на поверхность озера. Всхлипывает она, испуганно оглядываясь по сторонам, ищет взглядом старшего брата. Кажется ей, словно кружат вокруг мрачные тени, сходятся кольцом, и нет никого, кто мог бы их защитить. Хочется заплакать, страх душит когтистыми лапами, и в тот миг, когда всхлип готов сорваться с искусанных губ, Витарр поворачивает голову и спрашивает тихо:

– Сможешь ступить на лед?

Говорит в нем мальчишеская жажда показать себя, глупая храбрость и что-то темное. Ведомо детям Луны, как опасно ступать на лед, даже взрослые воины обходят его стороной, что уж говорить о маленькой девочке? Качает Ренэйст головой, да с такой силой, что хлещут по щекам светлые пряди волос. Отступает назад, тянет Витарра за собой, но тот вырывает руку из ее хватки, воскликнув:

– Трусиха! Тоже мне, воин!

Поправив свою шубу, оглядывается он по сторонам, словно проверяет, не следят ли за ним, затаившись среди стволов мертвых деревьев. Вдыхает морозный воздух, закрывает глаза и делает первый шаг. Лед трещит, но не ломается, и, воодушевленный успехом, продолжает он свой путь. Мечется на берегу сестра, просит вернуться назад, но Витарр не смотрит на нее, не желает слышать. Зеркальная поверхность под ногами приковывает его внимание, словно околдованный, шагает Витарр вперед, оказываясь в самом центре покрытого льдом озера.

Покидает его очарование, навеянное блеском лунного света, словно ото сна просыпается. Страх липкими руками обхватывает сердце, стоит первой трещине скользнуть по льду стремительно, словно стрела. Расходятся они причудливым кружевом, разносятся мелодией костного хруста, и ловушка захлопывается, оставаясь горьким привкусом на его языке.

Глупость совершил он, самой смерти руку протянул, и сквозь зеркало гневно смотрят на него пустые глазницы мертвой богини. Дал слово не покидать сестру, быть подле нее, перед самым святилищем произнес он свой обет, а теперь нарушает его.

Он поклялся не отходить от нее ни на шаг, а сам бросил на берегу.

Стоит в самом центре озера, медленно поднимает взгляд и оборачивается, не дыша. Смотрит Витарр на испуганную свою сестру, что мечется трусливым зайцем у самого берега, и проводит языком по сухим губам. Не дадут ему уйти, остановят, поэтому иначе следует действовать.

– Рен, иди ко мне, – шепчет он, и имя сестры сильнее разбивает лед под ногами. Судорожно выдыхает, смотрит на то, как трещины касаются самых дальних сторон Зеркала, и вскидывает взгляд на девочку, стоящую на берегу. – Рена, пожалуйста!..

Ренэйст всхлипывает, качает головой и делает шаг назад, едва ли не падая в снег. Задерживает Витарр дыхание, наблюдая за ней, и опускает взгляд вниз, где под ногами крошится лед. Вар карает его за то, что не сдержал клятву, данную брату, и за это ожидает расплата, жестокая и холодная, если немедленно не вернется к сестре. Но Ренэйст далеко, а лед коварно тонок; ему не спастись. Видит, как качает дыхание Рен пряди, похожие на лунный свет, что падает ей на лицо, и проклинает Хэльварда за то, что вынудил поклясться.

Покрывает паутина трещин все озеро, и понимает Витарр, что нет у него иного выбора. Молит богов о своем спасении, бежит вперед, но боги детей Луны жестоки и прощают не все.

И пары шагов не успевает он сделать, когда рушится коварный покров. Разрывает тишину спящего леса детский крик, когда лед расходится под ногами сына конунга, и тяжелые осколки смыкаются над его головой.

В ужасе оглядывается Ренэйст по сторонам, давится слезами. Никак не может спасти брата, попавшего в ледяную ловушку, мечется на берегу, крича и плача. Никогда не звала она до этой минуты богов, чтобы те обратили на нее свой взор, не молила о помощи, оттого и не знает – они не услышат. Уши их полнятся кровью, древней и черной, рты зашиты красными нитками, а пустые глазницы глядят в темноту, куда им всем проложена дорога.

Срывается с губ ее испуганный вскрик, стоит чему-то тяжелому глухо упасть в снег подле самых ног, и не сразу признает она в этом предмете лук старшего брата. Хэльвард прыгает по особо большим льдинам с ловкостью оленя, роняет стрелы из колчана, а Ренэйст стоит на берегу, с трудом удерживая в руках его лук, который подняла из снега. Замирает Хэль на мгновение, добравшись до середины озера, стараясь сохранить равновесие, смотрит в темную его пучину – а затем прыгает, исчезая в ледяной воде.

Погружается лес в тишину, засыпает вновь, и покой его нарушают лишь всхлипы маленькой девочки. Прижимается она к древку лука мокрой щекой, не сводит затуманенного взгляда с поверхности озера, плача по двум своим братьям. Как могли они оставить ее одну? Как вернется она домой? И, главное, что же скажет Ренэйст отцу, когда захочет конунг узнать, где же его сыновья?

Не может она вернуться, ведь просил Хэльвард не рассказывать, что ходили они в лес, а другого ответа у нее для отца нет.

Кажется ей, что проходит вечность до той поры, когда доносится из чащи свист и ржание коней. Слышит она топот копыт, людские крики, и вскидывает Ренэйст голову, смотря на приближающихся к ней всадников. Как узнали они, куда держали путь беглецы? Будь она старше, то непременно бы задала отцу этот вопрос, но сейчас не имеет это никакого значения.

Ганнар Покоритель спешивается, и Ренэйст, прижимая лук к себе, бежит к отцу. Преклоняет мужчина колено, заключая ребенка в объятия, и, подхватив свое дитя на руки, целует ее в висок. Заходится Ренэйст еще более горьким плачем, жмется к отцу, пока сжимает он девочку в медвежьих своих объятиях.

– Хвала Глин, ты цела. Но где мальчики, Рена? – спрашивает он встревоженно, вглядываясь в лицо дочери единственным своим глазом. – Где твои братья?

Сердце конунга покрывается льдом, стоит Ренэйст указать на озеро. Покачивается сломанный лед на его поверхности, и больше не нужно слов. Вручает он дочь одному из своих спутников, вбегает в ледяные воды озера по щиколотку, вглядывается в его поверхность – но ничего не видит. Ни следа на огромных осколках льда; лишь темные линии разбросанных стрел.

– ХЭЛЬВАРД! – зовет он, сложив ладони ковшом у своих губ. – ВИТАРР!

Никто не отвечает ему. Все так же тих лес, лишь голоса луннорожденных, что прибыли сюда с ним, вторят ему, называют имена его сыновей, нарушают звенящую тишину.

Горе для отца потерять обоих своих сыновей; отказывается верить в их гибель Ганнар.

Какой родитель поверить захочет в то, что не стало его ребенка? Не должны родители жить дольше, чем дети, и ждет конунг, что сейчас выбегут к нему сыновья, просить прощения будут за свой глупый побег и за то, что бросили сестру одну, а он отругает их, уводя домой, в безопасность. Но жесток мир, в коем живут они, и нет в нем места безрассудству. Жестоко карают тех, кто не бережет себя – мудрость эту Ганнар познал сам, лишившись глаза.

– Там! – восклицает один из воинов, указывая в сторону Зеркала Вар.

Лед в центре озера дрожит, волнуется вода, и на одну из льдин падает грудью Витарр. Плюется водой, окоченевший, не в силах пошевелиться он – настолько испуган, – и находящийся в воде Хэльвард с трудом толкает его, вынуждая взобраться на лед всем телом. Крича, Ганнар и несколько его воинов спешат оказаться рядом как можно скорее, только покидают Хэльварда, посиневшего от холодной воды, силы. Тянет он к брату дрожащую руку, шепчет потрескавшимися губами:

– Вит… помоги мне…

Смотрит в пустоту Витарр полными ужаса глазами, сипло дышит ртом, сжавшись в комочек на холодном льду, не в силах пошевелиться. Бьет его озноб, шерсть меховой шубы покрыта крошечными сосульками, как и пряди коротких темных волос. Не сразу переводит взгляд на старшего брата, молящего о помощи, и с трудом размыкает кровоточащие губы, чувствуя, как сходят с них куски замерзшей кожи.

– Х… ххх…

Вместо имени брата из горла его вырываются лишь стоны и хрипы. Слабо шевелит пальцами, силится протянуть руку навстречу чужой руке, да толку от озябших, негнущихся кусков плоти нет. Голова мальчика дергается к Хэльварду, словно готов зубами затащить его к себе, да только закрываются карие глаза, и опадает Витарр на лед, застыв без движения. Хэльвард борется, кидает полный мольбы взгляд на отца, но силы покидают его, и юноша медленно соскальзывает в воду, скрываясь в ледяной глубине, так и не дождавшись помощи.

Полный боли крик конунга заставляет Ренэйст вздрогнуть. Прижимая к груди лук брата, не подозревает даже, какая ответственность отныне тяготит ее плечи.

Каждая история начинается с малой крови.

Троих детей подарила жена Ганнару-конунгу, но лишь двое из них встретили свою пятнадцатую зиму. Гибель Хэльварда сломила его, отказаться заставила от оставшегося сына, и надежды свои возложил конунг на дочь.

Семена гнева глубоко проросли в сердце Витарра и обещали взойти.

Глава 1. Обещание

Зима сурова – истину эту твердят еще с давних времен, когда Солнце восходило над их землей. Что говорить о тех зимах, что лютуют в вечной ночи? Нет больше среди луннорожденных помнящих то, как над Чертогом Зимы сиял золотой диск Солнца. Эти истории отныне кажутся лишь глупой сказкой, которой впору кормить щенков подле очага. Рожденные в бессменной тьме, не могут представить они смену дня и ночи, как и собственный дом, утопающий в зелени и ласковых лучах, дарящих тепло. Мир, в котором они рождены, суров и холоден, но воистину сильны те, кому в нем удается выжить.

Ренэйст быстра; пот бежит с нее, как с загнанной лошади. Пар срывается с обветренных губ, а сама она так и пышет жаром. Дергает головой, откидывает косы назад, щурит глаза, глядя на своего соперника. Дышит он так же тяжело, и кривит губы в усмешке; знает, что силы покидают конунгову дочь. Много ли нужно, чтобы одолеть ее, смотрящую на него глазами голубыми, как воды ледниковых озер, что скрываются у самых верхушек гор?

Белолунная не любит, когда ее сравнивают с водой. Вся она – живое пламя, дикая и необузданная.

– Давай! – ревет Хакон, ударив обухом топора по щиту. – Нападай!

Ренэйст сдувает с лица тонкую прядь волос, и снег скрипит под сапогами, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Хакон прекрасный учитель, но требовательный. Не щадит он ее, не жалеет, лишь бо́льшего требует, пробуждает в ней азарт. Из своих двадцати двух увиденных зим десять провел он на боевом корабле, и оставило это след на суровом сердце.

Но знает Ренэйст, на что еще способно это сердце.

Волосы взмывают вверх, стоит ей сделать рывок. Оружие в руках мужчины поет, секира звенит, сталкиваясь с мечом, что танцует, ведомый рукой хозяйки, покорный, как пес, не желая уступать. Они танцуют, оставляют хитрое сплетение следов на снегу, прячут головы за щитами и удобнее перехватывают оружие, не сводя друг с друга внимательных взглядов. Хакон не поддается своей воспитаннице, не дает обдумать следующий шаг. Пресекает мысли, что каждый враг будет жалеть ее, ссылаясь на юный возраст и тонкий стан. Желает сражаться – пусть привыкает к жестокости. Наносит один удар за другим, да не в полную силу, чтобы не нанести дочери конунга тяжких увечий. Тонкой кажется она, словно сотканной изо льда, и слишком любима она им, чтобы посмел оставить шрамы на девичьей коже.

С легкостью отводит Хакон в сторону лезвие ее меча. Рука у Ренэйст легкая, такой ладно пускать стрелы, для меча же она не годится. Пристало в набеге завоевывать себе славу мечом, да и должна она знать, как отвести от себя беду, чтобы сердце его слабее сжималось от страха за ее жизнь. На роду написано женщинам иное – ждать дома, ткать рубахи и печь пироги, пока мужья их льют кровь и пируют на останках врагов. Не так страшна смерть, когда в безопасности милая, и на сердце груза нет, пока валькирия на лебединых крыльях несет тебя в палаты павших.

Только избранница его другой дорогой идет.

Неуклюже взмахивает Ренэйст руками, поскользнувшись на тонкой корочке льда, сокрытой за снегом. Само движется тело, натренированное тому, как надлежит поступать с врагами. Не успевает осознать, как бьет с силой открытую для удара женщину своим щитом, слыша знакомый хруст.

Падает дочь конунга на спину, выронив оружие, и глухо стонет, зажав ладонью нос. Смотрит на него льдистым взглядом, скалит зубы, а в уголках глаз блестят невольные слезы. Бросив секиру и щит на снег, Хакон склоняется над луннорожденной и, схватив за плечи, рывком ставит на ноги, отряхивая от снега. Дергается гордячка, вырваться старается, но он не позволяет.

– Покажи мне.

Удар пришелся прямо в лицо, да и вышел сильным; даже кровь носом пошла. Ворчит Ренэйст, стирает алые разводы, пачкая рукава. Злится на свою невнимательность и его крепкую руку. Эти самые руки, покрытые грубыми мозолями, отголосками долгой работы и сражений, обхватывают ее щеки, заставляя слегка поднять голову.

Хакон слизывает кровь с девичьего подбородка, зализывает раны, подобно дикому зверю. Хмурится, пытаясь увернуться от этих прикосновений, но вскоре сдается, принимая своеобразную ласку. Не пристало им миловаться, пока свадьба не сыграна, только как устоять? Хороша Ренэйст, да не только за это полюбил он ее. Упрямства, гордости и чести в ней столько, что на нескольких юношей одной с ней зимы хватит. В Чертоге Зимы есть женщины куда красивее, чем дочь конунга, ласковые и покладистые, только ни на одну смотреть Хакон не хочет.

Проводит луннорожденный тыльной стороной ладони по холодной от мороза девичьей щеке, хмурит брови. Запускает Рен пальцы в густой медвежий мех, из которого сделал он себе полушубок, и приподнимает уголки губ в улыбке, стоит Хакону отстраниться. Поднимает руку, проводит пальцами по шраму на его скуле, что получил он в набеге прошлой зимой, и подается ближе, целуя в колючий от густой бороды подбородок.

Сложно судить, как давно она была, прошлая зима. Ночь не идет на покой, отказывается сменить ледяную владычицу, лишает возможности прокрутить колесо до конца. Даже ветер боги забрали себе, и никто из живущих не знает, сколько веков тяготеет над ними проклятье. Ждут люди возвращения своих богов, но каждый знает истину, о которой не говорят.

Мертвы боги. Некому возвращаться.

– Хватит на сегодня тренировок, – усмехается Хакон, отстраняясь от нее.

Северянка хмурит брови, но делает шаг назад, выпуская мужчину из своих рук. Нос у нее красный и опухший от удара, и, зачерпнув ладонью немного снега, прижимает Хакон его к ее лицу. Фырчит Ренэйст, качает головой, пытаясь увернуться.

– Стой смирно, – недовольно фырчит мужчина, когда она вновь пытается ускользнуть от его руки. – Твоя матушка не обрадуется, увидев клюкву у тебя вместо носа. Не похвалят меня за это.

– Поделом тебе, зверюга! – с обидой отвечает она, сверкая недобро глазами.

Выскальзывает Белолунная из его рук, стряхивает с лица прилипший к коже мокрый снег, розоватый от крови. Хакон усмехается в черную бороду, довольный собой, встречает прямо недовольный взгляд возлюбленной. Кинется на него с кулаками – окажется в сугробе. Ее светлая макушка ему едва ли до плеча достает, не ей с ним тягаться.

– Поспешила бы, – отзывается воин, поднимая свою секиру. Луннорожденный проводит большим пальцем по лезвию, проверяя, хорошо ли заточено. – Ганнар-конунг стяги созвал, гости сегодня прибыть должны.

Смотрит она на носки своих сапог, хмурится. Хочет конунг взять с собой дочь в этот набег, и мысль о долгом плаванье волнует и тяготит. Не смогла Ренэйст полюбить море после того, как воды озера сомкнулись над головой Хэльварда. Двенадцать зим прошло, а все чудится ей лицо брата и страх душит. Но манят чужие земли, моряки с детства кормят волчат байками о том, что над теми берегами сияет Солнце. Как тут не пожелать покинуть родные места?

– Уж больно ты спокоен, – говорит она, – не боишься, что свататься ко мне будут?

– А чего мне бояться? – пожимает плечами Хакон. – Любого что на кулаках, что на мечах одолею. А если конунг не позволит, то взвалю тебя на плечо – и увезу.

– Куда же ты меня повезешь?

– Домой.

Ответить ей нечего, на том и расходятся. Она не оглядывается, но знает, что и он не смотрит ей в спину.

На ходу прячет она руки в теплые рукавицы, отделанные изнутри овечьей шерстью, и направляется в сторону дома. Спешит оказаться подле теплого очага, согреться, а после встречать гостей, прибывших в Чертог Зимы со всех краев их земель. Жилище конунга находится позади Великого Чертога – дома, в котором проходят все важнейшие собрания, – расположенное ближе к лесу, отгороженному стеной. Проходя вдоль нее, останавливается Ренэйст, поворачивает голову, зубами прихватив нижнюю губу. Взгляд сам ищет, да не находит.

Злосчастную прореху заделали двенадцать зим назад.

Отгоняет от себя темные, тяжелые мысли и поднимает взгляд к небу. После гибели богов снегопад – редкое явление. Нет больше ветров, несущих по небу темные корабли, полные белой смерти. Не часто достигают тучи этих берегов, а если случится такое, то медленно падает снег, накрывая жилища луннорожденных колючим одеялом. Говорят, в былые времена ветер играл со снегом, как кошка с мышью, бросал снежинки из стороны в сторону, превращая снегопады в настоящие метели. Худо приходилось тому, кто оказался в пути во время бурана, но ей остается лишь представлять, каково это.

Продолжает Ренэйст свой путь, слышит, как хрустит снег под ногами, и смотрит на то, как облачка пара, что выдыхает носом, поднимаются вверх, превращая ее в крылатого змея из детских сказок. Коротко улыбнуться заставляет эта мысль, словно бы в один миг стала дочь вождя ребенком, но не стоит забывать о том, кем она является сейчас.

Над крышей виднеется струйка дыма, уносящаяся ввысь. Со стороны дом напоминает сугроб, в коем заметна дверь из темного дерева, и прежде, чем войти, стучит Ренэйст сапогами друг об друга, стряхивая с каблуков налипший на них снег. Внутри тепло, и воздух такой плотный, что глаза слезятся. Йорунн, свою мать, видит северянка подле огня. Настолько увлечена она своей работой, что не замечает возвращения дочери. Снимая с себя полушубок из волчьей шерсти, Ренэйст любуется ею, видит, как порхают над гобеленом тонкие пальцы, накладывают новые ровные стежки на полотно. Лежат на ее плечах тяжелые светлые косы, перехваченные на лбу золотым обручем, а в свете очага заметны глубокие тени, что пролегли под ее глазами. Много зим назад большой мунд заплатил Ганнар-конунг, чтобы красавица принадлежала ему, а теперь вынужден видеть лишь тень былой любви.

Смерть Хэльварда подкосила ее больше, чем мужа. Долго лила она горькие слезы, умоляя сохранить ей Витарра, не отправлять сына воспитываться на островах, с глаз конунга долой. Ганнар не желал видеть его, винил в том, что случилось в ту ночь, а Йорунн не могла пережить потери еще одного сына.

В ту ночь любовь к супруге угасла в нем.

Чуть поодаль от очага видит она Сварога. Еще мальчишкой привез его из набега ее дед, Леннеконунг, да так и прожил солнцерожденный среди них всю свою жизнь. Руки его работают с тканью, да только не с гобеленом, а огромным полосатым парусом, бо́льшая часть которого лежит у него в ногах. Нет от паруса смысла, ведь и ветров больше нет, чтобы вдыхать в него жизнь, оттого хранят его как дань прошлому.

Многое, что осталось в их мире – лишь дань. Только вот никто не смеет задать вопрос о том, кому же она предназначена.

Старик замечает ее первым. Поднимает на Рен взгляд выцветших глаз, кривит губы в усмешке, обнажая редкие зубы. Перестает шить, складывает руки на парусе да говорит так громко, что кюне пора заметить, что не одни они больше в конунговом доме.

– Хорош у тебя нос, красавица.

Ренэйст цокает на него языком. Сварог возвращается к своему ремеслу, покачав головой. Закидывает в рот сухой хлеб, смоченный в молоке, и продолжает шить, напевая что-то на своем языке. Многие рабы, привезенные сюда, знают язык луннорожденных, да только и свой забывать не хотят. Словно бы это что-то изменит, словно бы что-то вернет.

Йорунн наконец замечает свою дочь. Бескровные губы ее трогает улыбка, а в потухших глазах мимолетно вспыхивает живой огонек. Тянет к Ренэйст узкую ладонь, и шагает луннорожденная к матери, позволив той увлечь себя на скамью. Бедром она прищемляет юбку материнского платья, но кюна даже и не обращает на это внимания. Опускает Рена голову, прячет от Йорунн свое лицо; тревожиться будет мать, винить Хакона, если увидит.

– Ох, бедняжка! – восклицает она, сжимая пальцы дочери в ладони. – Совсем околела!

– Не околела.

Двигает она гобелен, что едва не падает на пол, и кладет голову на материнские колени. Заботливые руки начинают гладить светлые волосы, и, окутанная ее теплом, Рен закрывает глаза. Тяжко ей видеть мать такой подавленной, только не зацветет она больше, не порадуется. Белолунная знает, что и сейчас ее глазам вернулась прежняя печаль. Лицо кюны полнится грустью, а единственное, что может вернуть ей радость, покоится на дне Зеркала Вар.

Мечтает она, что вот-вот заскрипит снаружи снег, откроется дверь и войдет в жаркий дом Хэльвард, и будет он в самом зените двадцать четвертой своей зимы. Только не быть этому. Не открыть ему двери, не войти в дом. Лежит ее брат в холодной воде, да там и останется.

– Ну-ка, – велит Йорунн, – вставай. Садись у огня, обогрейся. Не пристало дочери конунга ходить, подобно льдине. Руна! Принеси питья горячего!

Опускается Ренэйст на пол и вытягивает ноги к огню, радуясь, что матушка так и не заметила все еще красный после удара нос. Улавливает движение в одном из углов дома, устремляет взгляд в ту сторону, удивляясь тому, как сразу не заметила. С лавки встает девушка, примерно одной с ней зимы, откладывает в сторону свое рукоделие. Проходит мимо, опустив низко голову и положив ладони на живот.

Руна носит в чреве дитя Ганнара Покорителя.

Не может она понять, как мать мирится с этим. Старается, но не может. Конечно, среди луннорожденных мужчин обычным делом считается зачать ребенка от рабыни или наложницы, а после принять его в род, особенно если рождается мальчик, только сама Белолунная ни за что не простит подобного унижения. Оттого таит она обиду на отца, смотрит зло на Руну, да и на мать, что терпит подобное, злится.

Йорунн молчит. Садится на лавке позади дочери, кладет на колени костяной гребень и начинает расплетать косы. В волосах Ренэйст много бус – серебряных, деревянных и сделанных из костей. Их кюна складывает рядом, чтобы позже вплести в новую прическу. Вот струятся по спине длинные волосы, белые, словно молоко, скользит сквозь пряди гребень, заставляя серебром переливаться в свете очага. Тихо мурлычет что-то Йорунн, трещит огонь, хрустит сухарями старый Сварог, шуршит юбкой подходящая ближе Руна. Останавливается она по другую сторону, держит в руках ковш с питьем, который вешает на крюк, закрепленный над пламенем, и помешивает его содержимое деревянной ложкой. Стоит, не поднимая взгляда, а дочь конунга вглядывается в ее лицо, хмуря брови.

– Где Витарр?

Гребень замирает лишь на мгновение, но Ренэйст успевает почувствовать, как дрогнули руки матери.

Разговоры о Витарре никогда не начинаются при конунге, не желающем слышать даже его имя. Но Покорителя здесь нет, потому Рен может не бояться его гнева. Мать молчит, только вновь скользит гребень сквозь ее волосы. Не торопит ее Ренэйст, ждет, когда сама заговорит.

– Не знаю, волчонок, где бродит твой брат. – Слова эти звучат с горечью, от которой на душе тоскливо становится. – Ушел раньше, чем я глаза открыла.

Витарру позволено жить в доме конунга, только сам он, став старше, спешит уйти как можно раньше и вернуться как можно позже. Знает, что не рады ему здесь, и ни материнская любовь, ни поддержка сестры не делают для него теплее домашний очаг. Один взгляд конунга, полный презрения – и Витарр вспоминает, где отныне его место. Правда кроется в том, что нигде ему нет места. Должно быть, даже на порог Великого Чертога не пустят его по прибытии гостей. Ренэйст знает – брат жалеет о том, что не позволила мать сослать его на Три Сестры, где царствует Исгердярл. Быть может, жизнь на островах, вдали от родного Чертога Зимы, была бы легче.

Косы ложатся ровно, и тихо стучат в них друг об друга бусины, неразлучные ее спутницы. Каждая – память, прикосновение родных рук, сокровище, ведущее в детство, и милее они ей, чем драгоценные обручи и тяжелые самоцветы. Одну, вырезанную из дерева дрожащей рукой, преподнес в ночь рождения сестры в качестве дара Хэльвард, другую привез из набега Хакон, вручая вместе со своим сердцем. У каждой своя история, у каждой свое место в тонком полотне волос. Но Йорунн этого мало, она венчает голову дочери серебряным обручем, украшенным лунными камнями, слезами небесного светила. Любимое украшение, один из первых даров супруга отдает кюна сейчас своей дочери, улыбаясь ей тоскливо и нежно.

Истинная дочь Луны сидит подле очага, позволяет плести себе косы, как нити судьбы, что прядут вечные норны.

Руна переливает дымящийся напиток в деревянную кружку и подает ей. Тепло обжигает пальцы, а следом – язык, стоит Ренэйст сделать первый глоток. Мед сладок и греет нутро, прогоняет все печали и страхи. Проходится языком по губам, собирая пряную сладость, и поворачивает голову, проводив взглядом вновь скрывшуюся в своем углу Руну. Она берет в руки рукоделие, окунается в него с головой, но видит Ренэйст, как напряжены ее плечи. Чувствует на себе взгляд дочери конунга, и дрожат ее пальцы, сжимающие иглу.

Как бы чувствовала себя Рен, окажись она на ее месте? Лицом к лицу с женщиной, от супруга которой она ждет ребенка, живя в доме, в котором живут их дети, что одной с ней зимы. Как только могла Руна допустить для себя подобное унижение?

– Вот так, – ласково говорит Йорунн, накрыв плечи дочери ладонями, вырывая ее из омута размышлений, – осталось лишь приодеть тебя.

Встает она, заставляя дочь прижаться спиной к скамье, а не к собственным коленям, и Ренэйст смотрит на нее настороженно. Наверняка хочет мать нарядить ее в платье, напомнить, как до́лжно выглядеть женщине, только вот удивляет кюна. Бережно достает Йорунн из сундука синюю рубаху, украшенную на вороте и рукавах серебряной вышивкой, рассматривает со всех сторон, проверяя, нет ли дыр и пятен, а после протягивает владелице. Теряется Ренэйст, с благодарностью принимает подобный дар. Дорогого стоит такая рубаха; приятна ткань, красива вышивка. Достойно будет выглядеть Ренэйст подле гостей, прибывших в Чертог Зимы.

Тянет руки, обнимая кюну, касается нежно губами ее щеки.

– Спасибо.

Мать ничего не говорит. Лишь обнимает покрепче, и объятия ее, как и в детстве, дарят покой.

От дома конунга до Великого Чертога не больше двух сотен шагов, но Ренэйст держит свой путь в другую сторону. Идет в порт, чтобы понаблюдать за тем, как в гавань Чертога Зимы входят корабли. Не будет среди них тех, чьи знамена не сможет она узнать, но прибытие иного рода всегда значимое событие.

Когда в родной порт прибывает чужой корабль, матери наряжают дочерей в лучшие наряды и отправляют на пристань, встречать гостей. Коль мила окажется мореходу, то заплатит тот мунд – и увезет с собой, на чужой берег, хозяйкой в свой дом. Каждая луннорожденная стремится выйти замуж за мужчину из другого рода. Так она приносит в семью новую кровь, спасая ее от «застоявшейся», которая течет в жилах тех детей, чьи родители приходятся друг другу родственниками, хоть и дальними. Слабы такие дети. Плохие воины из них вырастают, плохие роженицы, и умирает такой род, тает, как лед над огнем.

Уже виднеется впереди холодный блеск воды в свете Луны, а на ней корабли, освещенные сотней факелов. Замечает Ренэйст, как чуть поодаль к пристани бегут дети, соревнуясь с кораблями, стремясь добежать быстрее, чем те успеют причалить, и улыбается – узнает в них себя.

Отец наверняка сейчас уже там, приветствует прибывших воинов. Ренэйст будет подле него, ждать, когда те, кого так жаждет она увидеть, сойдут со своих кораблей. Много времени прошло с последней их встречи, оттого и кажется ожидание невыносимым. Сегодня соберутся они за одним столом, выпьют пряного эля и поговорят обо всем, что произошло и что ожидает.

– Рен!

Останавливается, оглядываясь по сторонам в поисках того, кто позвал ее, и лишь когда темная фигура выходит из тени под свет факелов, понимает, кто перед ней. Брат машет рукой, манит к себе.

Подойди, сестрица, ближе. Разве должна ты бояться меня?

Белолунная вновь смотрит на виднеющуюся впереди пристань, на корабли, что сквозь льды пробиваются к берегу, и уже настолько близки, что даже можно разглядеть их знамена. Вот алеет на черной ткани зловещее Солнце, лучи-ножи которого простираются во все стороны – плывет ярл Трех Сестер, и ни один драккар не желает ее обогнать.

Ренэйст хочет быть там. Хочет видеть луннорожденных, с коими предстоит ей отправиться в первое плаванье, но кровные узы сильнее, и ноги ведут к брату.

Витарр кутается в соболиный мех, прячет руки и смотрит на нее сквозь кудри непокорных темных волос. Смотрит исподлобья, жмет губы и оглядывается по сторонам воровато, словно бы ждет чего-то недоброго. Идет она к нему настороженно, с опаской; брат братом, но одичал он с роковой той зимы. Злым стал, нелюдимым, только не берется Ренэйст его судить.

– Мать волнуется, – говорит она, – тревожишь ты ее своими молчаливыми уходами.

– Не касается ее, куда держу я свой путь, – одергивает он, – и не для того я позвал тебя, чтобы получить неодобрение от ребенка.

Предчувствие беды змеиной чешуей скользит по ее спине, и дергает Белолунная плечами, силясь сбросить с себя его. Настолько тревожно ей, что не дерзит в ответ на то, что продолжает Витарр считать ее ребенком. Двенадцать зим почти не говорят они друг с другом, взглядом ласковым не вознаградят, а здесь он сам ищет встречи. Знает ведь, что пойдет сестра на пристань, оттого и ждет здесь. Не знает Ренэйст, что от него ожидать, и оттого ей тревожно.

– Если нужно тебе что-то, так говори. Нет у меня времени на твои тайны.

Хмурит Витарр густые брови, отводит взгляд. Весь он – тьма, и не проникает в сердце его свет Луны. Найдись дева, что пожелает смягчить его сердце – погибнет, отдав себя пустоте. Не по своей воле стал он таким, только кто станет спрашивать? Сам не рад подобной судьбе, потому и обращается к сестре, ведь сейчас только так можно хоть что-то исправить.

– Отказался отец взять меня в этот набег, – с горечью говорит, но после сжимает ладонями плечи сестры, смотря на нее с решимостью, – потому прошу твоей помощи, Рен. Помоги мне попасть на корабль.

В одно мгновение становится ей холодно настолько, словно вечная эта зима пробралась в самое ее нутро. Вжимает голову в плечи, кладет ладони на руки брата, силясь убрать, и говорит тихо, словно испуганно:

– Ты хочешь, чтобы ослушалась я воли отца?

Нет для ребенка преступления страшнее, чем пойти наперекор родительскому слову. В возрасте шести зим Ренэйст прочувствовала жестокий урок, что был дан им за непослушание, и нет у нее желания своевольничать. Можно попросить отца изменить свое решение, только Ганнар-конунг и слышать о Витарре не желает. Заговорит дочь о нем, так сразу же и велит убираться подальше. В то же время понятно ей желание брата; какой воин не желает отправиться в набег? Сама она только и мыслит об этом, и места не находит в своем желании показать себя.

– Тебе он не запрещал меня брать, – продолжает уговаривать Витарр. – А если обман раскроется, так я скажу, что солгал тебе. Мол, сказал, что позволил отец взойти на драккар. Мне не привыкать быть у конунга в немилости, Рен, не боюсь я его гнева, только нужен мне этот набег! Быть может, смогу я изменить свою судьбу, вернуть себе то, чего лишен. Должен я доказать, на что способен, заставить отца гордиться мной. Нет мне жизни с проклятой той ночи, Ренэйст, в каждом своем сне вижу ненавистное озеро. Умру – и вновь окажусь у его берегов, если так все оставлю.

Слова его горечью отдаются в ее сердце. Смотрит на него и видит отчаяние, охватившее темную душу. Оба они виноваты в том, что произошло, а в бо́льшей мере и вовсе виновен старший их брат, что привел меньших в спящий мертвым сном лес. Правда кроется в том, что никто не хочет винить мертвеца. Куда проще обвинить во всем того, кто остался в живых, на ком злобу свою можно выместить.

Может ли она отказать ему? Быть может, увидев, на что способен Витарр, конунг простит его? Доброе у отца сердце, Ренэйст знает, только не все доброты той достойны.

– Не нравится мне то, о чем ты просишь, но, быть может, смогу я тебе помочь.

Не отвечает Витарр, только кивает, смотря на нее внимательно. Словно бы ждет, что даст она ему свое слово, только не дает Белолунная обещаний и клятв, что вряд ли сможет исполнить. Сам Витарр преподал ей жестокий этот урок, потому отворачивается она от него, продолжая путь в сторону пристани.

Брат не окликает ее. Ренэйст чувствует его взгляд между своих лопаток, холодный и колкий, как лезвия сотни стрел. Не того он ждал от нее, не на это надеялся, когда просил подойти, но благодарен должен быть даже за это. Мало кто в Чертоге Зимы протянет Витарру руку помощи, а ей и вовсе отцом строго-настрого запрещено говорить с Витарром. Рискует Ренэйст, может сама остаться дома вместо того, чтобы поплыть в набег, коль заикнется о брате перед отцом.

Страшно ослушаться отца, но и Витарра в беде оставлять не хочется. Горд и глуп он был, слишком мал для того, чтобы понять, в какой они опасности. Что же теперь, до конца жизни травить его, как беспризорного пса?

Ренэйст знает, как следует поступить, и проклинает свою доброту.

Глава 2. Великий Чертог

Пристань встречает ее треском факелов и перекрикиванием моряков, причаливших к берегу; давно здесь не было столь многолюдно. Пробираясь сквозь толпу мужчин, радующихся встрече и окончанию долгого пути, приветствующих дочь своего конунга, Ренэйст с интересом рассматривает их, отвечая на приветствия, но не забывает искать взглядом отца. Прибытие гостей событие всегда волнительное, особо любимое теми, кто никогда не покидает родные края. От моряков можно узнать последние новости, послушать невероятные истории об их приключениях там, на солнечных берегах. Некоторые лица знакомы Ренэйст еще с прошлых сборов, у них она выпрашивала очередную историю, будучи ребенком, иные же – совсем юные, принадлежащие юношам примерно одной с ней зимы. Они прибывают в Чертог Зимы для того, чтобы отправиться в первый свой набег. Одной из них будет Ренэйст, доказав себе и Всеотцу, что готова покинуть родное гнездо и отправиться в открытое море.

Восхищают корабли, пробившие себе путь сквозь ледяную толщу. Знаком Белолунной украшен каждый герб, что изображен на разноцветных парусах, ведь будущему правителю должны быть известны все, кто будет под его крылом. С самого детства готовит отец ее к тому, что однажды сдавит лоб золотой венец и будет Ренэйст править луннорожденными, да не спросил, желает ли того она. Это место должно принадлежать Витарру, как второму ребенку, единственному оставшемуся у конунга сыну, но обозлился на него отец, лишил того, что положено ему по праву.

Быть может, именно эти мысли виновны в том, какое решение принято ей о просьбе Витарра? Чувство вины, что черным змеем стискивает ее сердце?

Найти отца оказывается не столь трудно. Ганнар Покоритель хохочет так, что пристань дрожит под ногами. Ренэйст замечает его чуть поодаль, у одного из только прибывших кораблей. Шумно разговаривают они с Олафом-ярлом, властителем Звездного Холма, прибывшего в Чертог Зимы вместе со своим младшим сыном Ньялом. Он стоит подле них, высокий и гордый, и вид его вызывает улыбку на ее лице. Направляется она в их сторону и сильнее кутается в волчий мех, Ньял замечает ее первым, смотрит задорными зелеными глазами сквозь непокорную гриву рыжих волос и, стоит луннорожденной подойти ближе, бьет себя кулаком по груди в знак приветствия.

– Пусть Луна сияет ярко над твоей головой! Когда я видел тебя в последний раз, то была ты куда ниже, Ренэйст, дочь Ганнара.

Протягивает Ньял руку, и Ренэйст крепко сжимает пальцами его локоть, ощущая чужую хватку. Легко касается Ньял ладонью ее спины, отстраняясь, и выпускает из собственных рук. Приветствие это занимает не более мгновения, но благодаря ему понимает она, сколь сильно скучала.

– Ты тоже стал выше с нашей последней встречи, Ньял, сын Олафа, – отвечает Ренэйст с улыбкой, после чего склоняет голову перед ярлом, прижав кулак к груди. – Рада видеть тебя в Чертоге Зимы, Олаф-ярл. Здесь ты всегда желанный гость.

Ярл хохочет в ответ на ее приветствие, хлопает себя по бокам и смотрит с высоты недюжинного роста единственным глазом, и тем похожи они с Ганнаром Покорителем. Говорят, лишился он второго ока в схватке с хозяином льдов, шкура которого украшает их Великий Чертог. В далеком ныне детстве посещала она Звездный Холм вместе с отцом и помнит огромную шубу белого медведя, что висит на стене позади тяжелого трона. Пугал тогда ярл тем, что засунет ее голову в пасть мертвого зверя, если Ренэйст не прекратит задирать его сына, который в ту зиму едва доставал ей до плеча. Не были настоящими эти угрозы, но после слов этих с опаской смотрела конунгова дочь на диковинный трофей ярла.

– Неужели твоя языкастая девчонка превратилась в женщину, Ганнар? – хохочет он.

– В не менее языкастую женщину, мой друг, можешь не сомневаться!

Ганнар хлопает товарища по плечу, и вдвоем они шагают по пристани в сторону Великого Чертога, не прекращая громко хохотать, оставив своих детей предоставленными самим себе. Наблюдая за ними, рыжеволосый юноша с легкой усмешкой качает головой, уперев руки в бока. Ньял – младший сын Олафа-ярла, меньший из шести, и, глядя на него, каждая девушка может невольно задуматься о том, так ли хороши его старшие братья, как он сам. Из всех шестерых только Ньял еще не обзавелся женой, слишком юн он для этого, но Ренэйст уверена – в Звездном Холме немало претенденток на место подле него.

Невольно задумывается она о том, каково это – быть чьей-то женой. Знает, что и ее это ждет, ведь Чертогу Зимы, а также иным землям луннорожденных нужен будет конунг, когда придет время отцу ее занять место подле богов. Ренэйст хочет верить в то, что там, на другой стороне Бивреста, на исходе своей жизни смогут они отыскать тех, кто покинул их. Знает лишь то, что, когда отец ее вдохнет в последний раз морозный воздух, его место перейдет Хакону, как супругу наследницы трона.

Думать о том, кто должен владеть им по праву, сейчас нет желания. И без того слишком часто мысли эти посещают Ренэйст, словно бы что-то может зависеть от ее слова.

Мнется Ньял, словно что-то сказать хочет, только молчит. Лишь поджимает губы, фырчит, и пар валит с его ноздрей. Смотрит на него Ренэйст пристально, ждет, что же скажет, и хмурится – топчется на месте, словно мальчишка, а не воин, прибывший доказать свою силу! Ловит он на себе ее взгляд, выдыхает медленно, возвращая себе ту же уверенную усмешку, и словно нет в нем больше той робости, что тяготила мгновение назад.

– Ты уже видела Хейд? – все же спрашивает он.

Тонкие губы Белолунной трогает легкая улыбка. Что тут сказать? Вопрос этот неизбежно прозвучал бы, поэтому взглядом невольно пытается найти она ту, о которой они говорят. Оборачивается, глядя на драккар, выкрашенный в черный цвет, но видит подле него лишь пару моряков, что проверяют, надежно ли встал корабль у пристани. Лишь корабли ярла Трех Сестер выкрашены в черный, но ни на одном из них не видно ни ярла, ни самой Хейд.

– Нет. Думаю, мы разминулись, – отвечает она. – Хейд наверняка уже в Великом Чертоге, где и нам с тобой нужно быть.

Он не спорит, лишь жестом приглашает Ренэйст покинуть причал. С каждым шагом все яснее чувствует она чей-то взгляд на своей спине, взгляд пристальный и жгучий, принадлежащий тому, кто скрывается в тени. Незащищенной ощущает она себя, ждет, что вонзится наконечник стрелы, источающей яд, между ее лопаток, и чувство это заставляет идти быстрее. Стремится Ренэйст как можно скорее оказаться под защитой стен Великого Чертога; веками оберегает он луннорожденных от беды, и ее сбережет.

Ньял расправляет плечи и шагает гордо, показывая себя девушкам, что одаривают его улыбками, смущенно пряча взгляды за ресницами. Наглый хвастун, еще и ведет себя так, словно бы не отдал уже свое сердце одной гордой птице. Перед самой Ренэйст он никогда не красуется, да и зачем это? Ресницы у нее короткие и белые, словно заснеженные еловые иголки, и смотреть она предпочитает в глаза. Что перед такой красоваться? Оба знают, что ни одной из этих девушек не суждено быть подле него, только никак не может отказать себе Ньял в том, чтобы очаровать новую красавицу.

– Хороши девушки в Чертоге Зимы! – говорит он с широкой улыбкой, огладив короткую, но аккуратно подстриженную рыжую бороду. – Никак не перестану ими любоваться!

Стоящие неподалеку девушки хихикают, сбиваясь в стайку, украдкой кидая взгляд на прибывшего в их края гостя. Ренэйст усмехается. Ей стоит скорее привести сына Олафа-ярла в Великий Чертог, пока пламенное его сердце не обожгло их нежные сердца. Конечно, и в Чертоге Зимы есть красивые юноши, достойные внимания, только вот иноземные всегда краше кажутся, манят неизвестностью и словно бы даже пахнут иначе. И с ней так случилось, увидела Хакона – и пропала, хоть сама того не поняла сразу, будучи совсем еще девчонкой, у которой молоко на губах не обсохло.

Конунг привез Хакона с собой из набега, в который ушел практически сразу же после кончины Хэльварда. Нет для мужчины лучшего лекарства, чем сражение, собственные раны заливать чужой кровью кажется им правильнее, чем принять свое горе. Поэтому отправился Ганнар Покоритель на поиски своего исцеления, бросив горюющую жену и детей. А когда вернулся, то привел в свой дом осиротевшего мальчишку, испачканного сажей и смотрящего на них загнанным зверем сквозь копну грязных волос, падающих на лицо. Быть может, пытался конунг найти в нем утешение или же просто не смог оставить на произвол судьбы, только не говорил никогда, что с ним случилось. Нет у Хакона больше прежнего дома, и ни разу за десять зим не сказал он, где находится его родина.

Мысли о горе – что своем, что чужом – настолько поглощают ее, что прекращает Ренэйст даже кивать в ответ на задорные рассказы Ньяла о прошедшем плавании. Он и сам замолкает, да только молчание это, что наскучивает ему слишком быстро, заставляет спросить:

– Неужели и с Хаконом ты такая?

– Какая же?

– Упрямая и холодная, словно Скади.

Вскидывает она брови, удивленная подобным сравнением. Останавливается, смотря на Ньяла, и отвечает растерянно, припоминая сказания о ледяной охотнице:

– С чего бы? Да и Хакона ведь я не по ногам выбирала.

Ньял улыбается, обращая на нее один из излюбленных своих лукавых взглядов. Ничего хорошего не сулит этот взгляд, и Ренэйст напрягается, ожидая, что же скажет ей острый на язык юноша.

– Знаю я, как ты Хакона выбирала, – говорит Ньял.

Щеки северянки вспыхивают, подобно пламени костра. Как смеет он позволять себе подобные речи в отношении дочери конунга? Не имеет права на это даже потому, что несколько зим назад связали они себя узами побратимства, разделив свою кровь! Как воину, Ренэйст следует посмеяться над собой, но у нее не выходит. Сердечную тему затрагивает Ньял, словами подбирается к самому сокровенному, туда, куда не всех допускают. Не ему судить, отчего выбор ее пал именно на Медведя, и не ему ее осуждать! Она бьет его кулаком, сокрытым тяжелой кожаной перчаткой, в крепкое плечо, и заходится Ньял громким смехом.

– Не сердись, Белолунная, – смеется он. – Но уж больно ты была серьезна.

– И потому ты ведешь себя так, словно все еще остаешься несмышленым ребенком? – отвечает она. – То, что чувствуют другие, не имеет для тебя никакого значения, Ньял. Должна ли я говорить, почему она до сих пор избегает тебя? Видит это в тебе, и вряд ли женщина, подобная ей, захочет такого для себя обращения.

Хмурится Ньял, но не говорит ничего. Отворачивается, смотрит на небо, раскинувшее звездное полотно над их головами, и совестно становится Ренэйст за злые свои слова. Но в то же время отгоняет она от себя жалость; давно пора отучить наглеца вести себя подобным образом. Хороший Ньял друг, верный товарищ да славный воин, только себялюбив и жесток. Знает он, что любим народом, потому и пушит свой лисий хвост, не зная меры в своей гордости.

Остаток пути проходит в молчании, окутанном волнением. Как не волноваться, когда за святыми стенами ожидает судьба? Пройдя испытание, Ньял сможет называть себя мужчиной, и в походе он будет равным другим. Ренэйст же, даже пройдя испытание, останется женщиной, дочерью конунга. Пусть и пойдет в поход, да только никто не даст ей весла, не нагрузит работой, молчаливо напоминая о том, кто она. Боится этого Белолунная, ведь каждый на драккаре должен занять свое место. Не доверятся ей, отгородятся. Так и останется она белой среди серых.

Ощущение чужого взгляда, направленного в спину, вновь посещает ее. На ступенях Великого Чертога останавливается она, оборачивается, выискивая в свете факелов молчаливого наблюдателя. Тревога не исчезает, остается на кончике языка горечью. Она знает, что кто-то наблюдает за ней.

– Почему ты остановилась? – спрашивает у нее Ньял, успевший уйти вперед. – Нечего смотреть назад, туда дороги больше нет. Мы можем идти только наверх.

Ренэйст медленно кивает головой, продолжая свой путь, слыша, как снег скрипит под ее сапогами. Он прав – нет дороги назад, и не должна она оборачиваться. Кто бы ни смотрел ей вслед, больше это не имеет значения.

Воины, стоящие на страже по обе стороны от тяжелой резной двери, выпрямляются, завидев их приближение. Олафсон кривит губы в лукавой усмешке, кидает на подругу детства быстрый взгляд, только та все так же невозмутима. Проходит она мимо, лишь кивает слегка головой, и распахивают стражи перед ними тяжелые двери.

Великий Чертог дышит на них жаром очага и ароматом съестного, а стуки каблуков, звучания музыки и множество голосов проникают в головы, наполняя их шумом. После морозного воздуха тепло жалит щеки уколами сотен крошечных игл, и Ренэйст трет их ладонями, предварительно сняв перчатки и сунув их за пояс, словно это поможет. За ее спиной Ньял широким движением стирает с бороды подтаявший иней, смахнув с пальцев капли воды. Взглядом находит он братьев своих и отца, столь же рыжеволосых и шумных, как и он сам, и говорит, обращаясь к своей спутнице:

– Пожалуй, присоединюсь к веселью моих родичей. Совсем скоро начнется наше посвящение. Боишься?

Фырчит она задорно, слегка откинув назад голову, но даже слепец заметит, сколь фальшив этот задор.

– Шутишь, Ньял, сын Олафа? Стали б называть меня Белой Волчицей, коль боялась бы я испытаний?

Белой Волчицей прозвали Ренэйст на Трех Сестрах, и с архипелага хлынуло оно на материк. Луннорожденные же, не желая даже в подобной мелочи соглашаться с островитянами, продолжали называть ее прозвищем, данным на родине, – Белолунная. За белые ресницы, волосы и кожу получила она его, а иное – за качества, приравнивавшие ее к символу собственного рода. Оттого оно ей милее.

Широким шагом идет она мимо престола, на котором, хохоча, восседает отец. Ганнар-конунг в хорошем расположении духа, и за столом ему прислуживает Руна. Йорунн, сидя по правую руку от него, ест с холодным безразличием на лице, лишь изредка кидая короткие улыбки тем, кто интересуется, не больна ли ранее улыбчивая и счастливая владычица Чертога Зимы. Кому же скажет она, сколь тяжело дается ей измена собственного супруга? Долг ее, как кюны, на первое место ставить благополучие своего народа, и уже потом может думать она о собственном счастье. Только покинуло оно ее, утонуло в Зеркале Вар, и лишь долгом живет теперь Йорунн, дочь Хильде.

Незаметной хочет остаться Ренэйст, проскользнуть мимо отца и сесть поближе к другим воинам, но замечает ее конунг.

– Что же ты, дочь моя, скрываешься в тени? – радостно восклицает он. – Сядь подле отца, как истинная его наследница! Пусть видят все гордость и честь Ганнара Покорителя, конунга Чертога Зимы!

Становится ей неуютно от направленных в собственную сторону взглядов едва ли не всех присутствующих на этом пиру. Хочется выбежать из душного зала, рухнуть в снег, но не видеть их, не чувствовать, ведь не она гордость и честь своего отца. Чужое место занимает, и оттого столь тяжело на сердце. Некого ей винить в том, что судьба сложилась столь несправедливо, ибо нет больше норн, что прядут нить каждого человека. Запутался клубок, не может нужный узор сплестись в единое полотно.

Нехотя все же подходит она и занимает место по правую руку от Йорунн. Одна из рабынь, привезенных из ранних набегов, торопится наполнить кубок дочери конунга пряным медом, и Ренэйст делает небольшой глоток, перекатывая напиток на языке. Скользит взглядом по присутствующим, и привлекает ее внимание темная фигура, сидящая за столом, расположенным едва ли не дальше всех от взора конунга.

Нет никаких сомнений в том, что это Витарр. Пусть и скрывает он лицо в тени глубокого капюшона тяжелого своего плаща, но даже со своего места видит Рена, что на левой кисти гостя отсутствуют указательный и средний пальцы. Он потерял их двенадцать зим назад из-за обморожения. Отец любит говорить, что это наказание за то, что он погубил Хэльварда.

Несмотря на то что ему грозит наказание, если кто-то его узнает, он весьма весел. Видит Ренэйст, как смеется брат, отвечая на шутку сидящего рядом с ним воина, хлопает его по плечу, второй рукой поднося к губам тяжелую кружку, полную пива. Янтарная жидкость течет по его подбородку, и широким движением он стирает ее с бороды, продолжая смеяться. Когда в последний раз он был так радостен и беззаботен? Кажется, вечность прошла с того момента, когда в последний раз видела Ренэйст, как смеется брат. Понимая, что смотрит на него слишком долго, что может привлечь к нему совершенно ненужное внимание, Белолунная отворачивается, ловя на себе взгляд другого мужчины.

Не боится Хакон, что кто-то заметит, как смотрит он на нее. Да и что должно пугать его, если сам конунг благоволит этому союзу? Не одобряй Ганнар-конунг выбор дочери, так Медведя давно бы уже не было в Чертоге Зимы. Конунг вырастил Хакона как родного сына, найдя осиротевшего мальчишку на руинах Последнего Предела, и теперь уверен, что передаст в надежные руки не только свое дитя, но и свой народ, когда настанет его время отправиться в Вальхаллу. Есть, конечно, и те, кого не радует то, что именно Хакон станет новым правителем, будучи супругом наследницы трона, только не смеют они перечить, опасаясь гнева Покорителя.

Ганнар Покоритель так же хорош в убийстве своих врагов, как и в веселье во время пира. Хохоча во весь голос, он с силой хлопает проходящую мимо Руну по ягодицам, вынуждая ее вздрогнуть. Та, сдавленно охнув, оступается, едва не роняя бочонок с медовухой. Неуклюжесть беременной женщины побуждает конунга засмеяться лишь громче, и с отвращением наблюдает Ренэйст за отцом.

Жестом велит она Руне подойти ближе, и та, покорно склонив голову, подчиняется. Забирает Ренэйст из рук ее тяжелый бочонок, велит другой рабыне подойти ближе и вручает ей.

– Разлей мед да проследи, чтобы все кубки были наполнены, – отдает она указания, после чего обращается к Руне: – Возвращайся в дом и отдохни. Нечего тебе здесь делать.

Руна ничего не говорит, только это и не нужно – без того видит Белолунная благодарность в ее глазах. Кивает Руна, слегка склоняется в знак почтения, и, положив ладонь под живот, словно придерживая его, направляется в сторону тяжелых дверей. Со своего места наблюдает Ренэйст, как облачается рабыня в шубу, как из Великого Чертога выпускают ее в холод Вечной Ночи, и тут же замечает, как поднимается на ноги Витарр. Оставляет Вит и хмельной свой напиток, и собеседников, с которыми сидел за одним столом. Быстрым шагом подходит к двери – и скрывается за ней следом за Руной.

С чего бы брату идти за отцовской рабыней? Вряд ли беспокоит его ребенок, коего даже братом – или сестрой – назвать не может из-за решения конунга. Для чего тогда следует за ней?

Отец не торопится начинать разговор, ради которого собрались они нынче в этих стенах. Ждет ли кого-то или же желает утолить свою праздность? Ренэйст не знает, чего ожидать, и вряд ли хоть кто-то из присутствующих догадывается, что думает о происходящем сам конунг. Среди гостей уже растет недовольство, видит она, как перешептываются они, бросая гневные взгляды в сторону конунга. Никак до распрей дойдет?

От мыслей этих отвлекает луннорожденную появление скальда. Молодой мужчина, вряд ли многим старше ее самой, при помощи уже подвыпивших воинов взбирается на один из столов, чтобы лучше слышно было его во всех сторонах Великого Чертога, и удобнее перехватывает свой музыкальный инструмент. Пальцы трогают струны, и первые строки сплетаются в песню, печальную и протяжную, повествующую о гибели богов. Замолкают присутствующие, слушают, затаив дыхание, окутанные тоской о былой, неизвестной им жизни. Глубокий голос скальда поднимается ввысь, отталкивается от древних сводов, да так и поднимается до самых звезд, к безучастной Луне, чье холодное око неустанно следит за ними.

Окончание баллады встречается яростными криками и звоном кубков. Силятся луннорожденные скинуть с себя оковы печали, сковавшие их, стряхнуть иней погребенных в их душах сожалений. Не боятся дети Одина боли физической, но душевные тяготы приносят им нестерпимые муки. Говорят, что осколки льда покоятся в груди у них, но Ренэйст знает – ничто не может болеть с такой силой, как сердце, полное горя.

Ренэйст делает глоток медовухи из своего кубка, замечая, как украдкой стирает мать слезы со своего лица. На фоне веселья, беснующегося в сводах Великого Чертога, кажется кюна еще более печальной, словно сотканной из снега и горя. Отставив кубок в сторону, тянет Ренэйст к матери руку, нежно сжимая хрупкие ее пальцы, и улыбается, стоит Йорунн поднять на нее печальный свой взгляд.

– Старая сказка не должна печалить тебя столь сильно, мама.

Кюна улыбается ей нежно, отвечая:

– Если перестанем печалиться от этих историй, волчонок, то потеряем себя.

Не знает Рена, что ответить матери на эти слова. Больше старых сказок печалит ее то, что народ их столь отчаянно цепляется за свое прошлое. Согласна она с тем, что необходимо чтить его и помнить, но искать свою судьбу в отголосках чужих жизней… Не для того она была рождена, не для того ведут они эту борьбу.

– Не забыл ли ты, Ганнар-конунг, – прорывается сквозь общее веселье звонкий голос, – для чего мы все собрались сегодня в этих стенах? Не для того же, чтобы попусту набивать животы яствами да выпивкой!

Стихают разговоры, недовольно выискивают воины взглядами наглеца, посмевшего прервать их пиршество, только он и не думает скрываться. Едва ли не вскакивает на ноги Белая Волчица, стоит знакомой фигуре выйти вперед, являя себя собравшимся. Статная женщина смотрит на конунга Чертога Зимы темно-зелеными глазами, и взгляд этих глаз тяжел и суров. Говорят, что рождена она под Солнцем и жила там до тех пор, пока не явились на горизонте полосатые паруса. Инга – так звали черноволосую рабыню с диким нравом, которую Эгилл-ярл привез с собой как трофей.

Стоит теперь в Великом Чертоге подле других воинов Исгерд-ярл, и нет в ней больше Солнца.

– Не для того везла я дочь свою сюда с самых Трех Сестер, чтобы прозябать здесь, – говорит она, скривив тонкие губы. – Угощаешь ты на славу, Покоритель, да поесть мы могли и в своих домах.

Дерзость эта восхищает. Кто-то из прибывших в Чертог Зимы воинов выражает свое недовольство, поддерживая Исгерд-ярл, в то время другие противятся, требуя продолжения пиршества. Есть еще время для того, чтобы решить важные вопросы – вот что говорят они, желая отсрочить то, ради чего они прибыли.

Ренэйст находит взглядом Ньяла, но Олафсон и не смотрит в ее сторону. Вглядывается в противоположную часть Чертога, ищет взглядом, и губы его растягиваются в улыбке в тот момент, когда видит ту, которую искал. Хейд встает из-за стола и проходит вперед, становясь несколько позади матери, даже не посмотрев на любующегося ею Ньяла. Увидев ее, Олафсон едва ли не опрокидывает стол, с такой прытью вскакивает он на ноги. Ведет себя, словно мальчишка, и это заставляет Ренэйст коротко улыбнуться, покачав головой.

Влюбленные мужчины временами ведут себя, словно дети.

– И то верно, великий конунг! – восклицает он, расправив плечи, и оглядывается в поисках единомышленников. – Мы жаждем встретить свою судьбу!

Слова Ньяла встречают с бо́льшим одобрением, и не понимает Ренэйст почему. Из-за того ли, что он мужчина, или потому, что часть собравшихся оказалась здесь по причине того, что дело это касается их напрямую? Быть может, и не важна причина.

Ведомо ей, откуда в нем столько огня. Переводит Белолунная взгляд на Хейд, ради которой сын ярла Звездного Холма ныне распушил свой хвост. Лишь смотрит на него мимолетно, но сразу же выпрямляется, расправляя плечи, словно бы выше казаться старается.

Ярла Трех Сестер – островов, находящихся не столь далеко от Чертога Зимы, – жители материка не жалуют. Неприемлемо, чтобы женщина возвышалась над мужчинами, присвоив себе титул, ей неположенный. Даже Ренэйст, будучи дочерью конунга, понимает, сколь велика пропасть между ней и другими воинами. Являясь наследницей отца, она не унаследует титул, а лишь передаст его своему супругу. Исгердярл же намерена посадить на трон Трех Сестер свою дочь, в то время как Хейд лишь исполняет волю матери. Желает ли она сама этого? Не знает никто, что происходит в молчаливых ее думах, но сколько раз насмешливо подмечали, что покорности ее хватило бы и на мать. Даже сейчас молчит она, смотрит холодно, а на лице такое безразличие, словно бы все, что происходит, и вовсе ее не затрагивает. Исгерд же огнем пылает, и слова ее сочатся ядом.

Едва исполнилось Ренэйст восемь зим, когда Исгерд-ярл предложила, чтобы дочь конунга Чертога Зимы гостила на Трех Сестрах. Символом доверия служили подобные визиты доброй воли и мира, царившего между островами и материком. Оберегала ярл свои владения от нападения могучего соседа, коего опасалась, защищала дружбой собственной дочери и будущей кюны. Прибывай на архипелаг Витарр, союз можно было бы заключить гораздо легче, только вот не он наследник своего отца. Сама Белолунная с нетерпением ждет, когда же драккар умчит ее к островам, названным в честь норд – Урд, Верданди и Скульд, от чего и зовут их Тремя Сестрами. Дикими, непокорными кажутся острова, совершенно не похожими на лес, окружающий родные стены. Влекут скалистые берега и пушистые ели, чьи заледеневшие ветви касаются самой земли. Любимым укрытием для Ренэйст были эти шатры в их с Хейд детских играх, когда охотились они друг на друга. На Урд, старшей из Сестер, раскинулся Глаз Ворона, и не отделяют стены его от леса. Дышится там свободнее, и не чувствует Ренэйст спиной тяжелого взгляда погибшего брата, смотрящего на нее сквозь толщу воды. Исгерд-ярл же относится к гостье столь строго, как и к собственной дочери, одинаково строго воспитывая их. Несмотря на это, так и не удалось им достаточно сблизиться, чтобы могли они назвать себя сестрами. Тихая, нелюдимая Хейд немногословна и глядит так, словно все, что окружает, ей вовсе неинтересно. Ледяной Госпожой прозвали Хейд воины матери, и губы ее никогда не трогает полумесяц улыбки.

Быть может, холодность эта так влечет к ней Ньяла? Кажется, словно бы бросает островитянка ему вызов. Рискнешь ли растопить мой лед, словно бы спрашивает она у него, хватит ли для этого твоего огня?

Встает он чуть поодаль от Исгерд, молодой, красивый, пышущий жаром. Младший из шести сыновей, каждый из которых – гордость отца, всегда и во всем желает он быть первым. Докажет Ньял что достойным сыном своего рода является он, и, как пятеро братьев до него, получит в наследство от Олафа-ярла четыре боевых корабля; прекрасный флот, с которым сможет добыть он себе славу. Любая бы пошла за него, если бы позвал, да только упрям Ньял, и подругу желает заполучить себе под стать. Отворачивается Хейд, поймав на себе лукавый его взгляд, прикрывает лицо темными волосами, словно бы сможет это заставить Ньяла прекратить смотреть на нее.

Окинув взглядом единственного ока сына своего боевого товарища, Ганнар-конунг величественно поднимается на ноги. Ренэйст, увидев мимолетное движение ладони отца, встает следом, и дышать ей становится тяжело. С каким удовольствием выбежала бы она из Великого Чертога для того, чтобы окунуться пылающим лицом в холодные сугробы! Один за другим воины, прибывшие в Чертог Зимы ради своего посвящения, встают из-за столов и выходят вперед, ожидая решения конунга.

– Наглости в тебе столько, сколько во всех пятерых твоих старших братьях, Ньял, сын Олафа, – говорит конунг.

Слова эти заставляют Ньяла самодовольно улыбнуться, ударив себя кулаком по груди.

– А воинской рати хватит на весь Чертог Зимы! – гордо восклицает он, вздернув подбородок.

– Храбриться может каждый дурак, как и хвастаться несовершенными деяниями. Сначала докажи, Ньял, сын Олафа, что правдивы твои слова.

Ове, сын ярла Ока Одина, что стоит на Рокочущей Горе, вмешивается в их разговор. Не так давно исполнилось ему шестнадцать зим, а потому является он самым меньшим из тех, кто ныне прибыл для того, чтобы показать свои силы. Светловолосый и по-девичьи хрупкий, не носит он бороды, а в бою предпочитает лук и стрелы. Нет в нем звериной ярости, подобной той, что тревожит Ньялу душу, но каждый в этом зале скажет, насколько мудрее своих сверстников юный Ове. Выходит он из-за стола, подходит ближе, и белая макушка его едва достает высокому Ньялу до плеча. Смотрит он на обидчика сверху вниз, лицо его багровеет, только нет в Ове страха. Смотрит спокойно и холодно, лишь приподнимая бровь, ожидая, что же ответит ему сгорающий от ярости Ньял.

– С твоими нудными речами самое место тебе в храме, а не на драккаре, Ове, сын Тове! – набрасывается на обидчика Олафсон, чью гордость задели чужие слова. – Такого, как ты, одолеть сумеет даже старик! Молись мертвецам, только в этом и будет от тебя толк!

Наполняется Великий Чертог недовольным гомоном. Не прощаются так просто подобные речи, и вспыльчивый нрав его может привести к раздору между Звездным Холмом и Оком Одина. Тове-ярл, позабыв про пир, встает из-за стола, вынимая меч из ножен. Намерен он пролить кровь обидчика, посмевшего оскорбить единственного его наследника, и из схватки этой хвастунишке Ньялу не выйти живым. Иные же воины лишь поддерживают кровопролитие, ведь только кровью, по их мнению, должно решить этот спор.

Ей нужно прекратить это, но кто ее послушает? Ренэйст еще не правительница, слово ее не имеет своего веса, в то время как конунг лишь наблюдает, не спеша вмешиваться. Оглядывается Ренэйст по сторонам в поисках того, что могло бы помочь ей, хватает с блюда с мясом кабана запеченную сливу, сочащуюся соком, и с силой бросает.

Шмяк! – Ягода попадает Ньялу в щеку, оставляя на коже красноватый след. Тут же смотрит он на нее, впиваясь в лицо взглядом горящих зеленых глаз. Как ты могла, спрашивает этот взгляд, как ты посмела?

Ренэйст расправляет плечи; взгляды присутствующих обращены на нее, и ждут они, что же она сделает. Смотрит она мимолетно на Хакона, ищет его поддержки, и он лишь кивает едва заметно, призывая к дальнейшим действиям. Глухо бьется о ребра взволнованное ее сердце, но голос остается спокойным, когда начинает она говорить:

– Не для того собрались мы здесь, чтобы устраивать подобное ребячество. Не смей принижать других, Ньял, сын Олафа. Все мы равны, и ни единый твой подвиг еще не воспели скальды, чтобы мог ты хвалиться военным своим мастерством. Тове-ярл, простите его дерзость. Все мы тревожимся из-за испытания, что грозит нам, и не ведаем, что творим, ослепленные волнением.

Пристыженный, Ньял кривится, словно бы съел что-то кислое, стирая рукавом липкий сливовый сок. Поджимает губы Тове-ярл, но возвращает меч свой в ножны, кратко кивнув посмотревшему на него сыну. Стихает их гнев, и Ренэйст позволяет себе короткую улыбку, ведь впервые решает она подобные вопросы своими силами. Чувствует, как тяжелая рука отца ложится на плечо, и вскидывает голову, смотря на него. Самыми уголками губ улыбается конунг, сжимает пальцами хрупкое плечо дочери, говоря едва слышно:

– Очень хорошо.

Похвала отца пробуждает в ней чувство гордости, заставляющее выпрямить спину и приподнять подбородок. Не зря столь долгое время обучают ее, подготавливают к дальнейшему вступлению на престол. Пусть самолично и не будет она править, но сможет помочь будущему супругу в нелегком этом деле. Хакон будет хорошим конунгом, и Ренэйст позаботится о том, чтобы правление их прославило ее род.

Но, несмотря на всю любовь к нему, желает ли она быть лишь его тенью?

Мрачные мысли эти покидают ее, стоит отцу выйти из-за стола. Мгновенно смолкают разговоры, и ждут воины, что их правитель скажет им. Величественным кажется Ганнар-конунг в этот момент, и знает Ренэйст, что эти люди пойдут следом за ним. Как же жестока насмешка богов – человек, пользующийся подобным уважением, столь несправедлив к собственной семье. Знают ли они, как он поступил с собственной женой? Ведают ли, какую жестокость проявил к сыну?

Жалеет ли сам конунг о том, что совершил?

– Довольно разговоров, братья и сестры. Верно говорит Исгерд-ярл – не для того вы проделали столь долгий путь, ведя за собой своих отпрысков. Собрались мы здесь для того, чтоб дети наши, будь то сын или дочь, доказали, что достойны называть себя викингами. Я призываю их, достигнувших свою шестнадцатую зиму, встать перед нами!

В спешке выходят будущие воины вперед, становятся плечом к плечу. Гордо выпрямляют они спины, наслаждаясь важностью момента, и среди них, шестнадцати крепких мужей, двумя воронами – черной и белой, – стоят Хейд и Ренэйст. Прекращается пиршество, и не сводят присутствующие с них внимательных взглядов, помня, как и сами стояли пред конунгом в шестнадцатую свою зиму. Сами они были моложе, да и конунг был другой, но повторяется этот обряд из года в год уже долгое время. Чувствует Ренэйст, как становятся холодными и липкими от пота ее ладони, и незаметно вытирает их о подол праздничной своей рубахи.

– Детали посвящения веками держат в секрете от тех, кому только предстоит пройти этот путь. Сейчас пришло ваше время познать это таинство. Прежде чем взойти на борт драккара, прежде чем сражаться бок о бок с другими воинами, вам следует показать, что вы готовы к этому, пройдя через суровое испытание.

Конунг замолкает, и дрожь проходит по спине Ренэйст, когда он завершает свою речь, понизив голос до зловещего шепота:

– Вам предстоит охота на тролля.

Глава 3. Перед испытанием

Им дают лишь одну лучину для того, чтобы подготовиться к испытанию.

Тяжело дрожащими руками затягивать тонкие ремни наплечников, и приходится Ренэйст обратиться за помощью к матери. Смотрит куда угодно, только не на пальцы Йорунн, дрожащие от волнения. Слышит, как сбивается ее дыхание, выдавая и без того заметное беспокойство. Ренэйст хочет успокоить ее, утешить, но единственное, что может подарить кюне покой – если останется она в доме. В безопасности, подле ее крыла.

Отпустить свое дитя в лес, много зим назад потеряв в его чаще первенца, равносильно проклятию богов. Если бы только наблюдали они за ними, Йорунн могла бы винить их в своем горе, только давно пустуют небесные чертоги. Некого ей винить, кроме них самих.

Времени не остается. Йорунн прижимает дочь к своей груди, и та сжимает пальцами ткань платья на спине матери. Стать бы вновь ребенком, да быть в безопасности у нее на руках, только не для этого проделала Ренэйст такой длинный путь.

Еще не поздно остановиться. Отречься от права носить меч на поясе, повесить на стену лук и взять в руки пряжу. Облачить себя в платье и не знать беды. Стать Хакону женой и жить так, как мечтает любая другая. Не желает Ренэйст себе подобной судьбы; хочет быть равной мужу, а не скрываться за его спиной. Быть может, сложись все иначе…

Разжимает дрожащие пальцы и делает шаг назад, отступая, вынуждая мать выпустить из кольца своих рук. Смотрит Йорунн с мольбой, пусть и знает, что слезы не заставят Белолунную отречься от своего выбора.

Все сложилось именно так. Не для того была она рождена, чтобы прозябать под защитой стен Чертога Зимы. Не для того отец растил ее воином, чтобы отдать другим свою славу. Не для того покоится Хэльвард под толщей воды, отдав сестре свою судьбу.

Обхватив лицо матери ладонями, Ренэйст прижимается ко лбу ее коротким поцелуем, выдохнув в золото волос:

– Не бойся. Я вернусь.

Тянет Йорунн к ней руки, пытается удержать, но решительно отступает Ренэйст, направляясь к двери. Сварог ждет ее подле порога, протягивает лук и колчан со стрелами, стоит подойти достаточно близко. Солнцеликий смотрит на луннорожденную выцветшими от старости глазами и лишь кивает молча. Она кивает в ответ, и молчаливого этого разговора достаточно, чтобы смогла она улыбнуться. Закидывает колчан на спину и открывает дверь, выходя под свет звезд навстречу своей судьбе.

Хакон сидит на ступенях дома конунга, и взгляд его устремлен в сторону леса. Оборачивается, смотрит через плечо и хмурит брови, заметив на себе ее взгляд. Несмотря на то что сам же и тренирует ее, Хакон против того, чтобы проходила Ренэйст испытание. Как может он позволить ей рисковать собой? Отпустить в лес, прямо в руки беды?

Помнит прекрасно Медведь о собственном испытании и том, как тяжко было вернуться живым. Но Ренэйст упряма, и не за это ли любима им? Даже сейчас, напуганная неизвестностью, гордо расправляет хрупкие плечи, и глаза ее глядят непокорно. Они смотрят друг на друга, но ничего не говорят. Да и к чему слова, когда могут они привести лишь к раздору? Хакон кивает, призывая идти за ним, и, поднявшись с порога, держит путь в сторону ворот. Подле них должны собраться те, кто желает стать воинами. Кинув мимолетный взгляд на стены безопасного дома, Ренэйст идет следом, и снег скрипит под ее сапогами.

За весь путь они не говорят ни слова, но кожей, словно окружающий их мороз, ощущает она его беспокойство. Кажется ей, словно не хочет он ее видеть, и волнение становится от этого только сильнее. Как сильно нужна ей его поддержка! Уверена она, что Хакон знает об этом, но почему же молчит? Неужели так зол?

Поборов страх, Ренэйст подходит ближе, тянет руку – и сжимает его ладонь. Смотрит внимательно в глаза, поджимает губы и все же говорит тревожно:

– Ты волен злиться на меня, Хакон, но не ты ли говорил, что будешь подле меня в час нужды?

Продолжает он молчать, лишь смотрит тяжело глазами синими, словно самые глубокие воды. Тянет ее к себе, прижимая к крепкой груди, а после – отпускает столь же внезапно, продолжая их путь в абсолютной тишине. И знает Ренэйст, что объятие это говорит куда больше слов.

Когда приближаются они к воротам, бо́льшая часть охваченных волнительным трепетом юношей уже ожидает, когда настанет их испытание. Храбрятся друг перед другом, словно молодые волчата, впервые следующие за отцом на охоту, и ни один не желает думать о возможной гибели. Тролли – опасные твари, и встреча с ними редко проходит бесследно. Только вот сейчас луннорожденные юны и полны сил, и мертвые боги глядят на них глазницами пустыми, готовые узреть миг их триумфа. Не это ли предел мечтаний мальчишки, не так давно встретившего шестнадцатую зиму?

Ренэйст смотрит на них с опаской. Внимание ее привлекает Ньял; громко смеясь и рьяно жестикулируя, с гордостью вещает о том, с какой легкостью справились пятеро братьев его с испытанием. Разве есть у ярла Звездного Холма повод допустить мысль, словно бы младший из его сыновей не вынесет эту ношу? Нет, гордый и решительный Ньял не позволит себе принести роду Лося подобный позор! Уж лучше погибнет, сражаясь со столь опасным противником, но не опозорит доброе имя своей семьи!

Ньял замечает ее не сразу, но, увидев, прерывает свой рассказ. Жестом призывает подойти ближе, и слушатели его устремляют свои взгляды в ее сторону. Под колкими этими иглами чувствует Ренэйст себя неуютно, качает головой отрицательно, отказываясь от его предложения. Дочь конунга, записавшаяся в отроки, и без того находится под пристальными взглядами. Для чего лишать ей себя последней толики покоя?

Хакон оставляет ее. Касается пальцами ее плеча, заставляя обернуться, и вновь смотрит в глаза. Поджимает губы, рассматривая лицо возлюбленной, после чего касается своим лбом лба Ренэйст в мимолетной ласке – и уходит, позволяя ей собраться перед поединком.

Оглянувшись, цепляется взглядом за стоящего поодаль от остальных Ове. Тот сосредоточенно проверяет белоснежное оперение своих стрел, и от того, как задумчиво кивает он головой, слегка покачивается тонкая коса, заплетенная у его виска, украшенная бусиной, вырезанной из бирюзы. Ловит он на себе ее взгляд, склоняет голову, приглашая Белолунную подойти поближе. Вновь смотрит Ренэйст на Хакона, тревожно разговаривающего с ее отцом и несколькими воинами, стоя подле тех самых ворот. Поправив колчан, на дрожащих ногах направляется воительница в сторону Ове.

– Неужели боишься испытания, дочь Покорителя? – спрашивает он.

В голосе Ове звучат волнение, смешанное с насмешкой, и Ренэйст понимает – и сам боится. Товесон уступает иным в воинском умении, и все, на что он может положиться, так это ловкость и ум. Стрелы его разят не хуже меча, ведомого рукой умелого воина, а приезжие скальды не всегда решаются побеседовать с сыном ярла Тове, опасаясь его знаний. Но разве может он внушить уважение и страх другим воинам, для которых важно лишь то, насколько могучим выглядит тело? Оттого приятнее ему компания Ренэйст: дева, идущая тропой воина, вызывает столько же насмешек, сколь и юноша, чей стан тонок и хрупок.

– Не думаю, что больше, чем ты, сын Тове, – отвечает она, и взгляд ее вновь устремляется к Ньялу. – Не лучше ли будет забыть обиды и объединиться? Усмири гордость, Ове, в одиночку с испытанием не совладать.

Будущий ярл Ока Одина вздрагивает, словно ударила она его, и смотрит с яростью в серых глазах. Для него принять помощь от Ньяла равно позору после тех слов, что сказал ему Олафсон в Великом Чертоге. Лучше умрет, сражаясь в одиночку, чем выживет рядом с ним! Но рассудком понимает он, что Ренэйст права. Тролли не редкость подле Рокочущей Горы, на которой тянет своды к небу его дом, и поэтому знает Ове, на что они способны.

Вздохнув, проводит он ладонью по волосам, и усмехается, кинув взгляд в сторону гордого Олафсона.

– Может, и разумно объединиться с ним. Из Ньяла выйдет отличная приманка – троллей привлекают те, кто скуден на ум.

– Попридержи язык, Товесон, – едва ли не рычит она, грубо встряхнув Ове за плечо. – Не ты ли в Великом Чертоге призывал Ньяла к благоразумию, говоря, что слишком много он болтает?

Долгие мгновения буравят они друг друга напряженными взглядами и спорят, не повышая голоса, только так и не приходят к единому решению. Гневно взмахнув рукой, обозленная Белая Волчица отворачивается, думая, что следовало ей сразу принять приглашение Ньяла. Ум Ове – его орудие и слабость, не видит он дальше того, что знает. Ньял для него лишь настырный мальчишка с дурным нравом, и не может разглядеть в нем воина достойного, способного защитить и одержать победу.

Коль все мужчины ведут себя подобным образом, то немудрено, что так сложно им добиться мира друг с другом.

Вздрагивает она, заслышав рев боевого рога, вырвавшего ее из плена собственных размышлений. Смолкают голоса, и присутствующие поворачивают головы в сторону Хакона, что призывает их подойти ближе. Стоит только ей сделать шаг, как за локоть ее хватает чья-то цепкая рука, и чувствует себя Ренэйст так, словно огромная птица сжимает ее когтистой лапой.

– Удели мне мгновение, Ренэйст, дочь Йорунн, – звучит за спиной тихий голос Хейд. – Я не отниму много времени.

Среди народа Луны не принято называть воина именем матери, но Ренэйст не противится. Медленно кивает она головой, соглашаясь, и смотрит на Хакона, проверяя, заметил ли он, что не торопятся они присоединиться к остальным. Но в их сторону даже не смотрят, и поэтому отходят они чуть дальше, не замечая и осуждающего взгляда Ове. Нехотя оставляет он их вдвоем, не скрывая своего недоверия к островитянке, но не желает становиться свидетелем их разговора.

Ничего, кроме беды, нельзя ждать от женщин, умеющих убивать.

Хейд начинает говорить лишь после того, как лучник отходит от них достаточно далеко.

– Нас не будут рады видеть в своих рядах, дочь Йорунн. Ты знаешь это. Они не дадут нам пройти испытание с ними на равных.

Хейд говорит храбро и смотрит в глаза. Тонкая прядь черных волос прилипает к ее нижней губе, когда она поворачивает голову, глядя на собравшихся в стороне от них юношей. Она убирает ее одним резким движением руки. Зелень ее глаз вновь вглядывается в голубые озера напротив. Ренэйст хмурится.

– В твоих словах есть истина, дочь Исгерд, – ровным голосом отвечает она. – Не рады нам будут. Но что я не могу понять, так твою уверенность в том, что нам будут мешать. Никто из них не падет столь низко, чтобы строить козни.

Нет сомнений – мысль эту внушила дочери ярл Трех Сесетр. Неприязнь Исгерд-ярл к мужскому роду известна во всех уголках земель детей Луны. Вряд ли найдется тот, кого удивит то, насколько Хейд похожа на свою мать. Оттого, возможно, ни разу еще никто не сватался к наследнице островов. Нет среди мужчин того, кто желает повторить судьбу Эгила-ярла, едва та понесет дитя.

Или, быть может, никто не видит того, какая Хейд на самом деле?

Островитянка кривит бледные губы, но не успевает ответить, ведь рог ревет вновь, призывая их. Развернувшись на каблуках, вслушиваясь в скрип снега под сапогами, Ренэйст не успевает и шага ступить, как рука Хейд – неожиданно сильная, – сжимает ее плечо.

– Я предлагаю тебе союз, Волчица, – хрипло шепчет она, усиливая хватку, – и больше не стану. Подумай об этом.

Воительница задевает ее плечом, устремившись вперед. Ренэйст скалит зубы, глядя ей в спину, но шагает следом. Среди иных занимает она место подле Ове, пылая жаром, но тот не смотрит в ее сторону. Быть может, до сих пор таит он обиду за то, что столь грубо одернула его, встав на защиту Ньяла. Но, будь Ове на его месте, не поступила бы она иначе! Неужели думает, словно не отстаивала бы она честь его имени?

В руках Хакона охотничий рог, выбеленный временем и украшенный двумя серебряными обручами. С самого детства Ренэйст видела его не единожды – рог этот хранится у рода Волка с тех самых пор, как властителем Чертога Зимы стал Харберт Ужасный, ее прадед. Вспоминается ей, как глядела она на гладкую поверхность, будучи совсем еще щенком, пахнущим материнским молоком. Они собирались перед очагом, все трое, и, распахнув от восторга рты, слушали рассказы отца о великих деяниях своих предков. Ганнар-конунг говорил им, что сам Рагнар Лодброк приходится им родичем; он был конунгом в те времена, когда шторм настигал драккары в море, ветра раздували паруса, а Солнце и Луна сменяли друг друга на небосклоне. Ренэйст не верит в эти сказки, но отчасти приятно ей представить временами, что воительница, подобная Лагерте, может быть одной с ней крови.

Воспоминания о детстве тают, словно дым, когда Медведь начинает говорить. Обводит внимательным взглядом юношей и дев, что стоят, внимая каждому сказанному слову. Голос Хакона тверд и звонок, словно лед, и столь же холоден; от него дрожь проходит по костям.

– Каждый, кто стоит предо мной в свете Вечной, встретил свою шестнадцатую зиму и желает назваться воином. Все вы – дети великих мужей, но одна лишь кровь не делает вас достойными.

Белолунная сжимает и разжимает озябшие пальцы, взволнованная и напряженная, подобная тетиве лука. Видит краем глаза, как постукивает Ове по резной крышке кожаного тула, что покоится у него на поясе. Что уж там, каждый из восемнадцати отроков, собранных подле ворот, чувствует, как зарождается волнение в груди. Разве можно их винить?

Хакон выдерживает паузу, позволяя им перевести дыхание, но не может возиться он с ними, словно с детьми.

– Ваше испытание – охота. Кто же из вас не охотился? Все мы равны под лунным светом, и потому есть законы, которые нельзя нарушать. Тот, кто воспротивится им, будет лишен оружия и права называть себя воином. Потому слушайте внимательно, неразумные щенки. Шагнув за границу леса, будете вы предоставлены сами себе, и никто не сможет помочь вам.

Ове щурит туманные глаза, прекращая стучать по крышке тула. Слова, которые дальше скажет им Медведь, важны, потому все свое внимание направляет он к нему.

Озноб проходит по их спинам, но с усмешками они поддевают друг друга локтями. Храбрятся, да только каждого страшит участь, уготованная при поражении. Даже сейчас считают себя воинами и не желают иной судьбы. Помимо этого пути множество иных дорог, но кто добровольно променяет оружие на посох пастуха, а поле боя – на кузницу? В их жилах течет живой огонь, кровь бурлит, вынуждая таять многовековой лед, сковавший кости детей Луны, и нет потери ужаснее.

Как никогда внимательно смотрят они на Хакона, ожидая, когда же продолжит он свою речь.

– Тонкости посвящения хранятся в секрете. Никто до шестнадцатой зимы не ведает, какое испытание уготовано. В стенах Великого Чертога конунг поведал вам, что предстоит, но никто из вас не знает еще, какое условие необходимо выполнить.

Медведь оборачивается, кивком головы подзывая к себе одного из стоящих поодаль молодых воинов. Тот, встрепенувшись, словно пробужденный ото сна филин, несколькими большими шагами приближается к Хакону, протягивая ему маленькую белую шкатулку. С легкостью умещается она на грубой ладони, и отроки, окружающие Ренэйст, задерживают дыхание в нетерпеливом ожидании. Сама она, не менее взволнованная, привстает на носочках, стараясь лучше увидеть происходящее из-за крепких спин. На их глазах цепляет двумя пальцами берсерк тонкую серебряную цепочку, за нее извлекая из шкатулки…

Зуб.

Выдыхают они, с интересом разглядывая то, что держит Хакон в вытянутой руке, подняв над своей головой. Зуб покачивается от резкого движения, и больше похож на костяной наконечник стрелы, грубый и неровный. Ренэйст хмурит белые брови, рассматривая трофей воина, чей прах множество зим назад был развеян над фьордами.

– Такой трофей должны принести вы конунгу, и оставаться в лесу будете до той поры, пока собственными руками не вырвете зуб из пасти убитого тролля.

Хакон стоит спиной к закрытым воротам, за которыми чернеет исполинской стеной мрачный лес. Глядя на него, Ренэйст сглатывает вязкую слюну; кажется ей, словно сквозь изломанные ветви не проникает лунный свет. Нет у дочери конунга ни малейшего желания ступать на снег под кроны темных елей.

Она ощущает его взгляд раньше, чем понимает, что он смотрит, но не торопится смотреть в ответ. Приходится сделать несколько глубоких вдохов перед тем, как посмотреть ему в глаза. И без того знает, о чем хочет просить ее Хакон, пусть и понимает, что гордячка не подчинится его воле. Даже если б женой ему была, все равно поступила бы так, как надумала.

То, как смотрят они друг на друга, не укрывается от бдительного взгляда Вороны. Трогает губы ее ядовитая ухмылка, и, наклонившись, выдыхает она насмешливо на ухо Волчицы:

– Не ходи за порог, оставайся у ног, как послушный щенок…

Злость охватывает в одно мгновение – Ренэйст вспыхивает, подобно сухой лучине. С гневным рыком оборачивается она к Хейд, но та лишь невозмутимо смотрит на Хакона, словно бы и не потешалась над ней вовсе. Сцепив зубы, луннорожденная отворачивается; белая, кажущаяся прозрачной кожа ее отдает алым от того, как сильно она зла.

Проклятая Ворона!

– Но не каждый тролль сгодится для охоты, – продолжает между тем Медведь, убирая зуб обратно в шкатулку. – И не каждый зуб будет принят в качестве трофея.

– Как же понять, что перед тобой – подходящий тролль?

Нетерпелив Ньял, не в силах больше терпеть он речи Хакона. От чего бы ему не поведать самое важное, что следует знать об этой охоте, да отпустить как можно скорее навстречу своей судьбе? Иные смотрят на него с недовольством; наглость Ньяла может сыграть с ними злую шутку. Хакон может в наказание лишь дольше держать их подле ворот, или наоборот, отпустить, не сказав всей тайны, и будет это на совести сына ярла Звездного Холма.

С мольбой смотрит Белая Волчица в глаза берсерка. Невмоготу ей стоять пред вековыми вратами в бесконечном этом ожидании. Уж лучше скорее наступит детский ее кошмар, чтобы быстрее могла она его покинуть. Складывает Хакон руки на груди, фыркает насмешливо. И как он, такой могучий воин, позволил хрупкой голубоглазой девчонке повелевать собой одним только взглядом? Стоило бы помучить ее, отомстить за то волнение, что бередит его душу, но не может поступить столь низко по отношению к ней.

– Зуб будет считаться трофеем, если принадлежит молодому троллю-мужчине. Коль задумаете обман, то знайте, что в Чертоге Зимы есть мастер, прекрасно осведомленный о том, как же отличить нужный зуб. Запрещено нападать на самок, коих в тролльем роду остается все меньше, детенышей и стариков, ибо победа над ними не принесет вам чести. Воин, страдающий от малодушия, позорит свой род.

Опозорить свой род куда ужаснее, чем участь не стать воином. Не справившись с заданием, не добыв зуб, теряют они возможность добыть славу на поле боя, но сохраняют право ступить на иной путь. Позор с рода можно смыть лишь собственной кровью.

Нервничают они еще сильнее, и Хакон ухмыляется, глядя на них. Да, сурово испытание, выпадающее на долю тех, на чьих губах еще не обсохло материнское молоко, но истинного потомка Одина не сломить трудностями. Повернувшись к воинам, прошедшим испытание лишь зиму назад, Медведь благосклонно кивает головой, и те спешно открывают ворота.

Тяжело поддаются они, не желают выпускать несчастных детей из своих безопасных объятий. Хакон пристально смотрит на тех, кому предстоит проверить, на что же они способы, и дает им последний совет:

– Не рискуйте собой напрасно. Будьте благоразумны. Вы не боги, и жизнь у вас всего одна.

Слова Хейд звучат тихо, но, и едва слышимые, заставляют кожу Ренэйст покрыться мурашками, словно бы холод добрался до самых ее костей:

– Нам ли не знать, что и бессмертные боги умирают.

Распахнуть ворота оказывается не так просто – те скрипят столь пронзительно, что больше это похоже на вой. Черной пастью зияет перед ними мир за пределами этой ограды, пугает, пробуждая ужас древний и первобытный. В немом оцепенении стоят они перед распахнутыми воротами, едва ли не разинув рты. С детства знающие запрет, не могут заставить себя сделать решающий шаг. Смотрят в неуверенности и ждут храбрости у других.

«Не ходи в лес один, коль хочешь жить».

– Хвосты поджали, щенки трусливые? – рявкает Хакон. – Недостаточно долго ждали?

Ньял набирает в легкие больше холодного воздуха и с воинственным криком срывается с места. Сухая лучина не успела бы догореть, как и другие, подхватив крик Олафсона, бросаются следом за ним.

И кажется северянке, словно вовсе не к лесу несут их крепкие ноги, а к стенам чужеземного города, залитого солнечным светом. Слышится ей тревожный звон колоколов, крики женщин, стремящихся спрятаться за крепкими дверьми, звон оружия в руках мужчин, готовящихся защищать свой дом. Да только что могут они против воинов Одина?

Они викинги. Дети Севера. Куда солнцерожденным тягаться с ними?

Опьяненная, Ренэйст кричит, ноги ускоряют свой бег, бок о бок с другими воинами, равными ей. И, когда поднимает она над головой круглый щит, защищаясь от обрушившегося на них града вражеских стрел, видение исчезает.

Вместо солнечного города, готового пасть к их ногам, перед Ренэйст возникает лес из ее кошмаров.

Спесь сыплется с них, как снег с еловых ветвей. Замирают луннорожденные перед деревьями, скованными льдом, и не решаются шагнуть дальше. Черные стволы темнеют на белом снегу гниющими ранами. Ветви переплетаются между собой, сплетая сети, заманивая в самую чащу. «Не ходи в лес один, коль хочешь жить» – так говорят матери своим детям, стараясь сохранить от беды.

Так говорила своим волчатам Йорунн, прежде чем глупые щенки нарушили непреложный закон.

– Не ходи в лес один, коль хочешь жить, – шепчет Ренэйст одними губами.

Ове, оказавшись рядом, кладет ладонь на ее плечо, поддерживая, и она шагает следом за ним под своды вековых исполинов. Пробираясь в самое сердце леса, позволяя ему поглотить себя, Ренэйст ни разу не оглядывается на оставшиеся позади стены Чертога Зимы.

Пришло время шагнуть навстречу своей судьбе.

Глава 4. Видение

Лес погружен в мертвый сон.

Он не слышит его дыхание, но чувствует, как под защитой черных стволов, словно бы покрытых прозрачным хрусталем, стучат его сердца. Лес медленно умирает во сне, и ничто не может его спасти. Радомир кладет ладонь на гладкий ствол и проводит пальцами по его поверхности.

Где же на свете можно встретить хрустальный лес?

Запрокидывает голову, глядя на Белое Солнце, что дарит холодный свет. Небосвод черен и покрыт множеством крошечных Солнц, раскинутых по горизонту. Никогда прежде не видел он ничего подобного, да и не хочет смотреть. Разве может мир быть столь темен?

Радомир оглядывается, и вместе с дыханием с губ его срываются белые облачка. В месте этом столь тихо, что, прислушавшись, можно услышать звон, с которым разносится молчание по округе. Быть может, несчастные птицы, приютившиеся на ветвях, скованы хрусталем, а звери спят мертвым сном в своих берлогах, и потому здесь столь тихо? Никогда еще за шестнадцать прожитых лет не знал юный ведун подобного безмолвия. Там, откуда он, тепло и жи́во, и свет Отца-Солнца хранит от бед. Здесь же царствует Белое Солнце, и безучастно наблюдает оно за тем, как этот мир погибает.

Видение никогда не приводит его лишь для того, чтобы показать то, что скрыто от глаз. Должен он узнать то, что хранит в себе эта тьма, но лес молчит, и ничего не говорит он Радомиру о том, для чего тот здесь оказался.

Ведун ежится от холода, переступает с ноги на ногу. Босые ступни по щиколотку проваливаются во влажную белую землю, и, когда мороз вновь забирается холодными руками под одежду, Радомир понимает.

Это снег.

Стоит он, окруженный снегом, а над головой его светит Луна – холодное северное Солнце. О них слышал до этого ведун только в старых сказках, призванных напугать непослушных детей. Не верил он в них до последнего, пока однажды не стал свидетелем подобной картины. Не впервые оказывается на заснеженных этих дорогах, только каждый раз старается как можно скорее забыть. Спрятать как можно дальше, в самых темных уголках души, потому, оказываясь здесь снова и снова, не может сразу вспомнить. Видение приводит его в Вечную Ночь, царство холода и смерти, в котором обитают луннорожденные – холодные и темные, как их земли.

Живые мертвецы с обжигающими взглядами.

Ему нужно проснуться. Вырваться из сна и покинуть враждебный край. Вернуться под свет Отца-Солнца и никогда не вспоминать о Вечной Ночи, вновь сокрыв это как можно глубже в себе. Ни один солнцерожденный по доброй воле не согласится находиться здесь.

Варяги приходят из края снегов, грабят их города и уводят детей Солнца за собой, лишая воли и света. Лишают тепла, подчиняя их своей воле и обращая в рабов. Ни один солнцерожденный, коего забрали с собой северяне, не вернулся домой.

Даже его отец.

Лес водит его кругами, не позволяет уйти. Ноги становятся красными от холода, и каждый новый шаг лишь уводит его все дальше в чащу. Радомир просит о помощи, но никто не откликается на его зов – лишь потому, что некому услышать. Чудится ему, словно проходят века, тянется полотно, а мир вокруг него остается неизменным. Сны никогда еще не длились столь долго, и начинает Радомир терять надежду на то, что однажды сможет выбраться из своего видения.

Именно тогда и приходит она.

Мощные лапы ступают по снегу неслышно, и Радомир не сразу понимает, что в мертвом лесу он больше не один. Ведун оборачивается, чувствуя кожей пристальный взгляд, и видит ее перед собой. Чуть поодаль стоит Хозяйка Леса – белая волчица. Смотрит на него золотыми глазами, переступает с лапы на лапу, склоняя голову величественно и благосклонно. Радомир не сомневается в том, что именно ей принадлежит этот лес; смотреть так только хозяйка может. Вдохнув холодного воздуха, ведун кланяется, касаясь кончиками пальцев на правой руке снега. Так поклонился бы он княжне, так кланяется и ей, показывая свое уважение.

Она позвала его, и Дар привел к ней. Должно быть, и не волчица она вовсе, а дух леса, призвавший его, но для чего? Без причины не может произойти нечто подобное, видения не приходят просто так.

Медленно распрямляется Радомир, а волчица все так же смотрит на него. Словно бы ждет чего-то. Кожа солнцерожденного покрывается мурашками, от ее присутствия рядом становится словно бы холоднее и без того ледяной лес. Как должен ведун понять, что она хочет от него?

– Я…

Он начинает говорить еще до того, как понимает, что именно хочет сказать. Только волчице не нужны слова; она разворачивается и медленно идет прочь, оставляя за собой цепочку глубоких следов на снегу. Она ничего не говорит, только он и без слов знает, что должен идти за ней. Все равно иного выбора у него нет – лес не позволяет ведуну покинуть свои пределы, потому и не страшно идти дальше, в темные его глубины.

Словно множество иголок пронзают его ступни при каждом шаге, и холод кажется ему пронизывающим до костей. Ласковый свет Солнца совершенно не такой, и никогда еще Радомир не испытывал ничего подобного. Знает он, что тело его сейчас в безопасном тепле Большеречья, но дух ощущает все так, словно в самом деле находится в холодных землях. Таково его бремя, и против воли должен его нести.

Волчица идет впереди, не позволяя солнцерожденному ни приблизиться, ни отстать.

Шагая следом, смотрит он на белый ее мех, что едва ли не сливается с покрывающим землю снегом. Нет здесь ярких красок, хоть одного радующего глаз оттенка, и думает он о том, как могут жить люди в столь блеклом мире. Не оттого ли нападают они на них? Не пытаются ли так пробудить ото сна свой медленно умирающий мир? Кажется ему, что это даже… печально. Зло одергивает себя ведун; не стоит взращивать в себе жалость. К кому угодно, да только не к ним. Северяне дики, и нет оправдания горю и смерти, которые несут они за собой. Кто же мог запретить им просить о помощи, как просят хорошего друга, а не брать то, что им не принадлежит, силой? Словно бы от этого станет оно лучше!

Тело его, облаченное лишь в легкие льняные штаны да рубаху, совсем коченеет. С трудом переставляет он ноги, шагает по колючему снегу, силясь не потерять из виду белый мех. Думает Радомир, что и вовсе не дойдет. Может, это Марена пришла за ним, укрывшись белым саваном?

Но для чего забирать ей его так рано? Не согласен ведун разлучаться со своей жизнью, бороться будет, но не сдастся так просто!

И тогда она останавливается. Оборачивается и смотрит на него, ждет терпеливо, когда поймет, что может подойти ближе. Выдохнув, жалея, что не смог сбежать из видения, он ускоряет шаг, стремясь поравняться с ней.

Пути назад нет до тех пор, пока она сама его не отпустит.

Волчица садится на снег, смотрит на него, а после поворачивает голову, указывая куда-то. Солнцерожденный проводит кончиком языка по своим холодным губам, буравя взглядом зверя перед собой, словно бы не желая видеть то, что хочет она ему показать. Шумно дышит, чувствуя, как от макушки до пят его пронизывает дрожь предчувствия.

Глубоко вдохнув, Радомир поднимает взгляд, намереваясь встретиться с тем, что для него предначертано.

Он ожидает увидеть поле боя, тела павших воинов и стаи ворон, пирующих на них. Он хочет увидеть что-то, что предупредит о надвигающейся опасности. Что-то, что поможет изменить ход истории. В самых сокровенных своих мечтах желает увидеть правду о том, куда отправились боги, покинувшие их. Ему нужно видение настолько значимое, что он сам сможет принять свой Дар.

Но вместо этого Радомир видит женщину.

Совсем юная, она не выглядит старше, чем он, но при этом голова ее бела, словно успела увидеть не единое лето. Облаченная в меха, стоит она на камне перед берегом шумной реки, сжимая в руках лук с наложенной на тетиву стрелой. Не видел он до этого девушек-воинов, не знакомы они ему. Не может рассмотреть ее лицо, скрытое волосами, но чувствует, будто бы она ему знакома. Холодная у этой девы красота, пугающая и влекущая, как и мир, в котором она рождена.

Радомир знает ее имя. Лежит оно на языке, словно всегда было ему ведомо, и выпускает он его на волю. Звук имени дочери Луны дрожит в горле и бьется о зубы. Радомир прикрывает глаза, и вместе с этим именем изо рта его доносится голос далеких северных гор.

– Ренэйст.

Видение это отличается ото всех, что видел он с тех самых пор, как Дар пробудился. Настоящим кажется все, что окружает, настоящим настолько, словно сам находится здесь и сейчас. Мгновение – и она вздрагивает, поворачивая голову, словно бы услышав, как называют ее имя. Сердце ведуна стучит в груди загнанной птицей. Возможно ли, что в самом деле слышит она его? Замирает, скованный волнительным ожиданием мига, когда сможет увидеть ее лицо, но мир плывет перед глазами и погружается во мрак.

Лежит Радомир в снегу, а на грудь ему давят мощные волчьи лапы. Вдохнув рвано, открывает ведун глаза и видит перед собой искаженную в оскале пасть. Хозяйка леса смотрит на него, глухо рыча, и солнцерожденный чувствует страх, вместе со снегом скользнувший по его спине.

Своим поступком он нарушает один из Заветов, что велит ведунам следить за видением своим, но не вмешиваться. Радомир ведет языком по потрескавшимся на морозе губам, чувствуя металлический привкус крови, и не отводит взгляда от возвышающейся над ним волчицы.

Он понесет наказание. Радомир это знает.

С тихим рыком волчица поддается вперед, и острые ее зубы вонзаются в его шею.

Не сразу удается понять, где явь, а где – сон. Хватается Радомир за горло, пронзенное звериными клыками, хватает ртом воздух с жадностью. Алая кровь не бежит между пальцев, нет на коже глубоких ран, но боль и холод все еще ощущаются так остро, словно случились на самом деле. Так ясно, словно бы и не спал вовсе.

Проводит рукой по светлым волосам и медленно садится, свешивая ноги с печи, которая и нужна только для того, чтобы готовить в ней еду. Небольшая у ведуна изба, одна только печь едва помещается. Много ли нужно места для одного? Дома для того лишь нужны, чтобы спать в них.

Босиком выходит он из избы, щурясь от яркого света. После мрака северных земель, увиденных в видении, родные края кажутся ему благословением богов. Как могут жить они в той холодной, смертельной черноте? Есть ли в их жизнях хоть малейший источник тепла?

Обойдя дом, ступая по мягкой траве, заворачивает Радомир за угол и останавливается перед бочкой, полной ключевой воды. Опирается ладонями на ее края, и, сделав глубокий вдох, резким движением погружает голову по самые плечи. Держит под водой до тех пор, пока грудь не опаляет от того, насколько сильно хочется сделать вдох. Вынырнув, Радомир делает жадный вдох и трясет головой, отряхиваясь, словно пес, смахнув с потемневших волос лишнюю воду. Короткие пряди липнут к лицу и шее, солнцерожденный убирает их, морщась от бегущих по коже холодных капель. Вернув обе ладони на бочку, Радомир, нахмурив брови, вглядывается в свое отражение.

Помнит все, что видел во сне. Снег и бледный свет Луны, то, насколько остры клыки хозяйки хрустального леса. Только имя, которое произнес, будто бы никогда и не знал. Как ни старается Радомир, но не может вспомнить ни единого слова – словно забрали его у него, чтобы больше не мог произнести.

Для чего же тогда нужно было приводить его?

Зачерпнув ладонью немного воды, он вновь умывает лицо. Все думает, предвестником чего может являться подобное видение, и от мыслей этих его бросает в жар. Разве не видел отец его, Святовит, видение о воине с одним оком, что принесет в их дом боль и утрату? Разве не пришел он, называя себя Покорителем, не привел следом за собой жестоких воинов, несущих за собой огонь?

Вновь принесут корабли на своих спинах детей Луны в их земли?

– Радомир!

Голос этот из тысячи иных голосов узнает. Как не узнать, когда засыпает и просыпается, слыша, как зовет он его по имени? Так часто мечтает о той, кому этот голос принадлежит, что не сразу понимает, что вовсе не из снов окликает она его. Встрепенувшись, оборачивается Радомир, смотрит по сторонам, дышит приоткрытым ртом и улыбается неловко, заметив ее на дороге к его дому.

Держа в одной руке корзину, накрытую белым полотенцем, украшенным вышивкой, она машет ему, улыбаясь радостно. Вместо очелья лоб ее овивает тонкая косичка, сплетенная из собственных русых волос, а из-под подола белого платья при каждом шаге показываются босые ступни, испачканные травой и дорожной пылью. Вся она словно светится изнутри, и, глядя на нее, невозможно не улыбнуться.

Весна.

Весна – ласковый свет, пробуждение, таящее в себе секреты, которые так просто узнать. В былые времена она следовала за Зимой, прогоняла ее с земель их народа, несла за собой новую жизнь. Так и дева, что смотрит на него зеленью глаз, прогоняет из сердца ведуна холод и тьму, что принес он из своего видения.

Весна. Девушка с именем, от звучания которого внутри каждого распускаются цветы.

– Здравствуй, Радомир. – Весна подходит ближе и застенчиво убирает прядь волос за ухо. Она смотрит мимолетно, не встречаясь взглядами, и улыбка все играет на ее губах. – Я принесла для тебя немного еды.

Протягивает ему корзину, и Радомир, склонив голову, с благодарностью принимает ношу из ее рук. Как и все ведуны, живет он отдаленно, ближе к лесу, на окраине поселений, готовый оказать помощь тем, кто в ней нуждается. Жители Большеречья в благодарность приносят ему еду и нужные в хозяйстве вещи, а часто приходят ради беседы, от чего не чувствует он себя одиноким.

Дом этот ранее принадлежал его отцу, деду и прадеду. Мужчины его рода владели Даром, передавая его из поколения в поколение. Никто из них не покидал Большеречье, защищая этот край от напастей и горя.

До того момента, пока одиннадцать лет назад Святовит не стал пленником детей Луны. Отец говорил ему, когда Радомир был еще ребенком, что раньше люди боялись таких, как они. После того, как мир изменился, а над их головами навсегда застыло Солнце, люди перестали бояться подобных вещей. Перестали бояться, и потому стали желать – ведь именно ведуны и ведуньи стали желаемой добычей для северян. Радомир ясно видит перед глазами пляску огня, слышит крики и скрежет металла, и мать, которая, крепко прижимая его к груди, мчится по лесу, унося его как можно дальше, все дальше и дальше…

– …Радомир?

Словно сквозь толщу воды доносится до него голос Весны. Жмурится ведун, силится покинуть полные гари воспоминания, вынуждает себя сосредоточиться на своей гостье. Неуверенная улыбка касается его губ, и отвечает Радомир виновато:

– Прости, Весна. Неспокойным был мой сон, все проснуться не могу.

После этих слов взгляд Весны становится взволнованным. Обеспокоенно всматривается она в лицо Радомира, и выглядит он настолько измотанным, словно не спал уже долгое время. Глубокие тени пролегли под карими глазами, а ведь еще на прошедших их посиделках выглядел он совершенно иначе. Веселым и спокойным казался ведун, а сейчас собственной тенью кажется.

– Неужели видение тебя посетило? – Она скрепляет ладони перед собой, делая робкий шаг в его сторону. – Дурное увидел, Радомирушка?

От того, как называет она его, сердце ведуна бросается в пляс, а щеки горят жаром. Выдыхает он, улыбается улыбкой неловкой, влюбленной. Разве может сказать он Весне об ужасах Вечной Ночи, что явились ему во сне? Может ли заставить бояться северных воинов, которых не видели их земли уже долгое время? Да и не было в видении его ничего о нападении.

Лишь девушка, холодная, как снег, и имя ее, которое он позабыл.

– Не бойся, Весна, – говорит он ласково. – Не видение это было, лишь сновидение.

На ее лице появляется улыбка, полная радости. Словно тяжкий груз падает с хрупких плеч, и Радомиру становится легче. Будто и не видел он мир, сокрытый мраком, окутанный холодом. Словно не ведает, что и без ветров вскоре явятся к ним северные дети.

Жестокие и одинокие, словно волки.

Совестно ведуну за то, что обманывает ее, но не может иначе. Не всегда видения, что являются таким, как он, сбываются. Зачем наводить смуту?

– Я приготовлю для тебя отвар, чтобы спал ты лучше. Тогда и плохие сны тебя оставят.

Ее забота заставляет сердце его замереть сладко, прекратить биться на томительные мгновения. Замечает Весна улыбку ведуна, обращенную к ней, и отводит взгляд. Возникает между ними неловкая тишина, и не знает Радомир, о чем еще заговорить, лишь бы она не ушла столь быстро.

– Просил Ратибор, чтобы ты пришел, – вдруг говорит она, теребя кончик своей косы. – Купала близится. Никак нам без ведуна.

Невольно поднимает Радомир взгляд к небу, щурясь от яркого света Отца-Солнца. Сменяются эпохи, больше не темнеют небеса над их головами, да только, не желая терять свое наследие, по сей день солнцерожденные празднуют Купалу. Пращуры их в ночи жгли костры, плели венки прабабки и радовались летнему солнцестоянию. А что остается им, когда пред ними – вечное Лето да Солнце в самом своем зените?

Лишь отголоски старой веры. Умирающие воспоминания о прежней жизни.

– Далеко еще Купала-то, не скоро праздник. Что надобно Ратибору?

– Знала бы, так сразу сказала бы. Да только неспокойно Ратибору, предчувствие мучает, сна лишает. Поговори с ним, пожалуйста, боязно мне.

Уж если старика Ратибора предчувствие тревожит, то и ему стоит быть осторожным. Все же не к добру снилась ему волчица, веет ото сна опасностью, только не с Весной ему это обсуждать. Ведун перехватывает корзинку удобнее, улыбается девушке так ласково, как только может, склоняя голову.

– Спасибо тебе, Весна, за вести, что ты принесла. Может, переступишь мой порог? Напою отварами трав, разделим трапезу.

Нежные девичьи щеки алеют, словно маков цвет, и Весна прячет взгляд за ресницами. Тонкими пальцами теребит она кончик длинной косы, улыбается загадочно, только не может понять Радомир, что же такого сказал. Не успевает он и слова произнести, как девушка, вздернув нос, говорит с задором, и глаза ее блестят ярче солнечного света:

– Хочешь, чтобы с тобой трапезу делила, так сватайся!

– Свататься?..

Моргает Радомир часто, смотрит на Весну – и не верит. И не думал даже, что умница да хозяюшка захочет за него замуж. На посиделках каждый Весной любуется, красуется перед ней, внимания ее хочет. Куда уж одичалому ведуну до хитрых охотников, умелых кузнецов да крепких пахарей? Страшно с таким нить Судьбы переплести, жить в стороне от людей, на грани Яви и Нави. Долго думают, если ведун на пороге стоит, да еще и с кольцом, а тут сама говорит – сватайся. Не понимает Весна, чего хочет. Тяжело справиться с этим, нелегкая эта ноша. Не каждая с этим справится.

Его мать не смогла.

– Так посватаюсь же. Не боишься? Ведун я, Весенка, и…

Хватает она его за руку, стиснув пальцами запястье, тянет на себя, и вот девичьи губы касаются его щеки. Весна отпрыгивает в сторону, словно бельчонок, и краснее ее щек лишь щеки самого Радомира. Нечем дышать ему, да и не помнит, как сделать вдох. Весна же, развернувшись, бежит по тропинке прочь, да так резво, что только пятки сверкают. Замирает она у поворота, ведущего к Большеречью, и доносится до солнцерожденного звонкий ее голос:

– Так и сватайся! Давно уже тебя жду!

Не сердце вовсе, а жар-птица из старых сказок бьется в груди Радомира, рвется на волю, к Весне. Окрыленный, хохочет он, и счастье пьянит его, молочными реками смывая тревогу, унося прочь холод и мрак. Забывает и вовсе о том, что за видение терзало его этой ночью.

На волчьих лапах в земли детей Солнца тихо крадется беда.

Глава 5. Закон охоты

Ноги по щиколотку утопают в вековом снегу. Шагать трудно, приходится ступать по следам идущих впереди юношей, только не сильно это облегчает задачу. Шаги у них больше, дальше друг от друга расположены, и Ренэйст приходится едва ли не перепрыгивать с одного следа на другой. Напоминает ей это ту самую злосчастную ночь, когда шагала она по следам Хэльварда, ведущего их в самую чащу леса. Теперь и дорога ведет туда, и от этого становится тошно. Идет дочь конунга едва ли не в самом конце, и теперь следует она за Ньялом, так отчаянно напоминающим ей погибшего брата. Ренэйст смотрит в спину идущей перед ней Хейд, хмурит брови. С губ ее срываются плотные облачка пара, и светлые пряди падают на лицо, закрывая обзор. Дергает она головой, отбрасывая мешающие волосы, и рычит сдавленно, поправляя лук на своих плечах.

Все дальше в лес уходят они, прочь от безопасного крова. Ветви деревьев, схожие с искривленными руками мертвецов, смыкаются над их головами, скрывая лик звезд, и только лунный свет, пробивающийся сквозь них, освещает им путь. Где-то там, в глубине, покоится Зеркало Вар, вновь скованное льдами, а на дне его – ее старший брат. Вечное дитя в колыбели холодных вод.

Снег за спиной скрипит громче, и Белолунная оборачивается, заведя руку за левое плечо, коснувшись пальцами оперения своих стрел; она готова выстрелить, если дикий зверь, изголодавшийся за вечную эту зиму, решит напасть на них.

Ове смотрит на нее спокойно, словно бы безразлично, и, отвернувшись, продолжает пробираться сквозь сугробы, сворачивая с тропы и уходя прочь от иных отроков. Ренэйст опускает руку и тихо зовет его:

– Ове.

Нехотя останавливается Товесон, одаривает Белую Волчицу взглядом серых глаз. Бусина из бирюзы, украшающая заплетенную у виска тонкую косичку, слегка покачивается от движения его головы, и взгляд его Ренэйст встречает так, как положено воину – прямо и без страха. Суждено ей стать кюной, и ни единому ярлу не позволит почувствовать превосходство над ней. Каждый мужчина посмеет думать, что он лучше, чем она, лишь потому, что рождена женщиной. Даже побратим ее на мгновение может допустить подобную мысль, но сейчас во взгляде его куда больше обиды, чем презрения.

– Коль спросить что хотела, – голос Ове звучит спокойно, – так говори.

Ренэйст оборачивается через плечо, видит, что чуть поодаль, отстав от продвигающегося вперед отряда, стоит Хейд. Ворона не сводит с них внимательного взгляда зеленых глаз, словно выжидая, и держит ладонь на рукояти меча. Нахмурившись, вновь смотрит наследница Чертога Зимы на того, с кем запястье резала, и видит, что и ему не по нраву такое внимание со стороны островитянки.

– Отчего же прочь уходишь, сын Тове? Неужели решил, что один добудешь заветный трофей?

– Да с таким вождем, как Ньял, – имя это едва ли не выплевывает он, поморщившись, словно бы кость застряла в горле от одного его звучания, – мы скорее добудем бесславную смерть, чем троллий зуб. Не хочу вечно ходить по полям Фолькванга из-за его глупости. Если погибнуть суждено, так хоть по своей вине.

Бел, как укрывающий землю снег, продолжает Ове свой путь, и лунный свет пляшет на серебристой тетиве его лука. Никто не останавливает его, да и зачем? Каждый сам свою судьбу вершит, и если желает добыть трофей в одиночестве, так пусть готовится и сражаться один. Хейд, поджав губы, смотрит ему в спину, после чего, перехватив мех своего распахнутого полушубка из медвежьей шерсти, разворачивается, сквозь снег пробираясь в другую сторону. Она останавливается, достигнув растущих на небольшом возвышении деревьев, и, ухватившись за гладкий, покрытый льдом ствол, оборачивается.

Ренэйст стоит внизу, только не спешит следовать за ведущим отроков Ньялом. Ове не ждет, но оставляет следы, которые знает только она; захочет – найдет.

Лишь Хейд смотрит на нее зелеными глазами – и ждет.

Оборачивается дочь конунга, смотрит на своего побратима, словно бы раздумывая, а после, поправив колчан, полный стрел, по следам Вороны поднимается на пригорок. Наследница островов кривит губы в усмешке, которая исчезает сразу же, стоит Ренэйст поравняться с ней. Коротко кивают они друг другу и продолжают свой путь, не произнеся ни слова.

Облаченные в обитые мехом крепкие сапоги ноги проваливаются в сугробы по колени, замедляя движение, и невольно жалеет Рена о том, что не догадалась взять лыжи. Ни Хакон, ни кто-то из старших воинов не запретил их брать, а передвигаться по снегу на них куда удобнее и быстрее. Дышать становится тяжело, и, поднимаясь по пригорку, они то и дело спотыкаются – устоять на ногах с каждым шагом все сложнее. Упав на одно колено, Ренэйст вытирает взмокший лоб рукавом, чувствуя, как ткань нижней рубахи липнет к спине, пропитавшись потом. Пытаясь отдышаться, оглядывается воительница, стараясь понять, много ли они прошли. Цепочка глубоких следов уходит далеко вниз, и кажется ей, словно идут уже целую вечность.

Из леса выходят они на каменистый берег горной реки, бурный поток которой с шумом несет на своей спине осколки ледяной кольчуги. Осторожно ступая по скользким камням, Рена ловит лицом холодные брызги, слизывает их с губ, ощущая, как застывают они серебром на белых ресницах и коже.

– Весела Герд, хозяйка горных рек, – перекрикивая шум воды, кидает через плечо Хейд, останавливаясь на уступе и вглядываясь в противоположный берег. – Добрый знак.

Ренэйст хочет сказать, что не пристало покойнице веселиться, но молчит. Смотрит на то, как проносятся под ногами бурным потоком пряди серебряных кос – последнее наследие прекрасной великанши, украшенное жемчугом изломанных льдин. Оторвавшись от созерцания, переводит взгляд воительница на противоположный берег, предварительно скинув с головы тяжелый капюшон, чтобы густой волчий мех не закрывал ей обзор.

Перепрыгивая с камня на камень, Ренэйст пробирается дальше, в то время как Хейд проверяет берег, спустившись едва ли не к самой воде. Краем глаза присматривает Волчица за Вороной – поскользнуться легко, и, погрузившись в буйный поток, уже не выберешься из него. Накроют крепкие волны и унесут на дно, похоронив под толщей воды. Она вздрагивает, чувствуется, как ворочается глубоко в груди ее страх.

– Нам нужно на тот берег, – произносит Хейд, едва они вновь приближаются друг к другу.

– Почему же?

– Здесь мы ничего не найдем. Деревья на том берегу сломаны. В наших лесах только одно существо настолько большое, чтобы сбить верхушки.

Сосны на той стороне реки и в самом деле сломаны; под их стволами снег взрыхлен, словно бы что-то огромное шагнуло в него. Воительница хмурится. Ворона права, им действительно нужно попасть на противоположный берег. Возможно, тролль еще не ушел далеко.

Но сказать, что нужно перебраться на другой берег, куда легче, чем сделать это. Ренэйст с недоверием и страхом смотрит на льдины, что стремительно несутся мимо них, подвластные движению реки, и не может представить, как им пройти столь холодные воды. Нет ни единой переправы, потому придется им сделать ее самим. Снимает Белая Волчица со спины свой лук, опускаясь на одно колено, и достает из колчана стрелу с белым оперением.

– Дай мне веревку.

Выросшая на прибрежных скалах островитянка с детства привыкла держать при себе прочную веревку, и Рена знает об этом.

Хейд удивленно приподнимает брови, но ничего не говорит. Из походного мешка извлекает моток веревки, один конец которой Белолунная крепко привязывает к древку своей стрелы.

– И что дальше?

– Ты привяжешь второй конец к стволу дерева, – выпрямившись, Ренэйст накладывает стрелу на тетиву, прицеливаясь. – А я перекину ее через реку.

Дочь Исгерд кривит губы в легкой усмешке, завязывая несколько крепких узлов, туго обхватив гладкий, покрытый льдом ствол дерева веревкой. Натягивает дочь Йорунн тетиву, мягко касается белого оперения губами, и уже готовится выстрелить, когда слышит голос мужской, зовущий ее.

– Ренэйст.

Дрожь проходит по телу, покрывается кожа мурашками, и, опустив лук с наложенной на него стрелой, резко оборачивается дочь Луны. Ни одному из мужей, коих знает она, не принадлежит этот голос, но звучит он пугающе знакомо, словно бы всю свою жизнь слышала его. Но не видит того, кто мог бы позвать ее. Лишь белая волчица, прекрасная владычица леса, стоит меж деревьев, смотря на юных воительниц пристальным золотым взглядом… Давно не видели луннорожденные живых волков. Скрыв глаза за белыми ресницами, кланяется конунгова дочь той, чьим именем зовут ее.

Когда же выпрямляет она спину, лишь следы на снегу не дают усомниться в том, что не привиделась им хозяйка лесная.

Качает Белолунная головой, прогоняя наваждение, и вновь смотрит на противоположный берег, заново накладывая стрелу на тетиву. Иного выбора, чтобы перебраться на противоположную сторону, все так же нет, и потому Рена отпускает тетиву, позволяя стреле метнуться вперед. С тихим звоном наконечник пронзает лед, впиваясь в древесную мякоть, словно оголодавший зверь. Веревка натягивается между двумя берегами, подобно струне тальхарпа, и Хейд кладет на нее ладонь.

– Я пойду первой.

Не глядя на нее, Белолунная согласно кивает. Взгляд ее прикован к льдинам, что несутся прочь, и страх сковывает ее сердце, словно бы в ладони его сжала сама Скади. Рена облизывает сухие губы кончиком языка и заставляет себя посмотреть на Хейд. Повисшая вниз головой островитянка, ловко перебирая руками и ногами, находится уже на середине пути. Под спиной ее шумит, гремит льдом и своими водами горная река, но Ворона не испытывает страха.

Море окружает Три Сестры со всех сторон. Дочери островов не пристало бояться воды.

Оказавшись на другой стороне, Хейд машет рукой, чтобы Ренэйст проследовала за ней. Уже собираясь начать переправу, вспоминает лучница о своих стрелах – все они канут в воду, вывалившись из колчана. Нет у нее иного выхода, и потому, под удивленный взгляд Вороны, лучница снимает с плеч своих лук, который только закинула за спину, чтобы тот не мешал. Натянув тетиву, накладывает она на нее первую стрелу, отправляя ту в короткий полет. Множество мыслей в тот миг проносится в голове островитянки, и, когда стрела с белым оперением вонзается в снег поодаль от нее, Хейд становится совестно за каждую из них.

Она позволила себе допустить мысль о том, что Ренэйст захотела убить ее. Мать учит Хейд тому, что в мире этом никому нельзя доверять. Всегда нужно ожидать, что твоя жизнь может оказаться чьей-то добычей, так что еще могла она подумать, увидев, как Ренэйст прицеливается, казалось бы, без причины?

Двадцать стрел в ее колчане, и двадцать раз стреляет она, вновь и вновь пронзая снег. Нет ветра, чтобы увести их в сторону, не позволить достигнуть цели, и потому каждая, одна за другой, покидают они тугой колчан. Чтобы не тратить зря время, Ворона сразу начинает собирать раскинутые по снегу стрелы. Прижимая связку к груди обеими руками, наблюдает за тем, как другая воительница готовится к переправе.

Ренэйст перекидывает лук, и тетива теперь вжимается в спину. Кладет колчан на грудь, чтобы, когда окажется совсем низко над рекой, он не набрал ледяной воды. Медлить нельзя, потому, крепко ухватившись за веревку руками, она заставляет себя начать двигаться. Осторожно перебирая руками и ногами, продвигается Волчица вперед, глядя на Хейд, что ждет ее на том берегу.

Ласково шепчет ее имя горная река, и крепко жмурится скованная страхом лучница.

«Рена» – слышится в шуме потока.

«Рена» – слышится в грохоте льдин.

«Рена» – и сердце покрывается инеем страха;

Некого молить о защите. К кому бы ни были обращены ее молитвы, никто не услышит, и канут они в пустоту, что блуждает меж светом звезд.

Страхи покидают лишь тогда, когда оказывается она подле своей спутницы. Ворона вручает ей собранные стрелы и, терпеливо дождавшись, когда все они вернутся в колчан, продолжает путь. Ни слова не произносят воинственные девы, да и что здесь сказать? Переправа окончена, и теперь должны сосредоточиться они исключительно на охоте. Идти по взрыхленному шагами тролля снегу ничуть не легче, чем пробираться сквозь сугробы, и потому вскоре дыхание их вновь сбивается, мутными облачками поднимаясь к кронам деревьев, исчезая в их ледяных коронах.

Никого из иных охотников за все это время они не встречают, и мыслями Ренэйст невольно возвращается к Ове. Правильно ли она поступила, предпочтя Ворону своему побратиму? Много времени проводили они вместе на землях Исгердярла, будучи щенками, на мордах которых не обсохло материнское молоко, да только не может Рена сказать, что без страха доверит ей свою жизнь. Знает Белолунная, что и Хейд ей не доверяет, оттого и держит ладонь на рукояти меча, что покоится у нее на бедре, во время всего их пути.

Даже пройдя испытание, предписанное им предками, смогут ли назвать себя воинами? Без страха и сомнения доверит воин свою жизнь тому, с кем делит поле боя и драккар, они же ждут от другой лишь беды.

Но мрачные эти думы покидают ее, когда над умирающим лесом проносится громогласный рев; словно бы сам Тор промчался над их головами на своей колеснице. Невольно пригнувшись, Хейд оборачивается на лучницу и кивком головы указывает вперед, переходя на бег, насколько позволяет непокорный снег. Ренэйст спешит за ней, и при каждом шаге-прыжке тяжелый колчан бьет ее по спине. Упав животом в снег, конунгова дочь приподнимается на локтях, поверх сугроба смотря на небольшую поляну, что скрывается за стеной ледяных стволов.

– Борода Одина… – пораженно выдыхает она.

Тролль не выглядит огромным и не внушает страх. Макушкой он едва касается нижних веток сосен, что окружают их, а сам похож на поросший мхом камень. Существо с упоением впивается в исходящее паром брюхо молодого оленя, тушу которого держит в своих лапах, и снег под его ногами алеет от крови животного. Издавая отвратительные хрюкающие звуки, тролль поднимает голову и принюхивается, оглядываясь по сторонам. Медленно, чтобы не выдать себя, опускает Ренэйст голову, прижимаясь щекой к холодному снегу. Среди всей этой белизны ее даже троллю не увидеть, если не будет двигаться и шуметь, в то время как Хейд присыпает смоляную голову снегом.

– Это детеныш, – выдыхает Ворона, не сводя с тролля взгляд.

И без нее Белолунная понимает это, потому острые зубы стрел все еще скалятся, выглядывая из колчана. Помнят воительницы слова Хакона о том, какая судьба ждет отрока, посмевшего нарушить законы охоты, и потому ни одна не тянется к оружию. Понимают: где детеныш – там его мать, и предпочитают выждать, чтобы проследить и узнать, где находится троллье гнездо. Возле гнезда уж точно будет хоть один молодой самец, и останется лишь добыть зуб, сразив его владельца.

Талой водой ускользает от них возможность заполучить трофей, тролльей кровью хлынув на снег. Громкий, болезненный вопль пронзает тишину, детеныш мечется по поляне, обезумевший. Из шеи его сочится черная кровь, стекая по древку стрелы, пронзившей неокрепшую каменную броню. Хейд изрыгает проклятия и кидает гневный взгляд на лучницу, что находится подле нее, но лук Рены все так же у нее за спиной. Да и могла бы Ворона не увидеть, как готовится она к выстрелу, находясь на расстоянии одного локтя?

Пламенем свечи горит на белом снегу красное оперенье чужой стрелы.

Белая Волчица в ужасе наблюдает за тем, как ослабевшее чудовище падает на колени, протяжно завывая, и из глубины леса отвечает ему полный ярости зов. Рев звучит вдалеке, и у них есть время, чтобы сбежать с места преступления, которое они не совершали. Никому не удастся скрыть обман, старейшинам откроется правда при одном взгляде на трофей, который принесет нарушивший закон.

Хейд слегка дергает Рену за тонкую косичку; нужно уходить, сейчас же. Согнувшись, крадется усыпанная снегом Ворона в сторону лесной чащи и, прежде чем последовать за ней, кидает она взгляд на умирающее чудовище. Снег под телом тролля черен, и в мертвой тишине погруженного в вечный сон леса слышится сиплое дыхание, что срывается с каменных уст. Завороженная, смотрит Ренэйст, как облачками молочного тумана поднимаются к звездам последние его вдохи, и все ждет, когда отбудет он к праотцам. Говорят, тролли были порождениями йотунов, ужасных великанов, и великих богов. Есть ли в вышних мирах место, где блуждают в вечности души павших троллей?

Детеныш издает тихий, полный тоски звук, похожий на всхлип. Тело его содрогается, а после тролль замирает, устремив пустой взор в безразличную вышину. Ренэйст провожает взглядом последний его вдох, растворившийся в холодном воздухе, и не успевает она даже подумать о том, чтобы уйти, как внимание ее привлекает иное движение. Из леса выходит на поляну Фритхов, сын Халле, ярла Медвежьего Когтя. Из тула, что покоится у него на бедре, видны огни алых оперений. Весь вид его пышет триумфом, когда, подойдя к поверженному троллю, крепкой рукой вырывает он стрелу из плена черной плоти. Ярость вспыхивает в груди Белолунной, подобно пламени, и, цокнув языком, перепрыгивает она через поваленное дерево, за коим притаилась вместе с Хейд.

– Фритхов! – зовет она, крепко стиснув в руке свой лук. – Что, во имя Тора, ты творишь?!

Заслышав звонкий голос, Хейд оборачивается и сквозь зубы цедит проклятия. Не их это дело, пусть Халлесон сам отвечает за свои ошибки! Она уже хочет продолжить путь, позабыв о Ренэйст, но не может сделать и шага. Невольно думает островитянка о том, как прогневается мать, узнав, что дочь ее пренебрегла наследницей Чертога Зимы. Исгерд-ярл столь долго добивалась доверия со стороны Ганнара-конунга, что с легкостью обезглавит собственное дитя, если Хейд навредит установившейся связи.

Одно слово конунга – и им не удержать Три Сестры.

Запускает тонкие пальцы в черные свои волосы, слегка сжимая те у корней, и крепко жмурится, силясь смириться со своей беспомощностью. Никогда не вырваться ей из-под влияния матери, еще ребенком осознала это Хейд, да только все никак не поборет свое своеволие. Оглянувшись через плечо, воительница, скрипнув зубами, нехотя возвращается.

Завидев их, Фритхов хмурится – не желает он с кем-либо делиться своей добычей, – однако, обладающий добродушным нравом, сразу же расплывается в улыбке. Бьет себя кулаком по крепкой груди, приветствуя тем самым дочерей великих правителей, и произносит радостно:

– А что, глаза твои не видят, что творю я, Ренэйст, дочь Ганнара? Добываю себе славу и воинское имя, как завещали предки!

– Прежде чем говорить о моих глазах, распахни-ка шире собственные! – Разгневанная, она толкает отрока в плечи, да только тот все так же стоит, словно не почувствовав вовсе. – Какой славой ты себя наградишь, нарушая закон?

В изумлении распахивает он карие глаза, а после хмурится, да так, что взгляда за кустистыми бровями не видать. Заметив, как сжимает он крепкие свои кулаки, Ворона, стоящая в стороне, стискивает ладонью рукоять верного клинка, готовая вступиться за лучницу. Что ее тонкие стрелы против рук его, способных поднять молот кузнечный столь легко, словно тот – перышко? Да только не спешит Халлесон выступать против них.

– С какой стати нарушать мне закон? – спрашивает он, указывая на мертвого тролля дрожащей от гнева рукой. – Я одолел тролля, как и было велено! Разве нет?

– Одолел, – тихо звучит голос Хейд, и темные глаза Фритхова впиваются в спокойное лицо ее. – Да только детеныша пронзила твоя стрела. Нарушил ты закон, хоть и не ведал этого, Фритхов, сын Халле.

Белее снега становится его лицо. Кажется, словно бы ноги не смогут удержать своего владельца, так и бросят в снег. Смотрит Фритхов со страхом в темных глазах, и лишь поджимает Ренэйст бледные губы, посиневшие от холода. Сжимает он стрелу, что все так же держит в руке, и древко ломается напополам.

– Откуда я мог знать? – сипло бормочет юноша, переведя взгляд на тело поверженного им чудовища. – Подле Медвежьего Когтя нет троллей, а никто из старших воинов не объяснил, как отличить детеныша от тех, на коих мы и охотимся!

Имеет ли она право судить его? Знай Фритхов, что не та перед ним добыча, намеренно не выпустил бы стрелу в полет ради легкой наживы. Нет ему смысла лгать, да и какой отрок добровольно опозорит свой род? Однако закон есть закон – Халлесон ошибся, и, коль принесет зуб убитого им тролля, будет опозорен. Смотрит он с мольбой, и Ренэйст, и Хейд понимают, что хочет он от них получить.

Обещание, что девы-воительницы не расскажут иным воинам о его ошибке. В нерешительности замирает конунгова дочь; не пристало воину скрывать свои ошибки, отягощая душу ложью. Лишь трус утаивает правду, а трусам не место в рядах сынов Одина. Да ведь только Фритхов действительно не со зла совершил свой поступок, и, будучи единственным сыном Халле-ярла, лишится права наследовать ему. Ярл будет вынужден передать свои земли иному роду, а сам Фритхов, опозоренный, никогда более не возьмет в руки оружие.

Дети Луны чтят храбрость, честь и воинское мастерство. Коль не владеешь этим – нет тебе дороги в чертог Всеотца.

– Я прошу вас как сестер по оружию, – тихо говорит он, и сломанная стрела падает из рук его в снег. – Сохраните это в тайне, иначе род мой прервется.

Колеблется Ренэйст. Жаль ей Фритхова, только и им с Хейд несдобровать, если обман обнаружат. Переводит она взгляд на Ворону, но та, хмуря черные брови, мрачно молчит. Те же думы тревожат ее, и никак не может решить, что ответить. Тяжко брать ответственность за чужие проступки, и не обязана Хейд закрывать Фритхова своим плечом. Исгерддоттир кривит губы и качает головой, произнеся на выдохе:

– Не стану я вступаться за тебя, Фритхов, сын Халле. Твой долг – ответить за ошибку, которую совершил. Незнание не оправдывает тебя. Разве мешали задать вопрос тем, кто уже проходил испытание? Нам не запрещали спрашивать у старших воинов то, что нам неведомо. Лишь твой скудный ум виновен в том, что ты совершил.

Слова ее жестоки, но правдивы; никто из них не догадался просить совета, хотя бы узнать, как же отличить нужного тролля. То, что перед ними детеныш, им с Хейд стало известно потому, что с детства видят они троллей, но что делать тем, чьи земли не подходят для жизни этих гигантов? Истина горька, и, сколько бы лживого меда ни выпил ты, все равно будешь чувствовать этот вкус. Ренэйст переводит взгляд на Фритхова, что смотрит на нее с надеждой, и чувствует, как сердце поднимается к горлу; того и гляди, рухнет в снег, выскочив изо рта.

Она – дочь конунга, коей суждено занять место отца, когда Ганнар Покоритель отправится к праотцам. Суровой, но справедливой правительницей должна стать она, подобно великим предкам своим, и потому не видит Рена иного выхода. Расправляет плечи, глядит в темные очи юноши голубыми льдами своих глаз и говорит, не отводя взгляда:

– Возвращайся в Чертог Зимы, Фритхов, сын Халле. Поведай конунгу о том, что сотворил, и понеси наказание. Таков закон.

Стискивает юноша зубы, да так, что скулы белеют, но ничего не говорит. Не желает он чернить имя свое, умоляя о пощаде – недостойно это сына Луны. Низко противиться воле Судьбы, и коль ошибся он, то должен принять наказание как истинный воин. Прижимает Фритхов кулак к крепкой груди, да не успевает и слова сказать, как слышат они гулкий шум, что звучит все ближе и ближе. Повторяется громогласный рев, слышимый ими ранее, и осыпается снег с вершин окружающих поляну сосен. Фритхов и Хейд выхватывают из ножен мечи, готовясь к сражению, а Ренэйст берет из колчана стрелу, жалея, что не стала брать с собой свой меч.

Что сделают ее стрелы против взрослого тролля?

Грохот и рев приближаются, земля дрожит под ногами, а сердца замирают, словно бы каждый удар накликает на них беду. Лучница облизывает пересохшие от волнения губы, отточенным движением накладывая стрелу на тетиву, и оглядывается по сторонам, стараясь понять, откуда ждать врага. Умелыми воинами мыслят они себя, но игры заканчиваются, стоит увидеть щенкам того, кому суждено стать их первым настоящим врагом.

Настало время встретить свою Судьбу.

Глава 6. Тролль

Тролль столь огромен, что мерзкий лик его издалека виден средь верхушек деревьев. Бежать нет смысла, и, глядя на ужасного противника, Ренэйст понимает, насколько бесполезны ее стрелы. Дрожащими от волнения руками держит она натянутую тетиву, чувствуя, как сводит пальцы, и молит Одина, чтобы хватило сил. Для этого шагнула конунгова дочь под своды древнего леса: сразить могучее чудовище и доказать, что не напрасно Ганнар-конунг признал ее своим наследником. Ренэйст Белолунная из рода Волка добудет проклятый троллий зуб даже ценой своей жизни.

Ступив на поляну, втягивает тролль воздух огромным носом, и нет сомнения, что пред ними стоит молодой самец. Голова у него всего одна, тело напоминает камень, а крепкая шкура едва покрыта полученными в сражениях с другими троллями шрамами. Фритхов не успевает порадоваться их удаче, как взгляд чудовища цепляется за тело убитого им детеныша. Берегут чудовища свое потомство, и не важно, самка или самец, за безопасность ребенка будут биться до конца. Сколь же яростной окажется месть за убитое дитя? Тролль ревет, запрокинув голову назад, после чего мчится в их сторону, замахиваясь похожими на две скалы кулаками. Хейд налетает на Волчицу, опрокидывая наземь, и вместе они катятся по снегу, уклоняясь от атаки. Халлесону удается увернуться, он полон энтузиазма и надежды на то, что, сразив взрослого тролля, сможет искупить свою вину. Удобнее перехватывает он свой меч, и, издав воинственный клич, бросается в атаку.

– Остановись! – кричит ему Ворона. – Тебе не одолеть его одному, пустоголовый!

Но Фритхов не слушает, и Рена ловит себя на мысли, что, окажись здесь Ньял, он бы тоже не послушал. Мужчины полны дикого огня и вовсе не умеют ценить жизнь, данную им матерями и богами. Без страха растрачивают они ценный этот дар, полные желания попасть в великие палаты Всеотца, где ждет их вечный пир.

Никто из них не желает помнить, что уже многие века ни единый воин не прошел сквозь закрытые врата Вальхаллы.

Слышит Ренэйст, как проклинает всех известных ей богов Хейд, что все еще вжимает лучницу телом своим в снег. Рывком сбрасывает она с себя Ворону и тут же приподнимается, стараясь взглядом найти свой лук, который выпустила из рук. Почти все стрелы раскиданы по снегу, но зато до лука дотянуться легко. Поддавшись вперед, хватает Белая Волчица изогнутое свое оружие и едва встает на одно колено, как рука островитянки крепко сжимает ее плечо.

– Мы должны найти остальных, – произносит Хейд, не сводя взгляда с Фритхова, что кружит подле ног разъяренного чудовища, нанося удары мечом по каменистой плоти. – Даже втроем нам не убить его, но если бы…

Не успевает договорить дочь островов. Слова ее тонут в собственном испуганном вскрике, и вторит ей голос Ренэйст. С диким ревом взмахивает тролль огромным кулаком, откидывая Фритхова в сторону, и тело юноши с болезненным хрустом врезается в ствол заледеневшего дерева. Падает он в снег, выронив меч, и не видят они, чтобы он шевелился. Ужас застывает в их сердцах, и глазами, полными льда и беды, смотрят луннорожденные на мертвого своего друга.

Для Фритхова испытание подошло к концу.

Одним ударом переломил обитатель северных лесов хребет несчастному юноше. Ему бы множество зим держать над головой свет Вечной Луны, ступить бы на покатый бок драккара да узреть горячий свет Южной Луны, только вместо отцовского титула получил наследник Медвежьего Когтя погибель. Быть ему отныне несчастным, вечность свою провести подле запертых изнутри врат Вальхаллы, видеть воинов прошлых зим и смотреть пустыми глазами вслед погибшим богам.

И разделить им его участь, если сейчас же не поспешат прочь.

Ренэйст хватает Хейд за мех полушубка, рывком ставит на ноги и толкает в сторону леса. Придется бежать, иначе следом за беднягой Фритховом лишиться им жизней. Какая низость для воина – бегство, но она не готова погибать. С самого начала, едва поведал им конунг, кто станет им врагом, должны были глупые щенки понять, что лишь вместе смогут одолеть могущественного противника, и, с трудом пробираясь сквозь снег, с ужасом думает Рена о том, что же станет с Ове, если вдруг в одиночку встретит он тролля.

Не следовало им разделяться. Как же теперь найти Ньяла и прочих юношей в мрачном лесу преследуемым разъяренным монстром? Дышать становится тяжело, каждый морозный вдох обжигает горло раскаленным металлом, но Ренэйст все бежит, слыша за собой тяжелое дыхание испуганной Хейд. Троллю гораздо легче ступать по глубокому снегу, только крепкие деревья, покрытые льдом, замедляют его, что дает им шанс на спасение. Из-за бега в колчане Ренэйст совсем не остается стрел, она безоружна, и лишь меч и щит Вороны могут их защитить, да только смогут ли?

Тролль практически догоняет их. Волчица словно бы чувствует смрадное его дыхание на шее, когда откуда-то сбоку доносится болезненно-знакомый голос:

– Прыгайте!

Лишь после этого приказа замечает Рена выкрашенную в белый цвет веревку, что натянута меж стволами двух крепких сосен, и с трудом успевает перепрыгнуть через нее. Хейд замечает ловушку позднее и, прыгнув, падает на колени. Тело ее дрожит от усталости, она вся взмокла – нет у нее больше сил, чтоб бежать, но только крепкая рука рывком ставит ее на ноги.

Пред глазами мелькает тонкая косичка, украшенная бусиной из бирюзы, и у Хейд неприятно колет в груди. Если и желала она помощи, да только не от него.

Тролль же, преследуя их, не может различить веревку и, споткнувшись об нее, грузно падает в снег, повалив за собой деревья, к которым та была привязана. Это дает им время, но вряд ли его хватит надолго.

Ове хватает их за вороты, тянет за собой, как двух собак, уводя в сторону крутого склона. Белые плащ и волосы его сливаются со снегом не хуже белоснежных кос Ренэйст, и оттого тролль на время теряет их из виду, когда прикрывает Ове Хейд своим телом. Ворона прижимается спиной к стволу дерева, одними губами моля Ньерда, повелителя морей и ветра, пролить на нее свою благосклонность.

Не позволив им даже дыхание перевести, грубым движением отнимает наследник Ока Одина щит, выкрашенный в цвета Трех Сестер, и кидает его на снег лицевой стороной вниз, поставив ногу сверху, чуть протолкнув свой сапог под бронзовую рукоять.

– Садитесь, – мрачно велит он, переводя взгляд серых глаз с одной девы на другую.

Сразу понимают, что ждет их спуск по крутому склону, да только Ове совсем выжил из ума, если считает, что идея эта хороша. Да, круглый щит Хейд весьма прочен, да только как уместиться на нем втроем? Мудрейшим юношей своего поколения прослыл Ове из рода Змея, но сейчас Ворона сомневается в правильности подобных суждений.

– У нас нет иного выбора, – заметив их нерешительность, тихо, но твердо говорит он, кинув быстрый взгляд в сторону гневно ревущего тролля, поднявшегося тем временем на ноги и ищущего свою добычу среди снегов. – Нужно немедленно найти остальных, иначе мы погибнем.

– А так, по-твоему, мы не погибнем? – разъяренно шипит на него Ворона. – Как втроем мы уместимся на одном щите?

Но тролль не оставляет им более времени на размышления; заметив их, чудовище вновь кидается в атаку. Ренэйст первая садится на щит, согнув колени и поджав их к груди, перекрутив одинокий свой лук, лишенный стрел, тетивой назад. Позади нее садится Хейд, тесно прижимаясь грудью к ее спине, утыкаясь носом в белоснежные косы, пахнущие морозом и смертью. За плечи островитянки хватается Ове, ступивший на щит одной ногой, второй с силой отталкиваясь от промерзшего, непослушного снега.

Над их головами щелкает челюстью тролль, но не удается ему настигнуть свою добычу – пронзительно крича, дети Луны срываются в вечную тьму.

Снег попадает в глаза множеством крошечных стрел, забивает нос и рот, и Рене все кажется, что вот-вот влетят они в дерево. Шеей чувствует она пламенное дыхание Хейд, в испуге кричавшей молитвы Ньерду, вжимающейся телом в ее спину, и от ощущения чужой жизни становится ей еще страшнее. Разве могут они погибнуть? Могут перестать говорить, чувствовать, дышать? Может ли исчезнуть эта Вечная Ночь, лютый холод и огонь, что горит в их сердцах?

Они – дети богов. Смертные их воплощения. Не пристало им столь глупо погибать.

Спуск кажется вечным, но прекращается в одно мгновение. Щит переворачивается, и Ренэйст падает лицом в сугроб, чувствуя, как рот ее наполняется снегом, режущим щеки и язык, и кровью. Не успевает Волчица вдохнуть, как хватают ее, заставляя вскочить на ноги, сразу же сорваться на бег, не видя ничего из-за снега, слипшегося на ресницах. Трет глаза рукавом, слышит позади рев отставшего тролля, из добычи сделавшегося охотником, и не ведает, куда ведет за собой Ове.

Когда зрение возвращается к ней, может Ренэйст желать лишь того, чтобы вновь лишиться его.

Там, впереди, меж крон деревьев блестит в лунном свете гладкое Зеркало Вар.

– Ове! – кричит она, скованная ужасом.

Но он не слышит, или же попросту не желает слышать. Ведет Ове ее, упирающуюся и испуганную, за собой к берегу озера, крепко стиснув пальцами девичье запястье. Хейд следует за ними, на ходу стирая кровь с лица – во время падения одна из низких заледеневших веток хлестнула дочь островов по щеке. Оглядывается она, видя, что следует за ними разъяренное чудовище, и, пересиливая усталость, ускоряет шаг.

Корнями своими страх уходит в самое ее детство, но более всякой воды боится Ренэйст во́ды Зеркала Вар, поглотившие ее брата двенадцать зим назад. Все так же покоится Хэльвард на дне озера, и порою, опуская ладони свои в холодную воду, прогоняя сон, слышит она тихий голос мертвого, несчастного своего брата. Теперь же сама Хель ведет ее в ледяную ловушку под обликом дикого тролля, и нет у нее иного выбора.

Окружила их Смерть. От нее не сбежать.

Шаги звучат громогласно, ломая лес, и тварь все ближе, неся на своих плечах их погибель. Времени нет, в чаще больше не скрыться, и единственный способ выжить – пересечь озеро. Стоя на берегу, не слыша рева охотящегося на них тролля, Ренэйст сипло глотает густой мороз, погружающий нутро ее в ужас. Свежо в памяти, как покрывался трещинами этот лед, как рваными ранами рушились льдины, и меж ними кровью чернела холодная вода.

Все рухнет, едва она ступит на лед.

– Рена, – голос Ове доносится до нее словно бы сквозь толщу воды, и с трудом удается ухватиться за него. Глаза юноши такие же серо-мутные, как и лед. – Иначе нам не спастись.

Внутри нее все холодеет, словно бы залито студеной водой.

Ове хочет, чтобы она сделала это.

Белолунная качает головой, стараясь вывернуть запястье из хватки побратима, но он непреклонен и волен сломить ее страхи. Холодные руки обхватывают лицо испуганной воительницы, и, глядя ей, дрожащей от ужаса, в глаза, он шепчет пылко и торопливо, словно бы сам боится усомниться в своих словах:

– Я клянусь, что проведу тебя через лед, и призываю богиню в свидетели моего обета. Держи мою руку и не отпускай.

С губ Белой Волчицы срывается полный муки стон, и она всхлипывает, схватившись пальцами за запястье побратима. Коль не сдержит он клятву, Вар потребует плату за обман, и Ренэйст погубит его, если не ступит на хрупкую паутину озерного льда.

Точно так же, как в ту ночь она сгубила Витарра.

Хейд кричит, едва тролль, пробившись сквозь деревья, стремится к берегу озера, и первая ступает на зеркальную гладь, оглянувшись на замерших у самой кромки воды луннорожденных. Рена жмурится, тихо молится богам о защите и, сильнее стиснув пальцами ладонь Ове, с замиранием сердца следует за ним.

Под светом далекой Луны бегут крошечные ее дети от смерти, и Зеркало Вар трещит и ахает под их ногами, грозя в любое мгновение бросить в темную пучину.

Ей едва хватает сил на то, чтобы дышать. Ренэйст боится открыть глаза и посмотреть вниз, страшится увидеть вместо своего отражения лицо улыбающегося Хэльварда, что будет смотреть на нее с обратной стороны льда. Слышится вместо рева застывшего на берегу тролля ей тихий мальчишеский голос, который манит из застывшего мрака холодной воды.

«Посмотри, сестра, посмотри…»

Качает она головой, и горькие слезы застилают глаза, пока поднимает Рена взгляд свой к звездам, ногтями впиваясь в белую кожу влекущего ее за собой Ове. Хейд что-то кричит, указывает на противоположный берег дрожащей от усталости рукой, и кровь ее капает с лица на лед, впитывается в подошву их сапог. На щеке ее точно останется шрам.

«Приходи, сестра, приходи…»

Ренэйст кажется, словно бы нынче Луна бела как никогда. Этот свет бьет по глазам, отражается в ее волосах, подобным лунным нитям, а сердце волнами Недремлющего Моря налетает на скалы ее покрытых мхом ребер. Голосом тысячи погибших столетия назад чаек кричит в ее голове отчаяние, и ах как хочется лечь грудью на тонкий этот лед.

Остановится – увидит ясные очи возлюбленного своего брата.

– Это Ньял! Хвала Одину, это Ньял!

Из плена страха возвращает ее голос Вороны, и, подчиняясь ему, поворачивает Ренэйст голову. Видит она рыжие волосы побратима, что огнем горят на белоснежном снегу, а за ним – тринадцать юношей, будущих воинов Одина. Ове хмур и бел; хоть и сам сказал, что одолеть им тролля лишь вместе, не радует его то, что не справиться ему без выскочки-Ньяла.

– БЫСТРЕЕ! – доносится до них его голос. – УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ СО ЛЬДА!

Чуть дальше середины Зеркала Вар успели пробежать они, прежде чем тролль, метавшийся по берегу озера в бессильной ярости, решает продолжить свою охоту. Чудовище ревет, запрокинув голову, и, отступив, неожиданно для беглецов прыгает. Не выдерживает лед тяжести монстра, поглощает свою добычу, распахнув темную пасть, и ужасной паутиной расходятся от возникшей дыры трещины по гладкой поверхности. Видит Ренэйст, как шустрая ниточка проносится мимо ног ее, неся за собой смерть, и Ове ускоряет шаг, стремясь покинуть опасный лед.

«Беги, сестра, тесна для двоих моя колыбель…»

Льдины проваливаются под сапогами, едва они успевают сделать шаг вперед. Хейд уже почти на противоположном берегу, двое юношей стоят у самой кромки воды, протягивая руки, готовясь поймать, если потребуется. Островитянка прыгает, оттолкнувшись ногой от вздувшейся под ее ногами льдины, и они хватают ее за запястья, затаскивая на берег. Исгерддотир отскакивает в сторону, чтобы не мешать, и, оглянувшись, сквозь упавшие на глаза волосы смотрит дико на тех, кто еще не покинул ужасную пропасть.

Будь с ними боги, Ньерд уберег бы их.

Единое зеркало раскалывается под ногами на тысячи осколков, суля луннорожденным несчастье. Приходится Ове и Ренэйст перепрыгивать с куска на кусок, крепко держась за руки. Подобно драккарам, кренятся льдины под их ногами, грозя опрокинуть за борт, один неверный шаг – и окажутся в объятиях лунного света и холодных вод. Неожиданно Ове оступается, левая нога его по щиколотку уходит в воду, и, вскрикнув, тянет Рена его на себя, не позволяя уйти под воду. Юноша наваливается на нее всем своим телом, льдина подскакивает на взволнованном озере, и они падают, не сумев устоять. Она бьется спиной о лед, удар выбивает дух из ее груди, а перед глазами темнеет. Ей приходится крепче стиснуть в ладони лук, иначе и вовсе потеряет его в этих водах. Чувствует тяжесть Ове и то, как качает их из стороны в сторону, словно в колыбели, как в далеком детстве. Хочется вскочить на ноги, ступить на твердую землю, но Ове давит узкой ладонью на ее лоб, не позволяя поднять голову, и из его разбитого носа на лицо Волчицы капает алая кровь.

Бурлят воды Зеркала Вар, и из самой глубины озера пробивается на поверхность ревущий тролль, грудью растолкав в стороны белобокие корабли. Смотрит Ренэйст в небо широко распахнутыми глазами, чувствует спиной взволнованные вздохи потревоженного озера, и словно бы и нет испытания. Ове прижимается лбом к ее лбу, закрывая глаза, и ресницы у него белы, как крошечные иголочки, покрытые снегом. Выдохнув в его окровавленное лицо, закрывает она голубые глаза, мягко положив ладонь на спину побратима.

Пронзает небо десяток стрел, и лишь половина пробивает каменную плоть чудовища. Силы его забирает себе холодная вода, жадная богиня Вар требует платы за нарушенный свой покой. Как бы ни билось омерзительное создание, нет более в нем огня, чтобы продолжить бороться за слабые крохи своей жизни. Тролль хрипит, наполняя глотку водой, тело его тяжелеет и грозит пойти ко дну, оставив отроков без трофеев, что дались им так нелегко. Пылкий и прыткий Ньял выхватывает из рук одного из товарищей копье, скидывает в снег меч и щит. Раздобыв из походного мешка веревку, ступает он на шаткие льдины. Перепрыгивая с одной на другую, стремится Ньял к умирающему троллю, на бегу привязывая один конец веревки к древку копья, под самым его наконечником.

Уж он-то не упустит свою добычу, не будь он Ньял из рода Лося!

С воинственным ревом метает он копье, и серебряный наконечник пронзает крепкую броню поверженного чудовища. Тролль настолько ослаблен, что ни звука не издает, охваченный болью. Вода пенится возле его рта, из которого вырываются последние вдохи каменного исполина, и на белом льду видна черная кровь. Тяжело дыша, Ньял хохочет, сжимая в руках второй конец веревки, и, рыча, тянет его на себя. Лицо его покрывается потом, тяжелую тушу тролля нестерпимо тянет на самое дно, и одному его не удержать. В приступе яростного отчаяния выкрикивает он проклятия, чувствуя, как скользят ноги по льду, грозя увлечь его следом за добычей, но тянуть веревку неожиданно становится легче.

Ове фырчит за его спиной, шмыгает окровавленным носом, и вот по льдинам к ним спешат еще пятеро юношей. Коротко оглянувшись через плечо, видит Олафсон, что посестра его уже на берегу, подле растрепанной Вороны, и, сильнее натянув веревку, швыряет длинный ее конец назад, крикнув:

– Тяните!

Отроки, оставшиеся на берегу, кутают воительниц в теплый мех, вручают флягу с янтарным элем и подбегают к кромке воды, выкрикивая подбадривания. Хейд устало садится на снег подле нее, принимает флягу из дрожащих рук Ренэйст и, сделав глоток, сипло произносит:

– Уж не поверю, что под светом Солнца есть хоть что-то ужаснее, чем события этой ночи…

«Каждая ночь ужасна, ибо она – вечна», – горестно думает Ренэйст.

Смакуя на языке терпкий эль, поднимает она взгляд к небесному светилу.

Проходит много времени, прежде чем удается им вытянуть тело тролля на берег. Взбудораженные юнцы кричат и хлопают Ньяла по лопаткам, и сам он, одурманенный победой, хохочет, вскидывая вверх кулак. Оборачивается и видит позади себя Ове, что стирает тканью белого плаща кровь из-под носа. Не глядит он на радующихся отроков, опустив взгляд на бусинку из бирюзы, которая, расколотая, лежит у него на ладони. Поручив остальным разделать троллью тушу, направляется Олафсон к наследнику Ока Одина и кладет ладонь на плечо его, заставляя вздрогнуть.

– Опасную игру ты затеял, Ове, сын Тове, – Ньял усмехается в рыжую бороду, сощурив лукавые зеленые глаза. – Понравилось быть приманкой для тролля?

Льдисто-серые глаза юнца, младшего среди них, смотрят на него безразлично, как вдруг тонкие губы изгибаются в усмешке. Ове бросает осколки бирюзы в потревоженное озеро и кладет ладонь свою на плечо Ньяла, что выше него на целую голову.

– Сделал я то, что до́лжно, – отвечает он. – Да если будет у меня выбор, никогда больше не повторю подобного, убереги меня Скади.

Иные воины уже успели разжечь костер. Ове присаживается по правую руку от Ренэйст и вытягивает промокшие ноги к огню. Воительница сразу же кладет голову на его плечо, прикрыв глаза. Колчан ее пуст, а пальцы нежно скользят по узорам, что вырезаны на драгоценном луке. Вздыхает Товесон, прижимается щекой к белоснежной макушке и, наблюдая за дележкой тролльих зубов, говорит:

– Не так представлял я себе, как справлюсь с испытанием. Вряд ли понравится отцу мой рассказ о том, как на щите я съезжал по снежному склону, спасаясь от преследовавшего меня тролля.

Заслышав его слова, Хейд, что сидит по другую сторону от Рены, тихо фырчит:

– Отцов и матерей наших вряд ли заботит то, как именно выполним мы задание. Сидят они в Великом Чертоге да молят богов, чтобы принесли их наследники треклятые зубы. Уж как трофей добыт – то уже не их забота.

Ренэйст усмехается, не открывая глаз. Ганнар-конунг уж точно не станет спрашивать дочь о том, какую роль сыграла она в битве. Примет он трофей из рук ее и объявит, что недаром боги послали ему в наследники дочь взамен погибшего сына. Интересно, а как прошел испытание Витарр? Всегда носит брат при себе меч, но не помнит Ренэйст, чтобы был он среди тех, кто проходил испытание в его зиму. Отец не позволил, сказал, что нечего братоубийце делать среди воинов Одина. Но ведь кто-то обучил его воинскому ремеслу?

Из плена туманных дум вырывает ее голос побратима.

– Держи, – Ньял становится перед ней на колено, протягивая на ладони зуб, похожий на костяной наконечник стрелы. – Твой трофей.

Хлопает Волчица белыми ресницами, разглядывая заботливо очищенный от черной крови зуб, и проводит большим пальцем по шершавой поверхности. На ощупь похож он на камень, отломанный от скалы, и девушка криво улыбается.

Ньял не дожидается ее благодарности.

– Давайте отогреемся, – говорит Ньял, выпрямляясь. – И вернемся в Чертог Зимы. С победой!

Отроки вторят ему криками, полными триумфа. Олафсон оглядывает тех, кто собрался у огня, и внезапно хмурит рыжие брови. В лес вошло восемнадцать отроков, однако сейчас, подле костра, их всего семнадцать. Взгляд наследника Звездного Холма скользит по каждому лицу, и тогда он задает один-единственный вопрос:

– Где Фритхов, сын Халле?

Рена отводит взгляд, сжимая в руке свой трофей. Ньял выжидающе смотрит на них, и, глубоко вдохнув, смотрит она на побратима, в звенящей тишине проговорив:

– Фритхов погиб.

Ньял вскидывает брови, а после хмурится, поджав губы. Он поднимает взгляд к небу, сжимая и разжимая кулаки, и тихо произносит:

– Мы не можем оставить его тело здесь. Поступим так – Рена покажет место, где погиб Фритхов. Ове пойдет с нами. Остальные возвращаются в Чертог Зимы.

Медленно, один за другим, поднимаются они на ноги, храня молчание. Близким другом некоторым из них был Фритхов, наследник Медвежьего Когтя, и потеря эта болезненна. Сверившись с неподвижными звездами, четырнадцать будущих воинов отправляются назад, к Чертогу Зимы, и прежде, чем уйти, Хейд и Ренэйст обмениваются крепким рукопожатием.

– Скажи им правду, – говорит Ворона. – Поступи верно.

Сказать правду – обречь род Халле-ярла на несмываемый позор. Кровь его потомков будет запятнана, а земли, принадлежавшие роду, будут поделены между ближайшими к ним ярлами. Дочь конунга, его наследница, та, кто займет место Ганнара Покорителя, должна уважать законы своих предков. Проявит мягкосердечность – и вновь взбунтуют ярлы решению Ганнара признать наследницей дочь. «Не пристало женщине править над мужами», – скажут они, и вновь пошатнут ее уверенность.

Шагает Ренэйст подле угрюмого Ньяла, накинув на голову капюшон плаща, и смотрит под ноги. Кусает губы, сжимает кулаки и уверяет себя, что поступит правильно. Выходят они на поляну, на которой все и произошло, и Рена ведет побратимов к тому месту, где покоится тело Фритхова, словно бы укрытое упавшим с дерева снегом.

– Как это произошло? – спрашивает Олафсон, снимая с плеча своего плащ.

– Тролль напал на нас после того… – Она замолкает, чувствуя, как ком встает в горле, но заставляет себя сказать: – После того, как Фритхов убил его детеныша. Он кинулся в атаку и попал под удар.

Олафсон сжимает челюсти. Ладонью стряхивает снег с черных волос погибшего товарища и кивает Ове. Они не произносят ни слова, перекладывая тело Фритхова на плащ Ньяла, и поднимают его, держа за концы с обеих сторон. Лишь Ове мрачно думает, что Ньялу нужно было взять с собой кого-то покрепче; тяжело ему нести такую ношу.

Вглядываясь в белое лицо несчастного юноши, Ренэйст снимает плащ и накрывает им Фритхова, скрывая за белым саваном. Кладет меч поверх тела его владельца и идет перед своими побратимами, неся в руках щит Фритхова, подобно знамени его рода.

Луна смотрит на них со своего пьедестала, светом прокладывая волчатам путь, и остается безучастной.

Глава 7. Ритуал

Возле закрытых ворот Чертога Зимы ждут их те, кто ушел вперед. Хейд выходит вперед, бьет себя кулаком по груди и, едва они подходят ближе, говорит:

– Вместе ушли – вместе вернемся.

Ренэйст кивает головой в знак благодарности и устремляет взгляд вперед. Один из отроков, что стоит ближе всех к тяжелым воротам, несколько раз бьет по крепкому дереву кулаком. Удары отдаются в груди ее тяжестью, и она закрывает глаза, крепче сжимая бронзовую рукоять щита в своих руках.

По ту сторону – суматоха, и в спешке ворота распахивают перед ними. Юноши расступаются, пропуская, и на дрожащих ногах Рена делает шаг вперед, ступая на земли своих предков. Единым строем идут они в сторону Великого Чертога, а женщины и дети выходят на пороги своих домов, чтобы увидеть будущих воинов. Завидев укутанное в саван тело, с тревогой вглядываются они в лица юных волчат. Печальная весть переходит от дома к дому и достигает собравшихся в Чертоге воинов раньше, чем дети их ступают на его порог.

Жгучее пламя бушует в груди. Не она должна нести этот щит, не эти вести должны узнать сыны Одина, едва они возвратились назад. Фритхов должен идти подле них, а вместо этого лежит под белым плащом, и на грудь ему давит собственный меч.

Подняв взгляд, видит Ренэйст, как распахиваются двери Великого Чертога и яркий свет льется алой рекой на каменные ступени. Видит она жен ярлов, которые не смогли ждать в Великом Чертоге с мужьями. Стоят они по обе стороны ступеней, взволнованные, кутаются в меха и меняются в лицах, завидев, с чьим гербом несет в руках щит дочь конунга. Теперь Рена знает, каково это – быть вестницей смерти.

Белее снега делается супруга Халле-ярла, черноволосая Алва, завидев знамя их рода в чужих руках. Губы женщины дрожат, медленно оседает она на колени, протягивая руки к телу, скрытому от взглядов плотной тканью. Слезы катятся по лицу ее, постаревшему в одно мгновение, и зовет она надломленным голосом умирающей птицы:

– Сынок!..

Что ей титулы да земли, если больше не бьется сердце единственного ее сына? Убейте – и охваченная горем женщина того не заметит. Склоняется над безутешной Сванна, мягко сжимающая узкими своими ладонями сотрясающиеся в рыданиях плечи. Ове смотрит на свою стройную, как побег омелы, вечно мерзнущую мать, чье чрево смогло выносить и породить лишь единожды. Сванна ловит взгляд сына и вглядывается в его лицо, задержавшись глазами на тонкой косичке подле виска, что больше не украшена бирюзовой бусиной. Потерял он оберег, подаренный матерью, но, быть может, раскололась бусина, да уберегла от беды?

Будет у них время поговорить об этом позднее. Сванна продолжает утешать рыдающую Алву, в то время как вносят тело погибшего ее сына под своды Великого Чертога.

Ньял мечтал, что, едва он войдет в великую залу, стены сотрясутся от громогласного крика воинов, встречающих своих меньших братьев. Но Великий Чертог встречает их траурной тишиной, и, пока они с Ове укладывают тело юноши на один из столов, вперед выходит Халле-ярл. Поверх головы Белолунной смотрит он на укутанного в саван сына, и лишь когда воительница зовет его по имени, переводит взгляд на нее.

– Халле-ярл, – осипшим от волнения голосом произносит она, протягивая ему щит. – Твой сын погиб. Мы принесли его тело, меч и щит.

Тянет он руки, забирает щит, и знает Рена, что если не он, то ее собственный отец потребует объяснений. Встает Ганнар-конунг со своего трона, не сводя с дочери взгляда, и приближается к ним. В дальней части зала замечает она неясное, смутное движение, и в свете факелов видится ей сокрытая в тени мужская фигура. Слегка откинув полу плаща, поднимает он вверх левую руку, являя сестре ладонь, лишенную двух пальцев.

Присутствие брата на мгновение заставляет ее позабыть обо всем, и лишь когда тень отца закрывает от нее свет, вспоминает, где находится. Вскинув голову, ловит она взгляд Покорителя, расправляет плечи и ждет, что велит ей конунг.

– Поведай нам, Ренэйст, дочь Ганнара, как погиб Фритхов, сын Халле, – говорит он.

Скажет правду – обречет род его. Солжет – будет опозорена пред теми, кому известна истина. Не пойдут они за вождем с мягким хребтом, не способным следовать законам чести. Видится ей белое лицо безутешной матери, рыдающей на пороге Великого Чертога, зовущей погибшего сына по имени, и тяжко сделать правильный выбор. Да и как понять, какой выбор верен?

Позади конунга замечает она Хакона. Мужчина мягко кивает, глядя в ее глаза, и становится спокойнее. Сжимает и разжимает она дрожащие от волнения пальцы, вдыхает нагретый пламенем факелов воздух и говорит, зная, что дороги назад больше нет:

– Фритхов, сын Халле, нарушил закон охоты. Он убил детеныша, не ведая, что выбрал не того противника. Взрослый тролль, разъяренный убийством… переломил ему хребет.

Великий Чертог полнится гомоном взволнованных, разъяренных мужчин, а Ренэйст, обернувшись, не сводит взгляда с Халле-ярла, что стоит за ее спиной, глядя на щит, который держит в руках. Все, что творится вокруг, словно бы не беспокоит его. Внутри нее ворочается печаль, и не чувствует она, что поступает верно.

Ганнар-конунг поднимает вверх руку, сжатую в кулак, и гомон постепенно прекращается. Поворачивается он к Халле-ярлу, проводит рукой по волосам, тронутым сединой, и хмурится. В наступившей тишине, которую нарушает лишь треск огня, звучит конунг сурово и непоколебимо:

– Каждому из вас известны наши законы. Не станем мы сходить с этого пути, все будет сделано так, как до́лжно, но не сейчас. Восемнадцать щенков отправили мы в лес, а вернулось к нам семнадцать воинов. Так примем же их в ряды сынов Одина так, как полагается, дабы смогли они проститься с товарищем. Приготовьте костер для юного Фритхова. Проводим его к праотцам.

Конунг кивает, и двое воинов подходят к телу Фритхова и выносит его из Великого Чертога. Халле-ярл следует за ними, дабы собственными руками собрать погребальный костер для единственного сына, и спина его неестественно пряма. За грехи сына теперь отвечать отцу, но не кажется Ренэйст, что вина юноши так велика. Да, он совершил ошибку, но неужели того, что он поплатился за нее своей жизнью, недостаточно?

Отец и слушать ее не станет, если она будет просить его проявить милосердие. Ярлы же примут это за слабину, и потому Рена решает, что ни за что не останется в Великом Чертоге, когда придет время суда.

Вздрагивает, когда отец сжимает ладонью ее плечо, и оглядывается назад, смотря на тех, кто прошел испытание вместе с ней. Выглядят они сконфуженными, но нетерпение перед собственной судьбой уводит их прочь от сожалений о погибшем друге. Когда в следующий раз помыслят они о Фритхове, то будут уже не неразумными щенками, а могучими волками, гордостью своего рода. Разве виновны они в том, что произошло с ним? Должны ли они из-за этого отказываться от почестей, им обещанных?

Нет.

Двери Великого Чертога открываются вновь, впуская вместе с зимним холодом тонкую, едва ли не прозрачную старуху. Опирается она на дубовую ветвь, украшенную веревками, каменьями и оберегами. Вся она, облаченная в тряпье, с волосами, не знавшими гребня, увешана жемчужными и деревянными бусами. Руки ее покрыты незаживающими ранами, алым цветом видневшимися на бледной сморщенной коже. Ярлы кланяются вельве, прячут глаза от мутного взгляда ее, расступаясь пред слепой старухой. Останавливается она лишь перед конунгом, дочь которого поспешно отходит назад, встав подле своих побратимов. Вельва манит конунга пальцем, что-то шепчет на ухо, когда он наклоняется к ней, и, кивнув, поворачивается к ним, впиваясь в лицо каждого бельмовым взглядом.

– В полукруг, – шелестит ее голос.

Они подчиняются, и в суматохе этой Ньял мимолетно сжимает ладонь напряженной своей посестры, призывая ее к спокойствию. Приблизившись к ним, снимает вельва с пояса своего небольшой холщовый мешочек, ослабляет узел и протягивает вперед.

– Зубы.

Луннорожденные отдают ей свои трофеи. Едва последний троллий зуб падает на дно, изогнутые пальцы старухи стискивают мешочек с такой силой, словно бы кто-то желает вырвать его из ее рук. Наблюдая за тем, как вельва, запустив вторую руку внутрь, ощупывает каждый зуб, Ренэйст облизывает губы, потрескавшиеся на морозе до кровавых ранок. Вельва шепчет что-то себе под нос на языке, им незнакомом, и юные волчата переглядываются, нервничая.

Но старуха, жуя губы, задумчиво кивает седой головой. Убрав мешочек обратно, забрав зубы, она покрепче сжимает кривыми пальцами шершавое дерево своего посоха и благосклонно кивает. Подойдя к столу, женщина ставит на него глубокую ступку, которую извлекает из мешочка, что оттягивает ее пояс. Не глядя на них, кидает она в ступку куски угля, которые толчет в порошок, шепча древние заговоры. Окунув в толченый уголь скрюченные пальцы, вельва подходит к ним, нанося на лица каждого древние знаки. Руны расцветают на полотнах их ликов, и Рен вздрагивает, едва холодная длань старухи касается ее кожи. Она чертит у нее на лбу руну – Волчице кажется, что это Раидо, – ведет линии по скулам, от нижней губы, окрашенной в черный цвет, вертикально вниз по подбородку до самой шеи, остановившись лишь у ключиц. Едва вельва отходит к Ове, натянутому, словно тетива, Ренэйст скашивает взгляд на Ньяла. Олафсон так же смотрит на нее, и меж прядей рыжих волос, падающих ему на лицо, видит она предначертанную ему руну.

– Эйваз? – спрашивает он одними губами. Посестра подтверждает его догадку кивком, и он не сдерживает гордой усмешки. – Раидо.

Ренэйст не успевает подумать о том, почему ей досталась именно эта руна; нанеся знаки на лицо Хейд, стоявшей последней, вельва вновь отходит к столу. Несмотря на то что слепая старуха стоит к ним спиной, никто из луннорожденных не решает посмотреть на того, кто стоит рядом. Во все глаза наблюдают они за продолжением ритуала.

Едва старуха подает знак, солнцерожденные служанки торопливо подносят ей глубокую деревянную миску, которую наполняют молоком яка. Вельва растирает в ладонях несколько высушенных листьев дурман-травы, которые кидает в питье. Рабыня подносит миску первому юноше, а подошедшая вельва вкладывает в руку его ритуальный стилет, сделанный из бычьей кости.

– Режь руку, воин, – велит она. – Напои побратимов своей кровью.

В неуверенности смотрит он на волчат, не сводящих с него взглядов, полных волнения и любопытства, и не смеет отказать. Обхватив лезвие ладонью, юноша резко дергает, зашипев сквозь зубы, и из сжатого кулака его в молоко капает алая кровь.

Трижды в жизни дети Луны режут запястья, признавая воина другого рода своим братом, и лишь единожды – ладони, связывая жизнь свою с жизнями тех, с кем прошел испытание. Так каждый из семнадцати режет ладонь, наполняя чашу, и молоко становится розоватым от их крови. Передав нож Ове, опускает Ренэйст взгляд на свою руку. Сильно провела она ножом по бледной коже, наверняка останется шрам, но важно ли это? На душе у нее до сих пор неспокойно, и, взволнованная, не ощущает она того триумфа, которого желает. Вот она, женщина среди юных воинов, равная им, но не испытывающая никакой радости.

Все потеряло смысл, словно она – все то же напуганное дитя на тонком льду.

В нос ей совершенно неожиданно ударяет металлический запах дурман-травы. Качнув головой, Ренэйст отшатывается, но вельва упрямо протягивает ей миску, держа ее в дрожащих руках.

– Пей, конунгова дочь, посвяти себя Одину!

Принимает Рена чашу из рук вельвы и немигающим взором смотрит на плещущееся в ней молоко. Питье пахнет яком и кровью, но дурман-траву чувствует она ярче всего. Закрывает воительница глаза и делает глоток, чувствуя, как соленая жидкость стекает по горлу. Словно бы глотнув морской воды, она еле справляется с тошнотой и возвращает миску довольно кивнувшей старухе, что сразу же обращает взор слепых глаз на Товесона.

Голова идет кругом, становится невыносимо душно, и Ренэйст кажется, что она умирает. Старается твердо стоять на ногах, но ее ведет из стороны в сторону, и стены Великого Чертога кружатся перед глазами. Она чувствует себя так, как некогда, когда радостный отец с громогласным хохотом кружил ее на руках в этой самой зале, и словно бы издалека слышит Ренэйст детский свой смех.

Словно в бреду оглядывается она по сторонам, слыша и видя то, чего быть не может. Вот между ярлами, с беспокойством вглядывающимися в лица своих детей, кольцами сворачивается мировой змей, а под ноги ей падают листья самого Иггдрасиля. Протянув вперед руку, хватается она за плечо Ньяла, но это не помогает, и оба они падают на пол.

Видит, как загорается над головой яркая Южная Луна, и теряется в ее лучах.

Не сразу ей удается вновь обрести себя. Ренэйст медленно садится, держась за голову, и осматривается. Вельва покинула Великий Чертог, оставив юных воинов на попечении старших товарищей, но в воздухе до сих пор витает запах крови и дурман-травы. Чувствует, как на плечо ее опускается крепкая ладонь. Подняв взгляд, видит Хакона, что стоит на одном колене подле нее, и не может понять, чего в его глазах больше – гордости или беспокойства. Улыбка трогает бледные, искусанные губы, и ладонью она накрывает его руку на своем плече. Северянин внезапно обхватывает щеки Рен руками и тянет на себя, накрывая губы ее своим ртом. Целует жадно, сжимает крепкими пальцами белые косы луннорожденной, словно бы одни они в Великом Чертоге. Тянется к нему дева, протягивает руки, да только отстраняется Медведь столь же внезапно.

– Я горжусь тобой, – выдыхает он, прижимаясь лбом к ее лбу. – Я так горжусь тобой.

Она улыбается, да только нутро сжимается от тоски. Знает, что нет у него поводов для гордости, только ничего не говорит. И без того уже много сказано.

Хакон мягко придерживает ее за плечи, помогая встать на дрожащие ноги. Белолунная цепляется за возлюбленного, словно бы без него и шагу ступить не сможет, и устало прижимается лбом к его плечу. Смотрит на то, как ярлы громогласно поздравляют своих сыновей, не пришедших в себя после выпитого пойла. Видит дева Ньяла, что, опираясь на одну из стен Великого Чертога обеими руками, сгибается так, словно бы содержимое желудка вот-вот покинет его, а отец и пятеро старших братьев хлопают его по плечам, поздравляя с посвящением в ранг воина. Тихо смеется Рена, когда братья подхватывают побратима ее, и оглядывается по сторонам.

Лишь один родитель не поздравляет своего отпрыска со столь значимым событием.

– Где же отец?

Медведь слегка хмурится, поцеловав Ренэйст в белую макушку, и тихо отвечает:

– Снаружи. Халле-ярл пожелал предать тело сына огню на родине, потому готовится к отбытию в Медвежий Коготь. Конунг решил провести суд после того, как вернется из набега.

Белая Волчица хмурит брови. Не успевает она огорчиться, как ярлы расступаются, и к ним быстрым шагом направляется Йорунн. Кюна бледна и взволнованна, тонкими руками обвивает она стан дочери, и Рена торопится ответить на материнское объятие. Отстранившись, воительница мягко сжимает ладонями хрупкие ее плечи.

– Видишь, – с ласковой улыбкой шепчет она, – я же обещала тебе, что вернусь.

Она хочет спросить что-то еще, да только, стоит ей открыть рот, в Великий Чертог врывается Ганнар. Конунг едва ли не бегом направляется к дочери, захохотав в темную бороду. Ренэйст чувствует, как отступает назад Хакон, а после оказывается в медвежьих объятиях отца. Мужчина прижимает дочь к крепкой своей груди, звонко целует в макушку, а после подкидывает вверх, как младенца, вырвав из горла воительницы испуганный вскрик.

– Смотрите! – ревет он, посадив хрупкую на его фоне Ренэйст на свое плечо. – Узрите гордость мою, мою наследницу! Ренэйст Белолунная из рода Волка, Белая Волчица, доказавшая, что женщины нашего рода достойны того, чтобы носить меч у бедра!

Все они смотрят на нее, ожидают, и Рена, опьяненная успехом, восседающая на крепком плече отца, воинственно кричит, вскинув кулак вверх. Ярлы и новопосвященные воины вторят ей, Великий Чертог наполняется их голосами. Ренэйст чувствует, что все так, как должно быть.

Она на своем месте.

Пируют викинги так же, как и идут в бой, – неистово и безудержно. Своды Великого Чертога содрогаются от громогласных песнопений и тостов в честь новых воинов, а веселье и эль льются рекой. Кюна смеется над шутками Олафа-ярла, слишком похабными для нежного женского слуха, и пьет пряный мед из изящного кубка. Ренэйст давно не видела мать такой, и одно удовольствие наблюдать за ней. Йорунн словно помолодела, в льдисто-голубых глазах ее вновь появился огонь, и даже Ганнар-конунг смотрит на супругу влюбленным взглядом.

Дочь их сидит за одним столом с иными воинами, наслаждаясь пиршеством. Голова ее идет кругом, а во рту чувствуется вкус дурманящей травы. Вздохнув, запускает она пальцы в волосы, убирая их с раскрасневшегося лица, и качает головой. Хакон, сидящий по правую руку от нее, мягко кладет ладонь на поясницу своей возлюбленной, вглядываясь в лицо ее голубыми глазами.

– Все хорошо, – отвечает воительница на молчаливый его вопрос. – Я все еще мутно чувствую себя после посвящения. Будет лучше, если я выйду ненадолго.

В Великом Чертоге в самом деле душно. Тонкие волосы прилипают ко лбу, влажному от пота, и с каждым новым вдохом в нутро проникает жар. Улыбнувшись, встает она из-за стола, нежно проведя кончиками пальцев по крепким плечам возлюбленного. Под насмешливые крики побратима направляется Ренэйст к сулящим прохладу дверям, где и сталкивается с ней, затаившейся, словно мышь. Руна отводит взгляд, обнимает свой круглый живот руками, кутаясь в шаль; прячется. Ренэйст кривит губы, глядя на нее, и спрашивает грубее, чем хотела бы:

– Отчего ты скрываешься от моего взгляда? Аль думаешь, я прокляну ребенка, которого ты понесла от моего отца?

Полопавшиеся на морозе губы растягиваются в усмешке столь печальной, что у Белолунной сжимается сердце. Сквозь пряди распущенных рыжих волос смотрит на нее Руна взглядом загнанного зверя.

– Если бы ты знала, – шепчет она. – Если бы только ты знала…

Не дожидаясь ответа, она проскакивает мимо дочери конунга и скрывается в глубинах Великого Чертога. Словно очнувшись после дурмана, смотрит Рена ей вслед, хмуря брови и кусая губы. Слишком много тайн крутится вокруг Руны, да только недаром имя ее значит «тайное знание». Фыркнув, она толкает тяжелую створку двери и шагает за порог.

Чертог Зимы встречает ее холодом, треском факелов и бледным светом небесного светила. Те, кто не пожелал пировать, спят в своих домах, и от каждой крыши вверх поднимается ниточка дыма. Оглядывая родные стены, медленным шагом отходит Ренэйст дальше от резных дверей и опускается на одну из ступеней, покрытых снегом. Полушубок свой оставила она в Чертоге, да только словно бы не чувствует холода, пронизывающего до самых костей.

Погруженная в свои мысли, накручивает девушка на палец одну из тонких своих косичек и молчит. Думает о побеге их от тролля, о смерти Фритхова и о том видении, что явилось к ней после глотка дурманящего молока. Думает обо всем – и ни о чем.

Не знает, сколько сидит на ступенях Великого Чертога, глядя на диск полной Луны, когда одиночество ее нарушают тихие шаги. Мужчина присаживается рядом, откидывает с головы капюшон и не говорит ни слова. Ренэйст не смотрит на него, и без того зная, кто прервал ее одиночество.

– Хэльвард гордился бы тобой.

Слова эти врезаются в сознание раскаленным докрасна наконечником стрелы. Вздрогнув, смотрит Белолунная на старшего брата, и губы трогает легкая, печальная улыбка.

– Как и тобой, Витарр.

Он дергается, словно она ударила его, и кидает на сестру удивленный взгляд. Ренэйст смотрит на него спокойно, рассматривая лицо, покрытое сеточкой тонких шрамов, и поджимает губы. Ах, как похож Витарр на погибшего Хэльварда! Один разрез глаз у них, тот же нос с легкой горбинкой и тонкая линия губ. Но челюсть у Витарра крепче и резче, чем у того Хэльварда, которого она помнит, а в глубине карих глаз лишь тоска и боль. В волосах у него серебрится седина, а ведь юноше всего восемнадцать зим.

Несправедливо поступили с ним боги. Жестокую судьбу проложили.

Торопливо отводит Витарр взгляд свой, глядя на безразличную Луну. Накидывает на голову свою капюшон плаща, словно бы прячась от глаз сестры, и Ренэйст отворачивается, не глядя на него более.

– Не передумала? – Голос хрипит, и Братоубийца кашляет, стыдясь волнения. – Насчет корабля.

Белая Волчица ведь забыла о том разговоре, что произошел между ними. Заламывает пальцы и невольно переводит взгляд на левую руку брата, что покоится у его бедра; нет указательного и среднего пальцев у него на ладони. Пред глазами возникает облик брата, слабого, влажного от пота, мечущегося по постели, а пальцы его были черны, как руки вельвы, измазанные углем. На долю Витарра выпали лишь страдания и одиночество, а ведь Рена до сих пор не верит в то, что виновен он в гибели старшего их брата. Помнит, каким заносчивым мальчишкой был Витарр, но никогда бы не пожелал он гибели Хэльварду, что был для него примером. Всегда твердил он, что желает быть таким, как наследник их отца. Как мог Ганнар позабыть о дружбе своих сыновей?

Неужели отец действительно посчитал, что мальчишка восьми зим от роду помышлял убийство?

Нравы детей Луны жестоки, это верно. Но у всего есть предел.

Она не защитила его тогда. Не помогла, не сберегла. Смотрела издалека, как терзали брата ярлы, подобно стае обезумевших собак. Не ей отказывать в его просьбе.

– Нет. Я не передумала, Витарр.

Смотрит так, словно призрак сидит подле него, а после хмурится. Кусает Витарр губы, как часто делает и Ренэйст, и весь сжимается, словно раненый пес. Не привык он к заботе, и согласие сестры воспринимает как обман. Он был груб и жесток с сестрой с той самой зимы, когда их настигла беда. Отчего хотеть ей помогать ему?

Бледный свет Луны падает на их лица, и викинг отворачивается, опустив взгляд на носки своих потертых сапог. Сейчас ему не хочется говорить о том, как именно сестра проведет его на один из драккаров. Но при всем желании Витарр не может представить себе ни одну тему, на которую могли бы они побеседовать. Слишком велика пропасть между ними. Должно быть, нет смысла пытаться преодолеть ее.

Но, несмотря на это, он говорит:

– Раидо – хорошая руна.

– Правда?

Витарр кивает.

– Она означает «дорога». Или «новый путь».

– А какая руна была у тебя? – Поймав удивленный взгляд молодого мужчины, Ренэйст поясняет: – Тебе восемнадцать зим. Значит, ты проходил испытание.

Витарр молчит, и ей уже кажется, что брат не хочет отвечать. Зря завела она разговор о его посвящении. Разве позволил бы Ганнар Покоритель пройти испытание тому, кого лично назвал братоубийцей? Но ни разу не видела Ренэйст, чтобы кто-то запрещал Витарру держать оружие у пояса. Мнется, убирает тронутые сединой темные волосы с лица, но отвечает он ей:

– Проходил. В шестнадцатую зиму.

– Конунг позволил?

– Нет. Конунг был категорически против и не пустил меня в лес с иными отроками.

– Тогда как же?

Он тяжело вздыхает и хмурится, отчего между бровей у него появляется глубокая складка. Сын конунга кажется гораздо старше своих лет. Тень печали и горя падает на его лицо, и мрак этот не может рассеять даже свет Луны. С сомнением смотрит Витарр на сидящую подле него сестру, не зная, стоит ли отвечать на ее вопрос. Тайна эта принадлежит не только ему. С другой стороны, как может он рассчитывать на ее помощь, если та будет сомневаться в нем?

– Один из приближенных воинов Ганнара, – начинает он свой рассказ, – обратился к нему с вопросом: «Почему, конунг, не вижу я твоего сына среди отроков, которые нынче отправились в лес?» Конунг ответил, что единственный его сын покоится под толщей льда, а дочь его слишком мала, чтобы проходить испытание. Воин потребовал справедливости. Он сказал, что каждый знает, что есть у Покорителя второй сын, и то, что тот лишен возможности стать воином, не делает конунгу чести. Что не желает следовать за вождем, что поступает столь низко с собственной кровью. Конунг был пристыжен, но оказался слишком упрям и горд. В конечном итоге Ганнар позволил тому воину провести для меня испытание, но проходить его я должен был после того, как иные отроки возвратятся в Чертог Зимы, да и то в одиночку. Когда я добыл трофей, для меня одного был проведен ритуал посвящения. Этот воин постарался сделать все согласно традициям.

– Но ведь вельва приходит один раз за всю зиму! Как ему удалось уговорить ее прийти вновь ради одного тебя?

Губы Витарра трогает насмешливая улыбка.

– Старуха не единственная вельва на землях Луны, дорогая сестрица.

Ренэйст выглядит удивленной, и Витарр хрипло смеется, глядя на нее. Именно такую реакцию ожидал увидеть он на свои слова, и она его не разочаровала. Но сестра его не глупа, и, возможно, даже слишком любопытна, пусть и забыла про первый свой вопрос о том, какую же руну начертила ему вельва. Вновь поднимает она к нему взгляд и спрашивает:

– Как же ты один добыл троллий зуб?

Кажется ей, словно до сих пор бежит она по снежному лесу, окутанная страхом, что вязким комом скользит по хребту. Фритхов погиб, стараясь добыть этот трофей, и лишь всем вместе удалось одолеть ужасного зверя. Не верится, что Витарр, каким бы умелым воином он ни был, в одиночку справился с этим заданием.

– Хитростью. Долго блуждал я по лесу, пока наконец не встретил своего противника. Признаюсь, казалось мне, что погибну среди снегов, настолько велик и могуч он был. Тролля я не убил, и сам цел остался. Заставил гнаться за мной по всему лесу, а когда он выбился из сил и рухнул наземь – связал. Я тогда сам еле на ногах стоял, но вырвал треклятый зуб из пасти чудовища. Назад я воротился, весь пропитанный смрадным дыханием тролля, и, прежде чем начать ритуал, меня пару раз окунули в бадью с горячей водой.

Рассказ кажется невероятным, а слова Витарра воспринимаются как байка, сюжет песни, спетой скальдом. Разве под силу одному воину проделать такое? Но ведь собственными глазами видела она, как Ньял в одиночку вогнал копье в плоть измотанного погоней зверя. Таков удел Витарра – хитрость. Недаром носит он на шее свернутого в кольцо Йормунганда, мирового змея, сына самого Локи. Ренэйст кивает, принимая его слова.

– Неужели отец не оценил подобную смелость?

– Насколько я знаю, ему ничего не известно об этом.

И тогда любопытная лисица, являющаяся его сестрой, вспоминает о том, что хотела знать изначально.

– Какую же руну тебе напророчила вельва?

– Хагалаз, – отвечает он и ведет плечом, словно бы нет в этом ничего особенного.

Замолкают дети Луны, думая каждый о своем. Одно чрево породило их, от одного отца они рождены, но какие же разные, словно не брат и сестра вовсе. Впервые за долгие двенадцать зим состоялась между ними столь длительная беседа, полная внезапных откровений. Неужели теперь у Ренэйст нет иного выбора, кроме как помочь ему проникнуть на корабль? Она не давала ему обещаний, и ничто не мешает отказать ему. Но смотрит Белая Волчица на брата и понимает, как важно для него отправиться в этот поход.

Быть может, это добавит в его жизнь немного счастья?

Ей хочется поговорить с ним еще. Несмотря на то что все это время жили они под крышей одного дома, редко когда обменивались и парой слов. Витарр рос нелюдимым и злым, словно волчонок, и Ренэйст боялась подходить к нему. Но вот он, сидит подле нее, пахнет пряным медом и дымом. Протяни руку – коснешься плеча. Ловит себя Белолунная на мысли, что и молча сидеть подле Витарра приятно. Не всякому доверяет молодой воин, и как бы хотелось ей стать действительно близким ему человеком.

Она ведь его сестра. По крови предначертано им по жизни идти вдвоем. Роковая случайность лишила их этого, но люди рода Волка всегда сами прокладывают себе путь. Что мешает и в этот раз пойти против воли отца?

Оглядывается Витарр через плечо и кривит губы. Поднявшись на ноги, накидывает Братоубийца на голову капюшон плаща, обитого соболиным мехом, и кладет левую ладонь на макушку младшей сестры. Она смотрит ему в глаза, изумленная, и не шевелится.

– Будь осторожна, Рен, – хриплым голосом велит он. – Пусть ярко сияет Луна над твоей головой.

– Пусть будет мягок снег под твоими ногами, – едва ли не шепотом отвечает она.

Шагает Витарр прочь от Великого Чертога, и пропадает фигура его между домов. Белая Волчица вздыхает, оставшись в одиночестве, но в следующее же мгновение крепкие руки сжимают ее плечи. Утыкается мужчина губами в ее шею, жадно вдыхает запах девичьей кожи, и Ренэйст, прикрыв глаза, сжимает ладонями его запястья.

– Что он хотел от тебя?

Хакон ворчит, подобно дикому зверю, и рывком заставляет возлюбленную откинуться спиной на его грудь. Пряди темных волос щекочут ей щеку, пока Медведь прихватывает зубами белую кожу. Губы Волчицы растягиваются в усмешке. Повернув голову, целует девушка его в бровь:

– Никак решил к брату меня приревновать, Хакон?

– Мой долг – защищать дочь моего конунга, – фырчит он, – но в первую очередь я оберегаю свою женщину.

– Я теперь считаюсь воином и могу оберегать себя сама.

– Только вот я справлюсь с этой задачей гораздо лучше.

– Неужели? Да ты себя уберечь не можешь!

С этими словами воительница, зачерпнув снега в ладонь, кидает его в лицо мужчины. Ренэйст заходится хохотом, а Хакон фырчит, стряхивая белые комья с волос и бороды. Он угрожающе рычит, глядя на заливающуюся смехом возлюбленную, и неожиданно подхватывает ее на руки, выпрямляясь в немалый свой рост. Белолунная сдавленно ахает, когда мужчина закидывает ее на плечо, и отплевывается от собственных белых волос, угодивших в рот.

– Что ты себе позволяешь?!

– Напоминаю своей женщине, кто из нас главный.

С усмешкой хлопает он крепкой ладонью по ее бедрам, начиная спуск по ступеням Великого Чертога. Рена ерзает у него на плече, стараясь вырваться или ударить коленом в челюсть. Пирующие не слышат ее вскриков, а Витарр, должно быть, ушел уже слишком далеко, чтобы вмешаться. Да и нужно ли ей чье-либо вмешательство? Она, конечно, продолжает вырываться, но больше для того, чтобы показать свою непокорность, а не из желания сбежать.

Хакон ставит ее на ноги лишь тогда, когда они приближаются к конюшням. Ренэйст складывает руки на груди, насмешливо изгибая бровь, пока воин выводит из стойла свою кобылу. Черная, как ночь, с густой гривой и диким норовом, она признает лишь руку своего наездника. Никому, кроме Хакона, так и не удалось приблизиться к непокорному зверю. Конь Ренэйст же, наоборот, ласков и покладист. Часто катает она на его белой спине детей, что еще слишком малы для седла, а те балуют скакуна яблоками, что прячут в рукавах. Остановившись, кобыла косит на нее карим глазом и недовольно фырчит, вздымая копытом снег. С легкостью взлетает Хакон в седло, глядя на возлюбленную с добродушной насмешкой.

– Неужели намерена ты пешком за мной следовать?

– А не ты ли собирался показать мне, кто из нас главный? – парирует Рена. – Если хочешь увести меня прочь – бери к себе в седло. Иначе сбегу, да так резво, что будешь снег глотать.

Ему ничего не остается, кроме как протянуть ей руку. Ренэйст хватается за его ладонь, и рывком мужчина втягивает ее в седло, усаживая перед собой. Конечно, если уж он ее похищает, то надобно уложить деву на живот поперек седла, только нет в этом необходимости.

Кюна будет взволнована, не застав дочь свою в Великом Чертоге среди иных празднующих. Не хочется Ренэйст тревожить материнское сердце, да только если вернется она на пир, то вряд ли сумеет сбежать с него вновь. Все, чего она хочет сейчас – оказаться подальше от всей этой суеты. Как давно не были они с Хаконом вдвоем, принадлежащие только друг другу!

Резвая кобыла встает на дыбы, едва он дергает поводьями, и срывается в ночь.

Глава 8. Вельва

На окраине Чертога Зимы, вдали от пиршества, тихо. Слышен каждый шаг и вдох, что срывается с губ, клокочущим шариком прокатившись по горлу. Темная борода и кончики волос покрыты инеем, от которого и ресницы слипаются, но это кажется мелочью. Недолго осталось ему мерзнуть; виднеется впереди знакомая дверь, заледеневшие петли которой не сразу поддаются твердой руке. Давит плечом – и та распахивается так неожиданно, что он едва ли не растягивается на пороге во весь свой рост.

Удивленная тишина, воцарившаяся в огромном доме, рассыпается на осколки, когда звучит первый смешок. Они смеются над ним, но смеются беззлобно, да и Витарр давно уже привык к их веселью. Крепкая рука бьет его по плечу, едва он затворяет за собой дверь, и луннорожденному не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто стоит за его спиной.

– Жаль, что не упал ты, как в прошлый раз. Вот потеха была.

– А тебе лишь бы потешиться, Ярополк.

Сын Солнца смеется, щурит зеленые глаза, от уголков которых разбегаются лучики морщин.

– Слишком часто ты улыбаешься, Ярополк, – винит его Витарр, – слишком громко смеешься.

Но в груди мужчины сияет южное пламя, которое не так просто остудить. Бо́льшую часть жизни провел он в объятиях северных холодов, да так и не позабыл края, где был рожден. Говорит, им родная земля сил придает, на ней такие чудеса творить могут, что мрачным детям севера и не приснится никогда.

Витарр не помнит, когда в последний раз видел сны. Кажется, что просто закрывает глаза, а когда открывает – вновь чувствует себя таким же уставшим, как и прежде. Сновидения его, как и покой, ныне надежно сокрыты подо льдом Зеркала Вар.

– Не всем же ходить такими понурыми, как ты, – мужчина легко пожимает плечами. – Кто-то должен любить жизнь. И не нужно говорить, что у меня больше поводов для этого. Я раб, и никогда не вернусь на свою родину. Я умру, прах мой развеют над льдистыми фьордами, а дети моих детей так и будут рабами. Они забудут наших богов и никогда не увидят свет Солнца. Это ли легче? Однако каждый из нас сам выбирает, за что ему любить свою жизнь, какой бы она ни была, и я свой выбор сделал.

Слова Ярополка заставляют его почувствовать себя пристыженным. Витарр хмурится, жмет губы и отводит взгляд в сторону, не зная, что сказать. Как объяснить другу, что, несмотря на рабство, он обладает куда бо́льшей свободой? Его, второго сына великого конунга, травят, как собаку, не пускают на порог и гонят со двора, словно прокаженного. Давит на плечи преступление, которого он не совершал, а злые языки шепчут ему вслед «братоубийца». Если бы ему дали выбор, Витарр предпочел бы рабство такой свободе.

Ярополк мягко сжимает ладонью его плечо, заставляя гостя пройти внутрь. Кивнув ему в знак благодарности, викинг снимает с плеч свой плащ и вдыхает цветочный аромат, который здесь царствует даже над запахом готовящейся пищи. Глазам его предстает множество плодовых деревьев, цветущих белыми и бледно-розовыми цветами, а позади их стволов мягко колышется золотое море пшеницы. Вот оно, главное сокровище Чертога Зимы. Именно для этого похищают они детей Солнца с родной земли. Почва здесь настолько пропиталась холодом, что обратилась льдом, и лишь солнцерожденные, обладающие Даром, могут пробудить ее от мертвого сна. Бесплодная земля оживает, подчиняясь их воле, на ней прорастает жизнь, и плодами ее они питаются.

Без детей Солнца они давно бы уже все погибли.

Здесь его встречают добрыми улыбками и ласковыми словами. Со многими из этих людей он вырос плечом к плечу, отвергнутый собственным народом, в то время как солнцерожденные видели в нем лишь испуганного, искалеченного ребенка. Они дали ему кров и надежду, а большего Витарру не нужно было. Он жмет им руки, касается их плеч и чувствует, что именно здесь он на своем месте. Гораздо лучше было бы, будь у Ганнара-конунга двое детей, а он, Витарр, был бы рожден под теплым солнечным светом. Но удел его – холод и мрак, и лишь здесь может насладиться он тем, что не суждено ему иметь.

– Слышал, – говорит Ярополк, пока идут они в сторону большого стола, – сестра твоя нынче испытание прошла.

– Да, – отвечает он. – Ренэйст сегодня заслужила право зваться воином.

– Не дело это, девке мечом махать. Удел женщин – хранить семейный очаг, детей нянчить. Ей бы в платья рядиться и косы плести, а не выставлять себя за мужчину.

– Скажи ты это моей сестре, так сам бы уже в платья рядился да косы плел.

Черноволосый мужчина смеется и хлопает друга по плечу. На правом запястье Ярополка длинный тонкий шрам, оставшийся после ритуала братания; такой же на своем запястье носит и сам Витарр. Они присаживаются за длинный стол, где делят трапезу дети Солнца, и Ярополк кивает молоденькой девушке, что проходит мимо них. Та кротко улыбается, кинув на луннорожденного смущенный взгляд, и торопливо убегает в другую часть дома.

– Неужели здесь остались люди, которые меня боятся?

– Тебя? Боятся? – Мужчина усмехается. Пряди черных волос, выбившись из-под очелья, падают ему на лицо. – Да здесь тебя даже ребенок не испугается, Витарр. У девочек ее возраста в голове вместо дум вишни цветут, а любой мужчина кажется прекрасным, даже такой, как ты. Кинул на нее мимолетный взгляд, а она уже готова две косы заплести и мальчишек от тебя рожать.

– Пустоголовые птички, – с беззлобной насмешкой произносит Витарр.

Молчат они до тех пор, пока воротившаяся девушка не ставит перед ними чугунный горшочек с дымящейся кашей, деревянную посуду и тяжелые кружки, полные кваса. Эта скромная трапеза заставляет Витарра почувствовать себя богаче конунга. Дождавшись, когда Ярополк первым наполнит глубокую тарелку, он и сам приступает к еде. Каша приятно греет нутро, и он в блаженстве щурит карие глаза, делая большой глоток кваса, когда внезапный толчок в спину едва не заставляет его поперхнуться.

– Дядюшка Витарр, ты пришел!

Тоненький голосок звоном отдается в ушах, но не вызывает раздражения. Чуть улыбнувшись, луннорожденный оглядывается через плечо, глядя на чернявую девочку, обхватившую его пояс. Девочка хлопает голубыми глазенками и радостно смеется, с визгом отскакивая в сторону, когда мужчина пытается схватить ее. Ему эта игра хорошо известна – она будет продолжаться до тех пор, пока он не поймает юркую девочку. Однако в этот раз все заканчивается быстрее, чем обычно.

– Румяна, – мягко, но строго говорит Ярополк, поймав взгляд дочери.

Больше ничего не приходится говорить. Тихонько хихикнув, Румяна забирается на лавку, садясь подле Витарра, и начинает качать в воздухе ногами. Девочка разглядывает побратима отца так, словно впервые его видит, и вновь задерживает взгляд на левой его руке. В густые и жесткие темные волосы ее вплетена красная лента, кажущаяся огоньком в безлунной ночи, и, протянув руку, Витарр мягко оглаживает ладонью ее макушку. Румяна никогда не видела Солнце, и он уверен, что, как бы ни старались родители, им не помочь дочери в полной мере ощутить, как кровь предков бежит по ее венам. Он не может понять, почему солнцерожденные позволяют его народу поглотить их вместо того, чтобы дать отпор, но никогда не спросит об этом.

– Так для чего ты пришел? – спрашивает Ярополк. – Не поверю, что, отобедав в Великом Чертоге, ты навестил нас, чтобы поесть. Ты, конечно, не очень умен, но это глупо даже для тебя.

– Вот и не угадал, – невозмутимо отвечает викинг. – Ради пищи я сюда и пожаловал. Правда, не для себя.

– Глядя, как ты за обе щеки пихаешь кашу, не поверю. Знаешь, на моей родной земле есть такой забавный зверек, белкой зовется. Так эта белка все время ходит в шубе и прячет еду, делая запасы. Никого не напоминает?

– Тебе с твоими шутками только песни слагать, – недовольно фырчит Витарр, вжимая шею в плечи, от этого становясь еще больше похожим на белку. – Но я, в самом деле, пришел просить еды. Немного муки, овощей и фруктов.

Поняв, что побратим его серьезен в своей просьбе, Ярополк хмурится. Есть только один человек, для которого сын конунга может просить пищу, и его совсем не радует, что побратим его делает это.

– Это что же, ты вновь собрался к ней? Витарр, ты…

– Я должен узнать, – упрямо обрывает его луннорожденный. – Должен узнать, что она скажет. Это важно, Яр. Помоги мне.

Ярополк хмурится и одним мощным глотком допивает квас из своей кружки.

– Не нравится мне это, Вит. У меня от этой женщины мурашки по коже, и…

– От какой это женщины у тебя мурашки по коже?

Нежана, дражайшая супруга Ярополка, стоит за спиной мужчины, сложив руки на груди. Голубые глаза ее горят пламенем, жар которого он чувствует своим затылком, и Витарр фырчит, пряча улыбку в бороде, когда побратим его мгновенно меняется в лице. Запрокинув голову назад, солнцерожденный улыбается жене.

– Не серчай, Нежана, лишь от взгляда на тебя у меня мурашки по коже. Но с Витарром говорили мы, к сожалению, не о тебе, а о вельве.

– О вельве? – Светлокосая женщина присаживается на лавку подле мужа, а Витарр, не зная, куда деть глаза, все смотрит на золото ее волос, перехваченных алой лентой. – Витарр, опасная она женщина, ты же знаешь. Не стоит ее беспокоить.

– Она такой же человек и такая же женщина, как ты, Нежана, – спокойно отвечает он, отставляя пустую тарелку в сторону. – Ей нужно есть, иначе она умрет от голода. Не моя вина, что лишь я думаю о том.

Ярополк переглядывается с супругой, но та лишь вздыхает. Встав на ноги, забирает Нежана пустую посуду, и подскочившая Румяна тут же забирает у матери обе тарелки. Витарр провожает девочку долгим взглядом, после чего все же поднимает глаза на дочь Солнца. Нежана вся словно соткана из солнечного света – по крайней мере, цвета ее кос видятся ему лучи Южной Луны.

– Не у нас тебе нужно просить, Витарр. Обратись к старейшине Святовиту.

Именно этого он страшится. Гневен ведун, коего привезли сюда одиннадцать зим назад. Непокорный, за все это время множество побегов пытался он совершить. Случилось так, что в последний раз поймали его в лодке, отплывающего от пристани Чертога Зимы; твердо намерен он был добраться до родных земель на веслах. Если бы не могущественный Дар, коим он владеет, публично казнили бы. Ненависть Святовита сильна и люта. Дай волю – пожаром пробежит по землям луннорожденных, оставив за собой одно лишь пепелище, растопив вековые снега.

Ярополк легко хлопает побратима по плечу и, прихватив со стола чугунный горшок, следует за супругой. Несколько долгих мгновений так и сидит Витарр за столом, в задумчивости постукивая пальцами по его поверхности. Разговоры со Святовитом кажутся ему еще большей пыткой, чем с собственным отцом, но, совладав с собой, отправляется викинг на поиски ведуна.

Дом Солнца, как называют рабы свое обиталище, по праву считается самым большим строением в Чертоге Зимы. Великие конунги прошлого не пожалели сил, и сейчас идет Витарр по тропинкам, что огибают поля и огороды, взращенные солнцерожденными. Вот она, настоящая земля, живая почва, цветущие деревья и сладкий запах созревающих плодов. Кончиками пальцев проводит он по шершавым стволам, разглядывает крошечные белые цветки, запрокинув голову. Ягоды и фрукты еще зеленые, только наполняются соком. Будь иначе, Витарр вряд ли бы удержался от соблазна тайком утащить хоть одну ягодку. Солнцерожденные строго следят за урожаем, который делится между ними и луннорожденными, чтобы каждая сторона получила ровно столько, сколько положено.

Поэтому приходится тайком просить ему пищи у солнцерожденных. Никто из народа Луны даже слушать его не станет; так, по крайней мере, Витарр думал до той поры, пока сестра не согласилась провести его на борт драккара.

Он находит Святовита в поле. Стоит ведун по пояс в пшенице спиной к нему, проводя грубыми ладонями по нежным колосьям. Замирает луннорожденный, не зная, как быть, да только узнает о его присутствии Святовит раньше, чем успевает Витарр себя выдать.

– Вновь пришел.

В голосе его – железо и неприязнь. Витарр хмурится, подходит ближе, да так и останавливается на расстоянии пяти локтей. Ведун оборачивается, глядя через плечо, и викинг выпрямляет спину. Святовит примерно одной зимы с конунгом, темные волосы его тронуты сединой, а на правой стороне лица – шрам от ожога. Он внушает страх и уважение даже без использования Дара, данного ему с рождения, и Витарр не хотел бы увидеть всю сокрушительную мощь его гнева.

– Пришел, – вторит воин.

– Как бельмо на глазу. Нет от тебя покоя.

Солнцерожденный вновь проводит пальцами по нежным колосьям, сжимает один в ладони, а когда разжимает, то падают на землю созревшие зерна. Настоящее чудо в сердце Зимы, и Витарр завороженно смотрит на зерна, что кусочками бронзы рассыпались по черной почве. Святовит проходит мимо, словно бы и нет его здесь. Развернувшись на пятках, быстрым шагом следует за ним Братоубийца.

– Я пришел с просьбой, Святовит.

– Был бы удивлен, будь иначе, – мужчина фырчит, не сбавляя шаг. – Только с просьбами и приходишь.

Его слова должны оскорбить любого воина, но Витарр за свою жизнь слышал их столь много, что попросту перестал обращать внимание. Где-то в самом дальнем уголке его души шевелится обида, да только он загоняет ее еще глубже, не позволяя выбраться на волю. Пересекают они золотое поле, и Витарр пользуется моментом, чтобы прикоснуться к нежным колосьям. За Недремлющим Морем, что давно уже обрело вечный покой, это богатство нежится в лучах настоящего Солнца. Каждый сын Луны хоть раз в жизни мечтает почувствовать его тепло, оттого и совершают набеги. Завидуют южным людям, вот и влекут их против воли в сумрачный север.

– В свое время меня лишили многих прав, но не права просить о помощи, Святовит.

Дерзость этих слов удивляет даже Витарра. Он старается скрыть это, когда ведун, не менее изумленный, останавливается и оборачивается. Между ними всего три локтя, викинг видит, как едва заметно приподнимаются губы мужчины в усмешке. Ведун возвращает лицу своему отстраненное выражение, глядя на Витарра с безразличием, и спрашивает:

– Сейчас в Чертоге пир в честь новых воинов, мне это ведомо. Неужели ни одной жалкой кости ты не получил со стола?

– Пировал я на славу, да только не для себя я прошу. Дай мне немного муки, овощей и фруктов, Святовит. Я преподнесу их вельве.

Брови солнцерожденного изгибаются дугой. Смотрит он на Витарра, словно впервые видит. Святовит складывает руки на груди, хмурится и поджимает губы, глядя словно бы сквозь мужчину, что стоит перед ним. Витарр же не стремится тревожить погрузившегося в раздумья ведуна, когда он задает вопрос:

– Вельва – женщина, которая ведает?

Он находит в себе силы лишь на то, чтобы кивнуть в ответ. Вельвами зовут дети Луны этих дев, в то время как солнцеликие кличут их ведуньями. Опасны они, темны, но разве нельзя сказать это и про иных женщин, лишенных Дара? Любая из их племени способна одурманить мужчину без всяких чар, опьянит и погубит, наслаждаясь своей властью. Извести бы их, предать огню, да только слишком сильна их власть над мужским родом. Взмахнут ресницами, щелкнут пальцами, и кровь храбрых мужей оросит снега.

– Да.

Святовит кивает головой, после чего смотрит куда-то поверх плеча Витарра. Взгляд его карих глаз становится пустым, и викинг невольно ежится, но спину держит прямо, словно бы это играет какую-то роль. Ведун бормочет что-то себе под нос, сжимает и разжимает пальцы, а после смотрит на Витарра.

– Хорошо, – сипло говорит он. – Мы загрузим твои тюки едой и закрепим у седла.

Ничего более не говоря, стремительным шагом идет ведун прочь. О чем думал, то только ему ведомо, а Витарр спрашивать не желает. Вздыхает, оглядывается да шагает следом, ступая тяжелыми сапогами по нежной земле, и волны золотого моря смыкаются за его спиной.

Как ему хочется назад, к теплому очагу!

Витарр сильнее кутается в свой плащ, утыкается носом в мех и бьет скакуна по бокам. Конь взрыхляет непокорный снег мощными копытами, и всадник его бел, подобно седому старику. Продвигаться сквозь лес со столь тяжелой поклажей сложно, да разве есть у него выбор? Испокон веков живут вельвы уединенно, отрекаясь от человеческой жизни и отдавая себя богам. В отличие от солнцерожденных, у детей Луны лишь женщины могут овладеть Даром, да и то не столь могущественным. Как и в дедовских легендах, зовут этих женщин вельвами и забирают от матери в тот самый миг, когда пробуждается Дар. Что происходит с девочками после этого – никто и не знает, да только они словно перестают быть людьми. Дикие, необузданные, как само воплощение природы.

Путь пролегает через лес, мимо озера Вар, но Витарр не смотрит в его сторону. Он знает, что толстый слой льда ныне расколот, и Зеркало глядит вверх разбитыми осколками былого величия, явив густую темную кровь в прорезях болезненных трещин. Холодные эти воды зовут его каждый раз, едва он смыкает глаза, и нынче викингу страшно, что вот-вот покажется из глубины детская рука. Потянется к нему, потребует плату за то, что он совершил.

В чем не был виноват.

Облизнув губы, Витарр прижимает трехпалую свою руку к груди. Все, что должен был, он уже отдал этому озеру.

Жилище вельвы находится в самой чаще, и иногда он задается вопросом, как она еще не умерла в нем. Лес этот полнится троллями и множеством иных тварей, которым вряд ли большого труда стоит разорвать одинокую женщину, раскидав ее нутро по белому снегу. Однако она до сих пор жива, и Витарр не может сказать, хорошо ли это.

Дом встречает его оленьим черепом над входной дверью и связками сухих, покрытых инеем трав на балках, что удерживают крышу. В землях Луны столь холодно, что травы эти должны были не просто покрыться инеем, а вовсе заледенеть, но Витарр знает, что если он прикоснется хоть к одной связке, то сухие веточки приятно уколют подушечки озябших пальцев. Ему не хочется знать, какие силы использует для этого хозяйка дома. Он спешивается, снимает с седла верного своего коня поклажу, и олений череп, что висит над дверью, косит на него пустыми глазницами. Витарр ставит тюки на снег подле порога и, взяв Змея под уздцы, ведет его в сторону импровизированного стойла. Когда он возвращается назад, дверь, ведущая в дом, слегка приоткрыта, и из нее на снег льется яркий свет. Как любезно приглашает его хозяйка! Фыркнув, закидывает он поклажу на крепкую свою спину и шагает к порогу.

Внутри жарко, как в печи. Иней тает, и теперь с волос, бороды и плаща его на деревянный пол капает вода. Захлопнув за собой дверь, Витарр ставит тюки подле себя и оглядывается. В доме этом пахнет гарью, горечью и чем-то дурманящим. Стены покрыты рунами – вырезанными ножом по мягкой древесине и написанными кровью. В самом дальнем углу, под балдахином из тысячи разноцветных тканей, привезенных из страны Заката, виднеется ложе, собранное из звериных шкур. Большой грубо сколоченный стол полнится россыпью янтарных и серебряных бусин, всевозможными ступами, травами, косточками птиц и мелких животных. На самом краю неровной стопкой лежат несколько книг в потрепанных, даже истерзанных переплетах, а уже подле них аккуратно лежит увесистый черный мешочек. Несложно догадаться, что именно может столь бережно хранить вельва.

Руны на человеческой кости. Говорят, сам Локи вырезал их из костей погибшего Бальдра в дар дочерям своим, темным ведьмам, коих породил, съев сердце жестокой женщины.

– Что застыл на пороге, словно не ждали тебя?

Она стоит подле очага, помешивая деревянной ложкой густое содержимое большого котла. От варева поднимается ароматный дым, исчезая в специальном отверстии в крыше, и, измученный резкой сменой холода на тепло, Витарр тянет с плеча свой плащ. В доме лишь один стол и совсем нет стульев, и потому мужчина кидает плащ прямо перед очагом, присаживаясь на влажный мех. Лишь тогда Братоубийца решается поднять взгляд на хозяйку странного этого дома.

Множество раз он был здесь гостем, но никак не может найти в себе силы привыкнуть к дикому ее виду. Тонкие девичьи руки увенчаны множеством серебряных браслетов, широких и тонких, и каждое ее движение сопровождается звоном. На шее ее бусы, янтарные, серебряные, деревянные, и тяжелый пояс на тонкой талии. Ноги вельвы босы, лишь от щиколоток до колен тянутся хитросплетения паутины черных лент.

Сага – такое имя получила она при рождении, и продолжала его носить, несмотря на то, что по закону должна была отречься от него, едва перст вельвы указал на нее.

– Я привез еду, – тихо произносит Витарр.

Женщина отвлекается от котла и кидает взгляд на привезенные им мешки, что стоят в стороне. Сага хмыкает, и в свете очага видит мужчина ее лицо, покрытое магическими знаками, подобно стенам дома. Взгляд ее устремляется к нему, и Витарр смотрит ей в глаза, сохраняя спокойствие. Нет надобности в том, чтобы бояться ее. Хотела бы, так давно уже погубила бы. Не позволила бы найти в снегах свое жилище, накрыла бы его пеленой морока, скрывая от чужих глаз. Сама в свой дом каждый раз ведет его, и не ему бояться. Сага не всегда ведь была вельвой. Лишь потому, что владеет она Даром, все забывают, что остается она человеком. В Чертоге Зимы осталась у нее родня, и среди детей Луны ходит дева с такими же карими глазами, печальными и хранящими в себе тьму древней силы.

Люди позабыли, что Тьму и Пламя породило одно чрево.

– И только? – раздается ее хриплый голос. – Ни совета не спросишь, ни помощи просить не будешь? Не похоже это на тебя, Витарр, сын Ганнара.

Витарр морщится.

– Не сын я ему, и тебе это ведомо. Насмехаться будешь – не приеду больше.

Сага смеется. Она тянет руку и берет с полки две деревянные чаши, по которым и разливает дымящуюся похлебку. Никогда еще не оставила она его без угощения, согревая после мороза его нутро горячей пищей, и мужчина не знает – то ли он столь удачно выбирает момент для приезда, то ли это она знает, когда именно он приедет.

– Не хотел бы, так давно бы уже перестал приезжать. Не держу я тебя и не имею власти приказывать. Добровольно идешь, да я виновата.

Дерево обжигает ладони, и Витарр удовлетворенно вздыхает, чувствуя, как отогреваются занемевшие руки. Сага присаживается на меха по другую сторону очага, отставив свою миску в сторону, и все смотрит на него глазами, что кажутся черными, когда на лицо ее падает тень. Взгляд этот мистический и злой, но Витарр его не боится. Вместо этого он делает глоток похлебки, обжигая язык и позволяя теплу наполнить его. Сага кривит губы, но нарушает возникшее молчание первой.

– Что сестра твоя?

– Ренэйст согласилась помочь, – отвечает он, нахмурившись. – Не могу понять только почему.

– Ты ей брат. Отчего ей тебе не помочь?

«Братом я ей был очень давно», – думает Витарр, но ничего не говорит. Что ему сказать? Он сам отрекся от их родства, обвиняя девочку в случившемся несчастье. Если бы только она вышла на лед, думалось ему, если бы только сделала так, как я сказал. Лишь с возрастом Витарр в полной мере осознал и принял свою вину в случившемся, но никогда он не желал гибели своему брату. Он был ребенком, что жаждал обладать теми же качествами, что и наследник их отца, и думал, что напускная бравада поможет ему в этом. В ту роковую минуту Витарр хотел доказать Ренэйст – и самому себе, – что не менее отважен, чем Хэльвард… и погубил брата, сам того не желая.

Мужчина качает головой, отставляя миску с похлебкой в сторону, и, упершись ладонями в колени, смотрит на Сагу. Та, в свою очередь, разглядывает обрубки его пальцев, словно видит эту черную плоть впервые, и не спешит смотреть своему собеседнику в глаза. Она чувствует, наверняка чувствует, как он взволнован. Потому ее губы, крашенные в черный цвет, растягиваются в лукавой улыбке. Они напоминают изогнутые плечи лука, натянутые жилы тетивы, опасные губы, ранящие в самое сердце. Но изгиб их так похож на те, другие, дарящие ласковые улыбки и теплые слова, что он даже теряется, не в силах что-либо сказать.

– Что ты видишь? – сипло спрашивает Виттар, и это большее, на что он сейчас способен.

Сага поднимает на него взгляд, а потом закрывает глаза. Она морщится, между тонких бровей появляются складки, и весь ее облик становится сосредоточенным. Вельва кажется спящей, видящий плохой сон, и Витарр подается вперед, глядя на нее через пламя разделяющего их очага. Викинг чувствует, как жар огня касается его лица, но не хочет упустить ни малейшего изменения в лице девушки. Сага слегка покачивается из стороны в сторону, словно в такт музыке, которую слышит только она. Глаза ее мечутся под закрытыми веками, ресницы трепещут, и она приоткрывает губы, словно натягивает тетиву лука. Каждое слово ее, подобно стреле, пронзает его сердце насквозь.

– Найдешь ты на чужих берегах свою судьбу, да не ту, что желаешь. Дорогу долгую вижу, на коей каждый шаг отмечен кровью. Вьется она алой лентой сквозь снега и воды, леса и горы, да ведет к одному. Пройдет белая дева сотни дорог, повернет колесо против его оси и воротится назад, ведя за собой погибель. Ты тьма, Витарр, сестра твоя – свет. Однажды один из вас убьет другого. Тысячи дорог ведут к этому часу. Не сбежать вам, ибо нет у вас иной судьбы.

Слова эти слышал он сотни раз до того, как прозвучали они вновь. Витарр хмурится, сжимает ладони в кулаки и все смотрит на Сагу, словно бы вот-вот вельва скажет нечто иное. Но она молчит, как молчала каждый раз, едва говорила последнее слово, и продолжает покачиваться из стороны в сторону. Предсказание вельвы остается неизменным, как и то, что отказывается конунгов сын верить этим словам. Один из вас убьет другого, вот что говорит ему Сага, да только как такое возможно? После гибели Хэльварда Витарр никогда умышленно не навредит Ренэйст, и потому предсказание вельвы кажется лишь глупой шуткой. Братоубийца вздыхает, сжимает указательным и средним пальцами правой руки переносицу и низко опускает голову, отчего темные волосы падают ему на лицо. Медленно открывает Сага глаза, дышит глубоко, а знакомая слабость медленно сковывает тело. Глядит она на Витарра, глядит и видит, что все так же упрямится он, не верит ее предсказанию.

– Не лгу я тебе, Витарр, сын Ганнара, – говорит она. – Ты знаешь.

– Знаю.

Витарр встает на ноги, накидывает на плечи плащ свой, и на Сагу не смотрит. Скулы его белы, движения резки и неловки. Воин зол на богов, что, умирая, уготовили ему такую судьбу. Не может вельва ошибаться, и Витарру остается лишь тешить себя мыслью, что воля погибших богов может не исполниться. Ведь не зря же они погибли, а вместе со смертью ослабла их власть над храбрыми детьми Луны.

Женщина поднимается на ноги и берет в руки витой посох из темного дерева, что стоит у стены. Тяжело опирается об него Сага, ладонью стирая пот, проступивший на висках, глядит на Витарра. Черные губы ее крепко сжаты, взгляд колок, как иголка, когда вдруг просит она:

– Приведи сюда мою сестру.

Уже стоящий у самых дверей викинг оборачивается, глядя на вельву, что от усталости словно потеряла несколько лет. Несмотря на молодость, предсказания даются ей с трудом. Вельв больше не подпитывает божественная сила, и лишь сами себе помогают они в нелегком этом ремесле. Витарр понимает, что не смеет отказывать в ее просьбе, но все в нем болезненно сжимается, и на смену испугу приходит ярость.

– Думай, что говоришь, женщина, – цедит Витарр сквозь зубы. – Приведи, говоришь, сестру. Ты хоть представляешь, сколь сложно это будет? Конунг глаз с нее не сводит, и…

– Глупый, глупый мальчик. – Сага кривит губы, и щурит глаза, и тычет кончиком посоха в его плечо, да так сильно, что он отступает на шаг назад. – Разве я спросила, будет ли это сложно? Я сказала – приведи сюда мою сестру. А как ты ее приведешь, то уже не моя забота.

Тело его полнится гневом, мужчина рычит, ударив кулаком по стене, исписанной рунами, и выходит прочь из дома. Он выводит коня из стойла, все естество воителя пышет злобой, когда вскакивает он в седло. Сага стоит на пороге мрачного своего жилища, позвякивая серебром многочисленных браслетов, и не отводит от Витарра птичьих глаз. Тяжело опирается молодая женщина на витой посох, смотрит, да не видит ответного взгляда. Братоубийца хмур и бел, бьет пятками по бокам своего скакуна, и ретивый конь срывается в бег, вздымая копытами снег.

Вельва стоит на пороге, глядя Витарру в спину глазами мертвых богов.

Глава 9. Обман среди холодных вод

– Это и есть твой план?

Ренэйст поднимает на него недовольный взгляд, и Витарр насмешливо изгибает бровь. Вдвоем стоят они перед рядами бочек, полных еды и питья, которые поднимут на драккары перед отплытием. Она не забыла о том, что обещала помочь ему попасть на корабль, но, обращаясь за помощью, Витарр имел в виду не это. Он указывает на одну из бочек левой ладонью, едва сдерживая смех.

– Я подозревал, дорогая сестрица, что ты не любишь меня, но чтобы сравнивать с сельдью…

Она обиженно пыхтит, смотря на него, и упрямо поджимает губы. А потом делает то, чего он от нее не ожидает, – зарычав, Ренэйст валит его на спину, колотя руками и ногами. Сцепившись, они катаются по снегу, как два диких зверя, охая и смеясь. Воспоминания захлестывают его: кажется, словно вот-вот Хэльвард схватит сестру за шкирку, поднимая на вытянутой руке, а его нога в тяжелом сапоге встанет брату на грудь. От мыслей этих сладко и горько, Витарр громко охает, когда неожиданно крепкие руки хрупкой его сестры давят на плечи, опрокинув на спину. Мутным взглядом смотрит он на звездное небо над их головами, ловя ртом холодный воздух.

– Ты сам знаешь, – говорит Рена, тяжело дыша, и он переводит взгляд на нее, смотря ей в глаза, – что тебя не пустят на борт драккара, даже если я попрошу. Хочешь отравиться в набег? Залезай в бочку и сиди тихо.

– Они меня найдут, – спокойно отвечает Витарр.

– Да. Только тогда, когда мы будем уже в море.

Ренэйст встает и подает ему руку. Витарр стряхивает снег с темных волос и переводит взгляд на пристань, на которой ныне кипит жизнь. Трудно сказать, сколько времени прошло с ритуала посвящения, но теперь воины готовятся к путешествию через Недремлющее Море. Даже когда Солнце и Луна сменяли друг друга над их головами, предки луннорожденных покидали родные берега и отправлялись в дальние плаванья в охоте за богатством и славой. Что бы подумали они, узнай, что теперь от этих набегов зависят жизни их потомков?

Тяжелый вздох срывается с его губ. Сестра права, иначе никак не попасть ему на драккар. Придется прятаться, как трусливая крыса, а после разоблачения почувствовать гнев конунга на собственной шкуре. Но ведь исключительно ради того, чтобы прекратить эти гонения, так стремится он отправиться в этот набег. Быть может, увидев, на что способен живой его сын, Ганнар-конунг прекратит винить его в судьбе мертвого?

Говорят, род Волка проклят. Как иначе объяснить то, что уже третье поколение подряд гибнут первенцы, будущие наследники? Снорре, первый сын Ленне-конунга, погиб в пятнадцатую свою зиму, во время исследования близлежащих к берегу пещер попав под обвал.

Ганнар был подле брата и не смог уберечь его от гибели. Может, Покоритель настолько невзлюбил Витарра потому, что видел в нем себя?

– Думаю, – говорит он, – будет лучше, если ты пойдешь собираться. Дорога предстоит долгая, да и нас не должны видеть вместе.

Ренэйст поднимает на него взгляд и кивает головой. Она ничего не говорит, да так, наверное, и легче. Что она может сказать ему после того, как он заставил ее пойти против воли не только отца, но и конунга? Тонкая девичья рука легко касается его плеча, и Ренэйст уходит прочь, оставляя за собой лишь дорожку ровных следов на снегу. Витарр провожает сестру долгим взглядом, а после смотрит на одну из бочек, что должна стать позорным его убежищем. Стучит он по крышке костяшками пальцев и уходит прочь.

Давно уже сложен у него заветный походный мешок, только и нужно забрать его. Направляется Витарр к дому конунга, когда, проходя мимо пристани, видит женскую фигуру, идущую к нему широким шагом. Узнает он Исгерд-ярл и досадливо цокает языком; уже не сделать ли вид, что не заметил ее, ибо ловит женщина его взгляд. Витарр смотрит на нее карими глазами своего отца и силится дышать спокойно.

Вдох. Шаг. Выдох. Шаг.

Снег скрипит под ее сапогами, да так, что, должно быть, во всем Чертоге Зимы слышно. Черные волосы женщины, еще не тронутые сединой, заплетены в две плотные косы, что падают на ее плечи и скованную панцирем грудь.

– Неужели покинул свою нору? – спрашивает она. – Устал зализывать раны, как собака, и решил показаться людям?

– Пока что людей я не вижу, Исгерд-ярл, – отвечает он. – Здесь только я и вы.

Ярл Трех Сестер гневно кривит губы, но ничего не говорит. Она обходит его, кружит над ним, словно ворона, и Витарру не нравится чувствовать себя жертвой стервятника. Он не понимает, почему вдруг Исгерд-ярл завела с ним разговор, но не думает, что это обернется чем-то хорошим. Витарр стоит, держа спину прямо, и ждет, когда женщине-птице надоест кружить вокруг него.

– А ты стал остер на язык. Помню, той зимой ты мог лишь скулить, щенок.

Жестоко бьет по самому больному. Дорогого стоит воину сохранить последние толики самообладания, и он отводит взгляд, глядя на паруса кораблей, что стоят на темной воде. Исгерд-ярл оборачивается, а после вновь обращает свое лицо к нему. Лицо, искаженное надменной, ликующей, ядовитой усмешкой.

Слишком поздно он понимает, что обрек себя на новые насмешки.

– Все мыслишь о плаванье? Ни один вождь не пожелает взять тебя на борт своего драккара, Братоубийца. Никому ты не мил. Никому не люб.

– Откуда вам знать? – цедит он сквозь зубы, впивая в Исгерд гневный взгляд. – Словно бы вы любимы хоть кем-то! Собственное дитя держится от вас в стороне, а жители островов так и ждут малейшей ошибки, чтобы вздернуть вас на дыбе!

Дышит он тяжело, и дыхание его белым паром касается лица женщины, словно бы высеченного из куска льда. Исгерд щурит зеленые глаза, обрамленные короткими колючими ресницами, и поднимает руку. Пальцы ее, покрытые многолетними мозолями, грубые и тонкие, прикасаются к его щеке, и Витарр вздрагивает от неожиданности. Женщина обхватывает его лицо обеими руками, он чувствует тепло ее ладоней, когда солнцерожденная рабыня, ставшая ярлом, говорит:

– Ах, Витарр! Как бы все хотели, чтобы это ты тогда утонул. Несчастное, нелюбимое дитя.

Исгерд смеется ему прямо в лицо. Толкает ладонями в плечи, и Витарр, не устояв на ногах, падает в снег. Он смотрит на небо, слышит злой смех удаляющейся птицы и думает о том, хотел бы Хэльвард жить так, как ныне живет его брат.

Пристань полнится женщинами и детьми, что провожают воинов в долгий путь. Матери, сестры, внучки, дочери и возлюбленные просят беречь себя, а сыновья, внуки и братья, не достигшие шестнадцатой весны, сетуют, что не могут отправиться с ними. Конечно, бывало, самых одаренных детей брали в набеги даже в возрасте двенадцати зим, только подобные исключения исчезли под слоем льда. О тех временах больше не вспоминают, и мальчишкам остается только мечтать.

Ладони Йорунн мягкие и нежные, а кожа ее пахнет сладкими травами. Она нежит лицо дочери, рассматривает его, стремясь запомнить, и одними губами, бледными и тонкими, шепчет молитвы богам. Ренэйст позволяет ей это, держит руки на материнских плечах и скользит взглядом по ее лицу. Когда они смотрят друг на друга, то знают один секрет; Хэльвард продолжает смотреть на мир их голубыми глазами.

– Моя нежная дочь, – шепчет Йорунн с печальной улыбкой. – Непоседливый мой волчонок. Когда ты успела стать настолько взрослой, чтобы сбежать из-под моего крыла?

Ренэйст перехватывает ее руки и прижимается к ним губами. Глубоко вдыхает материнский запах, стискивает тонкие пальцы и думает о том, будет ли она столь прекрасно пахнуть для собственных детей.

– Это должно было случиться, мама, – хриплым голосом отвечает Ренэйст. – Я могу лишь молиться о том, чтобы ты гордилась мной.

Кюна всхлипывает и резко сковывает дочь своими объятиями. Йорунн прижимается щекой к макушке, гладит по спине, сокрытой за панцирем, и глаза ее застилают слезы. Вовсе не дочь должна провожать она в плаванье, не ее должна обнимать, благословляя в долгий путь. Должны стоять перед ней двое сыновей, но ни одного ныне нет на пристани, и поэтому во множество раз больнее разлука с ней. Ренэйст должна была вырасти нежной, как лебединое перо. Остаться подле матери, учиться быть хозяйкой в отсутствие мужа, но вместо этого берет она в руки меч.

Может, боги и в самом деле прокляли род Волка, коль каждому, в ком течет эта кровь, уготована нелегкая дорога?

– Я всегда гордилась тобой, дорогая моя девочка.

Белолунная улыбается, когда Йорунн позволяет ей высвободиться из ее рук, и поворачивает голову, заметив сбоку темную фигуру. Хакон, величественный и могучий, несущий на плечах тяжелую медвежью шкуру, склоняет темноволосую голову перед кюной, прижав кулак к груди.

– Йорунн-кюна, удача увидеть вас перед нашим отплытием.

Кюна дарит ему молчаливую улыбку и, напоследок сжав пальцы дочери своими, идет прочь от пристани. Ренэйст знает, что мать больше не в силах сдерживать слезы, а жена вождя должна быть непоколебима перед лицом своего народа. Волчица провожает ее долгим взглядом, после чего обращает свой взор на возлюбленного. Хакон смотрит в сторону безмятежных черных вод и спрашивает:

– Страшно ли тебе, Ренэйст, дочь Ганнара из рода Волка?

И она отвечает ему:

– Только не рядом с тобой.

Он улыбается самыми уголками губ, так и не глядя на нее.

Ренэйст оглядывается по сторонам. Витарра нигде не видно, и она не знает, что думать. Абсурдный план ее брату по вкусу не пришелся, потому вполне можно ожидать, что он откажется от своей затеи. А что иное могла она сделать? Велеть отцу взять Витарра на борт, несмотря на то что Покоритель и слова о сыне слышать не хочет? Дева-воин сжимает пальцами узкую переносицу и хмурит брови. О нет, каковы ни были бы ее чувства к Витарру, она не может рисковать расположением отца ради него. Ренэйст слишком ценит свободу, которую имеет, и не согласится потерять ее из-за давних распрей. Подобные мысли не делают воину чести, но слишком хорошо помнит она, сколь гневен был отец в ту зиму, когда жестокая Вар забрала Хэльварда в свои холодные объятия.

Веретено не остановить. Нить не оборвать.

Не посмотреть через плечо, не увидеть, сколько пройдено. Жить только мигом, в котором ты есть. Забыть прошлое, не убояться будущего – таков путь воина.

Но там, далеко позади, она все еще белокурое дитя. И об этом не стоит забывать даже воину. Витарр тоже был ребенком. Что мог сделать он в тот миг? Ему не хватило бы сил, чтобы вытащить Хэльварда из холодной воды. Да, Витарр сам вышел на лед, манил за собой сестру, но разве прошло недостаточно времени, чтобы забыть об этом? Сколь долго отец намеревается делать вид, что в живых осталось лишь одно его дитя?

– Рена, – звучит голос Хакона, – конунг желает видеть тебя.

От чуткого взора не укрывается, как вздрагивает она после этих слов, и крепкие ладони сжимают ее плечи. Хакон прижимается губами к макушке возлюбленной, чьи волосы заплетены во множество кос, и шепчет успокаивающие слова, пока окружающие их люди слишком заняты собой, чтобы обратить на них внимание. Тревога покидает тело Ренэйст, она прикрывает глаза и льнет спиной к груди Хакона, дыша терпким запахом. Любовь ее всепоглощающая. С ним – на фьорды, во льды и под Солнце. С ним грабить, жить, гореть, убивать, мстить, любить и тонуть. С ним все и ничего без него. Разве может смертный обладать такой властью? Разве может подчинять себе, лишать воли?

Для нее он равен богам. Единственный из асов, кто не покинул.

– Иди, – шепчет он, оставляя мимолетный поцелуй на коже у нее за ухом.

И она идет, и встреча с отцом не тревожит ее. Протискиваясь сквозь толпу воинов, что готовятся на долгое время покинуть родные края, Ренэйст выискивает знакомые лица. Вот Ове стоит подле отца своего, и Сванна плетет у виска сына тонкую косичку, украшая ее новой бусиной из бирюзы. Оставляет она легкий поцелуй между его бровей, улыбается ласково, а после поворачивается к мужу. На лице у нее ни страха, ни сомнений, чему может позавидовать любая другая женщина, кою покидают муж и сын. Вот в окружении шести своих сыновей стоит рыжевласая Нильсин, и каждый из них стремится покрепче прижать к груди пышную, цветущую свою мать. Нильсин нежит каждого, как ребенка, хотя сама выглядит девочкой на фоне семи могучих воинов, мужа и сыновей своих. Ньял, коего заботливая мать, что достает затылком до плеча младшего сына, крепко держит за руки, ловит взгляд посестры и улыбается ей, лукаво подмигнув.

Хейд и Исгерд стоят поодаль, ближе к своему кораблю, и ни о чем не разговаривают. Ярл даже не смотрит в сторону своей наследницы, а та, стоя чуть позади матери, опускает взгляд вниз. Она сера и едва заметна, и Ренэйст торопливо отводит взгляд, не желая смотреть. Хейд была подругой ее детства, недостаточно близкой, чтобы назвать ее сестрой, но, став старше, будущая правительница островов окончательно растеряла свободолюбивый свой дух. И везде, куда бы она ни пошла, следует за Хейд материнская тень.

Белолунная находит отца среди иных ярлов, отдающих последние приказы перед отплытием. Видит она, как последние бочки грузят на корабли, и думает о том, может ли быть в одной из них Витарр. Как позорно для сына конунга пробираться на драккар отца таким образом! Все веселье мгновенно покидает ее, и тонкие губы воительницы не трогает и тень улыбки, когда отец встречает ее радостным смехом.

– Вот и ты, дочь моя! – Конунг кладет тяжелую ладонь на ее плечо. – Не скоро увидим мы снова родные берега. Готова ли ты к этому?

Она лишь поднимает на него взгляд, и он все понимает. Жестом конунг велит ярлам оставить их наедине, после чего вновь обращается к дочери:

– В первое свое плаванье и я тревожился. В этом нет ничего, чего стоило бы тебе стыдиться.

– Я не стыжусь, – шепчет она, – мне лишь кажется, что я не готова. Ты назвал меня своей наследницей, но… правильно ли ты поступил? Я остаюсь женщиной даже с мечом в руках, отец. С чего бы отважным этим мужам признавать меня своим конунгом?

Ганнар-конунг обхватывает грубыми ладонями лицо дочери, вглядываясь единственным своим оком в ее глаза. Ренэйст поджимает губы, шумно дышит носом, сжимая и разжимая озябшие на морозе пальцы.

– Глупы те, – неожиданно произносит он, – кто говорит, что женщина приведет нас к беде. Не видят они того, что вижу в тебе я. Ты – глас богов, дочь моя, крылатая валькирия. Ты поведешь наш народ за собой, когда придет время. Ты поведешь их к спасению, и даже асы пойдут за тобой, Ренэйст-конунг.

От обращения этого по коже ее проходит мороз. Мягко, но уверенно убирает воительница руки Покорителя от своего лица и говорит, отступив на шаг назад:

– Там, в Великом Чертоге, во время посвящения я почувствовала себя так, словно я на своем месте. Теперь же я как никогда ясно понимаю, что занимаю чужое.

Ганнар хмурится, и оттого заметнее становится шрам, пересекающий его лицо. Именно из-за этого шрама лишился он глаза, но не это сейчас волнует Ренэйст. Она смотрит на отца, и кажется ей, словно бы все звуки затихают, погружая их в тишину.

– И чье место, по-твоему, ты занимаешь?

Ренэйст отвечает вопросом на вопрос:

– Почему ты не позволишь Витарру отправиться в набег с иными воинами?

Лицо мужчины багровеет мгновенно. Конунг впадает в ярость, но лишь тяжело дышит, прожигая дочь взглядом единственного своего глаза. Ренэйст не хочет показывать, насколько она боится этого разговора, и лишь беспокойно дергает головой, откидывая волосы, упавшие на лицо. Ганнар кладет тяжелые руки ей на плечи и с силой сжимает.

– Как, – голос его хрипит от сдерживаемой ярости, – как можешь ты спрашивать нечто подобное после того, как по вине этого пса погиб твой брат?

– Витарр такой же брат мне, как Хэльвард. Твои обвинения в его сторону…

– Он не сделал ничего, чтобы помочь ему! – Ганнар встряхивает ее за плечи, и Ренэйст торопится вырваться из хватки отцовских рук. – Позволил Хэльварду тонуть прямо у него на глазах! Или будешь говорить мне, что не пытался Витарр заманить на лед и тебя? Он желал Хэльварду смерти, Ренэйст, и если ты еще…

– Витарр был ребенком! – восклицает воительница. – Замерзшим, напуганным ребенком! Да, он совершил огромную ошибку, но ты забываешь, что именно по вине Хэльварда мы оказались в лесу той ночью!

Зло стряхивает дева отцовские руки со своих плеч, отойдя на шаг назад. Ганнар-конунг дышит, как разъяренный буйвол. Еще мгновение, и отошлет дочь, запретив ей подниматься на борт драккара. Вместо этого конунг уходит прочь, не проронив ни слова, и Ренэйст медленно выдыхает. Сердце в груди ее стучит, как молот кузнеца по наковальне.

Это правда. Именно по вине старшего брата оказались они тогда подле озера, но никто не желал помнить об этом. Что взять с мертвеца? Забивать живого, словно пса, всегда легче.

Она никогда не видела морскую воду столь близко. Ренэйст судорожно выдыхает, сильнее сжав пальцами шершавую поверхность весла, и переводит взгляд на отца, что проходит мимо длинных лавок. Оказавшись на борту, дева-воин объединяется с Ове, разделив с побратимом одно весло. Сейчас Товесон лежит под этой самой лавкой, положив свою меховую шапку на лицо и закинув руки за голову, ожидая свою очередь грести. Перед собой видит она крепкую спину Хакона, и это успокаивает ее. Девушка оглядывается через плечо, глядя на Чертог Зимы, и в этот момент в первый раз звучит удар барабана. По плечам и спине проходят мурашки, закусывает она губу и вместе с тридцатью тремя мужчинами налегает на весла. Ритм набирает силу, крепкие руки двигаются слаженно, и вот корабль трогается с места, покидая родные берега. Дети бегут вдоль пристани, размахивая руками и улюлюкая, провожая драккары в дальний путь. Невольно Ренэйст возвращается к тому времени, когда и сама была девчонкой, бегущей к горизонту, и горло ей жгло холодным воздухом. Когда все это успело остаться позади?

Все, что окружает ее, исчезает, оставляя лишь бой барабана и тяжесть весла. Кожа на ладонях становится грубой, руки болят, но чувство усталости пьянит ее. Впервые за всю свою жизнь Ренэйст ощущает себя не заменой потерянным братьям, а воином, равным другим, и она готова грести весь путь до берегов Солнца, лишь бы продлить это. Ни разу больше не оглядывается она назад, и все, что ныне вокруг нее – блеск звезд и холодная вода за бортом. Хакон начинает петь первым. Тяжелый голос его стелется над темной гладью, сплетается с ритмичным боем барабана, и вот уже вторят ему десятки голосов. Рена знает эту песню. Рена поет вместе со своими братьями по оружию, и звуки их пения поднимаются ввысь, вливаясь в уши давно мертвых богов.

Остается позади отчий дом, и впереди – лишь неизвестность, окруженная солнечным светом. Ове трогает ее за плечо уже тогда, когда силы практически покидают тело. Белолунная поднимает на побратима уставший взгляд, и он ласково улыбается ей, кивнув на весло в ее руках.

– Конунг велел сменяться, – говорит он. – Отдохни. Теперь моя очередь.

Пальцы покраснели и покрылись волдырями. Ренэйст встает со скамьи и кривится; от долгого сидения на месте ноет спина. Откинув назад белые волосы, воительница оглядывается по сторонам. Выпрямившись, ощущает она, как ходит под ногами драккар, мерно покачиваясь в такт гребле, и слегка усмехается. Необычное ощущение, никогда до этого ей неведомое, и оттого более потрясающее. Хакон, вручивший весло Ньялу и занимающий свое место под лавкой, незаметно подмигивает возлюбленной. Ей бы лечь отдыхать, но разве можно так просто уснуть, когда вокруг тебя мертвое море? Воительница запрокидывает голову вверх и находит взглядом знакомые с детства созвездия, недвижимые на черном небе.

Большая Телега. Глаза Тьяцци. Прялка Фригг.

И, вглядываясь в знакомые очертания, луннорожденная впервые видит их. Первая вспышка кажется мимолетным видением, но под ритмичный стук барабана и плеск десятка весел Ренэйст пробегает через всю палубу, чтобы вскочить на резного дракона, установленного на форштевне корабля. Гребцы, последовав ее примеру, поднимают взгляды вверх, и один из мужей восклицает в восхищении:

– Небесные Огни!

Ренэйст ахает, когда небо озаряется светом тысячи огней, совершенно не похожих на звезды. Будучи ребенком, она слышала о Небесных Огнях, но никогда их не видела. Говорят, словно бы Небесные Огни – отражения на щитах и мечах валькирий, дев-воительниц, разрывающих ночную тьму белыми крыльями. Одинокие, покинутые своим богом, скитаются воительницы по небесам в надежде, что однажды и они обретут покой.

– Это благословение! Валькирии следуют за нами!

Ритм гребли ускоряется, мужчины затягивают новую песню под бой барабана, а Белолунная, крепко обхватив руками резную голову дракона, все так же стоит на форштевне, впившись взглядом в небеса.

Туда, где сами валькирии указывают им путь к Солнцу.

Колдовство момента осыпается осколками на носки ее сапог, когда за спиной звучат разъяренные голоса. Обернувшись, Ренэйст видит лишь широкие спины столпившихся в другой части драккара мужчин и, чтобы увидеть, что происходит, забирается повыше на резного дракона, пока не садится на его голову верхом, подобно конской спине. Нутро обливается студеной водой, словно бы тело ее принимает в себя чрево темного моря. Кончики пальцев холодеют от страха, а сердце забивается в самую дальнюю часть тела, стремясь скрыться от надвигающейся беды.

Потому что там, в кругу разъяренных мужчин, на коленях стоит Витарр.

Глава 10. Солнечные берега

Видеть коленопреклоненным кровного брата – тяжкое испытание. Витарр тяжело дышит, словно его мутит, а мужчины тычут в него ладонями и пытаются забить гневными речами, как загнанного в ловушку зверя. Именно зверем, диким, загнанным зверем смотрит на них Витарр, ловя ртом воздух, и волосы падают ему на лицо, растрепанные и грязные. Горло его издает булькающие звуки, он хватается одной рукой за рот, но не пытается встать. Даже если он встанет, ему не дадут подойти к борту драккара, чтобы отдать морю содержимое своего нутра. О нет, они лучше посмотрят на то, как и без того измученный нелюбимый сын конунга возится в собственных нечистотах.

И это убивает ее.

Ренэйст спрыгивает с форштевня так быстро, как только может. Ноги несут ее по качающейся из стороны в сторону палубе. Видит, как стремительным шагом направляется к столпившимся вокруг Витарра людям конунг, и сердце начинает стучать в самом горле. Она ведь знала, что не стоило соглашаться на столь рискованный шаг, но все равно дала брату надежду. И теперь вот он корчится на палубе драккара, силясь справиться с дурнотой, и был бы давно уже мертв, если бы злые языки могли пронзить насквозь, словно жала.

– Как ты посмел, – гремит над морем голос Ганнара Покорителя, – пробраться на мой драккар, щенок?

Так его стали называть после той ужасной ночи. Витарр метался в бреду и скулил, подобно умирающему волчонку, и те, кто винил его в гибели Хэльварда, сочли это забавным. Им доставляет радость все, что причиняет ему боль, и впервые за долгие зимы в крови ее бурлит ярость и ненависть. Ренэйст вонзается в их ряды, как выпущенная стрела, и, резко развернувшись на пятках, оказывается перед Витарром. Конунг стоит прямо перед ней, пышущий жаром и злостью, и лицо его красно от прилившей к щекам крови. Дочь ловит его взгляд, белая, как Луна, тонкая, как молодая ель. Сжимает узкие ладони в кулаки, вонзая ногти в кожу ладоней, и выпрямляет спину, хоть и видно, как дрожат ее ноги.

– Ренэйст, – гремит конунгов голос. – Отойди, Ренэйст.

– Нет. Никто больше не причинит зло моему брату.

Возможно, этими словами она обрекает и себя на ненависть своего народа, но Рена не может и дальше позволять отравлять кровь, что течет в венах Витарра. Позади нее он медленно поднимается на ноги, ухватившись ладонью за сестринское плечо, и оглядывает мужчин, их окруживших. Меч Ренэйст лежит там, под лавкой возле весла, но меч Витарра покоится у него на бедре, и Рена не знает, хорошо ли это. Ганнар сжигает детей своих взглядом единственного ока, и Ренэйст кажется, что даже Всеотец не глядит на грешников с такой ненавистью.

Среди озлобленных, жестоких мужчин видит она Хакона. Смотрит он голубыми глазами на происходящее и, нахмурившись, старается пробиться ближе, но не пускают его. Толкают ладонями, велят отойти словами злыми, как сорвавшиеся с цепи псы, и Медведь отвечает злобой на злобу. Волчица хочет крикнуть, просить его не вмешиваться, но с места сдвинуться не может. Ладонь брата на ее плече сжимается крепче, и Ренэйст отчетливо чувствует каждый из обрубков, что остался на месте его пальцев. Это придает ей сил. Если бы был кто-то, кто мог вступиться за Витарра тогда, всего бы этого не было. Отец так и оставил бы второго сына своим наследником, а Ренэйст сейчас сидела бы подле матери, дожидаясь отца, брата и возлюбленного из набега. Но людская жестокость заставила ее сойти с женского пути, а ее брата забиться в тень, в ноги к богине Хель.

Это больше не может продолжаться.

– Что ты сказала сейчас? – едва ли не рычит конунг.

– Я сказала, – она с трудом заставляет голос не дрожать, – что никто больше не причинит зло моему брату. Отныне я считаюсь воином и могу отстаивать свою правоту. Довольно вы заставляли его страдать, не останется это более безнаказанным.

Может, она делает только хуже. Витарра засмеют, что защищает его дева, за чьей спиной он стоит, но Ренэйст прошла испытание и считается воином. Она равна им, и никто из иных воинов не имеет права насмехаться над ней лишь потому, что под подолом у нее все иначе. Сильнее стискивает она кулаки, полная решимости, и шум возмущенных мужчин стихает. Все они смотрят на наследницу своего конунга, и та начинает говорить:

– Прежде чем отплыть, мой конунг, я сказала тебе, что обвинения против Витарра жестоки и бессмысленны. Вы нашли в нем оправдание глупости старшего своего сына и не желаете видеть очевидное. Сорвались с цепи и издевались над ним лишь потому, что оставались безнаказанными! Нашли отраду в жестокости к ребенку, взрастили зло на оскверненной почве и обвиняете Витарра в волчьем оскале! Вы не лучше псины, что лает и кусает того, кто слабее! В нас течет кровь рода Волка, и зря не боитесь вы гнева моего брата, ведь каждый пес заскулит пред ним!

Дышит тяжело, и молочный туман застилает глаза. Витарр наклоняется ближе, шепчет на ухо:

– Хватит, Ренэйст.

Но она одергивает его:

– Нет, не хватит! Ты спросил, мой конунг, как Витарр попал на драккар? Так это я впустила его! Я предложила ему скрыться в одной из бочек, хоть это и не достойно воина! Но, мой конунг, как найти достоинство в человеке, который травил собственное дитя? Ты забыл, что Хэльвард привел нас в лес, и каждый, кто сердцем черен, решил это забыть! Ты был зол на Витарра и позволил чужой жестокости затмить твой разум! Так скажи, мой конунг, неужели я говорю ложь?

Не успевает над морской гладью затихнуть последнее сказанное ей слово, как окружившие их воины взрываются громоподобной бранью. Они тычут в нее пальцами, выкрикивают оскорбления, но Ренэйст видит, что многие молчат, обдумывая то, что она сказала. Быть может, сейчас они поймут, как были несправедливы к Витарру, и признают его право на наследование? Тогда ей больше не придется нести это на своих плечах, и она сможет стать Хакону верной женой без всякого титула.

Если они поймут, то все станет так, как должно было быть с самого начала.

Другие драккары проплывают мимо, но, словно пламя пожара, от одного корабля к другому передается весть о том, что сын конунга тайком попал на борт. Те, кто не должен грести, подбегают к бортам, стараясь рассмотреть, что же происходит, но широкие спины галдящих мужчин закрывают от их взоров конунговых детей.

Ренэйст видит, как Хакон подходит к ее отцу. Он что-то говорит конунгу, говорит долго, и с каждым его словом Ганнар становится все мрачнее. Ладонь брата все так же сжимает плечо. Должно быть, если Витарр отпустит ее, палуба драккара разверзнется под ногами, окунув воительницу в холод морской воды. Белолунная заводит руку назад, крепко стискивая холодной и влажной от пота ладонью правую руку брата, словно говоря ему: «Я здесь, Витарр. Мы примем наказание вместе».

Прося ее помочь, Витарр вовсе не думал о том, что все может обернуться именно так. Он смотрит на затылок младшей сестры и пытается вспомнить, были ли ее волосы такими белыми тогда, когда они оба были детьми. Воин ловит себя на мысли, что практически не помнит, какой она была. Лишь огромные голубые глаза, полные слез, и покрасневшие на морозе пальцы, стискивающие древко братского лука. Губы его трогает легкая улыбка. Странный народ женщины: ты причиняешь ей боль, а она закрывает тебя собой от удара.

Ренэйст не смотрит на него, но Витарр знает, что она боится. Брови его удивленно приподнимаются, когда тонкая девичья рука сжимает его, но он ничего не говорит. Что сделает с ними конунг в качестве наказания за столь постыдный проступок? Драккары уже далеко от берега, и поблизости нет земли, на которой их могли бы высадить. Должно быть, именно это имела в виду сестра, когда говорила о том, что обнаружат его присутствие слишком поздно, чтобы что-либо с этим сделать. Витарр слегка усмехается, прикрыв лицо мехом своего плаща. Конунг выглядит разъяренным, но после короткого разговора с Хаконом все же кивает головой. Повернувшись лицом к своим детям, он поднимает вверх руку, призывая иных воинов к молчанию, и говорит в наступившей тишине:

– Раскройся ваш обман в гавани, я немедля высадил бы вас на берег, велев выпороть плетьми. Но ныне мы среди моря, и нет возможности заставить вас ответить по закону. Витарр. – Он вздрагивает, заслышав от конунга свое имя. – То, что тебе удалось пробраться на корабль, миновав сотню воинов, доказывает, что сами боги желают, чтобы ты был здесь. Не мне идти против их воли, но знай, что никто из смертных не рад тебе. Никто не разделит с тобой пищу, никто не посмотрит тебе в глаза. Ты здесь лишь по воле богов, и должен просить, чтобы они вели тебя на смерть.

Витарр угрюмо молчит, кивая головой. Он не должен рассчитывать на большее, но слова эти вонзают новую стрелу в его гордость. Как может он быть здесь по воле богов, если те мертвы? Лишь по их с Ренэйст воле он здесь. Не сразу замечает он, что все еще держится за плечо сестры обезображенной своей рукой, но не спешит ее убрать. Собственное положение кажется ему куда надежнее, когда она рядом. Это неправильно, ибо не пристало мужчине прятаться за женской спиной, и Витарру самому от себя тошно.

– Что касается тебя, – гнев Покорителя обращается к дочери, – нет тебе больше доверия. До конца путешествия не желаю видеть тебя.

Фыркнув, как разъяренный буйвол, Ганнар идет прочь, резким взмахом руки велев всем вернуться к своим делам. Лишь тогда рискует девушка поднять глаза на своего возлюбленного, поймав его полный волнения взгляд. Рена знает – обижен Хакон на то, что его не посвятила она в свои планы. Но тайна эта принадлежала не ей, и, даже если бы хотела, Ренэйст ничего не могла бы ему сказать.

«Прости меня», – говорят ее губы.

И он молчит, идя прочь. Волчица смотрит Медведю в спину, и по венам ее разливается покой. Если бы был зол, то накричал бы, обозвал, но ни за что не промолчал. Своим молчанием Хакон высказывает доверие ее действиям, и она не знает, как благодарить его за это. Почти лишившись уважения отца, она не справилась бы с тяжестью груза, что взвалила на плечи, если бы и Хакон отвернулся от нее. Но берсерк возвращается на свое место и ложится под лавку, пока Ньял, взявшись за весло, гребет вместе с остальными, унося драккар вперед.

Лишь тогда, когда тяжкий разговор остается позади, Ренэйст замечает, как дрожат ее ноги. Брат отпускает плечо и устало проводит ладонью по лицу. Его спутанные волосы падают на лицо, и Витарр убирает их назад неловким жестом. Несмотря на то что вокруг множество людей, ему кажется, словно бы они с сестрой одни на этом корабле. Ренэйст переводит на него взгляд льдистых глаз, и он не знает, что сказать. Поблагодарить? Есть ли слово, способное выразить все, что он чувствует? Она лишь улыбается – очень устало, – и жестом просит его идти следом. Вдвоем проходят они под полосатые паруса и садятся на палубу прямо там, в самом сердце драккара. Гребцы не обращают на них ни единого взгляда, словно бы их и вовсе нет, но Витарру не привыкать к подобному.

– Не вздумай просить у богов того, о чем сказал конунг, – велит ему она.

Рен вытягивает ноги, прислонившись спиной к мачте. Она легко хлопает ладонью по доскам подле себя, предлагая ему сесть. И он подчиняется.

– Но конунг в чем-то прав.

– Как ты можешь говорить такое? – зло шипит на него сестра. – Ты так долго сражался не для того, чтобы принять поражение!

Но Виттар лишь прислоняется спиной к мачте, глядя на горизонт. Когда он говорит, голос его звучит умиротворенно:

– Быть может, это плаванье подарит мне смерть, и тогда я стану свободен.

– Ты уже свободен, Витарр, – возражает Ренэйст, все так же смотря на него, – это они заставили тебя думать иначе.

Мужчина не знает, что ответить. Ни с кем, кроме наставника, он не говорил еще об этом. Воины, воспитавшие его, пытались внушить Витарру мысль, что у него отобрали то, что принадлежит ему по крови. Но как бы они ни старались, каждый раз пытаясь представить себя в качестве наследника конунга, он отчетливо видел перед собой брата, глядящего укоризненно. В их словах была истина – тогда он ничего не мог сделать, чтобы спасти Хэльварда. Не было смысла в том, чтобы винить себя в его гибели, но он винил.

Вина – все, что осталось ему от детства.

– Наши дороги уже предрешены, сестра.

– Да. Но только нам решать, по какой из них идти.

Они замолкают, неловкие и одинокие в обществе друг друга. В их венах течет одна кровь, но ни одна из дорог не ведет их друг к другу.

Мерное движение весел и стук барабана действуют успокаивающе. Тревога, обуявшая ее сердце, утихает, уступая место сонному умиротворению. Рен запрокидывает голову, прижимаясь затылком к мачте, и смотрит на Небесные Огни, что озаряют темное небо своим светом. Звезд здесь почти не видно, а свет Огней красит мир в цвета холодные и яркие, отличающиеся от серебряного света Луны. Волчица смотрит на тонкие свои пальцы, подняв вверх руку. На коже пляшут зеленые и желтые всполохи, окрашивая белое полотно в краски живого Лета. Как могут они жить, серые и лишенные тепла? Может, вместо крови в них давно уже студеная вода.

– Думаешь, это в самом деле валькирии?

Витарр глядит на нее удивленно и сам невольно поднимает взгляд вверх.

– Не знаю, – отвечает он. – Даже если это и валькирии, думаю, они идут вовсе не за нами.

– А за кем же?

– Они просто уходят.

– Почему?

Витарр пожимает плечами.

– Их богов больше нет. Для чего им здесь оставаться?

Слова Братоубийцы грустны и жестоки. Образы небесных воительниц теперь кажутся Ренэйст вовсе не могущественными, а напуганными. Мечутся валькирии по небосклону на своих крылатых конях, и нет им больше места в этой вечной Ночи. Этим и манит к себе детей Зимы далекая солнечная земля. Обещаниями лучшей доли, теплом и надеждой.

Ей хочется сказать что-то еще, но Витарр сидит, опустив голову, и глаза его закрыты. Рена знает, что он не спит, но не решается тревожить хрупкий покой. Встав на ноги, она идет прочь от него, ладонью мягко проведя по его темным волосам. Витарр приоткрывает глаза, проводив сестру взглядом, и слегка усмехается, сильнее укутавшись в меховой плащ.

Ньял выглядит недовольным. Он пыхтит, стиснув пальцами древко весла, и не смотрит на нее, когда Ренэйст садится рядом. Она смотрит на него в упор, и взгляд у нее спокойный. Обида Ньяла туманным маревом витает между ними, и дева отворачивается, глядя на ярко-алые паруса, безжизненно повисшие и покачивающиеся в такт мерного движения драккара.

– Я думала, Ове самый меньший из нас, – словно бы лениво говорит она, – но тебе, похоже, пару лишних зим приписали.

– Я не ребенок, коль ты об этом, – рычит он в ответ. – Хватит сравнивать меня с Ове!

– И то верно, – подает голос Товесон, сидящий за их спинами. – Мне дурно становится, что ты ставишь меня подле этого рыжего увальня, в котором ума меньше, чем в рыбе.

– А ты вообще дитя безумной форели! – рявкает на него Олафсон.

Ове усмехается, продолжая грести.

– У тебя даже оскорбления детские.

Ньял напрягается, собираясь вскочить с места и накинуться на Ове. Ренэйст кладет свою ладонь ему на плечо, удерживая на месте, и их взгляды встречаются. Он хочет отвернуться, но Волчица обхватывает лицо побратима ладонями, и жесткая его борода колет ей кожу. Ноздри мужчины расширяются от тяжелого дыхания, зрачки скользят по ее лицу, и Ренэйст понимает, что он не хочет смотреть на нее.

– За что ты так обижен на меня?

Олафсон дергает плечом и фырчит, вырываясь из ее хватки. Не хочет признавать, что он обижен, потому дерзит сильнее, чем обычно.

– Ну и наломала ты дров, – криво усмехается Ньял, вновь налегая на весло. – Выступить против конунга!..

– Витарр мой брат, Ньял, – сурово говорит Рен. – Ты бы сделал так же ради любого из своих братьев.

– Сделал бы. Да только ни один мой брат не убивал другого.

Воительница поджимает губы и с силой бьет побратима ладонью по рыжей макушке. Ньял охает от неожиданности, едва не ударившись лбом о весло, и за их спинами тихо смеется Ове. Его откровенно забавляет эта перебранка, ведь он знает, почему побратим ведет себя именно так. Ньял младший из шести сыновей, любимец нежной своей матери и привык получать всю любовь, на него обращенную. Называя Ренэйст своей сестрой, он желает, чтобы не было у нее иных братьев, и потому ревнует к тому, с какой страстью защищает она кровного своего родича, предателя и братоубийцу. Ньял рычит, делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, но так ничего и не произносит.

– Разговоры, – прерывает их спокойный голос Хакона, – сбивают дыхание и мешают грести в такт с остальными, Ньял.

Молодой воин скрипит зубами, но возвращается к своему делу, не решаясь перечить старшему товарищу. Ренэйст знает, что Олафсон еще многое может сказать ей по поводу произошедшего, но надеется, что Ньял немного остынет к следующему их разговору.

Хакон открывает один глаз, когда Ренэйст, забравшись под лавку, ложится на палубу подле него. Он обнимает ее одной рукой, и Белолунная закрывает глаза, отдаваясь его близости.

– Ты зол за то, что я не сказала тебе?

Мужчина медленно выдыхает и прижимает ее покрепче к своей груди, широкой спиной закрывая от бед. Подле него Рена кажется крошечной, легкой, словно перышко. Хакон утыкается носом в ее светлые волосы, впитавшие в себя запах моря. Драккар мерно покачивается в такт гребле, убаюкивая, и ему совершенно не хочется отвечать на вопросы. Он не вправе винить ее за помощь, оказанную брату, так почему обида пожирает его изнутри?

– Ты поступила так, как считаешь нужным, и нет смысла винить тебя в этом. Но сердцу моему неспокойно от того, что ты что-то утаила от меня.

– От тебя в моем сердце нет тайн, – утыкается она холодным носом в его шею, и они сплетаются руками и ногами, подобно двум змеям. – Но эту я должна была сохранить, ведь принадлежала она не мне.

Они замолкают, и Хакон привычно пропускает сквозь пальцы ее волосы, пока дыхание Рен медленно замедляется, погружая конунгову дочь в сон. К чему споры, если ими ничего не изменить? Он уже здесь, несущий за собой тревогу и смерть, и именно Ренэйст указала ему дорогу. Остается лишь смириться, принять поступок возлюбленной и спать, положив щит на грудь. Никогда не будет к Витарру доверия, никому не будет рядом с ним покоя. Но ведь именно Хакон взывал к благоразумию конунга там, на палубе, едва сына его выволокли из бочки.

Впервые Хакон встретил Витарра в ту ночь, когда конунг привез его в Чертог Зимы. Тогда он ничего не знал и провел с мальчишкой все время, пока о нем не вспомнили. Конунг тогда очень разозлился, увидев их посреди двора, машущих палками и изображающих отважных воинов. Он начал кричать на них, и когда Хакон, принявший злость правителя на себя, обернулся, то Витарра уже не было рядом; о его присутствии говорила лишь брошенная палка и следы на снегу. Именно тогда Ганнар Покоритель велел ему держаться подальше от Братоубийцы. С тех пор Хакон никогда не вспоминал о том, кем Витарр был тогда на самом деле.

Ребенком, воображающим, словно бы палка в его руках – легендарный меч, которым Сигурд сразил ужасного Фафнира.

Долгие ночи длится их плаванье, и невольно в сердца молодых воинов закрадывается страх, что плывут они по кругу. Но мертвые звезды все так же остаются на своих местах, и по их расположению легко можно было понять, что драккары не меняют курс. Однообразие, коим сопровождается плавание, накрывает их душным облаком, и многие уже жалеют, что отправились в него. За это они боролись? Ради этого рисковали жизнями? Самым запоминающимся событием можно назвать лишь тот миг, когда над головами их плясали Небесные Огни, а Витарра Братоубийцу вывалили из бочки с рыбой. Опытные воины лишь посмеиваются над ними, называют нетерпеливыми щенками, а им уже худо от этого ночного неба и бескрайнего океана. Нет в них огня, нет жажды новых земель. Откуда им взяться, если даже не веришь в то, что непременно куда-то попадешь? Земля, греющаяся под светом Южной Луны, начинает казаться глупой сказкой.

Все меняется, когда небо над их головами начинает светлеть.

Чем светлее становится небосвод, тем сильнее разгорается пламя в их душах. Луннорожденные, оказавшиеся в плаванье впервые, запрокидывают головы и смотрят в небо с надеждой. Их взбудораженность передается более опытным морякам вместе с осознанием, что скоро будет пройдена половина пути. По велению конунга открывают бочки с тюленьим жиром, который дети Луны наносят на открытые свои лица и кисти рук. Вцепившись в весло, Ренэйст морщится от ужасного запаха, пока Хакон, загребая жир кончиками пальцев, втирает его в ее кожу.

– Для чего это? – недовольно бурчит она.

– Чтобы Южная Луна не ранила тебя.

– Разве она может меня ранить?

– В этом мире, – говорит он, – все может ранить.

Она больше ничего не спрашивает и позволяет ему продолжить.

Когда Южная Луна впервые предстает перед ними, Рен одолевают восторг и ужас. Пылающее огненное око виднеется на горизонте, и небо разделяется надвое, являя два совершенно разных мира. Она не знает, что ожидать от того, другого и совсем неизвестного. В перерывах между греблей Волчица тихо беседует об этом со своим побратимом, и Ове делится схожими переживаниями. Лишь Ньял становится все более взбудораженным с каждой милей, на которую они приближаются к Солнцу. Олафсон словно бы готов грести без отдыха, если это позволит как можно скорее достичь южных берегов. Иногда Рена слышит, как он бормочет проклятия, прося богов как можно скорее закончить долгий их путь.

Но Небесные Огни и Солнце не единственное, что удивляет их в этом плаванье. Едва они достигают границы между Зимой и Летом, взглядам их предстает земля, замершая между двумя мирами. Ренэйст взбирается на форштевень, рассматривая горы и прибрежные земли, поровну освещенные лучами двух светил, замерших на небосводе. Где-то там, за хребтом земли, виднеется золотая долина, но она не выглядит, как пшеничное поле, которое Ренэйст видела однажды в Солнечном Доме. Место это не похоже ни на одно, что являлось ей даже в самых безумных снах, и внушает оно страх и восхищение.

– Что это, во имя Фрейи, такое? – спрашивает она.

– Земля Заката, – отвечает Витарр. Он стоит, облокотившись на форштевень плечом, и смотрит на далекий берег, слегка нахмурив брови. – Ничейная земля. Говорят, где-то в ее глубинах, под охраной гор, остались города, но этого никто точно не знает.

– Если на этой земле есть города, разве не должны их корабли проходить мимо наших берегов?

– Кто знает? – Мужчина запрокидывает голову, переведя взгляд на сестру. – Вряд ли их корабли настолько хороши, чтобы пройти сквозь наши льды. Да и для чего им это может понадобиться? Эта земля проклята, даже боги не любят ее, раз поделили поровну, а не стремились забрать себе. Если есть на ней люди, то пусть они остаются в своих городах. Им даже мертвые боги не рады.

Таинственная Закатная земля не дает ей покоя, и Рена провожает материк взглядом до того момента, пока он не исчезает за горизонтом. После этого вниманием воительницы полностью завладевает Солнце. Горячая Южная Луна обжигает лицо своими лучами, чье прикосновение схоже с уколом множества крошечных игл. Тюлений жир защищает кожу северян, не привыкшую к этим лучам, от ожогов, и вскоре даже запах его не кажется столь ужасным.

Вот только при свете Южной Луны все становится иным. Ренэйст с интересом рассматривает поверхность драккара, воду под их веслами и даже собственные волосы, кажущиеся ей чужими. Каждый шрам отныне виден ей на лице возлюбленного, и оттого кажется он еще прекраснее. Хакон смеется, когда она говорит ему об этом, и тянется за поцелуем, но Рен не позволяет ему этого, не желая чувствовать на своих губах вкус тюленьего жира.

Волнение охватывает каждого, придает силы и заставляет желать как можно скорее ступить на чужую землю. Ренэйст чувствует, как вскипает в ее венах кровь, и сильнее налегает на весла, представляя, как возьмет свое первое поселение солнцерожденных. Они привезут домой множество рабов, древесины и пищи, и больше не будут знать горя. Едва вернутся они на родную землю, жизнь ее изменится, и только ожиданием этого мига полнятся ее думы. Сможет назвать она себя женой Хакона, и никто больше не сможет их разлучить. Хакон станет конунгом после ее отца, и Ренэйст сможет вдохнуть полной грудью.

Но для детей Луны плаванье под Солнцем – настоящее испытание. Снимают они тяжелые свои меха, блестит пот на крепких мужских плечах, покрытых татуировками, в то время как конунговой дочери приходится ограничиваться хлопковой просторной рубахой. С завистью смотрит она, как мужи, свесившись за борт, набирают ведра теплой морской воды, обливаясь ею, спасаясь от жары. Ренэйст опускает в морское молоко голову и стоит так до тех пор, пока нутро не начинает жечь огнем. Кажется это единственным спасением от ужасной жары, и Волчица сейчас с удовольствием прыгнула бы нагишом в колючий снег, если бы только это могло спасти ее от этого жара.

Восторг, обуявший их при появлении незнакомого берега, погибает так же быстро, как и появляется. Все реже разговаривают молодые воины между собой, обсуждая, кто чего ждет от чужой земли. Множество мыслей было у них, да боялись, что так и останется это лишь думой. Видит Ренэйст брата своего, стоящего на форштевне корабля, глядящего за горизонт, и думает, что именно Витарр больше всех понадеялся на этот набег. Неужели таким и будет его шанс вернуть себе отцовскую благосклонность? Сколько еще должны провести они вдали от берега, чтобы получить хоть малейшую награду за свои труды?

– Я устала, – тихо говорит она.

Хакон стоит на коленях за ее спиной и плетет возлюбленной крепкие косы, чтобы было не так жарко в лучах Южной Луны. Он кривит губы в усмешке, заслышав ее слова, и поворачивает голову, глядя на ему одному известные ориентиры. Рен скашивает на него взгляд, но ответа не требует; все равно не скажет. Подле ног ее лежит Ове, устало прикрыв лицо руками, и грудь его опадает в такт тяжелому дыханию. Хуже остальных переносит Товесон зной Юга, еще более болезненным начинает он казаться, и Ренэйст не на шутку волнуется о его самочувствии, пальцами перебирая белые волосы Ове, так напоминающие снега их родного Севера.

Витарр вновь сидит на форштевне корабля, впившись взглядом в горизонт. Пот блестит на его спине, и весь он напряжен и нетерпелив, словно волк, готовый наброситься на добычу. Она уверена, что он чувствует ее взгляд, но слишком занят немым этим ожиданием, чтобы отвлечься. Ренэйст чувствует, как ладони Хакона опускаются ей на плечи, но все смотрит в сторону брата. Кажется, что фигура Братоубийцы, безразлично расслабленная на протяжении всего плаванья, напрягается, и сам он вытягивается. Голос его вырывается из горла, подобно стреле, что вонзается в уши каждого, кто его слышит:

– Земля! Задери меня Тор, земля на горизонте!

Рена вскакивает на ноги и бежит к форштевню, перепрыгивая через уставших гребцов и менее проворных мужчин. Северяне мечутся по драккару, голосом Витарра словно бы пробужденные ото сна, но деве нет дела до их суматохи. Цепляется она босыми ногами за резную шею морского змея, и Витарр хватает ее за руку, позволяя ей взобраться к нему. С трудом удается удержаться им, чтобы не свалиться вниз, но слишком важен этот миг, чтобы обратить внимание на подобные мелочи. Стискивает мужчина правой рукой запястье младшей сестры, мизинцем левой указывая куда-то в сторону блестящей, подобно снегу в лучах Луны, водной глади.

– Гляди, сестра! – восторженно выдыхает он ей в висок, и дыхание его покачивает тонкие пряди белоснежных волос. – Вот оно – то, ради чего мы проделали такой долгий путь!

Девушка щурится, стараясь рассмотреть хоть что-то на фоне сияющей бирюзовой воды, и не сразу удается ей это. Материк еще далеко, но она видит его, и все ее тело окутывает сладкая дрожь. Драккар качается из стороны в сторону, когда молодые викинги, побросав весла, бросаются к бортам корабля, и опытные моряки могут лишь смеяться над ними. Бьют они друг друга кулаками, указывают в, как им кажется, нужную сторону и надеются, что первыми коснутся своим сапогом этой земли.

– Да благословит нас Фрейя, – на выдохе произносит Ренэйст, держась за предплечье Витарра.

«Да благословит она всех нас», – думает он, поджимая губы.

Земля чужих богов вот-вот склонится перед ними.

Глава 11. Предчувствие беды

Вещие сны посещают его все чаще, и Радомир прекращает спать.

Измотанный, мечтающий хотя бы о мгновении покоя, бредет ведун по нагретым Отцом-Солнцем улицам Большеречья в сторону дома старейшины. Солнцерожденные смотрят на него с удивлением, предлагают помощь, но он лишь качает головой, с трудом заставляя себя переставлять ноги. Знает Радомир, что увидит, если закроет глаза, и тяжесть собственных видений давит на его плечи неподъемным грузом.

Он слишком долго откладывает этот разговор. Ратибор не владеет ведовским даром, но все же чувствует беду, что крадется к ним на волчьих лапах. Наверняка он будет отчитывать его, говоря, что народу нужен ведун, стойкий духом и крепкий телом, а Радомир сам себя лишает силы. Знай Ратибор о том, какие видения посещают его, сам запретил бы ему спать. Только видения не покажешь другим, а слов бывает недостаточно, чтобы описать все так, как видишь.

Радомир видит старейшину издалека; тот сидит на лавочке подле своего дома и смотрит прямо на него. С каждым шагом, сделанным в сторону высокой избы, ладони ведуна потеют все сильнее, и он незаметно вытирает их о рубаху. Что должен он сказать? Что видит беду, движимую с Севера? Отец сказал, да только тогда это так и не помогло. Северяне жестоки и дики, им неведомо милосердие. Они убьют тех, кто даст им отпор, ибо не боятся смерти, а словно бы жаждут ее. Сыны Солнца только зря прольют свою кровь. Что северянам смерть, если они и жизни не знают? Берут, рушат, губят. Что им смерть, если сами они – погибель?

Он не знает, как поступить. Если придет беда, они предпочтут погибнуть, но не попасть в руки врага. Будут биться за то, что им дорого, и земля вновь пропитается кровью. Урожай взрастет на ней горький и губительный, воды пропитаются злом, и не будет здесь жизни тем, кто придет после них. Чего стоят его видения, если ничего ими нельзя изменить?

– Приветствую тебя, Радомир.

Ведун вздрагивает, заслышав голос столь близко. Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как закончился его путь. Спохватившись, Радомир поспешно кланяется.

– Пусть светел будет твой путь, Ратибор.

Старейшина тихо смеется в густую бороду, после чего слегка хлопает по лавке рядом с собой, предлагая сесть. Ведун не смеет отказать, да и собственные ноги не хотят держать его уставшее тело. Он грузно опускается на лавку, и Ратибор поворачивает голову, смотря на него своими выцветшими от старости глазами.

«Сколько набегов уже видели эти глаза? – думает Радомир. – Сколько набегов еще увидят?»

Возможно, кажется ведуну, для Ратибора это будет последний набег. Не выдержит старческое сердце, а может, и вовсе варяг пронзит его своим мечом. Он может строить сотни догадок, но, пока не явится ему видение, не будет знать наверняка.

– Сколько ты не спал, мальчик?

Не нужно быть ведуном, чтобы знать, что этот вопрос будет задан. Радомир вздыхает, проводит ладонью по светлым волосам и тянет с ответом столько, сколько может. Но Ратибор терпелив, и не удается увернуться. Юноша поднимает на старца уставший взгляд и неловко пожимает плечами, не в силах скрывать от него правду.

– Столь давно, что с трудом могу отличить Явь от Нави.

Старец хмурит седые брови, глядя перед собой, и ничего не говорит. Возможно, оно и к лучшему. Что Ратибор может сказать ему? Лишь предостеречь, сколь опасно такое состояние для ведуна, но Радомир готов сойти с ума, только бы больше не чувствовать на своем загривке холодное дыхание Зимы. Страх ныне спутник его, ведь ему ведомо, что ждет их.

Жить с таким грузом просто невыносимо.

Узкая и жилистая ладонь старейшины опускается на его плечо, и Радомир вздрагивает. Выцветшие глаза Ратибора вглядываются в его лицо, стремясь найти в нем ответ, но не видят ничего, кроме усталости. Совсем юный еще мальчишка увядает под грузом собственных страхов, дает неизбежному погубить себя, и свет Солнца более не сияет над его головой. В глазах Радомира лишь тьма и отголоски чужой Зимы, что явилась ему во снах.

– Ты должен беречь себя, мальчик, – говорит старик, хлопнув его по плечу. – Кто, если не ты, сбережет нас?

От слов этих крутит жилы. Он дергает плечом, вырываясь из отеческой хватки, и вскакивает на ноги, глядя на Ратибора обезумевшим зверем. Грудная клетка его ходит ходуном под тканью легкой рубахи, пропитанной потом, и все кажется ему, словно бы он задыхается. Горячий воздух жжет нутро, скользнув по горлу, и юноша хрипит:

– Почему же ты обо мне беспокоишься, если это я должен сберечь вас?

Ратибор удрученно качает головой в ответ на эти слова, сложив ладони на своей трости, вырезанной из дубовой ветви. Сколь похож Радомир на своего отца! Тот же огонь пылает в его груди, те же страхи холодят мысли, такой же острый и злой у него язык. Темной дорогой идет Радомир Святовитович, не зная, куда ведут его тропы богов.

– Я беспокоюсь о тебе не только потому, что ты ведун, Радомир, – устало произносит Ратибор. – Твой отец просил меня заботиться о тебе, если вдруг его настигнет беда, и я…

– Мой отец, – цедит юноша сквозь зубы, – добровольно пошел к северянам в плен. О какой беде может быть речь, если он даже не сражался?

– Святовиту пришлось пройти через самое сложное сражение, Радомир. Ему пришлось сражаться с самим собой, со своей гордостью, что велела умереть, но не сдаться. Он сделал это ради тебя, Радомир, и ради твоей матери.

– Его «жертва» никого не спасла! Мать погибла от тоски, а я… Не хочу больше говорить о нем. Никогда.

Ведун пыхтит, как обиженный мальчишка, и с силой сжимает кулаки. Глядя себе под ноги, стоит он пред старейшиной, и светлые волосы падают ему на глаза, скрывая ту бурю, что бушует за пологом его костей. Они так тонки, что вряд ли сумеют сдержать пожар, что кормится им, вместо сердца даруя пепелище.

Ратибор понуро качает головой, слегка ударив тростью по земле возле своих ног. Одинок Радомир, не видит счастья в жизни, что дана ему, и потому так страдает. Старейшина оглаживает ладонью седую бороду, и взгляд глаз его устремляется к кронам вековых деревьев, что возвышаются до самых небес.

Хочешь познать жизнь – ступай в лес. Таков завет оставили им предки.

– Задание у меня есть для тебя, Радомир, – молвит старейшина, помедлив, – да только, пока не выполнишь его, назад не вернешься.

Ведун изумленно поднимает светлые брови. В карих глазах его застывает удивление, юноша качает головой, силясь осмыслить слова старейшины. Неужели изгоняет его Ратибор? Гонит прочь, зная, что в таком состоянии Радомир вряд ли продержится долго? Слова о том, что он обещал отцу заботиться о нем, становятся пустым звуком, но усилием воли, что еще теплится в его теле, удается оставить столь бурный поток мыслей. Негоже сразу столь люто думать о том, кто давал тебе кров.

Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох, дабы вновь обрести покой. Ярость причина всех его бед, и, как бы Радомир ни боролся с ней, пламя это разгорается в его груди быстрее, чем лесной пожар.

– Что же это за задание, Ратибор? – спрашивает он, сложив руки на груди.

Ратибор щурит выцветшие от старости глаза и поджимает губы, словно бы слова, что он хочет произнести, даются ему с трудом. Старейшина вздыхает, и ведун терпеливо ждет, изнывая от тревоги и любопытства.

– В лесу, – начинает он, – есть одно растение, что цветет лишь раз в год, Радомир. Тому, кто сорвет его, цветок дарует необычные возможности, подчиняя силе сорвавшего темных духов, воду и землю. Нечистая сила охраняет тот цветок, путает и пугает того, кто осмелится его заполучить. За ним я тебя и посылаю, мальчик.

– Папоротников цвет? Ты велишь мне сорвать цветок папоротника?

Это похоже на злую шутку, но Ратибор серьезен и хмур. Радомир усмехается печально. Хитер старый лис, хитер. Для того, чтобы не то что сорвать, а хотя бы найти заветный папоротник, ведуну придется использовать свой Дар. Для этого разум и дух его должны быть спокойны. Пытается старейшина заставить его погрузиться в сон, окунуться в омут темных своих видений, лишь бы более не видеть усталость на лице приемыша. Только упрямства в Радомире столько же, сколько хитрости в его наставнике. Велел старейшина добыть папоротников цвет? Хорошо.

Это вовсе не значит, что он будет спать.

– Хорошо, – соглашается ведун, не позволив Ратибору продолжить свою речь, – я найду цветок папоротника и принесу его Весне. Найду его, не использовав Дар, и тогда ты признаешь мою правоту.

Ратибор хмурится сильнее, и лицо его делается грозным. В былые дни, когда Радомир был еще ребенком, взгляд этот заставил бы его покаяться и поступить так, как велит старейшина, да только он более не ребенок и сам может принимать решения. Ратибору давно уже пора это понять, и, коль старейшина так желает, чтобы Радомир принес цветок папоротника – он сделает это.

Полный уверенности и пышущий жаром, нетвердым шагом направляется ведун прочь от дома старейшины, не обращая внимания на то, как тот зовет его.

– Радомир!..

Но он не оборачивается и продолжает идти.

Празднество уже в самом разгаре. То тут, то там Радомир видит радостные лица, приветствующие летнее солнцестояние. Праздник этот был важен для их предков, он означал наивысший расцвет природы, в то время как они всегда находятся под светом Солнца. Их народ более не знает беды, кроме волчьих детей, и нет смысла в том, чтобы хранить эти традиции. Но, как ведун, Радомир должен уважать связь с пращурами, и лишь это не позволяет ему столь явно высказывать недовольство.

Одной из поспешно пробегающих мимо него девушек удается накинуть на ведуна цветочный венок, и подружки убегают вперед, оборачиваясь и хихикая, глядя на него. Юноша останавливается, хмурит брови, а после снимает венок с головы, откидывая тот на обочину дороги. Глупое ребячество. Радомир поднимает взгляд на Солнце, что щедро орошает землю детей своих яркими лучами, и, покачав головой, идет дальше.

От дома старейшины он направляется сразу же в сторону леса, решив, что для выполнения такого задания ничего особого ему не понадобится. Радомир сможет найти цветок папоротника даже без собственного Дара. Что сложного в том, чтобы найти растение в цветущем лесу? Если уж сам праздник потерял свое значение, то и насчет злосчастного цветка можно не переживать. Нет больше темной силы, что должна дурманить голову каждому, кто захочет сорвать заветный бутон, пылающий, подобно светочу. Да и есть ли нужда в самом цветке? Какую силу может он даровать тому, кто найдет его? Да и как он может зацвести под светом Солнца? В ночи это должно произойти, а ночь-то не наступит!

Радомир считает это детскими сказками, а Ратибора – глупцом, что не может принять предательство их богов.

Понимая, сколь злы и несправедливы его суждения, юноша хмурится лишь сильнее, с силой сжимая ладони в кулаки. Не ему осуждать Ратибора в его вере, не ему указывать солнцерожденным, чему радоваться. Радомир был рожден, чтобы беречь свой народ, но он сбился с пути и не может найти дорогу назад. Кого он сможет защитить, если сам валится с ног? Злые мысли его вызваны усталостью, но он слишком упрям и горд, чтобы признать это.

Тропа выводит его на холм, под которым разворачивается празднество. Среди иных дев кружит Весна-краса, и смех ее перезвоном колоколов звучит сквозь треск костров и голоса иных детей Солнца, что поют песни, пустившие корни свои столь глубоко, что и нельзя узнать, кто и когда их сочинил. Пышен цветочный венок на русых ее волосах, не заплетенных в косы, шустрее всех пляшут тонкие ноги. Сама Жизнь кружит среди солнцерожденных, и Радомир понимает, что должен беречь ее от всех бед и горестей.

Когда подуют северные ветра, он закроет ее от холода своим плечом.

Девушка замечает его, спускающегося с холма, и, бросив подружек, бежит навстречу. Улыбка расцветает на ее губах еще ярче, чем прежде, и сердце Радомира обливается сладким медом. Он ускоряет шаг, едва ли не срываясь на бег, и вскоре они останавливаются друг напротив друга, застыв на расстоянии вытянутой руки. Весна смущенно убирает за ухо прядь волос, и голос ее слегка дрожит, когда она начинает говорить:

– Я думала, ты не придешь, Радомир.

– Я и не пришел. Путь мой идет дальше, мимо ваших костров.

Взгляд ее становится тусклым, а улыбка меркнет, и ведун чувствует себя виноватым. Он отводит глаза, не зная, куда себя деть, в то время как Весна делает шаг вперед. Снимает она венок и, приподнявшись, надевает его на голову ведуна, подарив ему мягкую улыбку. Юноша выглядит растерянным, и Весна тихо смеется.

– Куда бы ни вели тебя дороги, – говорит она, – пусть путь твой будет легким, Радомир.

Он облизывает пересохшие от волнения губы и, сделав шаг вперед, берет узкие ладони девушки в свои руки, вглядываясь в зеленые ее глаза. Под светом Солнца им никуда не сбежать друг от друга, не скрыть своих дум. Весна в трепетном волнении ожидает, что же скажет ей ведун, но Радомир медлит, словно собираясь с мыслями.

– Отправил меня Ратибор в лес, на поиски цветка папоротника. Этот цветок будет моим подарком тебе. Я преподнесу его твоему отцу, когда буду просить отдать мне тебя в жены.

Лицо девушки бросает в краску, и она сильнее сжимает пальцами ладони ведуна, что держит ее за руки. С того разговора подле дома Радомира прошло уже много времени, и она не думала, что юноша столь серьезно воспримет ее слова. Но вот он, стоит перед ней, поджимает губы и глядит уставшими карими глазами, ожидая ее решения. Ждет Радомир, что же скажет она ему в ответ на его желание преподнести Велимудру папоротников цвет. Качает Весна головой и, протянув руку, накрывает ладонью скулу юноши, вглядываясь в его глаза.

– Тебе не нужен папоротников цвет, чтобы я любила тебя. Мое сердце уже твое.

Усталое лицо ведуна озаряет радостная улыбка, и, обхватив ладонями лицо девушки, он склоняется вниз, прижавшись своими губами к ее губам. Весна удивленно ахает, но не успевает она понять, что произошло, как Радомир выпрямляется. Уши его горят от смущения, он улыбается ей, радостный и смущенный.

– Лишь тебе могу вручить я свою жизнь, Весна, – тихим голосом говорит ведун, доверяя ей самый страшный секрет, – но Велимудр должен знать, что ради тебя я сделаю все, что угодно. Он не должен думать, словно со мной ты будешь несчастна.

– Но мой отец не думает так, Радомир, – возражает она. – Почему ты думаешь, что должен что-то доказывать?

– Я не думаю. Я знаю.

Ведун вздыхает, переводя взгляд поверх головы девушки. Солнцерожденные продолжают празднество, но кидают на них любопытные взгляды, хихикая. Знает Радомир, что, хоть и уважает народ детей Солнца ведунов, да после последнего нападения варягов не верят им столь сильно, сколь верили ранее. Множество солнцерожденных обладают великим Даром, но в то роковое мгновение никто из них не смог защитить свой дом. Даже предупреждения Святовита оказались лишь пустым звуком, и потому должен Радомир доказать Велимудру, что дочь его рядом с ним будет счастлива. Он склоняется к ней, вернув венок на русую макушку, и, оставив легкий поцелуй на ее щеке, шепчет:

– Я возвращусь назад быстрее, чем догорят костры.

И она, улыбнувшись улыбкой нежной и грустной, отвечает:

– Я буду ждать тебя здесь. Я всегда буду ждать тебя.

Большого труда стоит ему не обернуться, хоть и знает он, что Весна смотрит ему в спину. Радомир силится заставить ее поверить, что уверенности у него столько же, сколько в ней – надежды, но не всякую ложь можно выдать за истину.

Лес манит уютной тенью своей кроны, но Радомир не спешит нарушать его границы. Ведун медленно сжимает и разжимает кулаки, и сердце его стучит так громко, что заглушает весь остальной мир. Не сможет лес ему навредить, он с детства знает эту истину, но дышит тяжело и рвано, когда голову его, подобно мутной воде, полнит тревога.

«Беги в лес, Радомир! Беги, сынок, лес мудр, он защитит тебя! Он не пустит врага в свою синь, беги же, ручеек, я скоро тебя догоню!..»

Она не солгала только в одном – лес и правда его защитил.

Радомир понимает, что что-то не так, когда птицы прекращают петь.

Оглядывается по сторонам, но не видит между деревьев просвета, что помог бы понять, в какой стороне выход из чащи. Радомир прикасается ладонью к покрытому мхом стволу ближайшего дерева, прикрывая глаза. Пытается понять, куда держать ему путь, но лес молчит, глух и безразличен к его словам. Вздохнув, убирает юноша руку, вновь продолжая идти куда глаза глядят. Что еще остается ему? Ратибор учил, что, коль заблудился, нужно оставаться на месте, но Радомиру этого не понять.

Коли потерян, какая разница, как далеко зайти? Быть может, одна из этих дорог приведет домой.

Народ его верит в то, что лес хранит само таинство жизни. Из поколения в поколение ведуны обращают к нему свои просьбы, черпая силы и обретая покой. Потому сюда и направил его Ратибор, надеясь, что здесь смирится Радомир с тяжестью, что возложена на плечи его по закону крови. Но боль утраты куда сильнее благоразумия, и упрямится юноша, не желая покоряться жестокой Судьбе.

Радомир останавливается лишь тогда, когда тропа выводит его к иве, чьи густые ветви касаются зеркальной поверхности тихого озера. Он знает это место и невольно отступает на шаг, выставляя перед собой согнутую в локте руку, желая защититься. Внимание его привлекает тихий плач, доносящийся со стороны дерева, и медленно подходит ведун ближе. Убирает в сторону тонкие ветки древней ивы, что стоит здесь еще с тех самых пор, когда боги ходили среди людей, и заглядывает в густую крону. Возле самых корней, тихо плача, сидит маленький мальчик, вытирая слезы дрожащими руками.

Как мог здесь оказаться ребенок? Впрок задаться этим вопросом, да только делает Радомир шаг, позволяя ивовому пологу сомкнуться за спиной.

– Не плачь, дитя. Я помогу тебе.

Он опускается на одно колено, положив ладонь свою на детское плечо. От ребенка пахнет гарью и кровью, ноги его черны от пепла и грязи. Всхлипнув, мальчик медленно поворачивает голову в его сторону, и внутри Радомира все холодеет от ужаса.

На него смотрят его собственные заплаканные глаза.

Это он десять лет назад прибежал к этой самой иве и прятался в ее корнях, пока Ратибор не нашел его. Это он пах гарью и кровью, а ноги его были черны от пепла и грязи. Мальчик смотрит на него глазами, красными от слез, и, шмыгнув носом, тихонько шепчет:

– Они уже здесь.

Отшатнувшись, вскакивает ведун на ноги, но стоит ему выпрямиться, как ива исчезает. Все вокруг меняется, и сам он становится другим. Порыв невиданной силы кидает холодные белые лепестки ему в лицо, и он щурится, прикрывая глаза ладонью. За спиной Радомира зеленеет листвою лес, перед ним – белый снег, что сияет под светом Луны. Облаченная в белое платье, с венком из застывших цветов на голове, стоит перед ним девочка, и босые ноги ее красны от холода. Смотрит на него голубыми глазами сквозь тонкие пряди белых волос, падающих на лицо, и взгляд у нее вовсе не детский. Радомир смотрит на нее, и все вокруг леденеет.

– Рядом, – говорит она.

Лицо ее идет трещинами, из которых по коже бежит голубая кровь. Девочка распахивает рот в беззвучном крике, рассыпаясь белым пеплом, и в мире не остается ничего, кроме снега и бледного света безучастной Луны. Радомир кричит, закрывает лицо руками, но холод пробирает до самых костей, заполняя собой его нутро. Слышится ему волчий вой и когда, казалось, силы должны были покинуть холодное его тело…

Он открывает глаза.

Радомир рывком садится, пальцами сжимая мягкую траву под собой. Спиной прижимается к стволу раскидистой ивы, в чьих корнях погрузился в сон, и это – то же проклятое дерево. Рубаха прилипает к его мокрой от пота спине, зубы стучат друг о друга, словно он до сих пор окутан холодом. Подобно рыбе, открывает рот, не в силах сделать даже малейший вдох. Внимание его привлекают тихие шаги, и сквозь ивовые ветви видит чью-то тень, которая словно плывет над землей. Хрипя, перебирает юноша ногами по траве, стремясь отодвинуться как можно дальше, спиной упираясь в древесный корень. Осязаемым становится видение, беда идет по его душу.

Ему некуда бежать.

Ветви расступаются, образовывая проход, а трава не приминается при каждом шаге, словно бы она и вовсе не ступает по ней. Смотрит на него глазами зелеными, как само сердце леса, и белоснежные волосы ниспадают до самых пят. Юная и нежная, с цветами, вплетенными в непокорные локоны, подходит ближе и узкой своей ладонью прикасается к его влажному от пота лицу. Радомир опускает ресницы, чувствуя, как отступает тяжесть пережитого, а по телу его парным молоком разливается покой.

– Далеко же ты забрел, ведун, – с материнской лаской говорит она, пальцами второй руки мягко приподняв его подбородок. – Тяжки думы твои. Не то ищешь, для чего пришел.

Радомир и не помнит, зачем шагнул под своды леса. Лишь тьму видит перед собой, предчувствием беды полнится сердце. Дева мягко обхватывает лицо его ладонями и, наклонившись, касается губами лба. Солодом и можжевельником пахнет от нее, хлебом и молоком, землей и кровью. Теплом опаляет, холодом веет, и тайнами полнятся ее думы, подобно резному ларцу с драгоценностями. С жадностью вдыхает он аромат ее волос, падающих ему на лицо, и подается вперед, распахнув губы в молчаливой мольбе.

– На что мне Дар, – шепчет он губами сухими, – если все уже решено?

– Коль было бы все решено, оставили бы тебе боги твое наследство?

Дева мягко сжимает его руки своими ладонями, помогая подняться. Тело кажется невесомым, не ощущает он ни тяжести, ни усталости. Ведет она его прочь от ивы, держит крепко и нежно, не давая свернуть с пути, и шагает за ней ведун покорно и трепетно, как дитя за своею родительницей. Макушка ее бела, как у древней старухи, и кажется ему, что волосы эти видел он в месте ином. Там, среди снега и ночи, на берегу грохочущей холодной водою реки…

– Хоть все силы отдам, не спасу от беды.

– Не спасешь, – кивает она. – От беды не спасать, от нее защищать нужно. Коль придет, так расправь плечи, ведун, да твори свое ведовство. Довольно прятаться за ивовыми ветвями. Если не ты, то кто?

Ведун не отвечает. Смотрит на то, как нежной рукой своею она проводит по еловым ветвям, что склоняются до самой земли, и лес тянется к ней. Совсем юной кажется она, но в зеленых этих глазах видит он тоску, которую нельзя прожить за одну жизнь. Неуловимо знакома ему, родной кажется, да только как возможно такое, коли впервые пересеклись их дороги? Дева молчит, все ведет его сквозь чащу, и лес кланяется перед ней, расступается, как перед хозяйкой. И тогда он понимает, кто перед ним.

Дева останавливается, едва меж стволов деревьев появляется просвет, и оборачивается. Взгляды их встречаются, темная зелень хранит тайны веков, и она улыбается ему нежно и печально. Узкой ладонью вновь прикасается она к его лицу, тихим голосом говорит:

– Прощай, ведун. В руки твои вложены нити Судьбы, так выбери верную.

И он кланяется ей, коснувшись пальцами земли.

– Спасибо.

Идет прочь, не оглядываясь, ибо знает – за спиной его никого нет.

Боги покинули их, но не все. Лик девы с белыми косами все так же ясно стоит у него перед глазами. Знает он самый большой секрет, который отныне будет хранить до самой смерти. Ходит по лесам и полям Мать Сыра Земля, явившая ему свой лик, из чащи лесной выведшая. Когда иные ушли, продолжает оберегать она свои владения от зла и хвори, ибо не богиня, а сама суть природы, и не смеет покинуть тех, кто отчаянно нуждается в ее защите.

Там, под пологом пушистых еловых ветвей, нашла она свой последний оплот, который отныне он должен беречь от врага.

Лес остается позади, а в руках у него нет цветка папоротника. Только важно ли это? Не за тем отправлял его Ратибор в лес. Знал ли старейшина, кого встретит его преемник под кронами древних дерев? Коли и ведал, да только не признается, старый лис. Добился он своего, заставил ведуна лицом к лицу встретиться с собственным страхом да выйти из владений Хозяйки полным сил.

Что до Весны – вместо цветка папоротника он отдаст ей в качестве свадебного дара свое сердце.

Солнце все так же светит над его головой, и Радомир закрывает глаза, делая глубокий вдох. Сколько же провел он, блуждая в чаще, коли пусто поле и нет на нем следов от костров? Тишина эта пугает его, бьется в груди сердце загнанной птицей, и мечется в нем предчувствие беды. Не сразу, но чувствует он запах гари, запах страха и крови и, распахнув глаза свои, оборачивается, глядя в сторону дома.

– Нет, – стонет он, хватаясь за волосы, с силой сжимая пальцами и смотря на столпы черного дыма, тянущегося в небеса, – нет, нет, нет!

Большеречье охвачено огнем.

Глава 12. Дым над рекой

Их легкие драккары без труда проходят по руслам рек, пропуская завоевателей в глубь чужого материка. На мелководье корабль начинает царапаться о дно, и тогда сходят воины на берег, да на крепких своих плечах переносят его к полноводью. Моменты эти особенно нравятся Ренэйст в их путешествии, равно как и привалы на берегу. Ставят они шатры, сидят у огня, и льются по землям солнцерожденных песни северян.

Единственное, что не любо ей – Солнце. Слишком яркое, слишком жгучее, щиплющее за щеки и мешающее видеть, оно заставляет ее тосковать по бледному свету Луны, под которым снег сияет тысячами звезд. Даже слой тюленьего жира, коим они вынуждены покрывать свою кожу, плохо спасает от этого жара, но особенно забавно смотреть на Ньяла. Лицо и руки рыжеволосого воина покрывает такая россыпь веснушек, что он кажется едва ли не коричневым. Олафсон огрызается в ответ на шутки иных воинов и втирает тюлений жир в кожу так ожесточенно, словно бы это может помочь ему стереть с себя поцелуи южного светила.

Драккары быстры, но не вместительны, и потому не берут они добычу на борт своих кораблей. Оттого, опережая их, первыми в путь отправляются кнорры. Грузовые эти корабли до Темных Времен ничуть не уступали своим военным собратьям. Северные ветра более не наполняют их паруса, загруженные провизией суда гораздо медленнее на гладком морском полотне, но лишь на кноррах могут они доставить на родину свой улов.

Продолжая налегать на весло, Рен оборачивается, глядя на идущий следом корабль. Вздымаются над зеркалом вод крепкие весла, толкая кнорр вперед, широкой грудиной прорезая застывшие волны, и среди мощных фигур рослых воинов, что кажутся черными в свете Солнца, видит она растрепанного своего брата. Вороном выглядит Витарр на их фоне, загнанной в ловушку птицей, слишком гордой, чтобы просить о помощи, и потому рвущей крылья о терновый куст. Даже здесь, вдали от Чертога Зимы, он хмур и нелюдим.

Ренэйст никогда не тосковала по дому. Взращенная этими стенами, только и думала она о том, как бы скорее их покинуть. Всякий волчонок стремится сбежать из норы, да не каждый сознается в том, что хочет вернуться. Бликами Солнца с поверхности реки смотрят печальные материнские глаза, тревожат душу, вкладывают в сердце думы, которые гонит от себя Ренэйст злым кивком головы.

Не носить ей ключа у пояса, тяжелые ножны ему замена. Сколько бы горьких слез ни проронила Йорунн-кюна, дочь у нее – валькирия, а не владычица над пламенем домашнего очага.

Влажная ткань касается разгоряченной кожи, и Ренэйст ахает. Смешок шевелит волосы на ее виске, и Хакон опускается на одно колено, дабы быть одной головы со своей избранницей. Капли речной воды чертят линии на ее лице, и девушка ловит их языком, смачивая губы.

– Нравится тебе Солнце, конунгова дочь? – спрашивает он.

Ткань в его руке опускается ниже, очерчивает челюсть и скользит по грязной от пота коже на шее. Рена прикрывает глаза, наслаждаясь блаженной прохладой, что в этом жарком крае подобна песне скальда – прекрасно и невероятно.

– Любо оно мне, да только я ему – нет.

Усмешка касается его губ, когда он рассматривает свою возлюбленную. Кожа на скулах и щеках ее покрыта крошечными пятнышками и слегка блестит от пота. Хакон снова проводит влажной тканью по высокому лбу. Ренэйст смотрит на него глазами голубыми, как льды их родины, и, положив ладонь на светлый затылок, он притягивает воительницу ближе, целуя. За их спинами насмешливо цокает языком Ньял, и Медведь, не глядя, кидает в него тряпку.

– Буди Ове, – велит ей Хакон, едва губы его отрываются от ее губ. – Скоро причаливаем.

Большеречье должно стать последним поселением, что они встретят по пути к большой воде. Подле этого города солнцерожденных устье реки расширяется, что позволит кораблям детей Луны спокойно причалить чуть выше по течению, а им самим напасть с берега, оставшись незамеченными до самой атаки.

Впервые оказавшись один на один с настоящим противником, Ренэйст не знала, что ей делать. Как может она так просто отнять жизнь, как может решить, кому жить или умереть? Когда они стали лагерем подле первого разграбленного поселения, девушка поделилась своими переживаниями с Хаконом, и он, положив ладонь на ее плечо, ответил:

– Мы делаем это ради того, чтобы выжить, Ренэйст. Либо мы, либо они.

После этого разговора сражения больше не пугают ее. От успеха набега зависит жизнь их собственного народа, и, будучи дочерью конунга, его наследницей, Ренэйст из рода Волка должна расставлять приоритеты правильно.

Либо они, либо мы.

Они стоят плечом к плечу подле форштевня, и Хакон накрывает своей ладонью ее руку, когда она сжимает пальцами борт драккара. Ренэйст поднимает на него взгляд, слегка улыбнувшись, и мужчина, вглядываясь в ее глаза, произносит:

– Ты станешь моей женой, когда мы вернемся в Чертог Зимы?

Белолунная отворачивается, и волосы падают на ее обожженное лицо, когда она отвечает:

– Ты знаешь ответ.

– Знаю, – соглашается воин. – И хочу услышать его снова.

– Слушай, Медведь, – Ньял налетает на него со спины и, обняв его одной рукой за плечи, для чего Олафсону приходится вытянуться вверх, с наглой усмешкой глядит на берсерка хитрыми зелеными глазами, – если ты спросишь об этом еще раз, даже я соглашусь на то, чтобы стать твоей женой. Лишь бы ты перестал задавать один и тот же вопрос.

– Не знаю, как тебя, – Хакон скидывает его руку со своих плеч, – но меня самоуверенные юнцы не устраивают в роли жены.

Ньял оскорбленно фырчит, но в следующий же миг лукаво подмигивает посестре. Ренэйст улыбается ему и, легко стукнув кулаком в крепкое плечо своего избранника, отходит от форштевня. Хакон невольно засматривается на нее, улыбнувшись; целиком и полностью конунгова дочь принадлежит ему.

Конунг отдает приказ причаливать, и воинов охватывает легкое волнение. За высокими стенами сосен город не виден, и лишь тонкие столбы дыма, вьющиеся над верхушками, выдают, что он действительно есть. Она остается на борту до тех пор, пока не ставят трап, в то время как Ньял безрассудно кидается в воду, не желая медлить. Драккар остается на ходу на тот случай, если понадобится подплыть ближе к Большеречью. Рен просит Фрейю, богиню любви и войны, чтобы, где бы ни была, она не позволила отцу оставить ее в тылу. Оскорбленный поступком дочери, Ганнар Покоритель словно бы не замечает ее успехов, и ни разу не отметил он девичью храбрость перед иными воинами. Гордая Волчица скалится, не считая себя виноватой в помощи брату. Не этому ли учат их предки? Не для того ли связывают кровью, чтобы были они верны друг другу до последнего вдоха?

Да, не убавляет это вины Витарра, но за гордость и надменность свою поплатился он с лихвой. Прошло уже двенадцать зим, не пора ли отпустить змея, что кусает себя за хвост?

Если бы в ту роковую ночь погиб Витарр, винил бы конунг Хэльварда так же сильно? Вину его не признают лишь потому, что он погиб, а ведь это именно он повел за собой младших детей конунга. Если бы только он не покинул в ту ночь свою постель…

Она сходит с корабля, когда все приготовления окончены. Толчок в плечо заставляет ее пошатнуться, и Белолунная оборачивается, готовясь встретиться лицом к лицу с обидчиком. Улыбка на лице Витарра обезоруживает. Подобный Солнцу над их головами, лохматый и заросший, он улыбается сестре радостно, а глаза его – карие, как и у отца, – сияют от гордости.

– Ярче Южной Луны ты сияешь, Витарр, – цокает она языком, лукаво сощурившись. – Случилось что, аль макушку напекло и разум под нею вскипел?

Он лишь смеется, закинув руку на плечи сестры, притягивая ее к себе. Удивленно смотрит она на него, живого и счастливого, коим не видела брата долгие годы, пахнущего по́том и жизнью.

Стоят волчьи дети на берегу солнечной реки, как когда-то стояли у кромки хрустального зеркала жестокой и справедливой богини. Видится Рен, как горячую воду сковывает лед, как меркнет солнечный свет и остаются они под блеском звезд, словно возвратившиеся домой.

– Лучше все, сестрица, лучше! – Витарр разворачивается и обхватывает ладонями ее плечи, вглядываясь в голубые глаза. – Вступился за меня Бурый, пристыдил конунга! Нынче в бой я иду со всеми, как равный, и никто не посмеет мне и слова сказать!

Изумленная, Рена смотрит на него и молчит. Ульф Бурый один из самых преданных воинов конунга, побратим его с самой колыбели, и редко когда они не уступали друг другу в ссорах. Всем говорил конунг, что сам привез Хакона из того набега, всем говорил, что воспитает его на замену погибшему сыну, да только не так все было. Помнила она, как, будучи ребенком, слышала яростную ссору между ними из-за того, что Ульф с другой стороны Снежной Пустоши привез с собой продрогшего и злобного мальчишку, коему, против конунговой воли, дал приют. Вырастил он из звереныша могучего зверя, коему в жены Ганнар обещал свою дочь, и никто и не вспоминал, сколь яростен он был в своем желании избавиться от осиротелого мальчишки.

И теперь Бурый вступается за Витарра. Скольких волчат он сможет спасти, закрыв их своим плечом от гнева Покорителя?

– Матушка будет горда тобой, когда узнает, чего ты добился.

– Разве? Вспоминая, как не хотела она отпускать тебя, думаю, и о набеге она слушать не пожелает.

– Вспоминая, как она любопытна, сделает вид, что рукоделием занята, а слушать-то будет.

Витарр смеется и, вновь хлопнув сестру по плечу, торопится к иным воинам, подготавливаясь к атаке.

Он делает шаг, и она слышит, как лед хрустит под его сапогами.

Ставят они шатры, да костров не жгут, чтобы не выдать раньше времени своего присутствия. Держат конунг и верные ему воины совет, решают, как лучше в атаку идти, в то время как юные викинги бьются друг с другом, подготавливаясь к битве. Сидит Ренэйст поодаль от них на поваленном дереве, скинув сапоги и погрузив ступни в мягкую траву. Точильным камнем скользит она по лезвию меча, пока тихо напевает себе под нос одну из песен, пропитанных северным ветром. Коса падает ей на спину, и Ренэйст вздрагивает, когда кто-то легко дергает за волосы, вынуждая обернуться. Губы Хакона тут же накрывают ее, он кладет ладонь на затылок, не позволяя отстраниться, и девушка прикрывает глаза, положив руку на крепкое мужское плечо. Он отпускает воительницу и садится рядом, кладя на свои колени секиру, в честь возлюбленной названную Белой. Рена ловит отражение своих глаз в лезвии секиры, сильнее сжав пальцами точильный камень, который продолжает держать в руках.

– Когда я уходил в первый набег, – тихо говорит Хакон, смотря на гладь реки перед ними, – думал, что ты будешь ждать меня на Севере, нося под сердцем моего сына, а я, возвратившись назад, осыпал бы тебя драгоценными камнями. Завидно стало, когда девы, иных воинов в дорогу провожая, просили богов о возвращении своих любимых, а ты, упрямица, с нами отправилась. Не дала ты мне почувствовать себя твоим защитником, Белолунная.

Девушка тихо смеется, покачав головой.

– Плохо ли то, что я здесь? Не мешает это страшиться за твою жизнь, наоборот, боязно становится, когда думаю, что, будучи рядом, могу не спасти.

– Глупая ты, – с усмешкой отвечает он. – Простых вещей не понимаешь.

Ренэйст смотрит на него, возмущенно поджав губы. Отчего думает, что она не понимает? Каждому мужчине хочется чувствовать себя защитником, стеной, за которой дева может укрыться от всех напастей, да ее ли вина, что может сама себя защитить? Со вздохом опускает Ренэйст взгляд, глядя в собственные глаза через отражение в лезвии меча. Девы, что на берегу остались, оружие милых сердцу своею кровью заклинали, чтобы беда стороной обходила. Неужели Хакон хуже, чем иные воины?

Прислонив меч к бревну подле своего колена, Ренэйст, отложив в сторону точильный камень, забирает из рук Медведя секиру. Берсерк смотрит удивленно, но не вмешивается, наблюдая за тем, как конунгова дочь медленно вскрывает кожу на ладони, проливая кровь на острое лезвие Белой. Поморщившись от легкой боли, тихо шепчет Волчица слова заговора:

– Напоила тебя своей кровью, и теперь мы с тобою одно. Во время боя звенеть тебе моим голосом, рвать вражескую кровь лезвиями моих зубов и хранить его, защищая моею грудью. Именем Вар призываю тебя к ответу, ее именем тебя связываю. Береги его, ороси щедро землю кровью вражескою, а его возврати мне назад.

Хакон улыбается радостно, словно ребенок, когда она возвращает ему его оружие, и, подавшись вперед, перехватывает девичью руку. Коснувшись губами распахнутых лепестков раны, окровавленным ртом вовлекает он Ренэйст в поцелуй, за талию потянув на себя, вынуждая оседлать его бедра. Когда она обнимает его за шею, даже предстоящее сражение больше не имеет значения.

Конунг ведет их за собой, яростных и бесстрашных, преисполненных жаждой битвы. Солнцерожденные стоят подле стен своего города, встречают их мечами и булавами, широкими спинами закрывая свой дом. Ренэйст знает – дети Солнца скорее умрут, пропитав землю своей кровью, чем позволят им приблизиться. В этом видится ей родство между ними. Разве не станут дети Луны защищать свое так же рьяно? Единое отличие в том, что солнцерожденные бьются, чтобы защититься, а луннорожденные – чтобы выжить.

Нет им дороги назад. Некуда бежать, негде прятаться. Лишь вперед могут они идти, лишь брать и подчинять, чтобы не дать своему народу погибнуть. Вглядываются волки в лица солнечных детей, кличут Одина, прося Всеотца о победе, и призывают валькирий, дабы те отвели погибших в Вальхаллу.

Опьяненная предстоящей битвой, Ренэйст бьет рукоятью меча по тяжелому щиту, скаля зубы, словно настоящая волчица. Лицо, украшенное боевым рисунком, обращается к Витарру, и она велит ему:

– Следуй за мной!

Он кривит губы в усмешке.

– Как пожелаешь, сестра.

С воинственным криком срываются они с места, затаптывая сапогами мягкую зеленую траву. Бегущие впереди выставляют стеной щиты, и над головами их свистят горящие стрелы, впивающиеся в плоть деревянных домов и заборов. Воздух полнится женскими криками и детским плачем, лязгом металла и мужской руганью. От Большеречья в ясное голубое небо поднимается черный столб дыма, пламя набрасывается на дома, подобно дикому зверю, и дети Солнца бегут прочь, к лесу, стремясь скрыться от волчьих клыков. Но не всем дано убежать, ибо от войска луннорожденных отделяется отряд воинов, что преследует солнечных женщин и детей, дабы не позволить им сбежать. Нуждаются северяне не только в их припасах, но также в ведунах и ведуньях, чьими силами можно поддерживать жизнь земли, скованной льдом. Именно потому южные воины не используют свой Дар в бою, дабы не явить его перед луннорожденными. Такого воина северяне не убьют, а пленят, на что ни один славянин добровольно не согласится.

Белой вьюгой пляшет Ренэйст по полю боя, крепко сжимая в руке ремень щита, что кажется неподъемным. Привычнее лук и стрелы, да только в этом сражении толку от них будет мало. Дети Солнца быстры и вскроют ей горло раньше, чем она успеет натянуть тетиву. Брат кружит где-то рядом, прикрывая ее от тяжелых ударов, но за него беспокоится она больше, чем за себя. Витарр калека, двух пальцев нет на левой его руке, как будет держать он щит?

Но брат справляется. Видит Рена, как ловко орудует он мечом, отбирая жизни детей Солнца, и лицо его залито кровью, что бежит из раны, оставленной чужим мечом на его лбу. Но некогда ей разглядывать его, ведь и сама находится в самой гуще боя. Одежда пропитана кровью, и не может Ренэйст с уверенностью сказать, кому она принадлежит – ей или воинам, павшим от ее руки.

Убийство не приносит ей удовольствия. Многие воины ее народа упиваются властью, коей обладают, отнимая чужую жизнь, но она не чувствует нечто, даже отдаленно на это похожее. Возможно, потому женщин и не обучают в воины. Давая жизнь, они не могут ее отнимать, зная, какова цена рождения. Можно ли винить Ренэйст в том, что она не хочет убивать славян, что оберегают свой дом?

Погруженная в свои мысли, конунгова дочь попускает удар, и лезвие меча солнцерожденного вскрывает кожу на ее бедре. Мужчина с силой бьет северянку под колено, вынуждая ее едва не упасть, пошатнувшись, и для того, чтобы удержать равновесие, Ренэйст приходится опереться о щит. Боковым зрением замечает она, как славянин вновь заносит над ней меч, но ей не успеть закрыться. Поворачивает корпус, намереваясь вскинуть вверх руку, отводя чужой меч в сторону лезвием своего меча, да успеет ли?

Хейд появляется из ниоткуда. Рослая и крепкая, без особого труда поднимает островитянка свой щит, закрывая Волчицу от удара, и бьет мужчину в грудь тяжелым сапогом. Обернувшись, Ворона дарит ей насмешливый взгляд.

– Готова сбежать, поджав хвост, Волчица?

Ухмыльнувшись, Ренэйст поднимается на ноги, рывком подняв с земли щит.

– Только когда ты растеряешь свои перья, Ворона.

Он бежит вперед так быстро, как только может. Жадно хватает ртом горячий воздух, спотыкаясь и едва ли не падая в высокую траву. Опоздал, не сберег, слишком поздно понял, какая беда им грозит. Каждый ведун знает – доверяй видениям, ведь недаром вкладывают их в твои думы. Не был бы он таким упрямцем, то подготовились бы они к битве, были бы готовы встретить незваных гостей!

Черный дым, вьющийся над Большеречьем, заслоняет Солнце, и весь мир словно бы погружается во мрак. Беда пришла на их земли, и он должен сделать все, чтобы прогнать северных волков прочь.

Навстречу ему бегут женщины и дети, с ужасом оглядывающиеся назад, и в них видит Радомир себя. Не он ли искал спасения много лет назад, не он ли сбивал ноги в кровь, спеша скрыться от окровавленных клинков и людских криков? В венах его закипает гнев, и, остановившись, кричит он:

– Быстрее! Бегите в лес, он укроет вас от беды!

Но от волков нет спасения. Северяне спешат за ними, с воем идя по следу, и Радомир скалится, нахохлившись, словно ощетинившийся кот. Дожидается он, когда пробегут мимо рыдающие женщины и испуганные дети, после чего поднимает вверх руку, прошептав под нос слова заговора. Пальцы мужчины охватывает яркое пламя, и он прикасается к траве, заставляя луг склониться перед алым заревом. Стеной ограждает огонь путь к лесу, острыми языками касаясь темных небес, и замирают дети Луны перед мощью ведовского гнева. Они смотрят на него, босого и безоружного, и один из них, рыжий, как пламя за спиной ведуна, выходит вперед. Огонь пляшет в зеленых глазах, когда он поднимает свой меч, острием указывая Радомиру в грудь, и с губ волка срываются южные слова, отдающие северным холодом:

– Сдавайся, ведун.

Но он не подчиняется. Судорожно вдыхает, прежде чем направить вторую свою руку в сторону приближающихся к нему варягов, и заговор вновь срывается с его губ. Подчиняясь воле ведуна, колосья обвивают ноги грозных воинов, крепкими путами сковывая их тела. Рыжий рычит и скалится, вырываясь, да сильна хватка, сдерживающая его гнев. Кошкой бежит ведун мимо них, и словно стрелы вслед ему летят проклятия.

Он достигает главных врат в самый разгар битвы, когда земля уже черна от крови. Гнев, кипящий в его венах, застилает разум, заставляет забыть о том, что нет у него ни брони, ни оружия. Как может он думать о своей безопасности, когда здесь, подле врат родного дома, погибает его народ? Юнцы, с коими он играл на этих полях, ныне объятых пламенем, лежат в собственной крови, пустыми глазами глядя в черное небо. Женщины скрываются в лесах, прижимая к груди рыдающих детей, а те, кто не успел сбежать, носят на шее пеньковые ожерелья. Их заберут в край холода и зимы, вырвут Солнце из их сердец и лишат воли.

Те, кого посадят волки на свои корабли, никогда не вернутся домой.

Как может он допустить это?

Радомир стряхивает пламя с ладони и, закричав, бросается вперед. Луннорожденный, встретившийся ему на пути, неожиданно тонко ахает, когда он врезается плечом в неловко выставленный щит, и оба они валятся на землю. Круглый щит откатывается в сторону, коленом он зажимает ту руку, в которой викинг сжимает меч, а после бьет его кулаком в лицо. Воин сплевывает кровь, а Радомир замирает, глядя на длинные белые волосы, заплетенные в косы. Луннорожденный смотрит на него глазами голубыми, почти прозрачными, и внутри ведуна все холодеет.

Это ее он видел!

– Ренэйст?.. – на выдохе произносит он, опуская занесенный над удивленной женщиной кулак.

Мир вокруг темнеет, и Радомир валится на грязную землю, получив по темени удар тяжелой рукоятью меча.

Глава 13. Морской змей

Вкус победы не кажется ей сладким. Вязкий, наполняет рот горечью, и язык от него прилипает к небу. Смотрит она на детей Солнца, плененных ими, и становится тошно. Иные воины пируют, наслаждаясь своею победой, и только ей не радостно. Сидит дочь конунга подле огня, повернувшись спиной к шатру, в котором держат пленных, и хмурится, заламывая истерзанные мозолями пальцы.

Верно ли это? Предки ее жили набегами, и земли, что принадлежат ныне роду, еще до Темных Времен были отвоеваны у другого народа. Коль это в крови, так отчего она чувствует себя столь жалкой? Ренэйст закрывает глаза, устало прижавшись лбом к своим сцепленным пальцам. Прислушивается к крикам своих братьев по оружию да жалеет, что не послушала мать. Нечего женщине делать на войне, даже самая суровая из них сломается, видя чужие страдания. Кровь южных детей, оросившая землю, порождает сомнения в волчьем сердце, и каждый стук его теперь кажется девушке ударом меча о щит.

– Так ли должна встречать победу дочь конунга?

Ренэйст запрокидывает голову, глядя на Ульфа Бурого, что садится у огня подле нее. В руке держит воин чашу с пряным медом, и сладкий запах смешивается с гарью, пропитавшей кожу. Ком стоит в горле, дышать тяжело, но молчит она, ведь жалобы – не удел воина из рода Волка.

– Да победа ли это? Они даже не знали, что мы нападем. Не сражение, а воплощение трусости.

Ульф усмехается, заслышав столь смелые суждения. Делает мужчина глоток меда из своего кубка, после чего выливает остатки в пламя, широким жестом откинув кубок в сторону.

Никому не сказала она о том, что ведун знает ее имя. Хакон сразил его прежде, чем тот успел сказать больше, а теперь юноша сидит в шатре среди других пленных и молчит, словно воды в рот набрал. Тайком пробиралась она под этот полог, стояла напротив и смотрела в глаза, но так и ушла, не дождавшись ответа.

– Отцы наших отцов поступали так, Ренэйст. Покоряли и отнимали, и тем полнился наш народ. Мы соблюдаем традиции наших предков для того, чтобы не потерять связь с прошлым, дитя. Лишь оно помогает нам понять, кем мы были, и решить, кем мы будем.

– Однако никто и думать не желает о том, кем мы являемся сейчас.

Викинг замолкает, глядя на беловолосую девичью макушку. Слишком много видит она из того, чего не замечают горячие юношеские сердца, пропитавшиеся вражьей кровью. Нет справедливости в их поступке, нет чести, с коей бились их предки. Не за честью и славой теперь отправляются они в походы, а за спасением, ведь только плодородные южные земли могут уберечь северян от гибели. Многие годы назад отказались солнцерожденные помочь им по доброй воле, и теперь их потомки расплачиваются за решение своих предков.

– Неверной дорогой ты идешь, Рена, – говорит Ульф. – А брата своего чужой жизнью пытаешься заставить жить. Знаешь, не удел Витарра сражаться подле конунга. Не ему боги такую судьбу проложили.

Злой взгляд голубых глаз колет, словно льдины. Белолунная поджимает губы, гневно глядя на могучего воина, и едва ли не вскакивает на ноги, столько в ней ярости от его слов.

– Откуда ведомо тебе это, коль нет больше богов? – отвечает она. – Как можно знать, кому какую судьбу дали? Да и не ты ли вступился за моего брата перед конунгом, Ульф Бурый? Не ты ли пристыдил Покорителя, вынудив позволить Витарру биться наравне с другими?

Воин ухмыляется, цокнув языком. Ох, и языкастые девки пошли! Характером похожа Рена на своего деда. Помнит он, сколь вспыльчив был Ленне-конунг, и словно бы видит дух почившего правителя за ее спиной. Если б позволили боги Ленне увидеть внуков при жизни, больше сына любил бы он такую внучку.

Продолжает она смотреть на него, ожидая ответа, и Ульф говорит ей:

– Вступился лишь оттого, что Витарр уже здесь. Что толку его мечу покоиться без дела в ножнах? Раз решил себя показать, пусть покажет, да только не одобряю я твоего поступка.

Девичьи щеки алеют сильнее, и стискивает она кулаки, сдерживая свой гнев. Поднявшись на ноги, смотрит Белая Волчица сверху вниз на могучего воина, коему годится в дочери, и цедит сквозь зубы:

– Не ради чьего-либо одобрения провела я Витарра на борт драккара. Виновен или нет, но он мой брат. Отчего должна идти я против него? Мы были неразумными детьми, желающими почувствовать себя героями старинных легенд. Я не позволю принижать его лишь потому, что кто-то должен быть виновен.

– Смелые суждения. Только сможешь ли ты быть такой же храброй, когда конунг призовет тебя к ответу?

Ренэйст цокает языком, откидывая за спину белые волосы, заплетенные в косу. Смотрит она с упрямством, гордая и непоколебимая, но Ульф видит тень страха в глубине ее глаз. Страшит ее будущее, нити судьбы слишком плотно обхватили ее шею, и теперь не может она вдохнуть. Не знает, куда идти и кому верить. Мало ли из их племени были так же напуганы в свой первый поход, когда познавали вкус истины?

– Когда меня призовут к ответу, – тихо отвечает ему воительница, – я буду готова.

Обратный путь занимает куда больше времени, ведь теперь корабли их полнятся добычей. Стоя на борту кнорра, вглядывается Белолунная в водную гладь, ощущая, как смотрят ей в спину недобрые глаза. Он не отвернется, даже если она посмотрит прямо на него, и ни за что не скажет, откуда ведомо ему ее имя. Не дают ей покоя мысли о том, как в ночь испытания услышала голос, зовущий по имени. Никого, кроме Хейд, не было подле нее возле потока, и Рен убедила себя в том, что собственное имя почудилось ей в шуме воды.

Она оглядывается на ведуна и чувствует, что ни в чем не может быть уверена.

Юноша сидит среди иных пленных, прижимая к груди хрупкую девушку. Жмется она к нему в поисках защиты, цепляясь пальцами за порванную рубаху. Ведун прижимается щекой к ее макушке, шепча что-то успокаивающее, но какие слова могут успокоить сейчас, когда родной дом сожжен дотла, а впереди их ждут лишь холод и лунный свет? Ренэйст хмурится, наблюдая за ними, и ловит на себе злой взгляд. Крепче прижимает солнцерожденный девчонку к себе, глядя на дочь Луны загнанным зверем, и та лишь цокает языком, отвернувшись. Знает Ренэйст, что, рано или поздно, она получит от него ответы на все вопросы, которые только захочет задать.

В Чертоге Зимы у него будет много времени, чтобы смириться.

Внимание дочери конунга привлекает Ове, что тревожно вглядывается в водную гладь под веслами их кораблей. Ренэйст пересекает палубу и приближается к встревоженному побратиму, взглядом находя Хакона. Мужчина о чем-то разговаривает с Ульфом Бурым, стоя у противоположной стороны кормы, и она решает не беспокоить его раньше времени. Приблизившись к Товесону, Белолунная кладет ладонь на его плечо, переводя взгляд на океанскую воду. Страх окутывает ее сразу же, стоит ей только посмотреть на лазурные волны, и невольно отступает девушка на шаг назад. Видится ей, как волны, поднявшись до самых небес, всей своей несокрушимой мощью обрушиваются на нее, и Ренэйст приходится собрать в кулак все свое мужество, дабы не поддаться ужасу.

– В чем дело? – тихо спрашивает она. – Ты бледен, словно саму Хафгуфу увидел.

Ове глубоко вдыхает, дрожащими пальцами убирая за ухо тонкую косичку, заплетенную у виска. Вспоминая, сколь спокоен он был во время испытания, даже когда тролль гнался за ними, Ренэйст не может представить, что могло испугать его. Вдвоем стоят они подле борта, и, подняв на посестру взгляд серых глаз, отвечает он едва ли не шепотом:

– Хафгуфа или нет, но в воде что-то есть.

Подобные шутки больше подходят Ньялу, оттого и не думает она, что может Ове пугать ее ради забавы. Ведомо ему, сколь страшат Белолунную глубокие воды, и, даже пожелав подшутить подобным образом, не стал бы он поступать так с ней. Отпустив плечо воина, Рена вновь вглядывается в поверхность воды. Испуганный вскрик невольно срывается с ее губ, когда по кораблю проходит крупная дрожь, словно бы что-то с силой ударяет по днищу. Поспешно отскакивает воительница в сторону, потянув за собой побратима, и замирают они, прислушиваясь. На других кораблях так же начинается суматоха, луннорожденные, что не заняты греблей, льнут к бортам, тревожно вглядываясь в поверхность океана, по которой проходит легкая рябь. Видит на идущем подле них драккаре своего брата, и Витарр взволнованно смотрит на нее в ответ. Плечи ее обхватывают мужские руки, отодвигая в сторону, и на место своей возлюбленной становится Хакон. Ренэйст делает шаг к нему, положив руку на крепкое плечо Медведя, словно прикосновение к нему может избавить ее от страха.

– Что там такое, Один вас задери?

– Что-то было в воде!

– Тень от весла на волны криво легла, а вы боитесь, словно детеныши.

– Вода волнуется. Там что-то есть.

– Там не может ничего быть. Все давно уже мертво.

Дрожь более сильная, чем ранее, проходит по кораблям, и разговоры смолкают. Пленники прижимаются друг к другу, словно это может сберечь их, и женщины прячут детей, плачущих и напуганных, в своих руках. От страха прекращает Ренэйст дышать, ногами чувствуя, как что-то могучее касается дна кнорра, слегка подкидывая его на волнах, и волнение это передается от воина к воину, подобно пожару.

– Замрите! – рявкает конунг.

Корабли застывают среди океана, волны которого начинают бурлить так, как вскипает вода в котле. Нарастающий гул заставляет бороться с желанием зажать уши ладонями, словно слепые щенки, оглядываются дети Луны по сторонам, не ведая, что может издавать подобный звук. Грубая рука Хакона мягко, но крепко сжимает ее ладонь, и Ренэйст прижимается к его боку, подобно солнцерожденной девушке, замершей в руках ведуна.

Он появляется из морской бездны, живое воплощение легенд, и океан расступается перед ним. Гладкое и гибкое тело извивается кольцами, на которых в лучах Солнца влажно блестит чешуя. Рев, вырвавшийся из глотки чудовища, пронзает, подобно сотне стрел, и в ужасе смотрят северяне на него, не в силах поверить своим глазам.

Морской змей предстает пред ними, являя собой чудовищную мощь. Не иначе как сам Ермунганд, сын Локи, Мировой Змей явился по их жизни, разгневанный тем, что нарушили корабли детей Луны его мертвый сон. Змей распахивает пасть, пронзая небеса громогласным рыком, и бьет могучим хвостом по водной глади, поднимая штормовые волны. Вода заливает борт кнорра, и после этого воины словно пробуждаются ото сна. Изрыгая проклятия, мечутся они по палубе в поисках своего оружия, да разве могут их мечи и копья навредить ему? Ни одна ее стрела не собьет даже чешуйку с тела чудовища, Ренэйст даже не сомневается в этом.

Видит она, как корабли, коим удалось оказаться позади морского змея, стремятся отплыть как можно дальше. С силой налегают они на весла, унося судна прочь, в то время как вниманием Мидгардсорма овладевают три корабля, что замирают перед ним.

Ганнар отдает приказ начинать грести, да только что толку? Не суметь им скрыться от чудовищного сына самого Локи, вмиг нагонит, не оставив от них ни следа. Драккарам легче, ведь нет на них тяжкого груза, мешающего плыть быстрее. Воины кидают в змея копья, и тот, взревев вновь, бьет гибким хвостом, сбивая мачту кнорра. С громким треском ломается древесина, лопаются канаты, удерживающие свернутый парус, и мужчины разбегаются в стороны, да только не всем удается избежать удара. Громкий крик Ове, полный боли, разрывает ей сердце, и Ренэйст бросается вперед. В ужасе оглядывается она, пытаясь найти своего побратима, и с противоположной стороны от упавшей мачты появляется перед ней Ньял.

– Под парусом! – рявкает Олафсон, бросаясь в нужную сторону первым.

На подмогу к ним спешат еще двое воинов. Вчетвером им удается поднять парус и вершину мачты, вытаскивая из-под завала Ове и тех, кому посчастливилось выжить; большинству пленных и луннорожденных, которым не удалось избежать столкновения, падающей мачтой переломило хребты. Товесон стонет от боли, зажимая ладонью левую сторону своего лица. Сквозь пальцы его льется кровь, и рычит он сквозь зубы:

– Мой глаз!..

– Это лишь глаз, Ове, – рычит дрожащим от волнения голосом Ньял, – потому мы и рождаемся с двумя!

Но для лучника потеря глаза – великое горе, ведь как будет целиться он, имея лишь одно око? Ренэйст дрожащими пальцами придерживает побратима за плечи, оглядываясь по сторонам. Разгневанный змей обвивается вокруг кнорра, стискивая его в смертельных объятиях, и сквозь шум суматохи слышит она, как трещит древесина их судна. Ове прижимается лбом к ее плечу, с трудом стоя на ногах после удара, и Волчица крепко обнимает его, подняв испуганный взгляд на Ньяла. Рыжеволосый юноша выглядит растерянным и испуганным; могли ли допустить они мысль, что первый их набег окончится так?

Конунг велит покинуть кнорр, спрыгивая в воду, дабы перебраться на драккары. Быть может, пока чудовище будет занято опустевшим кнорром, им удастся отплыть достаточно далеко, чтобы у него не возникло желание преследовать их? Нельзя оставаться здесь, вот-вот погибнет корабль, сжатый смертоносными тисками. Ренэйст оглядывается на Хакона, и тот, обрубая веревки, сдерживающие пленных, кивает ей в сторону борта, велев тем самым следовать приказу конунга. Вместе с Ньялом подводят они Ове, помогая ему взобраться ногами на корму, и с драккара в воду прыгает Хейд. Островитянка подплывает как можно ближе к кольцам морского чудовища, откинув с лица темные волосы, и кричит, протянув руку:

– Держись, Ове! Я ловлю тебя!

Из подола своей рубахи Олафсон делает для него повязку, и она уже насквозь пропитана кровью. Ослабевший юноша выскальзывает из рук своих братьев по оружию, погружаясь в воду, и Хейд тут же ныряет за ним, помогая лучнику всплыть на поверхность. Придерживая его голову над водой, Хейд, испуганно глянув на змея, с трудом плывет назад, к драккару, где уже другие воины помогают ей поднять Ове наверх. Убедившись, что дальше о нем позаботятся, Ньял хватает девушку за плечи и кричит, стремясь перекричать царящий вокруг хаос:

– Я прыгну первый, а ты – за мной! Клянусь, Рена, я поймаю тебя, просто прыгни!

Не дожидаясь ответа, Ньял ловко перепрыгивает через борт корабля, и в следующий же миг огненная его макушка исчезает под водой. Кнорр практически пуст, последние воины прыгают в воду, и Ренэйст оглядывается назад, стараясь найти Хакона. Он стоит с другой стороны, помогая спрыгнуть в воду солнцерожденным детям, и конунгова дочь все же ставит одну ногу на покрытую трещинами перекладину, борясь со сковывающим ее ужасом. С самого детства боится она воды, и совершить подобный прыжок – чистое безумие. Как может она окунуться в темные эти глубины, не испытывая при этом страха? Белолунная крепко жмурится, подаваясь вперед, но среди треска древесины, не выдерживающей силы сдавливающих корабль змеиных колец, она слышит тонкий девичий крик:

– Стойте! Помогите нам!

Обернувшись, замечает Белая Волчица ту самую славянку, которую видела в объятиях ведуна. Перепрыгивая через появляющиеся в палубе разломы, подбегает Ренэйст к ней, замечая и самого ведуна, что пытается выдернуть из-под рухнувшей мачты придавленный ею конец веревки, которой они связаны. Солнцерожденный кидает на нее полный ненависти взгляд, ладони его стерты в кровь, и он дергается вперед, стремясь закрыть своим плечом хрупкую девушку, когда луннорожденная выхватывает небольшой нож, покоящийся на ее поясе. Опустившись на одно колено, Рена разрезает веревки, связывающие тонкие девичьи запястья, после чего поворачивается к ведуну. Их взгляды встречаются, и она видит, сколько гнева и ненависти плещется на дне карих глаз. Едва став свободным, юноша тут же вскакивает на ноги, притягивая к груди свою возлюбленную. Ведун оглядывается по сторонам, быстрым шагом направляясь к корме, и Ренэйст спешит следом, чувствуя, как с каждым шагом, что приближает ее к воде, ей становится все тяжелее идти.

Но боги жестоки, как и чудовища, рожденные в ужасающем союзе. Змей сжимает кольца сильнее, и кнорр разламывается на две части прямо под ногами ведуна. Ренэйст бросается вперед, хватая его за плечи, спасая тем самым от падения, и свет Солнца над их головами закрывает голова чудовища. Испуганно замирают они, три мышки перед могучим хищником. Нет им спасения.

– РЕНЭЙСТ!

Хакон замирает с противоположной стороны разлома, глядя на свою возлюбленную в бессильной ярости. Он протягивает руку, с трудом устояв на досках, что распадаются буквально под ногами, и велит ей прыгать. Опустив взгляд, смотрит конунгова дочь на пропасть, что распахивает пасть перед ними, и, обернувшись, крепко сжимает ладонью плечо ведуна, заставляя его посмотреть на нее.

– Брось ее! – кричит она, второй рукой указывая на Медведя. – Он поймает! Иначе мы все погибнем!

Лицо юноши перекашивает от злобы, когда понимает – у него нет иного выхода. Отстранив от себя жмущуюся к его груди девушку, солнцерожденный обхватывает руками влажное от слез лицо. Вглядываясь в глаза, что-то говорит, но из-за стонов умирающего корабля Ренэйст не может разобрать ни слова. Ведун целует ее, резко прижавшись губами к губам, после чего подхватывает на руки, кидая ценную свою ношу в сторону Хакона. Берсерку удается поймать девушку за руку, сжав тоненькое запястье в своей хватке, после чего он отступает на шаг, прижимая ее к груди. Мужчина хочет что-то крикнуть, но ему приходится отступить, ведь в следующий миг хвост змея, подобно хлысту, опускается на палубу, окончательно разбивая кнорр на части.

Ей становится так страшно, что она словно бы прекращает бояться. Видит над головой голубое небо, и весь мир словно замирает. Не слышит ничего, кроме стука своего сердца, и не может вымолвить ни слова.

Ренэйст падает в воду, и удар выбивает воздух у нее из груди. Распахивает луннорожденная рот, силясь сделать вдох, и нутро ее тут же наполняется водой. Страх сковывает тело, вода окутывает мутным покрывалом, лишая воли, и, обессиленная, воительница прекращает сопротивляться, позволяя увлечь себя на дно вместе с обломками корабля и награбленного ими богатства.

Кажется ей, что снова она маленькая девочка, вышедшая из дома в мрачный и темный лес. Что не Хэльвард, не Витарр, а именно она ступает на хрупкий лед, что, проломившись, утягивает ее на дно. Спустя столько зим богиня Вар пришла, чтобы забрать свой долг, и нет у Ренэйст права противиться. Не думает она ни о брате, ни об отце, ни о возлюбленном, даже о том, чтобы бороться за свою жизнь, не мыслит.

Самый страшный ее кошмар становится правдой, но Ренэйст вовсе не страшно.

Тьма окутывает ее, и весь мир исчезает под толщей воды.

Content

Янина Волкова
Дети луны, дети солнца

Пролог

Глава 1. Обещание

Глава 2. Великий Чертог

Глава 3. Перед испытанием

Глава 4. Видение

Глава 5. Закон охоты

Глава 6. Тролль

Глава 7. Ритуал

Глава 8. Вельва

Глава 9. Обман среди холодных вод

Глава 10. Солнечные берега

Глава 11. Предчувствие беды

Глава 12. Дым над рекой

Глава 13. Морской змей