Тахира Мафи

Вообрази меня (сборник)

Tahereh Mafi

REVEAL ME

IMAGINE ME

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House LLC и Synopsis.

© Tahereh Mafi, 2020

Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Серия книг Тахиры Марфи «Разрушь меня» взорвала Интернет. О ней говорят и спорят во всем мире. Первый роман цикла «Разрушь меня» был опубликован на 20 языках, а права на экранизацию приобрела компания «ABC Signature Studios».

Найди меня

Глава 1

Я потерял аппетит.

По-моему, такое со мной впервые.

Сижу, разглядываю знатный кусок торта и почему-то не могу его съесть. Даже подташнивает.

Продолжаю тыкать в торт вилкой, каждый раз чуть сильнее, кусок почти развалился, а глазурь изрубцована. Изуродована. Я не хотел калечить несчастный кусок торта (портить еду – совсем уж уголовщина), однако в легком сопротивлении ванильного бисквита, как и в моем повторяющемся действии, есть что-то успокаивающее.

Я провожу рукой по лицу.

Деньки выдались кошмарные. Хуже, чем раньше. Потери большие. Ночи поганые. Словно разверзшийся ад открывает все новые перспективы.

Напряжение сковывает плечи и порождает тупую пульсирующую боль, которая расходится по всей спине. Пытаюсь эту боль продышать, потянуть мышцы и убрать зажим… Бесполезно. Не знаю, сколько я здесь просидел, сгорбившись над недоеденным куском торта. Наверное, не один час.

Оглядываю полупустую столовую. Это комната? Или палатка?

Точно, палатка.

Потом смотрю на длинные побеленные деревянные балки, поддерживающие потолок. Или все-таки пристройка? Снаружи все затянуто кремовой парусиной, внутри же это отдельно стоящее здание с крепкими стенами. Зачем заморачиваться с навесами? Надеюсь, у них есть какой-то функционал, иначе не вижу смысла. Убранство скромное. Столы из необработанных досок, которые отполировало время. Простенькие стулья, тоже из дерева. Очень примитивные. Хотя миленькие. Здесь все довольно миленькое. Явно поновее, почище и посветлее, чем в «Омеге пойнт». Модный такой лагерь.

Прибежище.

Я снова втыкаю в торт вилку. Уже поздно – далеко за полночь, – и причины находиться здесь с каждой минутой теряют свою убедительность. Почти все отсюда сваливают: чиркают ножками стулья, шаркают ноги, открываются и закрываются двери. Уорнер с Джульеттой (или Эллой? Никак не привыкну…) где-то спрятались. Она, наверное, пытается в него впихнуть его собственный, по случаю дня рождения, торт. Хотя, быть может, он ест добровольно. Ну и ладно. Когда я начинаю себя чрезмерно жалеть, то ненавижу его капельку сильнее, чем обычно.

Зажмуриваюсь, крепко-крепко. Как чертовски я устал!

Знаю, надо пойти и поспать, да не хочу менять теплое мерцание этой комнаты на холодное одиночество своей палатки. Здесь светло. Сразу ясно, что Нурии – дочери Касла и главе сопротивления – очень нравится свет. Ее конек. Ее сила. И свет тут везде. По всему потолку развешаны гирлянды. Стены и дверные проемы обрамляют фонари. У одной из стен расположен массивный камин, в котором теплится пламя. Очень уютно.

А еще пахнет выпечкой.

Годами я только и делал, что жаловался: мол, приходится делить с кем-то свое личное пространство. Теперь, когда оно у меня есть – крохотный отдельно стоящий домик, – мне это пространство не нужно. Я тоскую по тем общественным зонам, что были и в «Омеге пойнт», и в Секторе 45. Мне нравилось, открывая дверь, видеть друзей. Нравилось слышать их идиотские, бесцеремонные голоса, когда я пытался заснуть.

Итак.

Я все еще здесь.

И не готов быть один.

Наоборот, я просидел всю ночь, наблюдая, как люди делятся по парочкам и уходят. Лили и Иан. Брендан и Уинстон. Соня и Сара. Нурия и ее жена Сэм. Плетущийся следом Касл.

Все с улыбками.

Похоже, у них есть надежда. Они смогли выдохнуть. Смогли порадоваться нашему спасению, редким прекрасным мгновениям в столь кровопролитные времена. Мне же, наоборот, хочется завыть.

Я роняю вилку, вдавливаю ладони в глаза. Ощущение безысходности растет уже несколько часов и, похоже, наконец-то достигает своего апогея. Я это чувствую, чувствую, как руки безысходности сжимаются вокруг моего горла.

Злость берет.

Почему страшно только мне? Почему только у меня в животе нервы сплелись в ноющий клубок? Почему только у меня возникает один и тот же вопрос, снова и снова, и снова?

Где, черт возьми, Адам и Джеймс?

Когда мы наконец добрались до Прибежища, нас встретили фанфарами, люди радовались, они были воодушевлены. Все вели себя так, словно воссоединилась большая, дружная семья, словно появилась надежда на будущее, словно у нас все будет хорошо…

Похоже, никого не заботило, что Адам и Джеймс пропали.

Только я пересчитал всех наших. Только я осматривал комнату, встречался глазами с незнакомыми мне людьми, вглядывался во все углы и задавал вопросы. Очевидно, только мне не казалось нормальным потерять двух товарищей.

– Он не захотел с нами, чувак. Сам знаешь.

Вот.

Вот какое бредовое объяснение еще раньше пытался впарить мне Иан.

– Кент сказал, что больше не станет переезжать. Прямо заявил, чтобы мы на него не рассчитывали, и ты, кстати, в это время сидел рядом. – Иан, прищурившись, внимательно на меня посмотрел. – Не надо обманываться. Адам захотел остаться в стороне, остаться с Джеймсом, поторговаться за неприкосновенность. Ты сам все слышал. Так что не зацикливайся.

Я продолжал гнуть свое – здесь какая-то ошибка. Не уставал повторять: здесь что-то не так, а Касл не уставал терпеливо втолковывать мне – словно душевнобольному, – что за Джеймсом присматривает Адам, что это не мое дело, что не важно, как сильно я люблю этого мальчика, не мне выбирать его судьбу.

Видимо, все позабыли, что Адам выдвинул идиотскую идею о неприкосновенности еще до того, как мы узнали, что Андерсон не умер. До того, как Делалье рассказал, что у Андерсона имелись планы на Адама с Джеймсом. Это было до того как Андерсон ожил, убил Делалье, а мы все попали в психушку.

Здесь что-то не так.

Ни на секунду не поверю, что Адам захотел бы остаться в Секторе 45 – и поставить жизнь Джеймса под удар, – если бы знал, что туда прибудет Андерсон. Адам, конечно, тот еще болван, однако всю свою жизнь пытался защитить этого десятилетнего мальчонку от их отца. Он скорее умер бы, чем позволил Джеймсу находиться рядом с Андерсоном – особенно когда услышал, что у последнего на их счет весьма мутные планы. Адам никогда бы так не поступил. Не стал бы рисковать. Я знаю. Всем сердцем чувствую.

Никто не хотел меня слушать.

– Эй, чувак, – тихо сказал Уинстон. – Ты за Джеймса не в ответе. Что бы ни произошло, это не твоя вина. А нам надо двигаться дальше.

Складывалось ощущение, что я говорю на другом языке. Кричу в стену. По общему мнению, я слишком остро реагирую на ситуацию. Излишне эмоционально.

В конце концов Касл перестал отвечать на мои вопросы. Зато принялся постоянно вздыхать. Как вздыхал, когда в мои двенадцать лет я прятал в спальне бродячих собак. Вчера вечером, перед тем как пойти спать, он одарил меня красноречивым взглядом; ясно было, что ему меня жаль.

Даже Брендан, добрый, сердобольный Брендан, покачав головой, сказал:

– Адам сделал свой выбор. Нам тяжело их терять, Кенджи, но надо отпустить ситуацию.

К черту!

Поднимаю взгляд, пытаюсь сосредоточиться на остатках гигантского именинного торта Уорнера. Он высится на столе в центре комнаты, никто за ним не смотрит, и меня внезапно пронзает желание ударить по нему кулаком. Пальцы снова крепко сжимают вилку – непроизвольный порыв, анализировать который я не собираюсь.

Мы празднуем день рождения Уорнера, и я ничуть не злюсь по этому поводу. Честно, ни капельки. Все здорово, я все понимаю, у парня никогда не было дня рождения. Просто сейчас я не в настроении праздновать. Сейчас я бы хотел долбануть по этому гадскому гигантскому пирожному и швырнуть его об стену. Снова поднять его и швырнуть об стену, а потом…

По позвоночнику вверх бежит волнующее тепло, и я замираю, хотя вижу, правда, словно издалека, как кто-то накрывает ладонью мой кулак и начинает тянуть, пытаясь высвободить, вилку. А потом раздается смех.

Мне становится еще хуже.

– Все в порядке? – интересуется она. – Ты в нее вцепился как в оружие.

Судя по голосу, она улыбается, хотя сомневаюсь. Я все еще таращусь в одну точку и практически ничего не вижу перед собой. Назира умудрилась высвободить из моей руки вилку, и теперь я просто сижу; пальцы раскрытой ладони застыли, точно хотят куда-то дотянуться.

Я чувствую, она сидит рядом.

Чувствую ее тепло, ее присутствие. Закрываю глаза. Мы с ней так и не поговорили, я и она, наедине. Говорили, но не о нас. Не о том, как сильно бьется мое сердце, когда она рядом, и уж точно не о том, что она послужила музой для фривольных грез наяву, коими кишит моя голова. После той короткой сцены в моей спальне мы обсуждали, так уж вышло, исключительно профессиональные вопросы. И я не уверен, что стоит что-то менять. Какой смысл?

Глупо было ее целовать.

Я – дурак, Назира, наверное, сошла с ума, и все, что бы ни произошло между нами, – огромная ошибка. Эта девушка не выходит у меня из головы, эмоции путаются, а я продолжаю напоминать себе, продолжаю себя убеждать, что надо мыслить логически… вот только тело меня не слушает. Я так остро реагирую на ее присутствие, словно у меня сердечный приступ.

Или аневризма.

– Эй. – Теперь ее голос звучит серьезно. – Что случилось?

Я качаю головой.

– Не надо мне тут мотать головой, – смеется она. – Кенджи, ты искромсал весь торт! С тобой явно что-то происходит.

Я чуть разворачиваюсь. Исподлобья смотрю на нее. А она в ответ закатывает глаза.

– Я тебя умоляю, – говорит она, вонзая вилку – мою, кстати, вилку! – в растерзанный кусок торта. – Всем известно, что ты любишь поесть. Постоянно что-то жуешь. Редко прекращаешь жевать, даже чтобы слово сказать.

Я удивленно таращусь на нее и моргаю.

Назира соскребает глазурь с тарелки, поднимает вилку, словно леденец на палочке, и быстро сует ее в рот. Я жду, пока она оближет вилку, а потом замечаю:

– Эта вилка уже побывала у меня во рту.

Она задумывается. Пару секунд разглядывает торт.

– Я решила, ты не будешь больше.

– Да, больше не буду, – говорю я. – Хотя пару кусочков все же съел.

И то, как она выпрямилась, несколько оскорбленный тон, с которым она произнесла: «Ну, конечно», положив вилку, наконец-то вынудило меня чуть расслабиться. Она реагирует как малолетка, словно мы и не целовались, словно ничего между нами и не было, и мне сложно сдержаться. Меня разбирает смех.

Через секунду она тоже начинает смеяться.

И я вдруг снова ощущаю себя почти человеком.

Вздыхаю, часть напряжения спадает. Упираюсь локтями в деревянный стол и кладу голову на руки.

– Эй, – тихо говорит она. – Со мной ты можешь поделиться.

Ее голос так близко. Ласковый. Я набираю полную грудь воздуха.

– Поделиться чем?

– Тем, что не так.

Я опять смеюсь, теперь невесело. Из всех людей, с кем я хотел бы поделиться, Назира – последняя в списке. Должно быть, это какая-то злая шутка, что из всех моих знакомых лишь она делает вид, что ей не безразлично.

Со вздохом я выпрямляюсь, насупившись, смотрю куда-то вдаль.

Менее чем через секунду замечаю в другом конце комнаты Джульетту – длинные темные волосы и заводная улыбка. В настоящий момент моя лучшая подруга не видит никого, кроме своего парня, и я бешусь от этого и одновременно с этим смиряюсь. Сложно винить ее за то, что она просит хоть толику радости. Ведь я знаю, она прошла через ад.

И все же прямо сейчас мне она тоже нужна.

Ночка выдалась тяжелая, и я еще раньше хотел с ней переговорить, спросить, что она думает про Адама с Джеймсом, однако на полпути, посредине комнаты, меня развернул Касл. Взял с меня обещание, что сегодня я оставлю ее в покое. Сказал, для Джей очень важно побыть с Уорнером наедине. Он хотел, чтобы они провели ночь спокойно, без потрясений, и отдохнули после того, через что прошли. Я выкатил глаза так, что они буквально из орбит выпали.

Мне вот никто и никогда не давал спокойно провести целую ночь, чтобы я типа отдохнул после всего того дерьма, через которое прошел. Никого вообще не заботит, в каком я эмоциональном состоянии. Никого, кроме – если уж честно – Джей.

Я продолжаю пялиться, взглядом прожигая у нее в спине дырку. Хочу, чтобы она на меня посмотрела. Знаю, если бы она меня увидела, то поняла бы: что-то не так, и сразу бы подошла. Подошла бы, точно. Но я не хочу портить им вечер, правда, и вовсе не потому, что пообещал Каслу. После выпавших на их долю перипетий они с Уорнером действительно заслуживают полноценного свидания. Попробуй я утащить Джей, Уорнер точно постарался бы меня убить. Без шуток.

И все-таки иногда я задумываюсь…

А как же я?

Почему мои чувства можно пустить в расход? Всем вокруг можно испытывать полный спектр эмоций, никто их за это не осудит, а мне позволительно выказывать лишь счастье, в остальных случаях людям обычно со мной некомфортно. Все привыкли видеть у меня на лице улыбку, привыкли, что я все время дурачусь. Со мной прикольно и легко. Если кто-то хочет посмеяться – я тут, к вашим услугам. Зато когда я грущу или злюсь, никто не знает, как себя вести. Я пытался разговаривать с Каслом и Уинстоном, даже с Ианом, но ни с кем не получалось так, как с Джей. Касл старается изо всех сил, однако нытья и страданий он не одобряет. Секунд тридцать он терпит, я жалуюсь, а потом приходится выслушивать мотивационную речь о том, что надо быть сильным. Иан, наоборот, прям весь чешется, если я на него слишком много вываливаю, и при первой же возможности сваливает. Вот Уинстон слушает. Это он умеет делать просто отлично. Только вместо того, чтобы реагировать на мои слова, начинает рассказывать про свои дела, и хоть я понимаю – ему тоже надо выпустить пар, под конец мне в десять раз хуже.

Но с Джульеттой…

С Эллой?

С ней все по-другому. Пока мы не сблизились, я не отдавал себе отчета, как сильно мне не хватало такого общения. Она дает мне выговориться. Не торопит. Не твердит «успокойся», не морочит голову банальщиной и не обещает, что все будет хорошо. Когда я пытаюсь снять со своей души камень, она не переводит разговор на себя и свои проблемы. Она все понимает. Ей даже не надо мне отвечать. Я могу просто заглянуть ей в глаза и увидеть, что она понимает. Ей на меня не плевать. Еще один пункт, объясняющий, почему она прекрасный лидер: она неравнодушна к людям.

– Кенджи?

Назира снова касается моей руки, и я ее отдергиваю, неуклюже отстраняясь. А когда поднимаю голову и смотрю ей в глаза… я удивлен.

Похоже, она совершенно искренне беспокоится.

– Кенджи, – повторяет она, – ты меня пугаешь.

Глава 2

Я стою, качаю головой, изо всех сил пытаясь принять беспечный вид.

– Да все нормально, – говорю я, не отрывая взгляда от противоположной стороны комнаты.

Джей смеется над тем, что ей только что сказал этот красавчик, потом улыбается и он сам, она улыбается в ответ и продолжает улыбаться, когда он к ней наклоняется, шепчет что-то на ухо, и прямо на моих глазах, в режиме реального времени, ее лицо заливается краской. Он тут же ее обнимает, целует, не стесняясь, при всех и…

Я быстро отворачиваюсь.

Это точно не предназначено для моих глаз.

Технически Джей с Уорнером не то чтобы у всех на виду. Всех здесь и нет. Наберется, может, человек пять. Они и правда постарались уединиться, забились в самый угол. И, похоже, я только что вторгся в их личную жизнь.

Да, надо было пойти спать.

– Ты в нее влюблен?

От такого предположения я аж подпрыгиваю.

Разворачиваюсь. Назира смотрит на меня взглядом, в котором читается уверенность в собственной прозорливости, типа наконец-то разгадала все Душевные Тайны Кенджи.

Как будто меня так просто понять.

– Не знаю, почему я не заметила раньше, – продолжает она. – У вас, ребята, такие странные, тесные отношения. – Она качает головой. – Конечно, ты в нее влюблен.

Господи боже мой. Я так устал, а еще и это.

Прохожу мимо Назиры, закатив глаза.

– Нет, не влюблен.

– Уверена, что знаю…

– Ничего ты не знаешь. – Останавливаюсь и разворачиваюсь к ней лицом. – Ни черта ты обо мне не знаешь! Как и я ни черта не знаю о тебе.

Она удивленно приподнимает брови.

– И что это значит?

– Не надо. – Я тыкаю в нее пальцем. – Не корчи из себя дурочку.

И выхожу из комнаты, иду по тускло освещенной тропинке к своей палатке, однако на полпути снова слышу ее голос.

– Ты еще злишься на меня? – кричит она вслед. – Из-за истории с Андерсоном?

Я торможу так резко, что почти спотыкаюсь. Разворачиваюсь, оказываюсь к ней лицом к лицу и не могу сдержаться: смеюсь во все горло, что выглядит, по правде говоря, дико.

– Из-за истории с Андерсоном? Ты серьезно? Ты про ту историю, когда он объявился, восстав из мертвых, готовый нас всех придушить, потому что ты ему сообщила, где нас найти? Или ты про ту историю, в которой он убил Делалье? Или нет, постой, ты, наверное, про историю, в которой он всех нас запихнул гнить в психушку… или про историю, в которой ты меня связала, вставила кляп, накачала чем-то и потащила на самолете вместе с этим убийцей, черт возьми, на другой конец света?

Назира двигается быстрее молнии и через миг приближается ко мне вплотную. Ее голос дрожит от ярости.

– Я пошла на это, чтобы спасти твою жизнь. Я спасала вас всех. Тебе следовало быть мне благодарным, а ты орешь на меня, как дитя малое, хотя я в одиночку избавила всю твою команду от неминуемой гибели. – Она качает головой. – Ты невыносим. Ты не представляешь, чем рисковала я, и не моя вина, что понять это ты не в состоянии.

Между нами, как преграда, повисла тишина.

– А знаешь, что забавно? – Я качаю головой и поднимаю лицо к ночному небу. – Вот это. Разговор выходит забавный.

– Ты что, пьян?

– Прекрати. – Я меряю ее мрачным взглядом. – Прекрати занижать мои умственные способности. Полагаешь, я такой тупой и не понимаю основы, черт возьми, основ спасательной операции? Прекрасно понимаю, – злобно выпаливаю я. – И понимаю, что тебе пришлось совершать неоднозначные поступки, чтобы нас вытащить. И на это я не злюсь. Я сейчас злюсь, потому что ты не умеешь общаться.

Я вижу, как поменялось выражение ее лица. Огонь, полыхавший в глазах, потух, плечи расслабленно опустились. Она смотрит на меня, моргая. Смутившись. И тихо признается:

– Не понимаю.

Солнце уже несколько часов как зашло. Темная, извилистая тропинка освещается лишь слабым светом фонарей и рассеянным светом соседних палаток. Назира купается в этом свете. Сверкает. Кажется еще красивее, чем обычно, что, по правде, очень пугает. Она смотрит на меня в упор большими, яркими глазами, словно она – простая девчонка, а я – простой парень, а вовсе не пара придурков, идущих навстречу солнцу. Словно мы оба, не вдаваясь в детали, совсем не убийцы.

Я вздыхаю. Запускаю в волосы пальцы. Мое тело больше не хочет сражаться, и я вдруг чувствую такую усталость, что едва могу стоять на ногах.

– Мне надо поспать. – Я пытаюсь ее обойти.

– Постой…

Назира хватает меня за руку, и от ее прикосновения я почти выпрыгиваю из кожи. Я вырываюсь, нервы на взводе, но она делает шаг вперед, и мы оказываемся так близко друг к другу, что я чувствую ее дыхание. Ночь выдалась спокойная, бодрящая, и в мерцающей темноте я вижу только ее. Я делаю вдох, вбираю ее запах – что-то неуловимое, что-то сладкое – и воспоминание накрывает меня с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Она обвила руками мою шею.

Запустила пальцы в мои волосы.

То, как она пригвоздила меня к стене, то, как слились воедино наши тела, то, как она провела руками по моей груди и сказала, что я превосходен. Тихий, гортанный звук вырвался у нее, когда я ее поцеловал.

Теперь я знаю, что значит ее обнимать. Я знаю, как это – целовать ее, слегка касаться языком краешков ее губ, грудью ощущать ее глубокий вздох. Я могу попробовать ее на вкус, почувствовать ее формы, ее силу и ее мягкость. Сейчас я даже ее не касаюсь, однако все словно повторяется, кадр за кадром, и я не могу оторвать взгляда от ее губ, ведь так заманчиво переливается на свету этот чертов персинг-алмазик, и на секунду – всего лишь секунду – я теряю голову и снова целую ее.

В голове шумит, кровь прилила к ушам.

Я схожу от нее с ума. Даже не понимаю, почему она так сильно мне нравится. Когда она рядом, мое тело мне не подвластно. Какие-то дикие, нелогичные реакции, но мне это нравится. Хотя нет, я это ненавижу.

Порой ночью я засыпал, проматывая пленку назад… ее глаза, ее руки, ее губы…

Все всегда заканчивалось в одном и том же месте.

– Ничего не выйдет. Мы не… – Она чуть отодвигается. – Мы ведь такие разные. Согласен?

– Кенджи?

Согласен. Да. Черт, как же я устал.

Делаю шаг назад. Резкие порывы холодного ночного воздуха оказывают бодрящий эффект, и когда я наконец встречаюсь с ней взглядом, в голове все ясно и понятно. Только вот голос, когда я произношу: «Мне надо идти» – звучит странно.

– Постой, – снова просит Назира и кладет руку мне на грудь.

Кладет руку мне на грудь.

Она так кладет свою руку, словно я ее собственность, словно меня так просто остановить и подчинить. Внутри меня разгорается искра возмущения. Ясно как день, она привыкла получать все, что захочет. Или получает, или берет силой.

Я убираю ее руку. Она, похоже, даже не замечает.

– Не понимаю, – говорит она. – В смысле, я не умею общаться? Если я ничего не рассказала тебе о миссии, так только потому, что тебе не надо было об этом знать.

Я закатываю глаза.

– Считаешь, мне не надо было знать, что ты дала Андерсону наводку? Считаешь, что никому из нас не надо было знать, что он (а) жив и (б) собирается нас убить? Ты и не подумала предупредить Делалье, чтобы он ненадолго закрыл свой рот и смог выжить? – Мое недовольство растет как снежный ком. – Могла бы меня предупредить, что бросаешь нас в психушку не навсегда. Могла бы меня предупредить, что накачаешь меня наркотой. Не надо в принципе было меня вырубать, похищать и внушать мысль, что меня вот-вот пристрелят. Я бы пошел по своей воле. – Мой голос становится громче. – Я бы тебе помог, черт побери.

Назира абсолютно бесстрастна. От ее взгляда теперь веет холодом.

– Ты явно не представляешь, с чем мне приходится иметь дело, – тихо произносит она, – если и правда считаешь, что все так просто. Я не могла рисковать…

– А ты явно не представляешь, как работать в команде, – прерываю я. – Что делает тебя лишь обузой.

В ее широко распахнутых глазах читается гнев.

– Ты летаешь сама по себе, Назира. Ты живешь по моральным принципам, которые мне не понять, а по сути, делаешь то, что захочешь, и меняешь сторону, когда тебе кажется правильным или удобным. Да, иногда ты покрываешь голову, – но только если думаешь, что последствий не будет – типа ты такой бунтарь. Только все это несерьезно. На деле ты не объединяешься ни с одной из групп и все еще делаешь то, что велит папочка, пока вдруг, очень ненадолго, не решишь, что надоело слушаться Оздоровления.

Ты непредсказуема, – бросаю я ей в лицо. – Всегда и во всем. Сегодня ты на нашей стороне… а завтра? – Я качаю головой. – Я не знаю, что тобой движет. Вообще. Я так и не понял, о чем ты на самом деле думаешь. Рядом с тобой надо быть начеку, потому что нет способа понять, не используешь ли ты меня. Я не могу тебе доверять.

Назира, застыв, смотрит на меня во все глаза и молчит так долго, что, кажется, прошла вечность. В конце концов она отходит на шаг назад. По ее взгляду сложно что-то понять.

– Тебе следует быть осторожнее, – заявляет она. – Опасно говорить подобные слова тому, кому не можешь доверять.

Я на это не куплюсь. Не в этот раз.

– Чушь! Если бы ты хотела меня убить, сделала бы это давным-давно.

– Могу и передумать. Судя по всему, я непредсказуема. Всегда и во всем.

– Плевать, – бормочу я. – С меня хватит.

Качаю головой, удаляюсь; и уже уходя, уже сделав пять шагов навстречу сну и спокойствию, слышу, как она гневно кричит вслед…

– Я тебе открылась! Расслабилась, решила довериться, хоть ты и не можешь ответить мне тем же.

Останавливаюсь. Разворачиваюсь кругом.

– Когда это? – кричу ей в ответ, в отчаянии вскидывая руки. – Когда это ты мне доверилась? Когда это ты мне открылась? Да никогда. Ни разу… ты сама по себе, делаешь, что хочешь и как хочешь, плевать на последствия, и ждешь, чтобы все вокруг такие «ну, ладно». Так вот, по-моему, это фигня! Не мой вариант.

– Я рассказала тебе про свои силы! – кричит она, сжав руки в кулаки. – Я рассказала вам все, что знала, и про Эллу, и про Эммелину!

Я выдыхаю, долго и мучительно. Подхожу к ней на пару шагов, но только оттого, что не хочу больше орать.

– Я не знаю, как объяснить, – говорю я, понижая тон. – То есть я пытаюсь. Честно. Но не знаю, как… Слушай, я понимаю, непросто было рассказать, что ты можешь становиться невидимой. Да, понимаю. Но есть гигантская разница между тем, что ты делишься секретными сведениями с большим количеством людей, и тем, что ты реально открываешься лично мне. Мне не… не нужна… – Я обрываюсь на полуслове, до хруста сжимая зубы. – А знаешь что? Забудь.

– Нет уж, продолжай, – требует Назира, еле сдерживая гнев. – Говори. Что тебе не нужно?

Я смотрю ей в глаза. Они такие яркие. Грозные. И я не понимаю, что точно происходит, но у меня в голове что-то перещелкивает. Включается что-то жестокое. Без границ.

– Мне не нужна неприступная Назира, – признаюсь я. – Мне не нужно это холодное, расчетливое создание, которое должны видеть другие. Это существо проявляет жестокость, бессердечие и не знает, что такое преданность. Тебя нельзя назвать милым человеком, Назира. Ты – злая, надменная и заносчивая. Но все это можно вынести, клянусь, если бы я чувствовал, что где-то там, глубоко, у тебя есть сердце. Ведь если мы хотим стать друзьями – если мы хотим стать хоть чем-то – мне нужно тебе доверять. А дружбе по расчету я не доверяю. Как не доверяю машинам.

Я осознал свою ошибку слишком поздно.

Назира кажется ошарашенной.

Она смотрит на меня и часто-часто моргает, и на секунду, затянувшуюся, мучительную секунду ее каменный фасад поддался под напором обнаженной, трепещущей эмоции, благодаря которой она стала похожей на ребенка. Она поднимает на меня взгляд и внезапно кажется такой маленькой: юной, испуганной крохой. Глаза на мокром месте, блестят, и вся картина настолько душераздирающая, что действует на меня словно удар под дых.

Еще секунда, и все прошло.

Она отворачивается, запирает свои чувства, снова натягивает маску.

Цепенею.

Я напортачил, причем в космических масштабах, и не знаю, как вырулить из этой ситуации. Правила этикета на такой случай мне не известны. Еще я не знаю, когда и как превратился в столь первоклассного подонка, хотя, полагаю, частое общение с Уорнером не пошло на пользу.

Я не такой. Я не заставляю девчонок плакать.

А еще я не знаю, как вернуть все назад. Может, помолчать. Может, если я буду стоять, хлопать глазами и смотреть в пространство, то время повернется вспять. Не знаю. Не знаю, что сейчас будет. Зато знаю, что я, наверное, настоящий мерзавец, потому что только чудовище может заставить Назиру Ибрагим плакать. Я и не думал, что она умеет плакать. Не думал, что она все еще на это способна.

Вот такой вот я придурок.

Довел дочь Верховного главнокомандующего Азии до слез.

Когда она поворачивается ко мне лицом, глаза сухие, а голос ледяной. Глухой. Похоже, она сама не верит, что произносит:

– Я ведь тебя поцеловала. В тот момент я тоже была машиной?

В голове вдруг ни одной мысли.

– Кто знает.

Слышу ее резкий вдох. Лицо искажает боль.

Бог мой, я не просто придурок. Я – хуже.

Я – плохой человек.

Что же со мной не так? Надо заткнуться. Я не хочу себя так вести. Не хочу тут стоять. Я хочу вернуться в свою комнату и пойти спать, и не стоять тут. Но что-то отказало: мозг, язык, двигательные функции.

Даже хуже: я не знаю, как отсюда свалить. Где расположена кнопка катапультирования, которая позволяет избежать разговоров со свирепыми, но красивыми женщинами?

– Ты искренне считаешь, я бы сделала что-то подобное – я бы так тебя поцеловала – только ради манипуляции?

Я снова хлопаю глазами.

Кошмар какой-то, и я не могу из него выбраться. Угрызения совести, замешательство, усталость и злость – все смешалось, довело царящий в уме хаос до болевого синдрома и вдруг, ни с того ни с сего, у меня взрывается голова.

Отчаянно, по-дурацки…

Я ору и не могу остановиться.

– Откуда мне знать, что бы ты сделала или не сделала ради манипуляции? – кричу я. – Откуда мне знать о тебе хоть что-то? Как мне вообще находиться в одной комнате с таким человеком? Вся ситуация – сплошной маразм. – Я не снижаю тон. Стараюсь понять, как бы успокоиться. – Хочу сказать, ты ведь не только знаешь тысячу различных способов меня убить, но и нельзя игнорировать тот факт, что ты типа самая красивая женщина в моей жизни… то есть, знаешь, логичнее предположить, что ты просто издеваешься, чем поверить, что в какой-то параллельной вселенной ты считаешь меня привлекательным.

– Ты просто невыносим!

– А ты явно сбрендила.

Она разевает рот. В буквальном смысле. И на секунду выглядит такой рассерженной, что мне кажется, она, и правда, может вырвать мне глотку.

Пячусь назад.

– Ладно, ладно, прости, не сбрендила. Просто двадцать минут назад ты заявила, что я влюблен в лучшую подругу, так что, если честно, у меня есть оправдание.

– Ты смотрел на нее влюбленными глазами!

– Господи помилуй, женщина, это на тебя я смотрю влюбленными глазами!

– Я… Стой. Что?

Я крепко зажмуриваюсь.

– Ничего. Не бери в голову. Мне надо идти.

– Кенджи…

Но я уже ушел.

Глава 3

Я возвращаюсь в свою комнату, захлопываю дверь и, облокотившись о нее спиной, унылым, жалким кулем сползаю на пол. Роняю голову, закрываю ее руками, и вдруг мне на ум приходит мысль…

Вот бы мама была рядом.

Это настроение так быстро подбирается откуда-то, невзначай, и я не могу вовремя его остановить. Оно стремительно нарастает, выходит из-под контроля: грусть подпитывает грусть, жалость к себе беспощадно возвращается снова и снова. Все гаденькие события моей жизни – все разочарования и огорчения – именно сейчас решили вспороть мое нутро, поразвлечься с моим сердечком, поковырять его, пока ничего не останется, пока горе не сожрет меня живьем.

Я рассыпаюсь, не выдерживая такую тяжесть.

Сижу, засунув голову между коленей, обхватив ноги руками. В груди распускается, пульсируя, боль, ее пальцы раздвигают грудную клетку, сжимают легкие.

Мне сложно дышать.

Сперва я не чувствую, как по лицу текут слезы. Сперва я просто слышу свое дыхание, резкое, затрудненное, и не понимаю – что за звук? Поднимаю голову, я в шоке, выдавливаю смешок, он выходит какой-то чужеродный, глупый. Как и я сам. Прижимаю к глазам кулаки и стискиваю зубы, заставляя слезы вернуться обратно в глазницы.

Не знаю, что сегодня со мной происходит.

Мне не по себе, я весь на взводе. О чем-то переживаю. Моя цель, то́, куда я иду, все размывается. Я постоянно твержу себе, что каждый день сражаюсь ради надежды, ради спасения человечества. Но всякий раз, выживая, возвращаюсь к еще большим потерям, к еще большей разрухе. Что-то внутри расшаталось. Похоже, люди, которых я люблю, и места, к которым я привязан, скрепляют меня как винтики. А без этих винтиков… я всего лишь груда ненужного металлолома.

У меня вырывается долгий, дрожащий вздох. Закрываю лицо руками.

Я очень, очень редко позволяю себе вспоминать о маме. Очень редко. Но сейчас темно, холодно, страшно, чувство вины туда же… непонятно, что у меня с Назирой…

Вот бы поговорить с мамой.

Вот бы она оказалась рядом, поддержала меня, подсказала. Вот бы забраться к ней под бочок, как раньше, почувствовать, как в конце затянувшейся ночи ее пальцы массируют мне макушку и напряжение улетучивается. Когда меня мучили кошмары или когда папа слишком долго отсутствовал в поисках работы, мы вдвоем не спали, поддерживая друг друга. Я любил к ней прильнуть, а она меня нежно покачивала, перебирая пальцами прядки волос, и шептала на ухо шутки. Она была такая забавная. И такая умная. И такая проницательная.

Бог мой, как же я скучаю!

Иногда скучаю так сильно, что, кажется, от возникшей внутри пустоты грудная клетка провалится внутрь. Я словно тону в этом чувстве, словно никогда больше не смогу глотнуть воздуха. Порой в такие моменты я верю: вот сейчас захлестнут эмоции, и я просто лягу и умру.

Затем, как по волшебству – шаг за шагом – все сходит на нет. Процесс не быстрый, мучительный, но в итоге это бельмо проходит, и я снова жив здоров. И снова один.

Сижу в темноте с воспоминаниями.

Иногда мне так одиноко, что и дышать тяжело.

Касл вернул свое дитя. У всех друзей теперь есть пара. Мы потеряли Адама. Потеряли Джеймса. Потеряли всех из «Омеги пойнт». Такой сильный удар для меня. Валит с ног, когда забываю зарыть чувства достаточно глубоко.

Так продолжаться больше не может. Я разваливаюсь на части, а на это времени нет. Я нужен людям, они от меня зависят.

Надо собраться.

Я поднимаюсь, опираясь спиной на дверь, ища устойчивое положение. Я много времени провел в темноте, в холоде, в одежде, которую не снимал неделю. Я справлюсь. Надо лишь внести разнообразие в привычную деятельность.

У Джеймса с Адамом наверняка все хорошо.

По-другому и быть не может.

Иду в ванную, по дороге стучу по выключателю и пускаю воду. Сдираю с себя старые вещи, дав себе зарок сжечь их при первой же возможности, и, выдвинув пару ящиков комода, выбираю нужное среди бутылочек и предметов гигиены. Как и обещала Нурия, здесь есть все необходимое. Потом, довольный, захожу в душ. Уж не знаю, откуда здесь горячая вода, да и какая разница. Она есть.

И это прекрасно.

Прислоняюсь к холодному кафелю, струи горячей воды хлещут меня по щекам. А потом, в конце концов, сползаю на пол, сил нет стоять.

Я сварюсь живьем в кипятке. Ну и пусть.

Глава 4

Я понадеялся, что душ окажет тонизирующе-лечебный эффект, – не сработало. Чистоту я ощущаю, что, конечно, чего-то да стоит, однако мне все равно плохо. Плохо физически. Раньше я вроде лучше справлялся со своими эмоциями, хотя… уже не уверен.

По-моему, у меня горячка. Или акклиматизация. Или и то и другое.

Явно что-то из этого списка.

Я так вымотан. Должен, по идее, только голову на подушку – и спать. Не тут-то было! Пару часов провалялся в кровати, пялясь в потолок, потом побродил немного в темноте и снова лежу, кидаю об стену свернутые в мячик носки… а на луну уже лениво наступает солнце.

Из-за горизонта пробивается лучик света. Занимается заря. Я смотрю через квадратное окно, не отрываясь, на эту картину, а из головы все не идет мысль: что, черт возьми, со мной творится? Внезапный стук в дверь посылает заряд адреналина прямо в мозг.

Через пару секунд я уже на ногах, сердце колотится, в висках стучит. На ходу, спеша, натягиваю одежду и ботинки, едва не расшибаюсь, распахиваю дверь и вижу, как облегченно выдыхает Брендан.

– Отлично, – говорит он. – Ты одет.

– Что стряслось? – машинально выпаливаю я.

Брендан вздыхает. Он кажется печальным… а затем, на долю секунды, испуганным.

– Что стряслось? – повторяю я. Адреналин не дремлет, гасит страх. Я чувствую себя спокойнее. Мыслю яснее. – Что случилось?

Брендан мешкает, бросает взгляд через плечо.

– Я всего лишь гонец, дружище. И не могу ничего объяснять.

– Что? Почему это?

– Поверь. – Он встречается со мной взглядом. – Тебе лучше услышать все от Касла.

Глава 5

– Почему? – Первое слово, с которым я обращаюсь к Каслу. Врываюсь в дверь, возможно, чересчур нарочито, однако мне сложно с собой совладать. Психую. – Почему только вы мне можете рассказать? – спрашиваю я. – Что происходит?

В моем голосе слышен еле сдерживаемый гнев. Я и правда еле сдерживаюсь, чтобы не прокручивать в голове наихудшие варианты развития событий. Только ужасные вещи могли подстегнуть друзей вытащить меня из кровати перед самым рассветом, притом заставлять ждать ответа, что, черт возьми, происходит, даже пять лишних минут – вообще никуда не годится.

Касл с мрачным видом смотрит на меня в упор, и я глубоко вдыхаю, оглядываюсь по сторонам, пытаюсь унять сердцебиение. Я не знаю, где оказался. Похоже, здесь какой-то штаб. Еще одно здание. Касл, Сэм и Нурия сидят за длинным деревянным столом, на котором разбросаны бумаги, валяются подмоченные чертежи, линейка, три перочинных ножа и стоят несколько кружек с остатками кофе.

– Садись, Кенджи.

Однако я продолжаю вертеть головой, теперь ищу Джей. Вижу Иана и Лили. Брендан с Уинстоном тоже здесь.

Джей нет. Как нет и Уорнера. И все отводят взгляд.

– Где Джульетта?

– Ты про Эллу? – мягко поправляет Касл.

– Да какая разница. Почему ее нет?

– Кенджи. Пожалуйста, присядь. Мне и так непросто, не заставляй еще и гасить твои эмоции. Пожалуйста.

– Со всем уважением, сэр, но я сяду только после того, как узнаю, что, черт побери, случилось.

Касл тяжело вздыхает.

– Ты оказался прав, – наконец произносит он.

Делаю большие глаза, в груди гулко стучит сердце.

– Что, простите?

– Ты оказался прав, – признает Касл с ударением на последнем слове. Он сжимает и разжимает кулаки. – Про Адама. И про Джеймса.

Я мотаю головой.

– Нет, не надо. Нет, я просто не сдержал эмоций. С ними все в порядке. Не слушайте меня, – говорю я, слегка смахивая при этом на чокнутого. – Я ошибаюсь. Я всегда ошибаюсь.

– Кенджи.

– Нет.

Касл поднимает голову, смотрит прямо мне в глаза. Он выглядит морально опустошенным. Даже хуже.

– Скажите, что это шутка, – прошу я.

– Андерсон взял ребят в заложники, – произносит он, бросая взгляд на Брендана и Уинстона. Иана. Призрак Эмори. – Снова.

Мне такого не вынести.

Сердце не выдержит. Я уже и так близок к краю. А это слишком. За гранью.

– Ошибаетесь, – настаиваю я. – Андерсон бы на такое не пошел, не с Джеймсом. Он всего лишь ребенок. Он не стал бы так поступать с ребенком…

– Стал бы, – тихо подтверждает Уинстон, – еще как.

Я окидываю его диким взглядом. Чувствую себя идиотом. Словно собственная кожа вдруг стала слишком мала. Потом слишком велика. Снова перевожу взгляд на Касла и спрашиваю:

– Откуда вы знаете? Почему уверены, что это не очередная ловушка, как в прошлый раз…

– Конечно, ловушка, – отвечает Нурия. Голос ее твердый, но недобрый. Она бросает беглый взгляд на Касла, прежде чем произнести: – Не знаю, зачем отцу понадобилось выставлять все так, словно это банальный захват заложников. Это не так. Хотя мы не уверены точно, что происходит. Выглядит все, конечно, будто Андерсон держит ребят в заложниках, однако очевидно, что за кулисами разворачивается нечто более глобальное. Он что-то замышляет. Иначе он бы не…

– Я думаю, – подхватывает Сэм, сжимая руку жены, – Нурия пытается объяснить, что, как мы полагаем, Адаму с Джеймсом отведена не главная роль.

Я в недоумении перевожу взгляд с одной на другую. В комнате повисло напряжение, которого не было еще секунду назад, в голове полный сумбур, и я этого не чувствую.

– Совсем не понимаю, к чему вы ведете, – признаюсь я.

И тут вмешивается Касл.

– Дело не только в Адаме и Джеймсе. Андерсон сейчас держит под стражей всех детей… в частности, детей Верховных главнокомандующих.

Следующий вопрос уже вертится у меня на языке, когда до меня доходит…

Вопросы есть только у меня. Обвожу взглядом комнату, разглядываю лица друзей. Вид у всех печальный и решительный. Словно конец истории им уже известен, и они к нему готовы.

Это откровение меня убило. И я не могу сбавить резкий тон:

– Почему я узнаю обо всем последний?

Мой вопрос встречает гробовое молчание. Замечаю торопливые переглядывания. На лицах нервное выражение.

– Мы знали, что ты тяжело воспримешь это известие, – говорит Лили. Лили, которой всегда были до лампочки мои переживания. – Ты только что вернулся с безумной операции, а потом мы вынужденно обстреляли твой самолет… Если честно, мы не знали, сообщать тебе такое сразу или нет. – Она медлит. А потом, бросив раздраженный взгляд на других девушек, добавляет: – Но, если тебе полегчает, Нурия и Сэм нам тоже не сразу сказали.

– Что? – Я удивленно приподнимаю брови. – Что, черт побери, происходит? А когда вы-то узнали?

В комнате снова становится тихо.

– Когда? – повторяю я.

– Четырнадцать часов назад, – отвечает Нурия.

– Четырнадцать часов? – Мои глаза сейчас выкатятся из орбит, аж больно. – Вы знали об этом еще четырнадцать часов назад, а говорите мне только сейчас? Касл?

Он качает головой и признается:

– От меня тоже скрывали.

Несмотря на то, что держится он спокойно, его челюсть заметно напряжена. Взглядом со мной он не встречается. Но и на Нурию глаз не поднимает. И тут нужные мысли приобретают невиданную скорость, в конце концов, до меня доходит: слишком много поваров на этой метафорической кухне.

Понятия не имею, в каком хитроумном шоу я участвую, только ясно: Нурия и Сэм слишком привыкли командовать по-своему. Дочь не дочь, однако Нурия – предводитель местного сопротивления, и не важно, насколько ей нравится, что отец рядом, передавать ему бразды правления она не собирается. Что значит, она не собирается давать ему доступ к секретной информации, пока не сочтет необходимым. Что значит… Черт, по-моему, это значит, что Касл больше ничего не решает.

Вот гадство!

– Получается, вы обо всем знали, – произношу я, переводя взгляд с одной на другую. – Когда мы вчера приземлились, вы знали… знали, что Андерсон скрутил детей. Когда мы ели торт и пели песенку Уорнеру, вы знали, что Джеймса и Адама похитили. Когда я спрашивал, раз за разом, снова и снова, почему здесь, черт возьми, нет Адама с Джеймсом, вы все знали и молчали…

– Возьми себя в руки, – резко реагирует Нурия. – Ты забываешься.

– Как можно было так врать? – гну я свою линию, не потрудившись снизить тон. – Как можно было стоять и улыбаться, зная, что страдают наши друзья?

– Мы хотели убедиться, – говорит мне Сэм. А потом вздыхает, тяжко, сдувая с лица прядки белокурых волос. Под глазами у нее фиолетовые синяки, выходит, я не единственный, у кого в последнее время проблемы со сном. – Люди Андерсона слили эту информацию прямо в подпольные организации. Он намеренно подкинул ее в нашу сеть, что с самого начала заставило меня сомневаться в его мотивах. Андерсон, похоже, догадался, что ваша команда укрылась у другой группы повстанцев, – продолжает она. – Но ему не известно, кто точно вас прячет. Я вычислила, что он просто пытается нас выманить, заставляет открыться, поэтому решила проверить всю информацию прежде, чем ее распространять. Мы не хотели предпринимать дальнейших шагов, не будучи абсолютно уверенными, и подумали, что, если выдать такую болезненную информацию, которая в конечном итоге может оказаться ложной, это подкосит боевой дух.

– Вы ждали четырнадцать часов и не поделились информацией, которая могла быть верной, – кричу я. – Андерсон уже мог решить от них избавиться.

Нурия качает головой.

– Так не поступают с заложниками. Он ясно дал понять: ему что-то от нас надо. От козырей не избавляются.

Я вдруг замираю.

– О чем ты? Что ему от нас надо? – Потом, оглянувшись, добавляю: – И почему, черт побери, здесь нет Джульетты? Она должна это слышать.

– Причин ее тревожить нет, пусть поспит, – возражает Сэм. – Сейчас мы все равно ничего не можем сделать. Утром сообщим ей.

– Черт-те что! – забываясь, в гневе выпаливаю я. – Простите, сэр, я понимаю, мы не в «Омеге пойнт», но вы должны что-то предпринять. Так не пойдет. Джей возглавила это треклятое сопротивление… ей не надо, чтобы с ней сюсюкались или оберегали. Когда она поймет, что мы ей ничего не сказали, то точно разозлится.

– Кенджи…

– Как угодно, но это все какая-то чушь, – твержу я, вцепившись руками в волосы. – Блеф. Очередное вранье. Андерсон не мог собрать всех детей, просто невозможно. Разумеется, он старается задурить нам головы – и это, кстати, работает, – потому что прекрасно знает: мы не можем быть уверены, правда ли они у него в заложниках. Это все какая-то хитрая манипуляция. Идеальная партия.

– Нет. – С этими словами Брендан кладет руку мне на плечо. И хмурится, выражая беспокойство. – Это не манипуляция.

– Естественно, мани…

– Сэм их видела, – вмешивается Нурия. – Есть доказательства.

Замираю.

– Что?

– Я могу видеть на больших расстояниях, – признается Сэм. Она пытается выжать из себя улыбку, но, похоже, слишком истощена. – На очень, очень больших расстояниях. Мы догадались, что, если Андерсон собирается куда-то отвезти детей, он сделает это поближе к своей базе, где под рукой и солдаты, и необходимые ресурсы. Когда Элла сообщила о смерти Иви, я еще больше уверилась, что он отправится обратно в Северную Америку, где ему нужно ликвидировать последствия и удерживать власть над континентом. Если, например, еще какая-нибудь повстанческая группа попытается воспользоваться волнениями, он должен быть на месте, вершить власть и следить за порядком. Поэтому я поискала в Сорок пятом секторе. За четырнадцать часов я все хорошенько осмотрела и уверена, что собрала достаточно доказательств, которые подтверждают его заявления.

– Какого черта… Ты уверена, что собрала достаточно доказательств? Что за чепуха? Зачем нагонять столько туману? И с чего это ты единолично что-то реша…

– Следи за тоном, Кишимото, – резко обрывает меня Нурия. – Сэм без отдыха трудилась, пытаясь все разузнать. Здесь тебе предоставили кров, здесь она обладает авторитетом, и ты его призна́ешь и выкажешь ей свою благодарность и уважение.

Сэм кладет руку на плечо Нурии, успокаивая ее.

– Все в порядке, – произносит она, не отрывая от меня глаз. – Он просто расстроен.

– Мы здесь все расстроены. – Нурия смотрит на меня с прищуром.

От гнева она начинает слегка светиться, ее темная кожа словно биолюминесцирует. Я не могу отвести от нее взгляд. А потом чуть встряхиваю головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Я не хочу выказывать неуважение, – говорю я. – Просто не понимаю, почему мы на это ведемся. «Достаточно доказательств» – звучит как-то неубедительно, особенно когда Андерсон уже проворачивал такую фигню и раньше. Забыли, чем все закончилось? Если бы не Джей, которая тогда спасла все наши задницы, мы уже были бы покойниками. Иан так точно.

– Ты прав, – терпеливо начинает Касл, – но упускаешь одну важную деталь.

Я наклоняю к нему голову.

– В тот момент Андерсон действительно схватил наших людей. Он об этом не врал.

Я стискиваю зубы. Сжимаю кулаки. Все тело превращается в камень.

– Отрицание – первая стадия горя, дружище.

– Отвали, Санчес.

– Все, хватит. – Касл резко поднимается на ноги. Он вне себя, стол дребезжит под его ладонями. – Что с тобой, сынок? Это на тебя не похоже. Так грубо и непочтительно себя ведешь. Твои резкие высказывания в данной ситуации лишние.

Я крепко зажмуриваюсь.

В темноте, за закрытыми веками взрывается ярость, устраивает там салют и ломает меня.

Голова кружится.

Сердце кружится.

Капли пота стекают по спине, и меня начинает непроизвольно бить дрожь.

– Отлично, – грубо отвечаю я, открывая глаза. – Извините, что вел себя неподобающим образом. Но я спрошу еще раз, а потом пойду и приведу ее сам: почему, черт побери, здесь нет Джульетты?

В ответ слышу молчание, большего мне и не требуется.

– Что здесь на самом деле творится? – Я брызжу злобой. – Зачем вы так поступаете? Почему ей надо так долго спать, отдыхать и восстанавливаться? Почему вы мне не говори…

– Кенджи… – Голос Касла звучит теперь иначе. Он хмурится, морщит лоб, переживает. – Как ты себя чувствуешь?

Я хлопаю глазами. Резко вдыхаю, пытаясь успокоиться, и отвечаю:

– Все нормально.

На секунду мне кажется, что мои слова звучат как-то странно, будто их разносит эхо.

– Дружище, выглядишь ты не очень.

Кто это сказал?

Иан?

Поворачиваюсь на голос, однако при малейшем движении все вокруг изгибается, звуки рвутся на части.

– Точно, может, тебе поспать?

Уинстон?

Я снова поворачиваюсь, и на сей раз звуки ускоряются, набирают темп, а потом сталкиваются в режиме реального времени. В ушах начинается трезвон. Я опускаю взгляд, слишком поздно понимая, что трясутся руки. И зубы трясутся. Стучат. Я мерзну.

– Почему здесь так холодно? – бормочу я.

Рядом вдруг оказывается Брендан.

– Давай, я отведу тебя в твою в комнату, – предлагает он. – Может, ты…

– Я в порядке, – отшатываясь, нагло вру.

Сердце колотится с бешеной скоростью, в таком темпе, что его движение почти смазывается, оно больше похоже на вибрацию.

Это сводит с ума.

Мне надо успокоиться. Надо перевести дыхание. Надо сесть… или облокотиться на что-то…

Переутомление бьет как пуля меж глаз. Неожиданно, по-зверски запускает когти мне в грудь и тащит вниз. Я спотыкаюсь о стул, медленно моргаю. Руки тяжелеют. Сердечный ритм замедляется. Я растекаюсь.

Глаза закрываются.

И вдруг в голове всплывает образ Джеймса: голодного, побитого, в синяках. Одинокого и напуганного.

От страха в сердце пробивает электрический заряд, страх возвращает меня к жизни.

Глаза резко распахиваются.

– Слушайте. – У меня пересохло в горле. Я тяжело сглатываю. – Слушайте, – повторяю я, – если это правда, если Джеймс и Адам действительно у Андерсона в заложниках, тогда надо идти. Идти прямо сейчас. Не медля, черт возьми, ни секу…

– Кенджи, мы не можем, – прерывает меня Сэм. Она стоит уже передо мной… как странно. – Прямо сейчас мы не можем ничего предпринять.

Она медленно и старательно выговаривает слова, будто обращается к ребенку.

– Почему?

– Потому что точное их местонахождение пока не известно. – Теперь отвечает Нурия. – А еще потому, что ты прав: это какая-то ловушка.

Она смотрит такими глазами, словно ей меня жаль, отчего в моей крови снова разливается гнев.

– Нельзя идти без подготовки, – говорит она. – Нужно больше времени. Больше информации.

– Мы их вернем, – заверяет Касл, делая шаг вперед. Он кладет руки мне на плечи, всматривается в мое лицо. – Клянусь, мы их вернем. С Джеймсом и Адамом все будет хорошо. Нам просто нужно придумать план.

– Нет, – злобно выкрикиваю я, вырываясь. – Все, что вы говорите, – полный бред. Нам нужна Джульетта. Все вышло из-под контроля.

– Кенджи…

Я вылетаю из комнаты.

Глава 6

Должно быть, я совсем свихнулся.

Другого объяснения нет. А иначе зачем мне ругаться, глядя в глаза Каслу, орать на его дочь, ссориться с друзьями и торчать здесь на рассвете, в третий раз нажимая кнопку дверного звонка. Похоже, я нарываюсь, ищу смерти. Похоже, очень хочу, чтобы Уорнер врезал мне по лицу или типа того. Даже сейчас, несмотря на густой, идиотский туман в голове, я понимаю, что не должен быть здесь. Понимаю, это неправильно.

Я либо (а) совсем придурок, (б) слишком устал, (в) разозлился донельзя, или (г) все вышеперечисленное, чтобы хорошенечко задуматься о личном пространстве и о желании людей уединиться. И тут, прям как по команде, через дверь слышу приглушенный, злой голос.

– Любовь моя, прошу, не обращай внимания.

– А вдруг что-то случилось?

– Ничего не случилось, – говорит он. – Это всего лишь Кенджи.

– Кенджи? – Раздается какое-то шарканье, и у меня екает сердце. Джей всегда подходит. Она подходит всегда. – Откуда ты знаешь, что это он?

– Считай, ткнул пальцем в небо, – отвечает Уорнер.

Я снова жму на звонок.

– Иду!

Джей. Ну, наконец-то.

– Никуда она не идет, – рявкает Уорнер. – Проваливай.

– Я не уйду, – ору я в ответ. – Надо поговорить с Джульеттой. С Эллой. Джеллой. Тьфу ты, без разницы.

– Элла, любовь моя, дай я его прибью.

Слышу, как смеется Джей, что очень мило: понятно ведь, она считает, Уорнер так шутит. Я же, напротив… абсолютно уверен, что нет.

Уорнер что-то добавляет, мне не слышно. В комнате становится тихо, не знаю, что и думать. А потом доходит: меня перехитрили. Скорее всего, Уорнер затащил ее обратно в кровать.

Да чтоб тебя!

– Но именно поэтому мне и надо открыть дверь. – Слышу я ответ Джей. Снова тишина. Потом какой-то шорох. Приглушенный стук. – Должно быть, что-то важное, раз ему приспичило пообщаться со мной в такую рань.

Уорнер так громко вздыхает, что я слышу это через дверь.

Снова жму на звонок.

Раздается одинокий, неразборчивый вскрик.

– Эй, – зову я. – Ладно вам… откройте дверь. Я скоро тут задницу отморожу.

Снова слышится злобное бормотание Уорнера.

– Сейчас открою, – кричит Джей.

– А что так долго-то?

– Пытаюсь… – Раздается ее смех, а потом мягким нежным голоском она говорит явно не мне: – Аарон, прошу… обещаю, я скоро вернусь.

– Джей?

– Я пытаюсь одеться!

– Упс. – Не желаю представлять их в кровати, голых, однако картинка вырисовывается сама собой. – Ладно, хорошо.

Потом слышу:

– Дорогая, а как долго ты собираешься с ним дружить?

Джей снова смеется.

Черт, эта девчонка, похоже, его не понимает.

То есть… Ведь если хоть на пять секунд залезть в шкуру Уорнера, можно понять, почему у него так часто возникает желание меня прибить. Если бы я лежал в кровати со своей девушкой и какой-то убогий засранец продолжал звонить в дверь только потому, что ему приспичило обсудить с ней свои переживания, я бы тоже захотел его смерти.

Впрочем, девушки у меня нет и такими темпами не будет. Поэтому мне типа плевать… и Уорнер это знает. Уже повод для глубокой ненависти. Он не может меня выгнать, не причинив боль Джей, но и впустить, пожертвовав свиданием, тоже не может. Незавидное положение.

А мне на руку.

Я заношу палец над кнопкой звонка, когда я слышу приближающиеся шаги. Дверь наконец распахивается, и я резко сдаю назад.

Уорнер явно в бешенстве.

Волосы взъерошены, пояс халата завязан наспех. На нем ни рубашки, ни обуви, и, похоже, под халатом тоже ничего – единственная причина, почему я заставляю себя смотреть ему в глаза.

Черт.

Он не шутил. Ни капельки. Я довел его до белого каления.

– Зря я не дал тебе замерзнуть насмерть в старой квартире Кента, – говорит он тихим, смертельно-опасным тоном. – Зря не дал грызунам сожрать твою законсервированную тушку. Зря…

– Слушай, чувак, я, честно, не пытаюсь…

– Не перебивай!

Я затыкаюсь.

Уорнер резко вдыхает, стараясь успокоиться. Его глаза пышут огнем. Зеленым. Ледяным. Огнем. Примерно в таком порядке.

– Почему ты так со мной поступаешь? Почему?

– Хм. Да уж, такому нарциссу, как ты, конечно, сложно это понять, только ты тут ни при чем. Джей – мой друг. И это я первый с ней подружился. Мы стали друзьями задолго до того, как ты вообще появился на горизонте. Глаза Уорнера от возмущения стали как блюдца. И, не давая ему и шанса что-то сказать, я выпаливаю: – Упс, виноват. Прошу прощения. – Я складываю руки в знак примирения. – На секунду позабыл про эти ваши провалы в памяти. Но, как ни крути, если моя память мне не изменяет, я познакомился с ней первым.

И тут ни с того ни с сего…

Уорнер хмурится.

Словно кто-то вырубил переключатель, и огонь в его глазах сошел на нет. Он меня пристально изучает, отчего я крайне нервничаю.

– Что происходит? – спрашивает он, наклоняет ко мне голову, и спустя мгновение его глаза удивленно распахиваются. – Почему ты напуган?

Появляется Джей, и я не успеваю ответить.

Она мне улыбается – эта искренняя, счастливая улыбка всегда согревает мне сердце, – и я с облегчением отмечаю: она полностью одета. Не в стиле «под-халатом-у-меня-ничего», а нормально, в пальто и туфлях, одета так, что можно выйти и прогуляться по улице.

Теперь я могу вздохнуть.

Однако через секунду ее улыбка гаснет. И когда она вдруг бледнеет и обеспокоенно хмурится – мне становится чуточку лучше. Знаю, звучит странно, но ее реакция меня ободряет. Значит, хоть что-то в этом мире стабильно. Потому что я знал. Знал, что, в отличие от других, Джей сразу поймет: со мной что-то случилось. Со мной что-то не так. И никакая суперсила для этого ей не нужна.

Для меня это значит многое.

– Кенджи, что стряслось?

Мне сложно и дальше держать себя в руках. Тупая боль начинает пульсировать где-то за левым глазом. Зрение туманят черные пятна, они то появляются, то исчезают, оставляя следы. Мне не хватает воздуха, словно в груди нет места, а мозг, наоборот, слишком огромен.

– Кенджи?

– Джеймс, – выдавливаю я тоненьким голосом. Как-то криво. – Его забрал Андерсон. Андерсон забрал Джеймса и Адама. Он держит их в заложниках.

Глава 7

Мы вернулись в командный пункт.

Я стою в дверях, рядом со мной Джей. Уорнер задержался – ему понадобилась минутка, чтобы подобрать приличный наряд и причесаться. За время моего отсутствия атмосфера в комнате поменялась кардинально. Все смотрят то на меня, то на Джей. Хотя выражение «сверлят глазами» здесь лучше подходит. Брендан выглядит уставшим. Уинстон – раздраженным. Иан выглядит злым. Лили выглядит злой. Сэм выглядит злой. Нурия выглядит злой.

Касл, похоже, вообще в бешенстве.

Он смотрит на меня, прищурившись, и благодаря долгим годам наблюдения за языком его тела, я прекрасно понимаю, о чем он думает.

Прямо сейчас он думает, что я не просто разочаровал его, ему кажется, я его предал (ведь я пренебрег правилом не ругаться), что я умышленно проявил к нему неуважение и что меня следует посадить под домашний арест на две недели за то, что я наорал на его дочь и ее жену. А еще он растерян. Я не оправдал его надежд.

– Простите, сэр, похоже, я погорячился.

Челюсть Касла заметно напрягается, пока он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Тебе лучше?

Нет.

– Да, спасибо.

– Хорошо, обсудим это позже.

Отвожу взгляд. Я слишком устал, чтобы еще и раскаиваться. Я вымотан. Опустошен. Выжат как лимон. Кажется, будто все мои внутренности выскребли тупыми, ржавыми инструментами, хотя почему-то я все еще на ногах. Как-то стою. Теперь Джей рядом, и ситуация выглядит не такой ужасной. Приятно осознавать, что есть близкий человек, и он за тебя.

Она прерывает минуту неловкого молчания.

– Итак. – Ее первое слово на миг зависает в воздухе. – Почему мне никто не сообщил об этой встрече?

– Мы не хотели тебя беспокоить. – Оправдание у Нурии вышло слишком слащавым. – Последние недели у тебя выдались напряженными, и мы решили тебя не будить, пока не выработаем четкий план действий.

Джей хмурится. Раздумывает о словах Нурии и явно в них сомневается. Мне тоже кажется, что это отмазка. Никогда раньше не было специальных условий для тех, кто вернулся с поля боя: типа, надо дать им отдохнуть или надо дать им поспать. Раненые, конечно, исключение. Хотя иногда и они не исключение. И к Джей раньше тоже не было особого отношения. Мы не возимся с ней как с ребенком, не носимся как с фарфоровой вазой, словно она может разбиться.

Джелло решает не заострять на этом внимания.

– Я понимаю, ты стараешься проявить к нам заботу, – говорит она Нурии, – и я признательна и за кров, и за щедрость, особенно за то, что ты организовала для Аарона. Но нам следовало сказать сразу. Если честно, в ту же минуту, что мы приземлились. И не важно, через что нам пришлось пройти. Наши мысли все здесь, в этой реальности, с которой мы соприкасаемся, и Аарон собирается сражаться в наших рядах. Пришло время всем вам понять, что его не стоит недооценивать.

– Подожди-ка… в смысле? – хмурится Иан. – При чем тут Уорнер с его недооцененностью и Джеймс?

Джей качает головой.

– При том. Аарон к Джеймсу имеет непосредственное отношение. Я вообще не понимаю, почему ему первому не сказали. Ваши предрассудки вам же и вредят. Мешают.

Теперь пришла моя очередь хмуриться.

– К чему ты ведешь, принцесса? Не понимаю, при чем тут Уорнер? И почему ты все время зовешь его Аарон? Дикость какая-то.

– Я… ой, – задумывается она. – Простите. Мое сознание… все воспоминания еще… мне непросто. Так вышло, что для меня он был Аароном намного дольше, чем для всех Уорнером.

– Я продолжу звать его Уорнером, – заявляю, приподняв одну бровь.

– Ну, от тебя, как мне кажется, он другого и не ждет.

– Отлично. Проехали. Так, по-твоему, мы его недооцениваем.

– Именно, – говорит она.

Теперь высказывается Нурия:

– Как именно?

Джей вздыхает, потом начинает объяснять, и в ее серьезных глазах проглядывает печаль.

– Андерсон – настоящее чудовище, он схватил десятилетнего ребенка и бросил его в тюрьму вместе с профессиональными солдатами. Насколько нам известно, он обращается с Джеймсом так же, как он обращается с Валентиной. Или с Леной. Или с Адамом. Степень бесчеловечности зашкаливает, я даже думать об этом не могу. Мне сложно такое осознать. Зато Аарон прекрасно все представляет. Он знает Андерсона – знает, как работает его мозг, – причем лучше любого из нас. И этим сведениям об Оздоровлении и, в частности об Андерсоне, нет цены. И что более важно: Джеймс – младший брат Аарона. И если кто-то и понимает, что такое быть десятилетним ребенком, которого мучает Андерсон, так это Аарон. – Она поднимает голову и смотрит прямо в глаза Касла. – Как вы могли подумать, что его надо избавить от этого разговора? Как вы могли подумать, что это хорошая мысль? Как могло прийти в голову, что он не самое заинтересованное лицо? Он просто убит горем.

И тут же, как по волшебству, из ниоткуда в дверях возникает Уорнер. Я моргаю. Хлоп, и за ним входит Назира. Хлоп, и появляются Хайдер со Стефаном.

Так странно видеть этих ребят вместе, каждый – своеобразный научный эксперимент. Суперсолдаты. Они идут как один, высокие, горделивые, с идеальной осанкой и таким видом, что им принадлежит весь мир.

Что, подозреваю, недалеко от истины. Во всяком случае, для их родителей.

Вот дикость.

Каково это, когда тебя растят и учат, что мир принадлежит тебе и ты можешь делать, что пожелаешь? Наверное, Назира права. Наверное, мы абсолютно разные. Наверное, у нас все равно бы ничего с ней не вышло.

Назира, Стефан и Хайдер держатся на расстоянии, встав молча в сторонке, даже не помахав рукой, а Уорнер как шел, так и идет. Джелло ждет его посередине комнаты, и он притягивает ее к себе, заключает в объятия, словно они не виделись несколько дней. Еле сдерживаю рвотный позыв. Потом слышу, как она ему шепчет что-то про день рождения, и меня накрывает гигантская волна стыда.

Поверить не могу, что я забыл.

Прошлой ночью мы праздновали день рождения Уорнера чуть раньше положенного. А праздник на самом деле сегодня. Сегодня. Прямо сейчас. Утром.

Черт.

Я вытащил Джей из кровати в утро его дня рождения.

Кошмар, я и правда засранец.

Когда они разнимают объятия, Уорнер кивает, почти незаметно, и Назира, Стефан и Хайдер подходят к столу, занимая места рядом с Ианом, Лили, Бренданом и Уинстоном. Скромный дивизион, готовый к войне. Иногда сложно представить, что мы всего лишь кучка детей. Вот никак не складывается такое ощущение. В особенности с этими четырьмя… уж чертовски они эффектны.

На Уорнере кожаная куртка. Я раньше его в такой не видел, и, кстати, непонятно почему. Ему идет. Очень интересный замысловатый ворот, а черная кожа ярко контрастирует с золотистыми волосами. Однако чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь, что куртка его. Когда мы приземлились, вещей у нас с собой не было, поэтому догадываюсь, что Уорнер позаимствовал куртку у Хайдера. На последнем очередная, свойственная только ему рубашка-кольчуга, а сверху накинуто тяжелое шерстяное пальто. Хотя, конечно, все это не идет ни в какое сравнение со Стефаном, тот вообще нацепил пиджак с золотой россыпью, похожий на змеиную кожу.

Экстравагантно.

Здесь, среди нормальных по меркам этого мира людей, которые не надевают кольчугу на завтрак, парни похожи на пришельцев. Хотя, надо заметить, даже на мой вкус Хайдер с увешанной металлом грудью выглядит как воин, а золотистый пиджак прекрасно оттеняет темную кожу Стефана. Только вот кто продает такую фигню? Какие-то межпланетные костюмы. Я, конечно, понятия не имею, в каких магазинах они отовариваются, но почему-то кажется, что не в тех, где надо. Вот опять, черт побери, куда я лезу? Сам-то годами ношу одни и те же драные штаны и рубашки. Мои собственные вещи всегда линялые, плохо заштопанные и, чего уж кривить душой, сильно малы. Я считал бы себя счастливчиком, будь у меня хорошее зимнее пальто и приличная пара ботинок. Это уж точно.

– Кенджи?

Вздрагиваю, слишком поздно понимая, что снова увлекся своими мыслями. Кто-то ко мне обращается. Кто-то назвал меня по имени. Верно? Я смотрю на лица друзей, надеясь хоть что-то понять. Увы. Беспомощно поднимаю взгляд на Джей, а она улыбается.

– Назира, – поясняет она, – задала тебе вопрос.

Черт.

Назиру я игнорировал. Нарочно. Я считал, причина ясна. Я считал, мы поняли друг друга, считал, мы пришли к молчаливому соглашению и будем делать вид, что незнакомы, забудем ту чушь, которая вырвалась у меня прошлой ночью, и притворимся, что от ее прикосновения у меня не приливает кровь туда, куда не надо.

Разве не так?

Ну, ладно.

Черт.

Неохотно к ней поворачиваюсь. Она снова в своем кожаном капюшоне, поэтому видны лишь губы, и это нечестно, ой как нечестно. Губы у нее изумительные. Пухлые. Сладкие…. Черт. Не хочу на них смотреть. То есть хочу на самом деле. И не хочу. Не важно. Тяжко от того, что мне приходится смотреть на ее губы, а капюшон скрывает глаза, и значит, я понятия не имею, о чем она сейчас думает, злится ли она еще на меня за те слова.

А потом…

– Я задала вопрос. Ты что-то заподозрил? – повторяет Назира. – Я говорю о Джеймсе. И Адаме.

Как я все прослушал? Сколько, интересно, я пялился в никуда, размышляя о том, где закупается Хайдер?

Бог мой.

Да что со мной творится?

Я чуть встряхиваю голову, надеясь прочистить мозги.

– Д-да… Я заволновался, когда не увидел здесь ни Адама, ни Джеймса. И всем об этом твердил. – Я одариваю каждого из своих никуда не годных друзей гневным взглядом. – Но никто меня не слушал. Все решили, что я чокнулся.

Назира снимает капюшон, и впервые за утро я вижу ее лицо. Испытующе смотрю ей в глаза, однако там ничего. У нее абсолютно нейтральное выражение. Ничто, ни в ее тоне, ни в позе не подсказывает мне истинный ход ее мыслей.

Ничто.

Вдруг она еле заметно прищуривает глаза.

– Так ты всем об этом твердил?

– Ну, то есть… – Я моргаю, не зная, как продолжить, – да, сказал, пару раз… кое-кому.

– И мы не попали в их число? – Она обводит рукой группку наемных солдат. – Ты не сказал ни Элле, ни Уорнеру. И остальные тоже ничего не знали.

– Касл посчитал, что я не должен вам говорить, ребята, – оправдываюсь я перед Джей и Уорнером, переводя взгляд с одного на другого. – Он хотел, чтобы вы хорошо провели вечер.

Джей собирается что-то сказать, Назира ее прерывает.

– Да, я понимаю, но он разве просил тебя ничего не сообщать Хайдеру или Стефану? Мне? Ведь Касл не велел тебе придержать свои подозрения и не делиться ими с нами?

Ее голос звучит абсолютно ровно. Ни злости, ни намека на раздражение… но все вдруг к ней развернулись. Хайдер приподнял брови. И даже Уорнер, похоже, заинтригован.

Очевидно, такое поведение Назире не свойственно.

Тут я вновь ощущаю невыносимую усталость.

И почему-то уверен, что все – конец. Жизнь завершилась. Больше подпитки не предвидится. Не будет ни злости, ни всплеска адреналина, чтобы протянуть еще минутку. Пытаюсь что-то сказать, однако все провода в мозгу разомкнуты, их схемы изменены.

Открываю рот. Закрываю.

Молча.

Усталость охватывает меня так яростно и жестоко, что мне кажется, будто трескаются кости, плавятся глаза, а я смотрю на происходящее сквозь целлофан. Все вокруг приобретает чуть металлический отблеск, зеркальный и размытый. Впервые мне приходит мысль…

Что это не обычная усталость…

Хотя уже слишком поздно. Слишком поздно осознавать, что я, скорее всего, не просто очень сильно устал.

Черт возьми, кажется, за мной пришла смерть.

Что-то говорит Стефан. Я не слышу.

Что-то говорить Назира. Я не слышу.

Какая-та часть моего мозга, еще способная функционировать, твердит мне: «Возвращайся в комнату, умри спокойно», но, когда я пытаюсь сделать шаг, то спотыкаюсь.

Странно.

Я делаю еще один шаг, и теперь все хуже. Ноги заплетаются, я почти падаю, в последний момент удержавшись в вертикальном положении.

Все идет наперекосяк.

Звуки в голове становятся громче. Я не могу полностью открыть глаза. Воздух вокруг кажется плотным – сжиженным, я пытаюсь сказать, что мне плохо, – не выходит. Мне холодно. Меня бросает в зябкий жар.

Стой. Это неправильно.

Я хмурюсь.

– Кенджи?

Слово доносится будто издалека. Будто из-под воды. Глаза мои закрыты, и кажется, что так будет всегда. А потом… Какой-то другой запах. Что-то грязное, влажное и холодное. Странно. Щекочет мне лицо. Трава? Откуда на моем лице взялась трава?

– Кенджи!

Эй. Эй. Мне не нравится. Кто-то меня трясет, сильно, так что мозги грохочут в черепной коробке, и что-то, какой-то древний инстинкт поддевает рычагом заржавевшие шарниры моих век, заставляя их раскрыться. Когда я пытаюсь сосредоточиться, ничего не выходит. Картинка размытая, размазанная, словно каша на тарелке.

Кто-то кричит. Или кто-те… Постой-ка, а как сказать «кто-то» во множественном? Наверное, впервые так много людей одновременно зовут меня по имени. Кенджи кенджи кенджи кенджикенджикенджи

Пытаюсь засмеяться.

А потом вижу ее. Она здесь, передо мной. Боже, какой приятный сон. Но она, правда, передо мной. Гладит мое лицо. Я чуть поворачиваю голову, прижимаюсь щекой к нежной, мягкой ладони. Восхитительные ощущения.

Назира.

Чертовски красива, как по мне.

А потом… я улетаю.

Падаю в невесомость.

Глава 8

Я открываю глаза и вижу пауков.

Глаза и лапы, глаза и лапы, глаза и лапы… повсюду. Увеличены в масштабах. Крупным планом. Тысячи лап тянутся ко мне со всех сторон.

Я снова закрываю глаза.

Есть хорошая новость – я пауков не боюсь, иначе орал бы тут как резаный. Я с ними жить научился. Я проживал с ними в приюте, на ночных улицах, под землей в «Омеге пойнт». Они прятались у меня в ботинках, под кроватью, ловили мушек в углах моей комнаты. Обычно я их выталкивал на улицу, никогда не убивал. У нас взаимопонимание, у меня и пауков. Мы крутые.

Только раньше я пауков никогда не слышал.

А эти какие-то громкие. Вокруг нестройный шум, сильный гул, пульсирующая бессмыслица, которую не разбить на составляющие звуки. Потом, хотя и медленно, что-то начинает вычленяться. Приобретать форму.

Я понимаю, что слышу голоса.

– Ты прав, странно, – произносит кто-то. – Очень странно, что побочное действие проявилось спустя столь долгий промежуток времени… но такое бывает.

– Это не выдерживает никакой критики….

– Назира… – Похоже, Хайдер. – Они местные целители. Уверен, они бы знали, что…

– Мне плевать, – резко реагирует она. – Я не согласна. Кенджи был в порядке последние пару дней, иначе я бы узнала. Я находилась рядом с ним. Ваш диагноз – полная чушь. Несерьезно предполагать, что на него так повлияли наркотики, которые дали ему несколько дней назад. Истинная причина явно в чем-то другом.

Повисает долгое молчание.

В конце концов слышу чей-то вздох.

– Наверное, трудно поверить, но мы не занимаемся волшебством. Мы имеем дело с настоящей наукой. Мы способны, при определенных условиях, излечить больного или раненого. Мы можем восстановить плоть и кости, восполнить кровопотерю, но мы почти бессильны при… например, пищевых отравлениях. При похмелье. Или хронической усталости. Есть еще много болезней, которые мы пока не умеем лечить. – Это, видимо, Сара. Или Соня. Или обе. Я не всегда различаю их голоса.

– А сейчас, – говорит одна из них, – хотя мы старались изо всех сил, у Кенджи в крови еще остаются наркотики. Тело должно само справиться.

– Но… Явно же есть хоть что-то…

– Последние тридцать шесть часов Кенджи держался исключительно на адреналине, – объясняет одна из близнецов. – Эти скачки истощили его организм, а отсутствие сна сделало более чувствительным к действию тех веществ.

– Он поправится? – спрашивает Назира.

– Если не будет спать, нет.

– Что вы хотите сказать? – Джей. Джелла. Джелло. Ее голос. И он звучит испуганно. – Насколько все серьезно? Сколько времени уйдет на выздоровление?

Мозг продолжает включаться, и я понимаю, что близнецы говорят друг за другом, дополняя мысли и фразы, поэтому кажется, говорит только один человек.

– (Сара) Мы не знаем точно.

– (Соня) Возможно, часы, возможно, дни.

– Дни? – снова вступает Назира.

– (Сара) Может, и не дни. Все зависит от иммунной системы. Он молод, проблем со здоровьем нет, поэтому шансы прийти в норму очень высоки. Но присутствует сильное обезвоживание.

– (Соня) И ему надо поспать. Не впасть в забытье от лекарств, а поспать по-настоящему, чтобы восстановиться. Лучшее, что мы можем, – помочь ему справиться с болью и оставить в покое.

– Зачем вы с ним так поступили? – Касл. Он здесь. Голос такой строгий. Аж жуть. – Это было необходимо? Честно?

Тишина.

– Назира. – Теперь уже Стефан.

– На тот момент, – тихо отвечает Назира, – мне казалось, да.

– Ты могла ему просто все объяснить. – Снова Джей, и она, похоже, злится. – Не надо было его накачивать. Он вел бы себя прилично в самолете, если бы ты объяснила ему, что происходит.

– Ты не знаешь. Тебя, Элла, там не было. Я не могла так рисковать. Если бы Андерсон заподозрил, что Кенджи на борту – если бы Кенджи хоть пикнул, – мы все уже были бы мертвы. Я не могла полагаться на то, что он будет сидеть как мышь, без звука, без движения, целых восемь часов. Это был единственный выход.

– Но если бы ты знала его достаточно хорошо, – возражает Джей, и гнев в ее голосе сменяется отчаянием, – если бы ты имела хоть малейшее представление, что значит сражаться с Кенджи плечом к плечу, ты бы никогда не посчитала его обузой.

Я хочу улыбнуться.

Джей всегда придет на выручку. Всегда поддержит.

– Кенджи, – продолжает она, – не сделал бы ничего, что могло поставить миссию под удар. Он был бы ценным союзником. Он мог бы тебе помочь, больше, чем ты думаешь. Он…

Кто-то закашлялся, причем громко, и я расстроился. Мне речь очень понравилась. Я прямо наслаждался.

– Мне кажется… – Снова кто-то из близнецов. Сара. – Мне кажется, не стоит искать виноватых. Не сейчас. И уж точно не в этом случае.

– На самом деле… – Соня вздыхает, – мы считаем, новость о Джеймсе стала последней каплей.

– Что? – Снова Назира. – Почему?

– (Сара) Кенджи любит Джеймса. Очень сильно. Мало кто понимает, насколько они близки…

– (Соня)… мы же видели это ежедневно. Какое-то время мы с Сарой работали с Джеймсом, учили его пользоваться своими целительными силами. И Кенджи всегда был рядом. Всегда проверял, все ли в порядке. У них с Джеймсом особая связь.

– (Сара) А когда ты так переживаешь, когда так напуган, чрезмерный стресс может сильно навредить иммунной системе.

Вот как. Получается, моя иммунная система полетела ко всем чертям.

Даже если и так, по-моему, мне становится лучше. Я не только различаю их голоса, но еще понимаю, что из руки торчит иголка, из-за чего та ужасно болит.

Наверное, так вливают физраствор.

Я пока не могу открыть глаза, зато могу попробовать заговорить. К несчастью, в горле пересохло. И свербит. Словно наждачкой потерли. Законченные предложения даются слишком тяжело, хотя спустя минуту умудряюсь прохрипеть три слова:

– Я в норме.

– Кенджи. – Чувствую, как Касл бросается вперед, берет меня за руку. – Хвала небесам. Мы так беспокоились.

– Понятно. – Мой голос все еще звучит странно. – Как пауки.

В комнате становится тихо.

– О чем это он? – раздается чей-то шепот.

– Наверное, надо дать ему отдохнуть.

Точно. Отдохнуть.

Я так устал.

Не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Не могу выдавить из себя ни слова. Словно утопаю, проваливаясь в матрас.

Голоса постепенно тают, медленно превращаясь в слитный, тянущийся звук, который громогласно и болезненно посягает на мои уши, а потом…

Ничего.

Тихо.

Темно.

Глава 9

Сколько времени прошло?

Воздух кажется свежее, насыщеннее. Я пытаюсь сглотнуть, и на сей раз боли нет. Вглядываюсь в окружающее меня пространство через щелочки глаз – памятуя о наличии пауков – и обнаруживаю, что я один.

Приоткрываю глаза чуть шире.

Я думал, проснусь в медицинской палатке, и с удивлением – и, как мне кажется, облегчением – вижу, что я в своей комнате. Все вокруг замерло. Притихло. За исключением одного: прислушавшись, можно различить, как где-то вдалеке – что весьма неожиданно – стрекочут сверчки. Я не слышал сверчков уже, наверное, лет десять.

Странно.

Чувствую я себя сейчас в тысячу раз лучше, чем до… когда это было? Неужели вчера? Не знаю. Не важно. Честно могу сказать, что мне сейчас на порядок лучше, словно я вновь стал собой. Истинная правда, ведь я осознаю, что голоден. Поверить не могу: у меня был шанс съесть тот торт, а я его упустил. Видимо, совсем не соображал.

Я приподнимаюсь на локтях.

Немного сбивает с толку, когда просыпаешься не там, где засыпал, однако уже через пару минут я начинаю припоминать комнату. Шторы по большей части задернуты, лунный свет просачивается сквозь крохотную щелочку, отбрасывая по всему помещению серебряные лучи и тени. Я провел в этом месте не так много времени, потом как-то сразу все полетело под откос. Интерьер здесь простой и ничем не примечательный. И то, что у меня нет личных вещей, делу явно не помогает. Все какое-то холодное. Чужое. Все мои пожитки, даже зубная щетка, на самом деле не мои. Я оглядываю комнату, вижу выключенный монитор возле кровати, висящую рядом пустую капельницу, на своем предплечье свежую повязку, наложенную на новый синяк, и понимаю: кто-то, должно быть, решил, что я в порядке. Поправлюсь.

Просто камень с души.

Только как же еда?

В зависимости от того, который сейчас час, для трапезы может оказаться поздновато. Сомневаюсь, что столовая работает всю ночь. Желудок бунтует против такой мысли. Хотя, надо заметить, не бурчит. Просто болит. Привычное чувство, ни с чем не перепутать. Острые, вынимающие душу приступы голода неизменны.

Мы знакомы почти всю мою жизнь.

Боль вдруг вернулась, причем весьма настойчиво, так, что сложно не заметить. Ничего не остается, надо пойти и раздобыть чего-нибудь. Хоть что-то. Хоть кусочек черствого хлеба. Не помню, когда в последний раз ел нормальную пищу. Возможно, в самолете, незадолго до крушения. Я точно хотел поужинать еще в ту первую ночь, когда мы оказались в Прибежище, однако нервы были совсем ни к черту, желудок скукожился и приказал долго жить. Подозреваю, с той поры я и голодал.

Это надо исправить.

Подталкиваю себя. Необходимо перенастроиться. В последнее время я позволил себе потерять ориентиры, что непозволительно. Слишком много дел. Слишком много людей от меня зависят.

Джеймсу я в таком состоянии не помогу.

К тому же есть много всего, за что я должен быть благодарным. Прекрасно это осознаю. Только надо напоминать иногда. Итак, я, успокаиваясь, делаю глубокий вдох и заставляю себя сосредоточиться. Вспомнить.

Произнести вслух: я благодарен.

За одежду на плечах и безопасность этого места. За друзей, за импровизированную семью, за то, что осталось от моего здоровья и душевного равновесия.

Я закрываю голову руками и произношу это вслух. Широко расставляю ноги, чтобы крепко стоять на полу, и говорю это вслух. И когда я, тяжело дыша, пропотев не на шутку, наконец-то собираю себя по кусочкам, то упираюсь руками в стену и шепчу:

– Я благодарен.

Я найду Джеймса. Найду и его, и Адама, и всех остальных. Я все исправлю. Должен, даже если попытка будет стоить мне жизни.

Поднимаю голову и отхожу от стены, осторожно, чтобы не упасть, ступая по холодному полу. И вздыхаю с облегчением, когда понимаю: я достаточно окреп и могу стоять без поддержки. Перво-наперво надо принять душ.

Хватаю рубашку за подол и стягиваю ее через голову, но как только ворот касается лица, временно лишая меня зрения, рукой… задеваю что-то.

Кого-то.

Отрывистый, испуганный вдох служит доказательством, что в комнате незваный гость.

Меня одновременно накрывают и страх, и злость, они оглушают, и я чувствую легкое головокружение.

Хотя сейчас явно не время.

Срываю с себя рубашку, швыряю ее на пол и поворачиваюсь, адреналин бьет ключом. Хватаю спрятанный в штанине, пристегнутый к внутренней стороне икры полуавтоматический пистолет, и мгновенно, за гранью человеческих возможностей, натягиваю ботинки. Потом крепко обхватываю рукоять пистолета и отточенным жестом поднимаю руки, увереннее, чем мне кажется самому.

Но в комнате очень темно. Слишком много укромных мест.

– Выходи, – кричу я. – Сейчас же.

Дальше все как в тумане. Я почти ничего не вижу, зато чувствую. Ветер, создавая воздушную арку, закручивается в мою сторону, и каким-то образом, каким-то невероятным образом пистолет оказывается на полу. В другом конце комнаты. А я пялюсь на свои раскрытые, пустые ладони. В шоке.

Есть лишь секунда на принятие решения.

Хватаю ближайший стул, разбиваю его об стену. Одна из ножек легко отламывается, и я поднимаю ее высоко перед собой, точно биту.

– Что тебе нужно? – задаю я вопрос, приспосабливая тем временем руку к своему импровизированному оружию. – Кто тебя по…

И тут прилетает пинок.

Тяжелый ботинок с плоской подошвой сильно припечатывает меня промеж лопаток, ударяет с достаточной силой, чтобы я потерял равновесие и сбилось дыхание. Приземляюсь на четвереньки, голова идет кругом. Я еще очень слаб. Моей скорости недостаточно, даже близко.

Когда я слышу, как открывается дверь, меня поднимает на ноги нечто более сильное, чем я сам: некая преданность, ответственность за людей, которых я люблю и которых надо защитить. Косые лунные лучи, проникшие через открытую дверь, высвечивают пистолет, он все еще на полу, и за считаные секунды я хватаю его, умудрившись добраться до двери до того, как она захлопнется.

Замечаю в темноте какой-то проблеск и без раздумий…

Стреляю.

Понимаю, что промазал, когда слышу вдалеке глухой звук соприкасающихся с землей ботинок. Мой нападавший в бегах и удаляется с чрезмерной для раненого скоростью. Вокруг еще темно, дальше собственных ног ничего не видать – фонари выключены, а месяц тощий, – зато тишина идеальная, и я могу различить в отдалении чьи-то осторожные шаги. Чем ближе я подбираюсь, тем легче распознавать движения моего соперника, однако и тяжелее что-то услышать: все перебивает звук моей собственной одышки. Как я еще не упал, сам не знаю. Времени остановиться и подумать над этим нет. В голове почти пусто, только одна мысль:

Задержать незваного гостя.

Боюсь даже предположить, кто он. Шанс, что это всего лишь случайность, что какой-то мирный житель забрел в наш лагерь, невероятно мал. А учитывая то, что рассказали об этом месте Нурия и Сэм, почти полностью исключен.

Намного более вероятным представляется следующее: кто бы это ни был, он – один из людей Андерсона. Пожалуй, что так. Его, скорее всего, послали, чтобы скрутить оставшихся из детей главнокомандующих… а может, побродить ночью по палаткам и разузнать, кто внутри. Уверен, он не ожидал, что я проснусь.

От следующей мысли меня аж передергивает, я почти спотыкаюсь. А вдруг он уже добрался до Джей?

Не позволю.

Понятия не имею, как кто-то – пусть даже один из людей Андерсона – смог пробраться в Прибежище, однако если считать, что сей факт установленный, тогда это вопрос жизни и смерти. Не знаю, что произошло, пока я полумертвый валялся в своей комнате, но в мое отсутствие ситуация, похоже, обострилась. Надо поймать засранца, иначе все наши жизни окажутся под угрозой. А если Андерсон заполучит то, что хочет получить, причин оставлять в живых Джеймса с Адамом у него больше не будет. Если они еще живы.

Придется его догнать. И не важно, насколько я слаб. Выбора нет. Совсем.

Я заставляю себя бежать, рву быстрее вперед, от усилий горят и ноги, и легкие. Кто бы он ни был, подготовка у него превосходная. Непросто признавать собственное несовершенство, но не могу отрицать: единственная причина, по которой я так далеко зашел, это время суток – ночью стоит столь зловещая тишина, что даже еле слышные звуки кажутся громкими. А тот парень, кто бы он ни был, умеет бегать быстро, по-видимому, без остановок, и практически бесшумно. Если бы мы были в другом месте и в другое время, вряд ли я смог бы его отследить.

Но в связке со мной работают ярость и негодование.

Когда мы вбегаем в плотный, удушающий лесок, я решаю, что очень, очень сильно ненавижу того парня. Лунный свет сюда почти не проникает, и обнаружить беглеца практически невозможно, даже если я подойду достаточно близко. Когда же наше дыхание синхронизируется, а шаги подстраиваются под общий ритм, я понимаю, что нагнал его. Мой соперник, должно быть, тоже это ощущает, потому что я чувствую, как он отрывается, набирая скорость с прытью, внушающей мне священный трепет. Я отдался погоне целиком и полностью, а этот парень, очевидно, просто развлекался. Так, прогуляться вышел.

Черт!

Ничего не остается, как играть нечестно.

Стрелок из меня не ахти, особенно на бегу, особенно по движущейся цели, которую не видно – умоляю, я же не Уорнер, так что сгодится все, даже мой детский план.

Я швыряю пистолет. Изо всей мочи. Вкладываю все оставшиеся силы.

Бросок выходит хороший, добротный. Мне нужно, чтобы он лишь споткнулся. Один-единственный миг, секундное замешательство. Что угодно, что дало бы мне фору.

И когда я слышу резкий, удивленный вдох… то с криком бросаюсь вперед и заваливаю его на землю.

Глава 10

– Какого… черта?

У меня, должно быть, глюки. Уж лучше бы это были глюки.

– Прости меня, прости, боже мой, пожалуйста, прости…

Пытаюсь подняться. Сил встать на ноги почти нет, потому что я бросился вперед на последнем издыхании и практически вырубился. Все же как-то умудряюсь пододвинуться чуть в сторонку. Ощутив кожей влажную траву, вспоминаю, что без рубашки.

Ругаюсь во весь голос.

Хуже точно не будет.

А потом мой мозг за долю секунды догоняет тело, и понимание – осознание – накрывает с такой бешеной силой, что блокирует все остальные мысли. Захлестывает злость, горячая и дикая, и этого достаточно, чтобы я отлетел вверх и в сторону, подальше от нее. Падаю на спину и больно стукаюсь головой о пень.

– Вот су… – обрываю себя злобным криком.

Назира отползает назад.

Она сидит на земле, глаза дикие, волосы, выбившись из-под заколки, растрепались. Никогда не видел ее такой испуганной. Никогда не видел такой скованной. Ее страдальческий взгляд чуть смягчил мою злость.

Правда, всего лишь капельку.

– Ты совсем, что ли, рехнулась? – ору я. – Какого черта тут устроила?

– Господи, мне так жаль. – Она прячет лицо в ладонях.

– Жаль? – Я не перестаю кричать. – Тебе жаль? Я мог тебя убить.

Даже теперь, даже в такой ужасный, невероятный миг у нее хватает наглости посмотреть мне прямо в глаза и заявить:

– Ну это вряд ли.

Вот что прикажете делать с этой женщиной?

Ни единой, черт, мысли.

– Я… я даже не… – сбиваюсь я, пытаясь подобрать слова. – Есть куча причин, по которым тебе надо бежать за билетом в один конец, куда-нибудь на Луну, даже не знаю, с какой начать. – Провожу руками по волосам, горстями зачерпывая пряди. – О чем ты только думала? Зачем… зачем…

Тут до меня доходит. В сердце закрадывается холодное, мерзкое ощущение, и я опускаю руки. Поднимаю на нее взгляд.

– Назира, – тихо спрашиваю я. – Зачем ты прокралась в мою комнату?

Она подтягивает колени к груди. Закрывает глаза. И лишь когда полностью прячет от меня лицо – когда прижимает лоб к коленям – произносит:

– Наверное, это самый неловкий момент за всю мою жизнь. Честно.

Я чуть расслабляюсь. Смотрю на нее в упор, изумленно, растерянно. И злобно… никогда еще не чувствовал себя таким злым.

– Не понимаю.

Она качает головой. Просто качает головой.

– Ты не должен был проснуться. Я думала, ты проспишь всю ночь. Я просто хотела проверить, как ты. Хотела убедиться, что ты в порядке, потому что я во всем виновата и мне было так… так плохо…

Открываю рот. Слова не идут.

– …но потом ты проснулся, и я не знала, что делать. – Назира наконец-то поднимает голову. – Я не… не знала…

– Вранье, – обрываю ее. – Как это ты не знала, что делать? Если ты действительно пришла ко мне в комнату, потому что беспокоилась о моем благополучии, могла бы просто сказать «привет», как нормальный человек. Сказала бы что-то типа: «О, привет, Кенджи, это я, Назира! Пришла убедиться, что ты не помер!» А я бы ответил: «Надо же, спасибо тебе, Назира, очень мило!» А ты бы…

– Все не так просто, – возражает она, снова покачивая головой. – Знаешь… Для меня все не так просто…

– Точно, – злюсь я. – Ты права. Все не так просто. – Я поднимаюсь на ноги, стряхиваю грязь с рук. – И знаешь почему? Знаешь, почему все не так просто? Потому что не сходится. Говоришь, пришла проверить мое состояние – вроде как беспокоишься о моем здоровье, – однако при первом же удобном случае шарахаешь больного человека по спине, толкаешь на пол, потом заставляешь полуголым гнаться за тобой по лесам. Ну уж нет. – Внутри меня снова разгорается злоба. – Меня не проведешь. Мое здоровье тебе до лампочки. Ты… – Я тыкаю в нее пальцем. – Ты что-то задумала. Сначала наркотики в самолете, теперь это. Да ты пытаешься меня убить, только я не понимаю почему. Что такое? Не получилось завершить работу с первого раза? Пришла удостовериться, что я мертв? Так дело было?

Назира медленно встает на ноги, однако в глаза мне не смотрит.

Молчит, что сводит меня с ума.

– Мне нужны ответы, – кричу я, и от злости меня трясет. – Говори. Хочу знать, какого черта ты творишь. Хочу знать, почему ты здесь. Хочу знать, на кого ты работаешь. – Следующие слова я ору практически во все горло: – И хочу знать, какого черта ты делала ночью в моей комнате?

– Кенджи, – тихо произносит она. – Мне жаль. Но я в этом не сильна. Это все, что я могу тебе сказать. Мне жаль.

От такого нахальства я теряю дар речи, меня даже передергивает.

– Мне, честно, жаль, – снова повторяет она. И начинает пятиться. Медленно, но все же… Я уже видел, как бегает эта девчонка. – Дай мне просто уйти и умереть где-нибудь в уголочке от унижения. Мне очень жаль.

– Стой.

Она замирает.

Пытаюсь восстановить дыхание. Не получается. Грудь все еще ходит ходуном. Я прошу:

– Просто скажи правду.

– Я сказала. – В ее глазах мелькают всполохи гнева. – Я в этом не сильна, Кенджи. Я в этом не сильна.

– Ты о чем? Понятно же, что сильна, и еще как. Убивать людей – это же типа дело всей твоей жизни.

Назира смеется, смеется несколько истерично.

– Ты помнишь, – говорит она, – когда я сказала тебе, что ничего не получится? – Она делает знакомый жест рукой, показывая на нас обоих. – Ты помнишь тот день?

Во мне запускаются какие-то подсознательные, животные инстинкты, которые я не в состоянии контролировать, все тело пронзает жгучая игла страсти. Даже в такой момент.

– Да, – признаюсь я. – Помню.

– Об этом, – повторяет она, размахивая руками, – об этом я и говорила.

Хмурюсь. Кажется, я совсем потерял нить разговора.

– Я не… – Снова морщу лоб. – Не понимаю.

– Об этом. – В ее голосе явственно слышен надрыв. – Этом. Ну, об этом! Ты не понимаешь. А я не знаю, как… И не буду, ладно? Никогда. Я пыталась тебе объяснить тогда, что я не… Но теперь… – Она обрывает себя на полуслове и качает головой. Отворачивается. – Пожалуйста, не заставляй меня это произносить.

– Что произносить?

– Что ты… – Заминка. – Что это…

Я жду и жду, стою тихо, Назира молчит.

– Что я? Что это?

Наконец она вздыхает. И смотрит мне прямо в глаза.

– Ты – первый парень, с которым я целовалась.

Глава 11

Я мог бы годами силиться понять, о чем она мне говорила, и так никогда бы и не понял.

Никогда.

Сказать, что я потрясен или обалдел – ничего не сказать.

Однако все, что я в состоянии придумать…

– Врешь.

Она качает головой.

– Но…

Она продолжает качать головой.

– Тогда не понимаю…

– Ты мне нравишься, – тихо произносит она. – Сильно.

На меня что-то находит… и это пугает. Прилив чувств. Будто задело языком пламени. Радость.

И тут же отрицание, отрицание, быстрое и жесткое.

– Бред.

– Вовсе не бред, – шепчет она.

– Ты пыталась меня убить.

– Нет, – отрицает она, понурив голову. – Ты мне не безразличен.

Мне остается лишь смотреть на нее. Озадаченно.

– Тогда, в самолете, я немного превысила дозировку, потому что очень переживала: ты придешь в себя, нарвешься, и тебя убьют, – объясняет она. – А в комнату пришла, потому что хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Когда ты проснулся, я запаниковала и применила невидимость. Потом ты начал говорить, и то, что ты сказал, было так прекрасно, и я просто… – Она качает головой. – Даже не знаю. Если честно, мне нет оправданий. Я не ушла, потому что не хотела уходить. Стояла там и наблюдала, словно помешанная, а когда ты меня поймал, почти умерла со стыда, чуть тебя не убила.

Она закрывает лицо руками.

– Что я делаю… сама не понимаю. – Она так быстро и тихо говорит, что мне приходится подойти ближе, чтобы расслышать ее слова. – Я отлично подготовлена к абсолютно любой стрессовой ситуации, которую может подкинуть жизнь, но совсем не знаю, как правильно обмениваться положительными эмоциями. Мне не показывали. Никогда. Ни разу не объясняли, как это делать. И в результате я этого вовсе избегала.

Наконец-то она поднимает на меня взгляд.

– Я всегда избегала того, в чем не разбираюсь. А уж… Отношения? Физическая близость? Даже не… Увольте. Никогда. Ни с кем. Столько хлопот. Все так запутанно. Столько условностей, столько ненужной информации надо отфильтровать и разобрать. К тому же в моей жизни встречались по большей части либо придурки, либо трусы, либо и то и другое. Искренностью там и не пахло. Такие никогда не признаются, что думают на самом деле. Они все врали мне прямо в глаза, – вздыхает она. – Кроме тебя, конечно.

– Назира…

– Пожалуйста, – ласково просит она. – Это так унизительно. И если с тобой все в порядке, я не хочу затягивать разговор. Клянусь, с завтрашнего дня я не стану тебе докучать. Буду держать дистанцию. Обещаю. Мне очень жаль, что я сделала тебе больно. Удар получился сильным случайно.

И она уходит.

Круто разворачивается и удаляется. А меня накрывает чувство, очень похожее на панику.

– Подожди! – прошу я.

Она замирает.

Бегу за ней, хватаю за запястье и разворачиваю. Она кажется удивленной, потом явно сомневается, а я задаю мучивший меня вопрос.

– Почему я?

– В смысле? – напрягается она.

– Ну, то есть… в тот день, когда ты меня поцеловала. Ты же сама меня выбрала. Чтобы я стал первым.

Задумавшись на секунду, она утвердительно кивает.

– Так почему? – повторяю я. – Почему ты выбрала меня?

Внезапно ее глаза теплеют. Плечи расслабляются.

– Потому что, – тихо говорит Назира, – ты, наверное, лучший из всех людей, что я встречала.

– Ого.

Я глубоко и нервно вздыхаю, однако кислорода все равно не хватает. На меня хлынули жаркие чувства, так стремительно, что я и позабыл, что замерз.

Мне кажется, я сплю.

– Кенджи?

Да скажи уже что-нибудь, осел ты этакий.

Она тоже вздыхает, разбавляя тишину. А потом утыкается взглядом вниз, в пятачок земли между нами.

– Мне правда очень, очень жаль, что я тебя так ударила. Болит?

Я пожимаю плечами, потом корчу рожу.

– Скорее всего, утром не смогу ходить.

Она поднимает глаза. В них видны искорки смеха.

– Не смешно, – говорю я, тоже расплываясь в улыбке. – Это было ужасно. И… боже, – восклицаю я, внезапно почувствовав себя нехорошо, – я пытался тебя застрелить.

Она смеется.

Смеется! Словно я выдал крутую шутку.

– Я серьезно, Назира. Я ведь мог тебя убить.

Ее улыбка гаснет, когда она понимает, что я говорю серьезно. А потом пристально смотрит на меня.

– Исключено.

Я закатываю глаза и не могу удержаться, чтобы не выдавить улыбку от такой самоуверенности.

– Знаешь, – ласково начинает она, – где-то в глубине души, думаю, я очень надеялась, что ты меня догонишь.

– Правда?

– Правда, – шепчет она. – Иначе, почему я просто не улетела?

Мне понадобилась секунда на обдумывание сказанного.

А потом…

Черт возьми.

А ведь она права. Эта девчонка всегда на шаг впереди.

– Эй.

– Что?

– Ты совсем чокнутая?

– Ну да, – со вздохом отвечает она.

И по какой-то причине, уму непостижимо…

Я улыбаюсь.

Потом очень осторожно протягиваю руку, провожу кончиками пальцев по ее щеке. Она трепещет от моего прикосновения. Закрывает глаза.

Сердце перестает биться.

– Назира, я…

Дикий, пронзительный, душераздирающий крик резко прерывает романтичный момент.

Глава 12

Мы с Назирой быстро обмениваемся взглядами и бросаемся бежать. Я мчусь за ней через лес к источнику шума, однако как неожиданно крик раздался, так же неожиданно мир затих. Мы в недоумении резко тормозим, почти падая на ходу. Назира поворачивается ко мне с широко распахнутыми глазами.

Она ждет. Прислушивается.

Потом вдруг выпрямляется. Не знаю, что она там услышала, я вот ничего. Хотя уже понял, что девчонка-то из лиги явно повыше моей, а я понятия не имею, какими еще навыками она обладает. И на что еще способна. Зато точно знаю, что нет повода сомневаться в ее умственных способностях. Уж точно, если дело принимает столь дурной оборот.

Поэтому, когда она снова бежит, бегу следом. Мы движемся к самому началу, ко входу в лагерь Нурии. Тишину разрывают три последовательных крика. А потом неожиданно…

Еще по крайней мере сотня.

И тут до меня доходит, куда бежит Назира. Наружу. Из Прибежища, на незащищенную территорию, туда, где нас легче легкого найти, схватить и убить. Я медлю. Прежние сомнения провоцируют вопрос, не свихнулся ли я, как можно ей доверять…

– Кенджи, невидимость… Быстро…

И она исчезает. Я делаю глубокий вдох и следую ее примеру.

И практически сразу понимаю почему.

Вне защиты, наложенной на Прибежище, крики становятся громче, нарастая и приумножаясь. В темноте. Вот только здесь совсем не темно. Вернее, не здесь. Не совсем. Небо разверзлось, свет и тьма смешались, падают облака, деревья гнутся, мерцают, гнутся и мерцают. Земля под ногами морщится и трескается, куски дерна подлетают в воздух, дырявят все и ничего. А потом…

Плывет горизонт.

Солнце вдруг оказывается у нас под ногами – обжигающий, ослепляющий и разрушающий свет, похожий на молнию, когда та скользит по траве.

С такой же скоростью горизонт опять встает на место.

Вся сцена за гранью разумного.

Я не в состоянии это осмыслить. Переварить.

Какие-то люди пытаются бежать и не могут. Слишком истощены. Слишком обескуражены. Они делают пару шагов, и что-то вновь меняется, люди снова начинают кричать, каждый погружается то во тьму, то в свет, то во тьму, то в свет.

Рядом со мной возникает Назира. Мы вновь видимы. Теперь ясно: смысла прятаться нет. Не здесь. Не при таких условиях.

Она резко поворачивается и принимается бежать, и я уже знаю – она возвращается в лагерь.

Надо сообщить остальным.

Если только они уже не в курсе.

Вернуться мы не успеваем: я замечаю ее. Рядом со входом, на фоне хаотично разгулявшейся стихии…

Джульетта.

Она на коленях, руками зажимает виски. На лице написана мучительная боль, а рядом, скорчившись, сидит Уорнер, бледный, напуганный, руками держит ее за плечи и кричит. Что – мне не расслышать.

А потом…

Кричит она.

И я молю: «Только не это. Пожалуйста, боже, только не это».

Теперь все иначе. Теперь крик направлен вовнутрь. Он отражает боль, ужас, жалкое подобие предыдущего.

И на этот раз она отчетливо кричит:

– Эммелина! – кричит она. – Пожалуйста, не надо…

Вообрази меня

Для Тары Вейкум, за все эти годы

Элла

Джульетта

Глубокой ночью я слышу птиц.

Слышу, вижу. Закрываю глаза и ощущаю их. Трепещут в потоках воздуха перья, крылья едва касаются моих плеч, когда птицы набирают высоту, когда они заходят на посадку. Звенят в ушах и разносятся эхом нестройные крики, звенят и разносятся…

Сколько их?

Сотни.

Белые птицы, белые с золотыми макушками вроде короны. Они летят. Парят в небе. У них сильные, прочные крылья, они – хозяева своей судьбы. Когда-то эти птицы вселяли в меня надежду.

Давно, в прошлом.

Зарываюсь лицом в подушку, нахлынувшие воспоминания заставляют впиваться пальцами в ее хлопчатобумажную плоть.

– Тебе они нравятся?

Мы в большой просторной комнате, где разит нечистотами. Повсюду деревья, такие высокие, что почти касаются труб и балок на решетчатом потолке. Птицы, десятки птиц пронзительно клекочут, расправляя крылья. Их крики оглушают. Немного страшно. Пытаюсь не вздрогнуть, когда одна из этих гигантских белых птиц пикирует совсем рядом. У нее на лапе ярко-зеленый неоновый браслет. Такой есть у всех.

Какая-то бессмыслица.

Напоминаю себе, что мы в помещении – вокруг белые стены, под ногами бетонный пол, – и со смешанными чувствами поднимаю взгляд на мать.

Впервые вижу, что она так искренне улыбается. В основном она улыбается, когда рядом отец или когда они вместе прячутся в углу, шепчутся там. Но здесь и сейчас есть только я и мама, и туча птиц. Мама счастлива; не буду обращать внимания на то, что у меня странно сосет под ложечкой. Когда у мамы хорошее настроение, мир кажется лучше.

– Да, – вру я. – Они мне нравятся, очень-очень.

– Я так и знала. – Ее глаза вспыхивают. – Эммелина не питала к ним интереса, а ты… ты, милая, всегда привязывалась к вещам. Вы с сестрой совсем разные.

По какой-то причине ее слова меня обижают. Они вроде и не обидные, но звучат именно так.

Хмурюсь.

Я все еще не понимаю, что происходит, а она продолжает…

– Примерно в твоем возрасте я завела себе одну такую, как питомца. В те времена птицы водились повсеместно, от них и избавиться было сложно. – Мама смеется, а я смотрю, как она глядит на летящую птицу. – Возле нашего дома на дереве жила одна, и каждый раз, когда я проходила мимо, она звала меня по имени. Только представь себе! – Мама наконец поворачивается ко мне лицом. – А теперь они почти исчезли. Я не могла этого допустить. Понимаешь?

– Конечно, – вслух произношу я.

Снова ложь. Едва ли я понимаю свою мать.

Она кивает.

– Эти создания особенные, не такие, как все. Они умные. Умеют говорить, танцевать. И у каждой на голове корона.

Она снова отворачивается, пристально разглядывая птиц так, как рассматривает все то, что связано с работой: радостно.

– Большие желтохохлые какаду создают пару раз и на всю жизнь. Как мы с твоим отцом.

Большие желтохохлые какаду.

Я резко вздрагиваю от неожиданного, теплого прикосновения. Чувствую, как пальцы еле ощутимо пробегают вдоль моего позвоночника.

– Любимая, – слышу я, – все в порядке?

Я молчу, поэтому он придвигается, шуршат простыни, он обнимает меня, и наши тела сливаются в одно целое. Он теплый и сильный; я обретаю полный покой, чувствуя себя в безопасности. Его губы касаются моей кожи, скользят по шее, так умело, что до кончиков пальцев на ногах пробегает электрический разряд; меня бросает то в жар, то в холод.

– Опять повторяется? – шепчет он.

Моя мать родилась в Австралии.

Я знаю, потому что она сама как-то об этом рассказала, а еще потому, что сейчас, несмотря на отчаянные попытки противостоять пробуждающимся воспоминаниям, забыть я не в состоянии. Как-то мама рассказала мне, что эта птичка (большой желтохохлый какаду) родом из Австралии. В девятнадцатом веке их завезли в Новую Зеландию, но Иви, моя мама, ее там не нашла. Она влюбилась в этих птиц еще дома, ребенком, когда одна из них, по ее заверениям, спасла ей жизнь.

Именно эти птицы захватили мои мечты.

Эти птицы, которых держала и кормила сумасшедшая женщина. Меня смущает осознание того, что я цепляюсь за чушь, за поблекшие, искаженные отпечатки старых воспоминаний, неудачно стертых. Я надеялась на большее. Мечтала о большем. В горле комом встало разочарование, холодным комом, который не проглотить.

А затем

снова

я чувствую это

Цепенею от тошноты, которая предваряет видение – резкий удар под дых, значит, будет еще, и еще, так бывает.

Аарон притягивает меня ближе, крепче прижимает к груди.

– Дыши, – шепчет он. – Я здесь, рядом, любовь моя. И буду рядом.

Я цепляюсь за него, зажмурившись, а голова уже плывет. Эти воспоминания подарила мне сестра, Эммелина. Сестра, которую я только-только обнаружила, только-только обрела.

Лишь потому, что она пыталась меня найти.

Несмотря на неустанные попытки моих родителей стереть из наших разумов давнишнее доказательство их зверства и жестокости, Эммелина добилась своего. Она воспользовалась своей психокинетической силой и вернула то, что украли из моих воспоминаний. Она поднесла мне дар – дар помнить, – чтобы помочь спасти себя. Спасти ее. Остановить наших родителей.

Не дать разрушить мир.

Однако в настоящий момент – ведь я только что чудом избежала смерти – этот дар стал проклятием. Мой разум ежечасно рождается заново. Преобразуется. Воспоминания все прибывают.

И моя погибшая мать отказывается молчать.

– Птичка моя, – шепчет она, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо. – Пришло время улетать.

– Но я никуда не хочу. – От страха мой голос дрожит. – Я хочу остаться, с тобой и папой, и Эммелиной. Не понимаю, зачем мне уезжать.

– Тебе и не нужно понимать, – мягко настаивает она.

Я замираю, мне тревожно.

Мама не кричит. Она никогда не кричала. За всю мою жизнь ни разу не подняла на меня руки, ни разу не повысила голос и не обозвала. В отличие от отца Аарона. Хотя кричать маме и не требуется. Иногда она просто говорит что-то, например «тебе и не нужно понимать», и в ее словах слышится предостережение, пугающая меня категоричность.

Я вот-вот разревусь, слезы, подступая, обжигают глаза, и слышу:

– Никаких слез. Ты уже большая.

Изо всех сил сдерживаюсь, шмыгаю носом. Руки все равно трясутся.

Мама поднимает взгляд, кивает кому-то позади меня. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить Париса, мистера Андерсона. Он ждет с моим чемоданом. В глазах нет ни намека на доброту. Ни капли сердечности. Он отворачивается от меня, смотрит на маму.

– Макс уже устроился? – вместо приветствия слышу я.

– Да, он давно был готов. – Мама рассеянно бросает взгляд на часы. – Но ты же знаешь Макса, – продолжает она с легкой улыбкой. – У него все должно быть идеально.

– Только когда дело касается твоих желаний, – замечает мистер Андерсон. – Не встречал еще взрослого мужчину, столь очарованного собственной женой.

Улыбка мамы становится шире. Она хочет что-то сказать, я перебиваю.

– Ты про папу? – взволнованно спрашиваю я. – Там будет папа?

Мама разворачивается ко мне, удивленная, будто забыла, что я стою рядом. А потом снова обращается к мистеру Андерсону:

– Да, кстати, а как дела у Лейлы?

– Прекрасно, – произносит он, однако выглядит раздраженным.

– Мам? – Снова угрожающе подступают слезы. – Я буду там с папой?

Мама меня, кажется, совсем не слушает. Она ведет разговор с мистером Андерсоном.

– По прибытии Макс все подробно разъяснит, он ответит на большинство вопросов. А если не ответит, то, скорее всего, у тебя нет допуска.

Мистер Андерсон выглядит раздосадованным, однако молчит. Мама тоже молчит.

Это выше моих сил.

Слезы градом текут по лицу, тело сотрясается от рыданий, дыхание сбивается.

– Мама? – шепчу я. – Мама, пожалуйста, ска-скажи мне…

Мама сжимает мне плечо холодной твердой рукой, и я вдруг застываю. Притихнув. Она на меня не смотрит. И не посмотрит напоследок.

– Этот вопрос ты тоже уладишь, – произносит она. – Уладишь, Парис?

И тут мистер Андерсон опускает на меня взгляд. Его глаза пронзительно голубые. Пронзительно холодные.

– Конечно.

Я резко вспыхиваю. Гнев такой яркий, что он мгновенно вытесняет страх.

Я ненавижу этого человека.

Ненавижу так сильно, что, когда смотрю на него, во мне что-то происходит… и внезапный всплеск эмоций придает мне храбрости.

Я поворачиваюсь к маме.

– Почему Эммелина остается? – задаю я вопрос, сердито вытирая влажную щеку. – Если мне нужно ехать, почему мы не можем хотя бы поехать вме…

Я запинаюсь, когда замечаю ее.

Моя сестра, Эммелина, смотрит на меня из-за прикрытой двери. Она не должна быть здесь. Так мама сказала.

Эммелина должна быть на плавании, у нее урок.

Но она здесь, с ее влажных волос капает на пол, и она смотрит на меня в упор огромными как блюдца глазами. Она пытается что-то сказать, только я не могу уследить за движениями ее губ – слишком быстро. А потом, словно из ниоткуда, вдоль позвоночника пробегает электрический разряд, и я слышу ее голос, звенящий, странный…

Они врут.

ВРУТ.

УБЕЙ ВСЕХ

Я резко открываю глаза и не могу вздохнуть. Грудь сдавило, сердце колотится. Уорнер обнимает меня, шепчет что-то ласковое, успокаивающе поглаживает по руке.

По лицу текут слезы, и я смахиваю их трясущимися руками.

– Бесит, – шепчу я, ужасаясь, как дрожит мой голос. – Как же меня все это бесит. Бесит, что не проходит. Бесит, что оно со мной делает. Ненавижу!

Аарон прижимается щекой к моему плечу, его дыхание щекочет кожу.

– Так и меня бесит, – мягко признается он.

Я аккуратно поворачиваюсь в колыбели его объятий и утыкаюсь лбом в голый торс.

Не прошло и двух дней с тех пор, как мы сбежали из Океании. Как я убила свою мать. Как нашла то, что осталось от моей сестры, Эммелины. Всего два дня назад моя жизнь снова перевернулась с ног на голову.

Всего два дня, а мир вокруг нас уже в огне.

Это наша вторая ночь здесь, в Прибежище, месте сосредоточия повстанцев, возглавляемых Нурией – дочерью Касла – и ее женой, Сэм. Считается, что мы в безопасности. Считается, что мы отдохнем и перераспределим свои силы после того ада, что творился несколько недель, однако мое тело не желает успокаиваться. Мозг кипит, его атакуют. Я считала, что наплыв новых воспоминаний в конце концов иссякнет, но в последние сутки ощущаю особенно зверский удар, и, похоже, такие проблемы только у меня.

Эммелина наградила всех нас – всех детей главнокомандующих – воспоминаниями, что украли наши родители. Нам по очереди помогли осознать ту правду, которую глубоко зарыли наши родители, а затем всех вернули к нормальной жизни.

Всех, кроме меня.

Остальные смогли пойти дальше, смириться со своей историей, предать родителей и найти для этого объяснение. Мои мысли, напротив, все время запинаются. Кружатся. С другой стороны, я потеряла намного больше; да и вспомнить мне нужно намного больше. Даже Уорнеру – Аарону – не приходится столь радикально переосмысливать свою жизнь.

Меня это начинает пугать.

Мое прошлое прямо сейчас переписывают, бесчисленные абзацы моей истории вымарывают и наспех правят. Старые и новые картинки – воспоминания – наслаиваются друг на друга, пока струятся чернила, вскрывая события, превращая их во что-то новое, что-то непостижимое. Временами мои мысли словно заменяют будоражащие галлюцинации, их лавина столь беспощадна, что, боюсь, нанесенный ей вред непоправим.

Ведь что-то меняется.

Каждое новое воспоминание крушит меня эмоционально, заново упорядочивает мой мозг. Я ощущаю эту боль короткими вспышками – болезненность, тошнота, дезориентация, – но до сих пор я не хотела копаться в этом слишком глубоко. Не хотела вглядываться слишком пристально. Правда в том, что я не хотела верить собственным страхам. Истинная же правда в том, что я – как проколотая шина. И каждый впрыск воздуха надувает и сдувает меня одновременно.

Я забываю.

– Элла?

Ужас бурлит, выплескивается через распахнутые глаза. Я не сразу вспоминаю, что меня зовут Джульетта Элла. И каждый раз это «не сразу» еще больше затягивается.

Вот-вот начнется истерика…

но я ее гашу.

– Да, – произношу я, с силой заполняя воздухом легкие. – Да.

Уорнер Аарон напрягается.

– Любовь моя, что такое?

– Ничего страшного, – обманываю я.

Сердце колотится, быстро, слишком быстро. Я не знаю, зачем вру. Бесполезная попытка; он чувствует все то же, что и я. Надо просто ему рассказать. Не знаю, почему не рассказываю. Знаю, почему не рассказываю.

Я выжидаю.

Выжидаю, вдруг пройдет, вдруг провалы в моей памяти – всего лишь небольшие сбои в системе, которые можно восстановить. Произнести такое вслух – значит, оживить эти мысли, а время пока не пришло, рано поддаваться этому страху. В конце концов, лишь один день минул с тех пор, как все началось. До меня только вчера дошло: творится что-то поистине неладное.

До меня дошло, потому что я совершила ошибку.

И не одну.

Мы сидели на улице, вглядывались в звезды. Не припоминаю, что когда-либо видела такие звезды – четкие, яркие. Было поздно, так поздно, что из ночи зарождалось утро, а от видов захватывало дух. Я мерзла. Какой-то храбрый ветерок пробрался сквозь раскинувшиеся вокруг заросли, наполнив воздух размеренным гулом. Я объелась тортом. Уорнер пах чем-то сладким, чем-то распутным. И я опьянела от радости.

Я не хочу ждать, сказал он, взяв мою руку. Сжав ее. Давай не будем ждать.

Я удивленно моргнула, подняв взгляд. Чего?

Чего?

Чего?

Как я могла забыть, что случилось несколько часов назад?

Как я могла забыть ту секунду, когда он попросил выйти за него?

Произошел сбой. Похоже на сбой. Там, где хранились воспоминания, вдруг возникла дыра, полость, которая была свободна, пока ее насильно не заполнили.

Я пришла в себя, вспомнила. Уорнер засмеялся.

Мне же смеяться не хотелось.

Я забыла, как зовут дочь Касла. Я забыла, как мы приземлились в Прибежище. Я забыла, на целых две минуты, как я вообще сбежала из Океании. Впрочем, такие ошибки длились недолго; да, задержки, но вроде как естественного характера. Я ощущала лишь смущение, пока мой мозг отбивал удары, неуверенность, пока вновь всплывали воспоминания, размокшие и невнятные. И решила, что просто устала. Просто перегрузка. Я не понимала, насколько все серьезно, пока, сидя под звездами, не забыла, что обещала провести остаток жизни с этим человеком.

Унижение.

Унижение столь острое, что, испытай я его во всю мощь, сгорела бы дотла. К лицу снова прилила кровь, и мне стало легче от того, что Уорнер не видит в темноте.

Аарон, не Уорнер.

Аарон.

– Даже не знаю, то ли ты боишься, то ли смутилась, – произносит он, потом медленно выдыхает, и этот звук немного похож на смех. – Ты беспокоишься о Кенджи? Об остальных?

Всем сердцем хватаюсь за эту полуправду.

– Конечно, – признаюсь я. – О Кенджи. О Джеймсе. Об Адаме.

Кенджи с раннего утра валяется больной в кровати. Я бросаю украдкой взгляд на льющийся из окна косой лунный свет, и до меня доходит, что уже глубоко за полночь, а значит, формально, Кенджи стало плохо еще вчера утром.

В любом случае ситуация пугала нас всех.

Назира накачала Кенджи, пока они летели из Сектора 45 до Океании, не рассчитала с дозировкой, и его развезло. В конце концов он вырубился – близняшки Соня и Сара его обследовали и сказали, что он поправится, – но до того мы узнали, что Андерсон взял под стражу детей Верховных главнокомандующих.

Все, и Адамс, и Джеймс, и Лена, и Валентина, и Николас, они все в плену у Андерсона.

Джеймс тоже у него в плену.

Последние пару дней были кошмарными, просто убийственными. Последние пару недель были кошмарными, просто убийственными.

Хотя на деле – месяцы.

Даже годы.

Порой я не могу припомнить ничего хорошего. Бывает, когда случайно познанное мной счастье кажется диковинным сном. Ошибкой. Гиперреализм и хаос: слишком яркие цвета, слишком громкие звуки.

Плод моего воображения.

Всего несколько дней назад ко мне пришла несущая дары ясность. Несколько дней назад верилось, что худшее позади, что передо мной открыты все возможности мира; что мое тело сильнее, чем когда-либо, а мозг наполнился, стал четче работать и способен на то, что я даже представить себе не могла.

Но сейчас

Сейчас

Сейчас я, похоже, цепляюсь за размытые края душевного равновесия – изворотливого, ненадежного друга, который всегда разбивал мне сердце.

Аарон притягивает меня ближе, и я растворяюсь в нем, чувствуя благодарность за тепло, за крепость его объятий. Я делаю глубокий, неровный вдох и затем полностью расслабляюсь. Я с жадностью вбираю густой, пьянящий запах его кожи, еле уловимый аромат гардений, который почему-то всегда его сопровождает. В идеальном молчании мы слушаем только наше дыхание, проходят секунды.

Сердце хоть и медленно, но успокаивается.

Слезы высыхают. Страхи делают передышку. Ужас рассеивается пролетающей мимо бабочкой, а тоска решает вздремнуть.

На какое-то время есть только я и он, и мы, и все это не запятнано, не тронуто тьмой.

Я знаю, что любила Уорнера Аарона задолго до всего происходящего – задолго до того, как нас схватило Оздоровление, до того, как нас разлучили, до того, как мы узнали об общем прошлом, – но то чувство было молодое, незрелое, его глубина была еще не изучена, не испытана. За то короткое мерцающее временное окошко, когда зияющие дыры моей памяти кажутся целиком заполненными, что-то между нами изменилось. Между нами изменилось все. Даже теперь, хотя в голове стоит шум и гам, я это чувствую.

Сейчас.

Вот это.

Моя плоть к его плоти. Здесь мой дом.

Я понимаю, что он внезапно напрягся, и отстраняюсь в тревоге. Вокруг кромешная тьма, и я его почти не вижу, лишь чувствую, как по его руке тоненькими струйками побежали мурашки, когда он спрашивает:

– О чем сейчас думаешь?

Я распахиваю глаза, понимание развенчивает тревогу.

– Я думала о тебе.

– Обо мне?

Я сокращаю дистанцию. Утыкаюсь ему в грудь. Он не произносит ни слова; я чувствую, как в тишине мечется его сердце, и в конце концов слышу протяжный выдох. Тяжелый, неровный выдох, словно он очень надолго задерживал дыхание. Как бы я хотела увидеть его лицо. Мы уже давно вместе, но я все еще забываю, насколько остро он чувствует мои эмоции, особенно в таких ситуациях, когда наши тела сплелись друг с другом.

Я нежно провожу рукой вниз по его спине и признаюсь:

– Я размышляла о том, как сильно тебя люблю.

Он замирает на долю секунды. А затем прикасается к моим волосам, медленно разделяя прядку за прядкой.

– Ты почувствовал? – становится интересно мне.

Я снова отстраняюсь, поскольку не слышу ответа. Моргаю в потемках, покуда не различаю блеск его глаз, тень его рта.

– Аарон?

– Да, – отзывается он, и мне кажется, ему не хватает воздуха.

– Да, в смысле почувствовал?

– Да, – повторяет он.

– И на что это было похоже?

Он вздыхает, откидывается на спину. И молчит так долго, что я даже подумываю, а будет ли он вообще отвечать. Затем он нежно говорит:

– Непросто объяснить. Это как удовольствие, но оно так близко к боли, что порой их сложно разделить.

– По-моему, ужасно.

– Нет, почему же, – возражает он. – Скорее изысканно.

– Я люблю тебя.

Резкий вдох. Даже в такой темноте я вижу, как напрягается челюсть, а он сам пялится в потолок.

От удивления я резко сажусь.

Реакция Аарона столь необычна, что я не знаю, почему не замечала этого раньше. Хотя, быть может, это что-то новенькое. Быть может, что-то и правда изменилось между нами. Быть может, раньше я так сильно его и не любила. По крайней мере, это все объяснило бы. Ведь когда я об этом думаю, когда я думаю о том, насколько сильны мои чувства к нему теперь, после всего, что мы…

Еще один крутой, отрывистый вздох. А затем он смеется, чуть нервно.

– Ничего себе, – вырывается у меня.

Он закрывает ладонью глаза.

– Как-то унизительно.

Теперь улыбаюсь я, да я почти хохочу.

– Эй, просто…

Мое тело зажимает в тиски.

По коже прокатывается яростная дрожь, позвоночник перестает гнуться, кости пришпилены на свои места невидимыми булавками, застывший рот открыт в попытке сделать вдох.

Я ничего не вижу из-за накрывшего меня жара.

Я слышу какие-то помехи, гигантские стремнины, бурный поток, злобный ветер. Ничего не чувствую. Ни о чем не думаю. Не существую.

На какую-то ничтожную долю секунды я…

Свободна.

Мои веки трепещут, открываются закрываются, открываются закрываются, открываются закрываются. Я – крыло, пара крыльев, дверь на петлях, пять птиц…

Внутри растет огонь, взрывается.

Элла?

В голове возникает голос, стремительно, с силой вонзается в мозг как острый дротик. Словно со стороны понимаю, что мне безумно больно – челюсть ломит, тело застыло в неестественном положении, – но я не обращаю на это внимания. А голос взывает снова:

Джульетта?

Осознание бьет точно ножом по коленям. Мой разум заполоняют образы сестры: кости и почти растворившаяся кожа, сросшиеся пальцы, разбухший рот, глаз нет. Ее тело плавает в воде, длинные темные волосы словно полчища мурен. Меня пронзает ее странный, обезличенный голос. И без единого слова я спрашиваю:

Эммелина?

Меня захлестывают эмоции, пальцы впиваются в плоть, кожа горит. Она чувствует облегчение, и оно практически материально. Я могу попробовать его на вкус. Ей стало легче, легче от того, что я ее узнала, легче от того, что она нашла меня, легче легче легче…

Что случилось?

Поток образов наводнил мой мозг до самых краев, затопил его полностью, и я тону. Ее воспоминания заглушили мои ощущения, забили легкие. Я задыхаюсь от ворвавшихся в меня чужих чувств. Я вижу Макса, моего отца, безутешного в горе от смерти жены; вижу Верховного главнокомандующего Ибрагима, он в отчаянии, в бешенстве, требует, чтобы Андерсон собрал других детей, пока не стало слишком поздно; вижу Эммелину, всеми ненадолго покинутую: она хватается за эту соломинку…

У меня перехватывает дыхание.

Иви постаралась, чтобы только она с Максом могла контролировать силы Эммелины, и с ее смертью внедренные системы бесперебойной работы внезапно дали сбой. Эммелина поняла, что после смерти матери возникнет реальный шанс, пусть и очень кратковременный – шанс вернуть контроль над собственным разумом, пока Макс переписывает алгоритмы. Однако Иви поработала на славу, да и реакция Макса не заставила ждать. Поэтому Эммелина преуспела лишь отчасти.

Умираю, признается она мне.

Умираю.

Каждая эмоциональная вспышка сестры сопровождается моим мучительным приступом. Плоть саднит. Позвоночник растекся, глаза обожжены и ничего не видят. Я чувствую Эммелину – ее голос, ее чувства, ее видения – намного ярче, чем раньше, ведь и она сильнее, чем раньше. Уже то, что она сумела собраться с силами и разыскать меня, доказывает, что она, по крайней мере отчасти, свободна, а ее возможности неограниченны. Последние несколько месяцев Иви с Максом ставили над Эммелиной необдуманные эксперименты, далеко за гранью, пытаясь сделать ее сильнее, несмотря на то, что тело истощалось. И это, это – последствия.

Такой тесный контакт с ней – истинное мучение.

Кажется, я кричала.

Я что, кричала?

Все, что связано с Эммелиной, обостряется до предела; ее присутствие как шторм, от него перехватывает дух, оно оживает посредством моей нервной системы. Звуки и ощущения мелькают в голове, носятся там неистово. Я слышу, как по деревянному полу удирает паучок. Мотыльки устало шуршат по стене крыльями. Вздрагивает, а затем, так и не просыпаясь, вновь устраивается поудобнее мышка. Рассыпаются, влетая в оконное стекло, пылинки, скользит по траве шрапнель.

Не могу зафиксировать взгляд, глаза будто слетели с петель внутри черепной коробки.

На меня давит вес моих волос, конечностей, плоти, в которую я завернута, как в целлофан; такой вот кожаный гроб. И язык, мой язык – дохлая ящерица, примостившаяся во рту, шершавая, грузная. Тоненькие волоски на руках щетинятся и раскачиваются, щетинятся и раскачиваются. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в нежную плоть ладоней.

Я чувствую на себе чью-то руку. Где? Я нахожусь?

Одиноко, говорит она.

И показывает.

Картинку. Мы снова в той лаборатории, где я впервые ее увидела, где я убила нашу мать. Я вижу себя глазами Эммелины, и это ошеломляет. Она видит лишь расплывчатое пятно, однако чувствует мое присутствие, может разобрать мои очертания, ощутить тепло моего тела. А затем в мой мозг врываются мои слова, мои собственные слова…

должен быть еще способ

тебе не обязательно умирать

вместе мы справимся

пожалуйста

я хочу вернуть сестру

я хочу, чтобы ты жила

Эммелина

я не дам тебе здесь умереть

Эммелина

Эммелина

вместе мы справимся

вместе мы справимся

мы справимся

вместе

Холодное, словно металл, чувство зреет у меня в груди. Оно растекается по телу, поднимается по рукам, вгрызается в глотку, бьет под дых. Зубы пульсируют. Боль Эммелины разрывает меня в клочья, потом отступает, цепляется так неистово, что мне не вынести. Ее чувствительность, такая неподдельная, ужасает. Сестра измучена эмоциями, и страстью, и холодом, которые питаются гневом и опустошением.

Она искала меня. Все эти годы.

Последние пару дней Эммелина провела в поисках нужного мира для моего разума, пытаясь разыскать убежище, место, где можно отдохнуть.

Место, где можно умереть.

Эммелина, обращаюсь я. Пожалуйста…

Сестренка.

Что-то в моей голове сдавливается, сжимается. Страх продвигается вперед, буравит внутренние органы. Слышу запах земли и влажных, подгнивающих листьев, чувствую, как звезды глядят на мою кожу и как, словно обеспокоенный родитель, пробивается сквозь темноту ветер. Рот открыт, в него падает мошкара. Я уже на земле.

Где?

Уже не в кровати, доходит до меня, уже не в своей палатке, доходит до меня, уже не в безопасности.

Когда я пошла?

Кто передвигал мне ноги? Кто толкал вперед тело?

Как далеко я очутилась?

Пытаюсь осмотреться, но я ослепла, моя голова застряла в тисках, от шеи остались лишь истертые жилы. В ушах стоит звук моего дыхания, оно резкое и громкое, резкое и громкое, тяжелое тяжелое… пытаюсь вдохнуть… голова

мотается из стороны в сторону

Разжимаю кулаки, пальцы, разгибаясь, скребут ногтями ладони. И я чувствую вкус жаркого, вкусного ветра, слышу грязь.

Я руками упираюсь в нее, грязь во рту, она под ногтями. Понимаю, что кричу во всю мочь. Кто-то меня трогает, а я кричу.

Прекрати, кричу я. Пожалуйста, Эммелина… Пожалуйста, не надо…

Одиноко, говорит она.

о ди но ко

Резкая, жуткая боль…

И меня вытесняет.

Кенджи

Считать это везением весьма странно.

Весьма странно, но в каком-то смысле мне повезло. Повезло, что я стою посреди влажного, промороженного леса, когда солнце еще не удосужилось проснуться. Повезло, что мой ничем не прикрытый торс почти задубел от холода.

Повезло, что со мной Назира.

Здесь, на участке в полмили с нетронутой природой между регулируемыми и нерегулируемыми территориями, мы с ней практически мгновенно стали невидимыми, так что мы пока в безопасности, по крайней мере на время. Прибежище выстроили на нерегулируемой земле недалеко от места, где я сейчас стою; оно мастерски скрыто у всех на виду, исключительно благодаря необычной способности Нурии преломлять свет и манипулировать им. Там, где распространяется зона влияния Нурии, климат приятнее, а погода более предсказуема. Однако вне ее, в дикой природе, ветра свирепы и агрессивны. А температуры опасны.

И все равно… Нам повезло, что мы вообще здесь оказались.

Какое-то время мы с Назирой, вместо того чтобы мирно спать в своих кроватях, неслись наперегонки сквозь мрак, стараясь прикончить друг друга. В конце концов это оказалось замысловатым недоразумением, хотя провидение руку явно приложило: если бы в три часа ночи Назира не прошмыгнула ко мне в комнату и чуть меня не убила, я бы не погнался за ней через весь лес за пределы щитов Прибежища, скрывающих его от чужих глаз и ушей. Если бы мы не зашли так далеко от лагеря, мы бы никогда не услышали криков горожан, визжащих от ужаса. Если бы мы не услышали те крики, мы бы никогда не ринулись искать их источник. И если бы мы не сделали хоть что-то из этого, я бы никогда не увидел, как моя лучшая подруга криком пробивает себе дорогу к рассвету.

Я бы пропустил. Пропустил вот что:

Джей на коленях в холодной грязи, рядом на корточках Уорнер, оба бледные как смерть, а над ними в буквальном смысле выплавляются из неба облака. Эти двое устроились прямо у входа в Прибежище, расположившись на девственной лесной полосе, которая служит буфером между лагерем и сердцем ближайшего сектора под номером 241.

Что такое?

При их виде я замер: две сломленные фигуры сплелись, конечности вросли в землю. Я оторопел, затем испугался, затем стал отрицать очевидное, чувства не давали ступить ни шагу, а деревья кренились и кособочились, ветер хлестал по моему телу, жестоко напоминая, что мне так и не выдался шанс натянуть рубашку.

Если бы эта ночь сложилась иначе, возможно, у меня был бы шанс.

Если бы эта ночь сложилась иначе, я мог бы впервые в жизни наслаждаться романтическим рассветом и запоздалым примирением с прекрасной девушкой. Мы с Назирой могли бы похохотать над тем, как она дала мне пинок под зад и чуть не убила и как я затем в отместку чуть ее не пристрелил. А потом я долго стоял бы под душем, проспал до полудня и сожрал на завтрак порцию весом с себя.

У меня имелся план на день: не заморачиваться.

Требовалось лишь немного времени, чтобы прийти в себя после приключения, едва не стоившего мне жизни. После всего, через что мне пришлось пройти, этот мир мог бы, наконец, дать легкую поблажку. Чтобы перевести дух между несчастьями.

Как бы не так.

Вместо этого я здесь, помираю от обморожения и ужаса, смотрю, как все разваливается на куски. Небо в диком свинге между горизонтальным и вертикальным горизонтами. Воздух будто продырявлен. Тонущие в земле деревья. Отбивающие вокруг меня чечетку листья. Я все вижу; стою – вот он я, живой свидетель – и не могу поверить.

И все равно считаю это везением.

Повезло, что я вижу, повезло, что вот-вот блевану, повезло, что пробежал весь путь в своем недолеченном, травмированном теле как раз вовремя, чтобы перед концом света занять местечко в первом ряду.

Везение, судьба, случай, озарение…

Ужасное, тянущее чувство под ложечкой… пусть оно будет хоть фокусом, черт возьми, если оно не даст мне закрыть глаза, чтобы видеть. Разобраться, как помочь.

Потому что больше здесь никого нет.

Никого, только я и Назира, хоть и бред, и быть такого не может. Предполагается, что рядом с Прибежищем постоянно в дозоре охрана, однако часовых нет – никаких признаков подмоги. Солдат из ближайшего сектора тоже нет. Нет даже любопытствующих, истеричных жителей. Никого и ничего.

Мы стоим словно в вакууме, в невидимой плоскости бытия. Я не знаю, как Джей с Уорнером умудрились так далеко зайти и не попасться. Оба выглядят так, словно их протащили по грязи, в буквальном смысле… Как их никто не заметил? И хотя возможно, что Джей начала кричать только сейчас, в моей голове тысяча вопросов без ответа.

Придется им подождать.

Я по привычке хочу бросить взгляд на Назиру, позабыв на миг про невидимость. Затем чувствую, как она подходит, берет меня за руку, и облегченно вздыхаю. Она сжимает мои пальцы. Я отвечаю ей тем же и напоминаю себе: Повезло.

Повезло, что мы сейчас здесь, потому что будь я в кровати, где мне и следовало находиться, я бы не узнал, что Джей попала в беду. Я бы не услышал, как дрожит голос моего друга, когда она кричит, молит о пощаде. Я бы не увидел изломанные цветные лучи покореженного рассвета – этакого павлина в центре разворачивающегося ада. Не увидел, как Джей, задыхаясь от рыданий, зажала голову руками. Я бы не почувствовал, как остро пахнет ветер сосной и серой, как от сухости дерет горло, а все тело трясется. Я бы упустил тот момент, когда Джей назвала имя сестры. Не услышал бы, как Джей просит именно ее прекратить.

Да, определенно повезло.

Ведь если бы я ничего не услышал, то не знал бы, кого винить.

Эммелину.

Элла

Джульетта

У меня есть глаза, два, я чувствую их, двигаю ими туда-сюда, вращаю в черепе по кругу и еще раз по кругу, есть губы, две, чувствую их, влажные и… и объемные, раздвигаю их… приоткрываю… у меня зубы, много, язык, язык один и пальцы, десять, пересчитываю

одиндватричетырепять, и также на другой стороне странно, ссстранно, что есть язык, сстранно… такая ссстранная шшштука, странная шшшштука.

одиночество

оно подкрадывается к тебе незаметно,

тихо

и

мирно,

садится рядышком в темноте, гладит по волосам пока ты спишь ссворачивается укрывая твои кости сжимает таксильночтопочтине дышишь почти не слышишь как бешено пульсирует кровь а оно налетает, прокатывается по

коже

касается губами пушка` на твоей

шее

одиночество это ссстранная шшштука сстранная штука старинный друг, отражающийся рядом в зеркале… кричит что тебе недостаточновсегдамало постоянно мало

подчассссс

оно

просто

не может заткнуться

Кенджи

Я уворачиваюсь от разлома в земной коре и пригибаюсь как раз вовремя, чтобы не врезаться в выросшие из ниоткуда вьющиеся стебли. Лежащий вдалеке валун раздувается до немыслимых размеров, и в тот момент, как он устремляется в нашем направлении, я, крепко вцепившись в руку Назиры, бросаюсь в укрытие.

Небо рвется в клочья. Земля под ногами раскалывается. Солнце мерцает, то тьма, то свет, в глазах рябит как от стробоскопа, все вокруг крайне неестественно. И облака… Что-то невообразимое творится с этими облаками.

Они расщепляются.

Деревья все не могут решить, то ли стоять, то ли падать, порывы ветра вздымаются с земли с ужасающей силой, и внезапно небо заполоняют птицы. Тучи чертовых птиц.

Эммелина себя не контролирует.

Мы знали, что ее телекинетические и психокинетические способности сродни божественным силам – за пределами всего, что нам было известно ранее, – и мы знали, что Оздоровление настроило Эммелину, чтобы контролировать наше восприятие мира. Но мы знали лишь это, и то гипотетически. В теории.

Мы еще не видели ее такой.

Безудержной.

Она сейчас явно что-то делает с Джей, разрушает ее разум, выплескивая гнев на окружающий мир, ведь наркотические глюки перед моими глазами становятся хуже и хуже.

– Иди обратно, – я стараюсь перекричать гвалт. – Приведи помощь… найди девушек!

Короткий выкрик согласия в ответ, и рука Назиры выскальзывает из моей; лишь поступь тяжелых ботинок свидетельствует, что она ринулась в сторону Прибежища. Даже в этот момент – особенно в этот момент – ее молниеносные, безошибочные действия наполняют меня немалым облегчением.

Приятно, когда напарник опытный.

Я продираюсь сквозь лес, радуясь, что самые сложные препятствия уже позади, наконец подхожу достаточно близко и могу хорошенько разглядеть лицо Уорнера, тогда и сбрасываю невидимость.

Я едва оправился после того, как меня до полусмерти накачали наркотой, и вот на тебе, снова готов отдать концы. И все же, стоя в полусогнутом состоянии, уперевшись руками в колени и пытаясь дышать, поднимаю взгляд и понимаю: я не имею никакого права ныть.

Уорнер выглядит даже хуже, чем я ожидал.

С ободранной кожей, зубы стиснуты, на виске от натуги видна жилка. Стоя на коленях, он обнимает Джей, точно пытаясь сдержать какой-то взрыв; прежде я и подумать не мог, что он здесь не только ради эмоциональной поддержки.

Картина словно не из этого мира: они оба почти голые, все в грязи, стоят на коленях… Джей прижимает руки к ушам – и я могу лишь гадать, как, черт возьми, они до такого докатились.

Я-то думал, дикая ночка только у меня.

Вдруг что-то со стуком врезается мне в живот, и я складываюсь пополам, жестко ударяясь о землю. С трясущимися руками поднимаюсь на четвереньки и окидываю взглядом окрестности, ищу источник своих бед. Обнаруживаю и… немею от удивления.

Мертвая птица в метре от меня.

Жуть.

Джей продолжает кричать.

Я сражаюсь с внезапным яростным порывом ветра и только принимаю устойчивое положение, намереваясь преодолеть последние метров пятнадцать, отделяющие меня от друзей, – как включается «немой режим».

Звук выключили.

Не завывает ветер, не раздаются истошные вопли, ни единого покашливания, ни единого чиха. И это не просто отсутствие шума. Не тишь, не безмолвие.

Все намного хуже. Не слышно вообще ничего.

Голова мучительно поворачивается как в замедленной съемке, и я осматриваюсь, отчаянно желая, чтобы появились ответы. Уповая на то, что исключительно силой разума смогу материализовать нужное мне объяснение прямо из воздуха.

Зря.

Я оглох.

Назира ушла, Джей и Уорнер от меня в пятнадцати метрах, а я оглох. Не слышу ни звуков ветра, ни скрипа деревьев. Не слышу своего затрудненного дыхания, криков жителей в стоящих поодаль бараках. Я пытаюсь сжать кулаки; на это уходит вечность, будто воздух стал плотным. Густым.

Со мной что-то не так.

Я двигаюсь очень медленно, никогда такого не было, словно бегу под водой. Что-то сознательно меня удерживает, физически отталкивает от Джульетты… И вдруг все встает на свои места. Изначальный сумбур в голове рассеивается. Ну, конечно, здесь никого нет. Ну, конечно, никто не придет на помощь.

Эммелина так не оплошала бы.

Я и зашел настолько далеко, видимо, по той причине, что она была слишком занята и меня до сей поры не замечала, не почувствовала меня в состоянии невидимости. Что еще она предприняла, чтобы сюда никто случайно не зашел?

Смогу ли я выжить…

Думать все сложнее. Целая вечность уходит на то, чтобы связать мысли. Другая вечность – на то, чтобы шевельнуть рукой. Поднять голову. Оглядеться. К тому времени, как я сумел приоткрыть рот, я позабыл, что голосом нельзя произвести ни звука.

Где-то вдали мелькнуло что-то золотое.

Замечаю Уорнера; он столь медлителен, что я задаюсь вопросом, не поразил ли нас один и тот же недуг. Уорнер рядом с Джей, изо всех сил пытается выпрямиться, а она все еще на коленях, сгорбилась, рот открыт. Она сосредоточенна, глаза крепко зажмурены, но, если и кричит, я не слышу.

Я бы соврал, если бы сказал, что не испугался.

Я довольно близко к Уорнеру и Джей и могу рассмотреть выражения их лиц, хотя какой в этом прок? Понятия не имею, ранены они или нет, поэтому не осознаю степень сложности возникшей проблемы. Мне нужно как-то подобраться поближе. Но едва только я делаю крохотный шаг вперед, как в ушах раздается оглушительный вопль.

Я беззвучно ору, хлопая ладонями по голове, поскольку ни с того ни с сего тишина усугубляется, и довольно агрессивно, давлением. Боль прокалывает меня словно острый нож, в ушах давит с дикой силой. Словно кто-то перекачал мою голову гелием, словно этот шарик – мой мозг – взорвется в любой момент. И только я подумал, что меня убьет давлением, только подумал, что не могу больше выносить эту боль ни секунды, как земля загрохотала. Задрожала.

Появилась сейсмическая расщелина…

И вернулся звук в реальном времени. Звук такой надрывный, что он вспарывает меня изнутри, и когда я наконец отрываю от ушей руки, с них капает. Кровь. Меня шатает, голова раскалывается. И звенит. Звенит.

Вытираю окровавленные руки о голый торс, в глазах все плывет. В оцепенении я делаю выпад вперед и валюсь, неудачно, липкими от крови ладонями врезаюсь в землю с такой силой, что от удара в теле завибрировала каждая кость. Грязь под ногами становится скользкой. Влажной. Я поднимаю взгляд, щурясь, смотрю в небо и вдруг вижу налетевший ниоткуда тропический ливень. Моя голова продолжает покачиваться на прекрасно смазанном шарнире. Капля крови вытекает из уха, падает на плечо. Вторая капля крови вытекает из уха, падает на плечо. Третья капля крови вытекает из….

Имя.

Кто-то зовет меня по имени.

Звук голоса раскатистый, воинственный. Само слово кубарем пролетает в моей голове, растягиваясь и сжимаясь. Не могу его зафиксировать.

Кенджи

Разворачиваюсь, а голова звенит и звенит.

Кенджи

Я моргаю, и на это уходят дни, несколько полных оборотов вокруг солнца.

Близкий

друг

Ко мне что-то прикасается, снизу, подтягивает меня, все бесполезно. Я не двигаюсь.

Слишком

тяжелый

Пытаюсь заговорить и не могу. Я молчу и просто лежу, ведь мой разум разодран, а холодные пальцы лезут внутрь черепушки и рвут там все нейронные связи. Я замираю. Костенею. В темноте закрытых век этот голос произносит слова, больше похожие на воспоминание, нежели на разговор, слова, которых я не знаю, не понимаю…

боль, что я несу, страхи, которые не следует оставлять за собой. Я прогибаюсь под грузом одиночества, череды разочарований. Одно мое сердце весит пятьсот килограммов. Я – такое непосильное бремя, что меня нельзя оторвать от земли. Я – такое непосильное бремя, что остается лишь упокоиться. Я – такое непосильное бремя.

Делаю выдох и оседаю.

Колени с треском ударяются о землю. Тело заваливается вперед. Грязь целует мне лицо, чествуя возвращение домой.

Вокруг резко становится темно.

Храбрый

В глазах рябит. Что-то гудит в ушах; звук ровный, монотонный, как от электричества. Мир погружается в темноту. Вырубили свет, в природе вырубили свет. Страх липнет к коже. Покрывает меня целиком и полностью.

но

слабый

Ножи буравят в моих костях дырки, и их тут же заливает горечь, горечь столь острая, что перехватывает дыхание.

Я еще никогда так не надеялся завершить свое существование.

Я дрейфую.

Совсем ничего не вешу, и в то же время меня тянет вниз, я навечно обречена тонуть. Тусклый лучик раскалывает черноту закрытых глаз, и в этом свете я вижу воду. Солнце и луну мне заменяет море, мои горы – океан. Я живу в жидкости, но никогда не пью, неизменно погружаясь в мраморные, белесые воды. У меня тяжелое дыхание, автоматическое, механическое. Я вынуждена вдыхать, вынуждена выдыхать. Неприятное дребезжание собственного дыхания не дает мне забыть: эта могила – мой дом.

Я что-то слышу.

Звук проходит сквозь резервуар, глухо долбит металл о металл, доносится до ушей словно из космоса. Щурясь, я присматриваюсь к новому набору форм и цветов, размытых очертаний. Сжимаю кулаки, но плоть рыхлая, а кости как разбухшее тесто, кожа отстает влажными хлопьями. Вокруг меня лишь вода, однако мою жажду не утолить ничем, и мой гнев…

Мой гнев…

Что-то щелкает. Включается голова. Разум. Шея.

Глаза вытаращены, дыхание сбилось. Я – на коленях, уткнулся лбом в грязь, руками зарылся во влажную землю.

– Какого черта? – Пытаюсь восстановить дыхание. Оглядываюсь. Сердце скачет вверх-вниз. – Что… Что такое…

Я сам копал себе могилу.

Скользкий, душераздирающий страх проникает в тело одновременно с мыслью: в моей голове была Эммелина. Она хотела убедиться, сможет ли заставить меня себя прикончить.

Даже когда я об этом думаю, даже когда, опуская взгляд, вижу свидетельство своей убогой попытки закопать себя живьем, внутри меня – острое, но вполне банальное сочувствие. Я понял, как она страдает, и не увидел там жестокости.

Зато увидел безысходность.

Она как будто надеялась, что если я себя убью, пока она у меня в голове, то я каким-то образом уничтожу и ее.

Джей снова кричит.

Шатаясь, я встаю на ноги, сердце выскакивает из груди, и в тот же момент небеса разверзаются, высвобождая на меня весь свой гнев. Я не знаю точно, почему Эммелина попробовала влезть в мою голову – храбрый, но слабый, – зато знаю достаточно, чтобы понять: что бы, черт возьми, здесь ни происходило, один я с этим не справлюсь. Прямо сейчас остается лишь надеяться, что в Прибежище у ребят все в порядке и что Назира вскоре вернется. А пока моему разбитому телу придется выжать из себя по максимуму.

И я делаю шаг вперед.

Размазанная по телу, подсыхает несвежая, остывшая кровь, а я иду, с каждым шагом набираясь решимости противостоять все более и более переменчивым погодным условиям. Одно землетрясение плавно перетекает в другое. То тут, то там бьют молнии. Разбушевавшаяся гроза в мгновение ока превращается в ураган.

Когда я наконец подбираюсь ближе, Уорнер поднимает на меня взгляд.

И, судя по всему, он ошарашен.

Похоже, он видит меня только сейчас – после всего, что произошло, – он только сейчас понимает, что я здесь. В глазах проскальзывает облегчение, мгновенно сменяясь болью.

Потом он выдавливает два слова – два слова, которые, как я считал, никогда не вылетят от него в мой адрес:

– Помоги мне.

Слова унес ветер, мучительная боль в глазах осталась. Лишь теперь я наконец понял, что́ ему приходится терпеть, всю глубину его страданий. Поначалу я решил, что Уорнер просто поддерживает Джей, выступает для нее опорой.

Я ошибался.

Джей вся сочится энергией, ее трясет, Уорнер вообще едва к ней прикасается. Сдерживает ее порывы. Что-то – кто-то – физически дергает за ниточки тело Джей, жестикулирует ее конечностями, пытаясь заставить ее выпрямиться и, вероятно, убраться отсюда подальше, и лишь благодаря Уорнеру Эммелина не добилась желаемого.

Я понятия не имею, как ему это удается.

На бледном лице Джей проступает яркая, причудливая сеточка вен. Джей какая-то синеватая, кажется, вот-вот расколется пополам. От ее тела исходит низкочастотный гул, треск чистой энергии, жужжание мощи. Я вцепляюсь в ее руку, и через долю секунды Уорнер подвигается, распределяя между нами вес ее тела. Мы втроем летим вперед и грохаемся о землю с такой силой, что мне сложно вздохнуть, а когда я наконец поднимаю голову и смотрю на Уорнера, в моих широко распахнутых глазах стоит чистый ужас.

– Это Эммелина, – ору я ему.

Он кивает, его лицо свирепо.

– Чем мы можем помочь? – снова ору я. – Неужели она в состоянии так долго кричать?

Уорнер бросает на меня лишь взгляд.

Он бросает один лишь взгляд, и страдание в его глазах все объясняет. Джей и не в состоянии так долго кричать. Она не в состоянии стоять на коленях и кричать так столетие. Это, черт возьми, ее убьет. Боже мой. Я знал, что дело плохо, однако и не подозревал, что настолько.

Джей словно собралась в мир иной.

– Может, поднять ее на ноги? – Даже не знаю, почему у меня это вырвалось.

Сомневаюсь, что я могу перекинуть себе за шею ее руку, не говоря уже обо всем теле. Меня самого еще трясет, причем так сильно, что я вряд ли смогу выполнить свою часть работы и оторвать эту девчонку от земли. Я понятия не имею, что за дрянь течет у нее сейчас по венам, Джей будто с другой планеты. Она выглядит полуживой. Глаза плотно зажмурены, челюсть болтается, как оторванная. Энергия исходит из нее лучами. Черт возьми, жуть как страшно.

Я едва справляюсь.

Боль в руках переползает на плечи, затем дальше, на спину. И я дрожу как осиновый лист, когда мое обнаженное, разгоряченное тело хлещет резкий ветер.

– Давай, – произносит Уорнер.

Я киваю.

Делаю глубокий вдох.

Молюсь, чтобы я оказался сильнее, чем есть на самом деле.

Уж не знаю, каким образом – иначе как чудом это не назовешь, – я поднимаюсь на ноги. Мы с Уорнером умудряемся зажать Джульетту между собой, и, когда я бросаю на него взгляд, мне легче от того, что он тоже балансирует на грани фола. Я никогда не видел, чтобы Уорнер был в беде, и точно уверен, что при мне он никогда не потел. Я и хотел бы сейчас немного посмеяться, но вижу, сколь болезненно любое его прикосновение к Джей, и это вздымает во мне новую волну страха. Я понятия не имею, сколько времени он сдерживал ее в одиночку. Я понятия не имею, что было бы с ней, не окажись он рядом. И я понятия не имею, что с ней будет, если мы не справимся.

Как будто что-то щелкает в голове, все встает на свои места, и это придает мне новых сил. Я сделал выбор. Сейчас мы нужны Джей, и точка.

А значит, придется попотеть.

Мы стоим, выпрямившись, посреди безумия – легкая мишень. Я выкрикиваю предупреждение: в нашу сторону летит кусок железа. Резко поворачиваюсь, чтобы защитить Джей, и получаю удар в спину, такой ощутимый, что в глазах мерцают звезды. Сегодня ночью моя спина и так пострадала, а теперь синяки наверняка будут еще больше. Но когда Уорнер в панике встречается со мной взглядом, я киваю, чтобы он понял: все в порядке. Я ее держу.

Шаг, еще один, мучительный и тягостный, мы двигаемся в сторону Прибежища.

Мы тащим на себе Джей, как Иисуса: ее голова запрокинута назад, ноги волочатся по земле. Теперь она бьется в конвульсиях, а душевное здоровье Уорнера, похоже, висит на единственной истрепанной ниточке.

Мы снова видим Назиру – по ощущениям, минули столетия, однако рациональная часть моего мозга подсказывает, что, скорее всего, прошло минут двадцать-тридцать. Кто знает… Уверен, она изо всех сил старалась вернуться и привести на помощь людей, но, похоже, мы опоздали. Похоже, опоздали в принципе.

Я больше не понимаю, что, черт возьми, здесь творится.

Вчера, сегодня утром – час назад – я переживал за Джеймса и Адама. Я считал, что перед нами стоит простая и ясная задача: вернуть ребят, убить верховных командующих, плотно пообедать.

А сейчас…

Со всех ног к нам мчатся Назира и Касл, и Брендан, и Нурия, а потом останавливаются и замирают. Переводят взгляд с одного на другого.

Смотрят куда-то назад.

Их глаза округляются, рты раскрываются в невольном вздохе. Я вытягиваю шею, пытаюсь углядеть, что же видят они, и осознаю: прямо на нас движется огромная волна огня.

Я сейчас рухну.

Тело шатается из стороны в сторону. Ноги будто из резины. Я едва выдерживаю собственный вес, и просто чудо, что все еще несу Джей. В сущности, одного быстрого взгляда на сгорбленное, невероятно напряженное тело Уорнера достаточно, чтобы понять: сейчас именно он вывозит все на себе.

Не представляю, как может выжить хоть один из нас. Я не в силах даже пошевелиться. А уж от огненной волны точно не убегу.

И я не вполне понимаю, что происходит потом.

Раздается нечеловеческий вопль, и к нам – р-раз – бросается Стефан. Стефан. Р-раз, и он уже перед нами, р-раз, и уже поднимает Джей. Он перекладывает ее себе на руки, словно тряпичную куклу, и начинает кричать нам, что надо бежать. Касл чуть отстает и поднимает из ближайшего колодца воду. Хотя его попытки потушить пламя не увенчались успехом, этого достаточно, чтобы выиграть необходимое для спасения преимущество. Мы с Уорнером тащим себя в лагерь наравне с остальными, и в ту минуту, как мы пересекаем заградительный барьер, нас встречает море обезумевших лиц. К нам устремляется куча людей, их крики и вопли, вся эта взбалмошная кутерьма сливается в единый и неразрывный ураган звуков. Умом я понимаю, почему они высыпали на улицу, переживают, плачут, выкрикивают вопросы, на которые нет ответа… но здесь и сейчас у меня одно желание: чтобы они убрались с дороги к чертовой матери.

Похоже, Нурия и Сэм читают мои мысли.

Они грозно раздают толпе приказы, и все эти не известные мне люди начинают расходиться. Стефан уже не бежит, просто очень резво идет, при необходимости работая локтями, за что я ему крайне признателен. И когда к нам кидаются Соня и Сара, криками подгоняя следовать за ними в медицинскую палатку, я едва сдерживаюсь, чтобы не расцеловать обеих.

Сдерживаюсь.

Вместо этого, улучив момент, я пытаюсь найти Касла: мне интересно, как он справился. Я оборачиваюсь, осматриваю наш кусочек защищенной земли, и это действует на меня отрезвляюще. Гигантский разрыв между тем, что здесь, и тем, что там.

Здесь, у нас, чистое небо.

Погода приличная. Земля словно наложила себе швы и вновь стала единым целым. От огненной стены, которая преследовала нас по пути в Прибежище, остался лишь слабый дымок. Деревья успокоились, их макушки смотрят верх; а ураган теперь не что иное, как мелкодисперсный туман. Весьма пригожее утро. Я мог бы поклясться, что услышал, как чирикнула птичка.

Похоже, я совсем свихнулся.

Шлепаюсь прямо посередине проторенной тропки, ведущей в наши палатки, утыкаюсь лицом в мокрую траву. Запах свежей, влажной земли бьет в голову, и я вдыхаю его полной грудью, без остатка. Бальзам на душу. Чудо. Мне приходит мысль: А вдруг. А вдруг с нами все будет хорошо. Вдруг я могу закрыть глаза. Передохнуть.

Мимо моего распластанного тела проходит Уорнер, его движения столь собранные, что я резко сажусь.

Идет босиком. У него ни рубашки, ни носков, ни ботинок. Только спортивные брюки. Впервые я замечаю на его груди чудовищный шрам. На руках порезы. Глубокую царапину на шее. Кровь медленно капает на его торс, Уорнер даже не замечает. Сзади он весь в рубцах, впереди вымазан кровью. Похож на психа. Глаза пылают гневом и чем-то еще… что пугает меня до чертиков.

Он догоняет Стефана, который держит Джей (она все еще бьется в припадке), а я ползу к дереву и, используя ствол как опору, встаю на ноги. Потом тащусь за ними, непроизвольно вздрагивая от налетевшего легкого ветерка. Слишком резко оборачиваюсь, высматривая, не летит ли сквозь редколесье кусок железа или какой-то валун, но вижу только Назиру.

– Не переживай. – Успокаивая, она кладет мне на плечо руку. – Внутри Прибежища мы в безопасности.

Я удивленно смотрю на нее. Затем удивленно оглядываюсь вокруг, на привычные белые тенты, окутывающие все отдельно стоящие строения в этом прославленном лагере, в этом убежище.

Назира кивает.

– Да, для этого они и нужны. Нурия усилила здесь светонепроницаемость, придумала какое-то противоядие, что делает нас невосприимчивыми к иллюзиям Эммелины. Два акра земли под защитой, а отражающий материал палаток гарантирует еще большую защиту внутри.

– Откуда ты знаешь? – задаю я вопрос.

– Спросила.

Я онемел. Оцепенел. Словно где-то что-то сломалось, где-то глубоко в мозгу. Глубоко в теле.

– Джульетта, – произношу я.

Это единственное слово, которое я могу сейчас произнести. И Назира не пытается меня поправить, сказать, что на самом деле ее зовут Элла. Она просто берет меня за руку и сжимает.

Элла

Джульетта

Когда я мечтаю, то мечты мои о звуках.

О звуках дождя, который никуда не торопится, постукивает тихонечко по бетону. Дождя, который барабанит, пока звук не превращается в мерный гул. Дождя, такого резкого, сильного, что он сам себя пугает. В моих мечтах капельки воды стекают по губам, по кончикам носов, дождь отскакивает от веток деревьев в неглубокие, сумрачные заводи. Я слышу смерть, когда вдребезги разбиваются лужи под грубым натиском тяжелых шагов.

Я слышу листья…

Листья, трепещущие под весом обреченности, впряженные в ветки, которые так легко погнуть, так легко сломать. Я мечтаю о ветре, долгом, протяжном. Целые метры ветра, акры ветра, бесконечный шелест, который вплавляется в единый порыв. Я слышу, как где-то там, далеко, ветер ворошит на холмах бурьян; слышу, как где-то там, на бесплодных, глухих равнинах кается, завывая, ветер. Я слышу «ш-ш-ш» – так отчаявшиеся реки пытаются успокоить этот мир, который предпринимает бессмысленную попытку успокоить себя.

Но

погребенный

под этим гомоном

звучит одинокий крик, постоянный, непрерывный, изо дня в день его никто не слышит. Мы видим, но не понимаем: именно он заставляет неровно биться сердца, стискивать челюсти и сжимать кулаки. Неожиданно, всегда неожиданно, когда наконец этот долгий вопль прекращается и слышатся слова.

Трясутся руки.

Увядают розы.

Отводит солнце взгляд, и гаснет вдруг звезда.

Ты в комнате, в каморке, нет, в подвале –

Не открыть дверей… И голос шепчет близко

Убей меня, убей

Кенджи

Джей спит.

Выглядит она очень плохо, кажется, что не выживет, и мне больно на нее смотреть. Белая-белая, почти синяя кожа. Синие-синие, почти фиолетовые губы. За последние пару часов она каким-то образом похудела. Похожа на птичку, крохотную и хрупкую. Ее длинные волосы разметались, обрамляя лицо, а сама она лежит без движения, синяя куколка с обращенным к потолку лицом. Лежит, точно в гробу.

Конечно, все эти мысли я держу при себе.

Уорнер тоже словно вот-вот отойдет в мир иной. Бледный, плохо соображает. Вид явно нездоровый.

И с ним совсем невозможно разговаривать.

Последние месяцы вынужденной дружбы почти запудрили мне мозги. Я и подзабыл, каким Уорнер был раньше.

Равнодушным. Едким. Зловеще сдержанным.

Сейчас, сидя неподвижно у ее кровати, он – лишь бледная тень самого себя. Мы притащили сюда Джей несколько часов назад, а Уорнер до сих пор так ни на кого и не взглянул. Порез на его груди выглядит ужасно, а он ничего не предпринимает. В какой-то момент он исчез, всего на пару минут, и вернулся в ботинках. Правда, вытереть с себя кровь даже не подумал. Не задержался, чтобы набросить рубашку. Он с легкостью мог бы позаимствовать силы Сони и Сары и вылечить себя сам, однако даже не попытался. Не дает к себе прикасаться. Отказывается от еды. А своими немногочисленными язвительными комментариями довел до слез трех человек. В конце концов Нурия заявила, что, если он не прекратит нападки на ее коллег, она выведет его и пристрелит. И, как по мне, она не привела свою угрозу в действие лишь потому, что Уорнер не стал протестовать.

Он как колючий еж.

Прежний Кенджи закатил бы глаза, а потом метнул бы в этого придурка дротиком и, если честно, скорее всего, был бы счастлив видеть, как он страдает.

Только я уже совсем не тот парень.

Теперь я прекрасно знаю Уорнера. Знаю, как сильно он любит Джей. Знаю, что ради ее счастья он бы вывернулся наизнанку. Умоляю, да он жениться на ней хотел! К тому же я собственными глазами видел, как он почти помер сам, чтобы спасти ее: много часов терпел, проходя все круги ада, лишь бы она выжила.

Два часа, если быть точным.

Уорнер сказал, что до моего появления провел с Джей почти целый час, и, по крайней мере, еще сорок пять минут до того, как девушкам удалось ее стабилизировать. Он почти два часа сражался, чтобы с Джульеттой ничего не произошло, защищал ее своим собственным телом, которое исполосовали падающие деревья, летающие валуны, шальные куски железа и жестокие ветры. По словам девушек, с первого взгляда было ясно, что у него сломаны как минимум два ребра. Трещина в правой руке. Вывихнуто плечо. Возможно, внутреннее кровотечение. Близнецы так грозно на него налетели, что он в итоге уселся на стул, взялся здоровой рукой за кисть поврежденной и самостоятельно вправил плечо. И только резкий выдох засвидетельствовал его боль.

Соня с криком кинулась к нему, хотела остановить – поздно.

Потом он снизу разорвал по шву штанину, оторвал полоску ткани и соорудил перевязь для своей только что вправленной руки. И лишь после всех этих манипуляций наконец-то поднял взгляд на девушек и мрачно буркнул:

– Теперь оставьте меня в покое.

Соня и Сара очень разозлились, я почти их не узнал – их глаза метали молнии.

Да, Уорнер вел себя как засранец.

Да, он вел себя как строптивый и безжалостный придурок. Однако сейчас я не нахожу сил на него злиться. Просто не могу.

Сердце рвется из-за него в клочья.

Мы все столпились вокруг кровати Джей и пялимся на нее. В углу мерно пикает кардиомонитор. Комната пропахла какой-то химией. Соне и Саре пришлось ввести Джей серьезные транквилизаторы, чтобы успокоить тело. Вроде помогло: как только она утихомирилась, тихо стало и снаружи.

Оздоровление быстро сориентировалось, проворачивая столь продуманную операцию по ликвидации последствий, что мне сложно было в это поверить. Возникшую проблему они использовали с выгодой, заявив: то, что произошло утром, цветочки по сравнению с ягодками грядущих разрушений. Они заявили, что взяли все под свой контроль, и напомнили людям, что те должны быть благодарны Оздоровлению за защиту. Что без Оздоровления мир был бы намного хуже. И это напугало всех до полусмерти. Люди притихли. Кажутся подавленными, не такими как раньше. Ей-богу, просто удивительно, как Оздоровление умудрилось убедить людей, что падающее сверху небо и исчезновение солнца на целую минуту – в порядке вещей, что такое вполне может случиться.

Невероятно, как они скармливают людям подобную ересь, и еще более невероятно, что люди все это проглатывают.

Если уж быть предельно честным, признаюсь: больше всего пугает то, что, знай я чуть меньше, сам вполне мог бы проглотить подобный бред.

С тяжким вздохом провожу рукой по лицу.

Не утро сегодня, а какой-то чудовищный сон.

Я выжат как лимон, так устал, что энергии не хватает даже злиться. Ее хватает, только чтобы грустить.

Мы все сейчас очень сильно грустим.

Втиснуться в комнату сумели не все: я, Касл, Нурия, Сэм, Супермен (новое прозвище Стефана), Хайдер, Назира, Брендан, Уинстон, Уорнер. Унылые, мрачные бедолаги. Соня и Сара ненадолго вышли, но скоро вернутся, и когда вернутся, то тоже с унылым видом.

Иан и Лили хотели присоединиться, Уорнер их выгнал. Прямым текстом приказал выметаться, а причину не посчитал нужным объяснить. Он не повышал голоса. На Иана даже не взглянул. Просто сказал: мол, развернулся и вышел. У Брендана от удивления глаза практически вылезли из орбит. А мы все так боялись Уорнера, что промолчали.

Где-то в глубине души я задавался вопросом, может, Уорнер прознал, что Иан тогда на него наехал, может, Уорнер прознал (чем черт не шутит), что Иан не сильно хотел идти за ним и Джей, когда мы их потеряли на симпозиуме?

Не знаю, не знаю. Всего лишь теория. Однако очевидно, что Уорнера достали эти игры. Его достало быть учтивым, проявлять терпение, заморачиваться. Джей, конечно, исключение. В итоге напряжение здесь и сейчас просто безумное. Даже Касл, похоже, нервничает в присутствии Уорнера, словно уже не так сильно в нем уверен.

Проблема в том, что мы слишком расслабились.

На пару месяцев мы позабыли, что Уорнер – жуткий тип. Он нам полтора раза улыбнулся, а мы и выкинули из головы, что он всего-навсего психопат, за плечами которого большой опыт циничных убийств. Мы решили, что он исправился. Стал мягче. Мы забыли, что он нас терпел, терпел ради Джульетты.

А теперь, когда она не с нами…

Он тоже больше не с нами.

Без нее наше единство дает трещину. Общий настрой изменился. Нам уже не кажется, что мы одна команда, и пугает, сколь быстро это произошло. Да… если бы только Уорнер не решил быть таким придурком. Если бы он не стремился так пылко влезть обратно в старую шкуру, оттолкнуть от себя каждого присутствующего в комнате. Если бы он смог подсобрать остатки доброжелательности, все бы повернулось вспять.

Хотя слабо верится.

Я не так напуган, как остальные, но я и не дурак. Понимаю, что его угрозы – никакой не блеф. Невозмутимы сейчас только дети Верховных главнокомандующих. С такой ипостасью Уорнера они чувствуют себя комфортно. И больше всех, вероятно, Хайдер. Этот парень раньше был весь на нервах, типа он не представлял, в кого превратился Уорнер и как переварить результат. Зато сейчас? Да без проблем. Ему по кайфу с Уорнером-психом. Старый дружище вернулся.

Нурия наконец нарушает молчание.

Она тихо прокашливается. Несколько человек поднимают головы. Уорнер рассматривает пол.

– Кенджи, – мягко начинает она, – я могу с тобой переговорить? На улице?

Я напрягаюсь.

Оглядываюсь в сомнениях, будто она меня с кем-то перепутала. Касл и Назира резко ко мне разворачиваются, в их широко раскрытых глазах читается удивление. Сэм, напротив, смотрит на свою жену пристально, с большим трудом скрывая досаду.

– Ну-у-у… – Я чешу затылок. – Может, стоит поговорить здесь, всем вместе?

– Пошли, Кишимото. – Нурия уже встала, теперь ее голос и выражение лица мягкими не назовешь. – Будь другом.

Я неохотно поднимаюсь на ноги.

Гляжу на Назиру, пытаясь угадать, что она думает по этому поводу. Выражение ее лица недоступно для моего понимания.

Нурия снова зовет меня.

Я качаю головой, однако выхожу за ней следом. Она заводит меня за угол, в какой-то узкий коридорчик.

Здесь в ноздри бьет запах хлорки.

Джей расположили внутри МП – очевидное название для медицинской палатки, хотя, на мой взгляд, ошибочное, ведь палатка-то только сверху. Внутри здесь все гораздо больше похоже на настоящую больницу, где есть и палаты, и операционные. Когда я впервые тут очутился, мне немного сорвало крышу, потому что в «Омеге пойнт» и в Секторе 45 все иначе. В Прибежище до появления Сони и Сары целителей не водилось. Медицинская помощь была гораздо более традиционной: ее оказывала горстка самоучек – докторов и хирургов. И устаревшие, несущие угрозу жизни врачебные практики делают из этого места отголосок нашего прежнего мира. В этом здании живут страхи.

В главном коридоре явственнее слышны стандартные больничные звуки – пикают аппараты, грохочут тележки, время от времени кто-то стонет, кричит, кого-то вызывают по внутренней связи. Я вжимаюсь в стену, когда мимо слаженно проносится бригада, толкая по коридору медицинскую каталку. На ней – подключенный к капельнице старик с кислородной маской на лице. Он видит Нурию и чуть приподнимает руку в приветственном жесте. Пытается улыбнуться.

Нурия широко улыбается ему в ответ и продолжает улыбаться, пока мужчину не вкатывают в другую комнату. Как только он исчезает из виду, она припирает меня к стене. Ее глаза сверкают, темная кожа угрожающе пылает в тусклом свете. Я вытягиваюсь в струночку.

Вид у нее на удивление свирепый.

– Что, черт возьми, там произошло? – спрашивает она. – Что ты наделал?

– Так, для начала… – Я поднимаю обе руки вверх в знак примирения. – Я ничего такого не делал. А все, что случилось, я вам, ребята, уже рассказал…

– Ты не сказал, что Эммелина пыталась влезть в твою голову.

Я аж поперхнулся.

– Что? Как, не сказал? Именно так и сказал, прямым текстом.

– Но без необходимых подробностей. Как все началось? На что было похоже? Почему она тебя отпустила?

– Откуда мне знать, – выдавил я, насупившись. – Я не понимаю, что произошло… есть только предположения.

– Ну так предположи, – потребовала она, сощурившись. – Если только… она еще не в твоей голове…

– Что? Нет, ее там нет.

Нурия выдыхает, скорее с досадой, нежели с облегчением. Затем касается пальцами висков, демонстрируя обреченность.

– Какой в этом смысл? – Вопрос она адресует почти самой себе. – Зачем она так упорно старалась проникнуть в разум Эллы? А зачем в твой? Я думала, она сражается против Оздоровления. А сейчас складывается впечатление, что она работает на них.

– Мне так не кажется. Когда Эммелина забралась в мою голову, это было похоже на отчаянную попытку, на такую идешь от безысходности – словно она боялась, что у Джей не хватит духу ее убить, и надеялась, что я ускорю этот процесс. Потом она поняла, что ошиблась. Я был недостаточно силен, чтобы вобрать ее разум, и уж точно недостаточно силен, чтобы ее убить. – Я пожал плечами. – Поэтому она и свалила.

Нурия выпрямилась и подняла на меня удивленный взгляд.

– Думаешь, она на самом деле так сильно хочет умереть? Думаешь, она бы не полезла в драку, если бы кто-то попытался ее убить?

– Да, и это ужасно. – Я отвожу взгляд. – Ситуация у нее катастрофическая.

– Но она может жить, по крайней мере, частично, в теле Эллы. – Нурия хмурится. – Два сознания в одном человеке. Как такое возможно?

– Не знаю. – Снова пожимаю плечами. – Джей рассказала, что там, в Океании, Иви хорошо повозилась и с ее мускулами, и с костями, ну, и со всем остальным. Она готовила ее к Процессу Слияния, чтобы фактически превратить в новое тело Эммелины. Наверное, Иви изначально планировала такой итог: Джей принимает в себе Эммелину.

– Эммелина не могла этого не знать, – тихо сказала Нурия.

И теперь приходит мой черед хмуриться.

– К чему ты ведешь?

– Это все осложняет. Ведь если мы должны были убить Эммелину, а теперь Эммелина живет в теле Эллы…

– Постой. – У меня скручивает желудок. – Так мы поэтому вышли на улицу? Ты поэтому хотела избежать разговора при всех?

– Давай-ка потише, – резко обрывает Нурия, бросая взгляд мне за спину.

– Я не буду тише, – взрываюсь я. – Какого черта ты задумала? Да что ты… Так, а на что это ты все время смотришь? – Я вытягиваю шею, однако вижу только голую стену. Сердце выпрыгивает из груди, мозг работает изо всех сил, и я снова разворачиваюсь, оказываясь с ней лицом к лицу. – Давай, выкладывай, – требую я. – Ты поэтому меня сюда притащила? Пытаешься разузнать, можем ли мы убить Джей, пока у нее внутри Эммелина? Поэтому? Совсем спятила?

Нурия смотрит на меня, не отрываясь.

– Я спятила, потому что хочу спасти этот мир? Эммелина – средоточие всего дурного, что есть в нашей вселенной, и она застряла в теле, которое лежит здесь, в комнате чуть ниже по коридору. Ты хоть представляешь, как долго мы ждали такого момента? Пойми меня правильно, Кишимото, расклад мне самой не по вкусу, но я не…

– Нурия.

Услышав голос своей жены, Нурия стихает и отходит от меня на шаг, а я наконец-то расслабляюсь. Чуточку.

Мы разворачиваемся.

Сэм не одна. Рядом с ней стоит Касл, и оба выглядят в высшей степени раздраженными.

– Оставь его, – произносит Касл. – Кенджи достаточно натерпелся. Ему нужно время, чтобы оправиться.

Нурия пытается возразить, Сэм ее перебивает.

– Сколько раз мы будем это обсуждать? Ты не можешь взять и отгородиться от меня, когда волнуешься. Ты не можешь уйти и ничего мне не сказать. – Волосы падают ей на глаза, и она раздраженно смахивает с лица светлые пряди. – Я – твой партнер. И это наше Прибежище. Наша жизнь. Мы построили его вместе, не забыла?

– Сэм… – Нурия вздыхает, крепко зажмурившись. – Ты ведь знаешь, я не пытаюсь отгородиться. Ты знаешь, что…

– Нет, ты отгораживаешься в буквальном смысле. Ты в буквальном смысле отгородилась, ты закрыла дверь.

Глаза у меня полезли на лоб. Мы с Каслом обменялись взглядами: похоже, мы невольно стали свидетелями чужой ссоры.

Отлично.

– Эй, Сэм, – вклиниваюсь я, – ты в курсе, что твоя жена решила убить Джульетту?

Касл разинул от удивления рот.

Сэм сникла. Потрясенно посмотрела на Нурию.

– Да-да, – киваю я. – Нурия хочет замочить ее прямо сейчас, пока бедняжка в коме. Что скажешь? – Я наклоняю голову к Сэм. – Хорошая мысль? Или плохая? Отложим до утра?

– Не может быть. – Сэм, не отрываясь, смотрит на жену. – Скажи, что он шутит.

– Все не так просто, – отвечает Нурия и бросает в меня такой ядовитый взгляд, что мне почти стыдно за свое мелочное поведение. Я ведь правда не хочу, чтобы они сцепились. Хотя… плевать. Нельзя как бы между прочим предложить убить моего лучшего друга и рассчитывать, что я буду с улыбочкой кивать. – Я только пыталась объяснить, что…

– Все, хватит.

Я поднимаю взгляд, услышав голос Назиры. Понятия не имею, когда она объявилась, но она тут как тут, стоит, скрестив на груди руки.

– Мы не будем так себя вести. Мы не шушукаемся. Не делимся на группы. Нам всем нужно обсудить неизбежный конфликт, который грянет с минуты на минуту, и если мы хотим понять, как нам выпутаться, надо держаться вместе.

– Что за неизбежный конфликт? – спрашиваю я. – Конкретизируй.

– Я согласна с Назирой, – вмешивается Сэм и, прищурив глаза, смотрит на жену. – Вернемся обратно и поговорим. Все вместе.

– Сэм, – делает еще одну попытку Нурия. – Я не…

– Да чтоб вас всех! – внезапно наезжает на нас Стефан, его туфли издают по кафелю скрип. Он возвышается над нашей группой и выглядит слишком элегантно и культурно для этих стен. – Что, черт побери, вы тут делаете? – А потом тихо добавляет уже Назире: – Ты чего нас там одних с ним оставила? Он ведет себя как полный кретин. Хайдера почти до слез довел.

Назира вздыхает, прикрывает глаза и сжимает пальцами спинку носа.

– Хайдер сам виноват. Не понимаю, зачем он строит иллюзии, будто они с Уорнером лучшие друзья.

– Это вполне может быть правдой, – хмурится Стефан. – Планка, как известно, не высока.

Назира снова вздыхает.

– Если Хайдеру полегчает, Уорнер ведет себя одинаково ужасно со всеми, почти без исключения, – говорит Сэм.

Она смотрит на Нурию.

– Амир, кстати, так и не признался, что ему сказал Уорнер.

– Амир? – Касл насупился. – Тот юноша, что следит за патрульными?

Сэм кивает.

– Он ушел от нас сегодня утром.

– Быть не может. – Нурия в замешательстве моргает. – Ты шутишь?

– Если бы. Пришлось перепоручить его работу Дженне.

– Это не дело, – качает головой Нурия. – Всего три дня прошло, а у нас уже все кувырком.

– Три дня? – переспрашивает Стефан. – Три дня, как приехали мы? Ты об этом? Не очень вежливо с твоей стороны.

– Ничего не кувырком, – внезапно вклинивается Назира. Говорит в сердцах. – Мы не можем себе этого позволить. Не сейчас. Оздоровление вот-вот появится у нас на пороге.

– Постой, ты о чем? – хмурится Сэм. – Оздоровление понятия не имеет, где…

– Да что же вы тоску нагоняете? – ворчу я, проводя обеими руками по волосам. – Почему мы готовы перегрызть друг другу глотки? Если бы Джульетта пришла в себя, она бы на нас дьявольски взъелась! А больше всего на Уорнера – за то, что он так себя ведет. За то, что нас сталкивает. Он что, этого не понимает?

– Нет, конечно, – тихо произносит Касл. – Не понимает.

Раздается отрывистый звук: тук-тук…

Мы дружно поднимаем взгляд.

Из-за угла на нас пристально смотрят Уинстон и Брендан. Сжатый кулак Брендана завис в воздухе в паре сантиметров от заштукатуренной стены. Он снова стучит.

Нурия опять громко выдыхает.

– Чем-то помочь?

Уинстон и Брендан демонстративно медленно идут в нашу сторону, на их лицах такое разное выражение, что почти – почти – смешно. Эти двое сейчас как тьма и свет.

– Всем привет. – Брендан лучится улыбкой.

Уинстон срывает с носа очки. Смотрит сердито.

– Какого черта тут происходит? Что это вы тут шушукаетесь без нас? И почему оставили нас там с ним?

– Мы не оставляли, – пытаюсь объяснить я.

– Мы не шушукаемся, – выпаливают одновременно Сэм и Назира.

Уинстон делает большие глаза. Водружает очки на место.

– Я слишком стар для таких игр.

– Тебе кофейку надо выпить. – Брендан по-дружески треплет Уинстона по плечу и объясняет: – Уинстону просто ночью не спалось.

Уинстон напрягается. Мгновенно краснеет.

А я расплываюсь в улыбке.

И все, клянусь. Просто улыбаюсь. Однако через долю секунды Уинстон встречается со мной глазами, его убийственный взгляд просто кричит: Закрой свой рот, Кишимото, и он тут же (с горящими ушами) резко от меня отворачивается… не успеваю даже обидеться.

Наступает неловкое молчание.

Впервые мне приходит на ум: а вдруг Брендан и правда не знает, чтó Уинстон к нему испытывает? Он, похоже, не в курсе, хотя… Для остальных это давно не секрет.

– Итак. – Касл делает резкий вдох и хлопает в ладони. – Мы собирались вернуться в комнату и нормально все обсудить. Джентльмены, вы как? – Он кивает в сторону Уинстона с Бренданом. – Не против развернуться на сто восемьдесят и снова пройти по тому же маршруту? А то здесь становится тесновато.

– Согласен. – Брендан бросает быстрый взгляд за спину. – Хотя… тут такое дело, может, задержимся еще на пару минут? Хайдер плакал, и мне кажется, он был бы сейчас рад побыть один.

– Боже ты мой, – у меня вырывается стон.

– Что такое? – спрашивает Назира, на ее лбу от беспокойства появляются морщинки. – Мне к нему сходить?

Брендан пожимает плечами, его белое лицо в сумраке коридора сияет неоновым светом.

– Он сказал что-то Уорнеру, видимо, на арабском. И уж не знаю точно, что именно тот ответил, но весьма вероятно, это было «отвали», в той или иной форме.

– Вот же козел, – бормочет Уинстон.

– Так… – качаю я головой. – Да, он ведет себя как сволочь, и все же, по-моему, надо быть к нему чуточку снисходительнее. Он просто растоптан. Не станем забывать, что утром ему пришлось пройти через ад.

– Мимо. – Уинстон скрестил руки. – Хайдер плачет. Хайдер Ибрагим. Сын Верховного главнокомандующего Азии. Сидит на больничном стуле и ревет, потому что Уорнер задел его чувства.

– Если честно, – вскользь упоминает Стефан, – Хайдер всегда отличался чувствительностью.

– Слушай, я не защищаю Уорнера, просто…

– Довольно! – Голос Касла громкий. Аж звенит. – Хватит уже.

Что-то мягко тянет меня за шею, я аж напрягся. И тут замечаю, что Касл поднял руки. Похоже, он физически развернул наши головы в свою сторону и указывает на коридор в направлении палаты Джей.

– Идем обратно. Все вместе. Немедленно.

Когда мы возвращаемся в комнату, по Хайдеру ничего не заметно. Никаких следов слез. Он стоит в углу, один, и таращится куда-то вдаль. Уорнер неподвижно сидит рядом с Джей, в той же самой позе.

Смотрит на нее, не отрываясь.

Смотрит, не отрываясь, словно может силой воли заставить ее прийти в сознание.

Назира очень громко хлопает в ладони.

– Так, – начинает она, – больше никаких проволочек. Нужно обсудить стратегию, прежде чем что-то предпринимать.

Сэм явно этого не одобряет.

– Какая стратегия? Нужно обсудить Эммелину. Надо понять, что случилось утром, и лишь потом думать, как обсуждать дальнейшие шаги.

– Мы будем обсуждать и Эммелину, и то, что случилось утром, – говорит Назира. – Но для того, чтобы обсудить ситуацию с Эммелиной, придется поговорить о ситуации с Эллой, что неизбежно повлечет разговор о более глобальной, общей стратегии, той, что аккуратно впишется в план по спасению детей главнокомандующих.

Касл смотрит на нее в упор и выглядит при этом не менее оторопело, нежели Сэм.

– Ты хочешь обсудить детей Верховных главнокомандующих? Прямо сейчас? Может лучше начнем с…

– Идиоты, – бурчит Хайдер себе под нос.

Мы делаем вид, что не слышим.

По крайней мере, большинство из нас. Назира качает головой, окидывая комнату таким взглядом, каким часто награждает меня: она устала находиться среди идиотов.

– Разве не видите, что эти вещи напрямую связаны? Оздоровление нас ищет. А точнее, они ищут Эллу. Мы должны были залечь на дно, не забыли? Однако шокирующая демонстрация сил Эммелины сорвала покров тайны с нашего местоположения. Вы все видели новости… вы все читали отчеты о происшествии. Оздоровление пошло на серьезные антикризисные меры, чтобы подчинить граждан. Вывод один: они знают, что здесь произошло. – И снова непонимающие взгляды. – Эммелина только что привела их прямиком к Элле, – продолжает Назира. Последнее предложение она произнесла так медленно, словно боялась за наш коллективный рассудок. – Случайно так вышло или намеренно, только Оздоровление теперь примерно понимает, где мы прячемся.

Нурия выглядит разбитой.

– Выходит… – Хайдер тянет слова с обычным раздражающим снисхождением, – сейчас они намного ближе к тому, чтобы нас найти, чем несколько часов назад.

Все мы, сидя на стульях, вытягиваемся. Атмосфера вдруг меняется, разливается какое-то иное напряжение. Нурия и Сэм перекидываются обеспокоенными взглядами, а затем Нурия произносит:

– Считаешь, им правда известно, где мы?

– Я знала, что это неизбежно, – качает головой Сэм.

Касл напрягается.

– И что теперь?

Сэм сердится, однако ее слова звучат спокойно:

– Мы пошли на неимоверный риск, позволив вашей команде остаться. Мы поставили под удар и еду, и кров, и безопасность наших мужчин и женщин, но разрешили вам укрыться среди нас. Вы живете здесь только три дня и уже умудрились выдать наше местоположение всему миру.

– Ничего мы не выдавали… А то, что случилось сегодня, не наша вина…

Нурия поднимает руку.

– Хватит. – Она бросает быстрый взгляд на Сэм, настолько быстрый, что я еле его заметил. – Мы уходим от сути. Назира верно сказала: это касается каждого. Мы собрались все вместе ради конкретной цели – победить Оздоровление. Мы не желаем до скончания веков жить в самодельных клетках и самоорганизованных общинах.

– Я понимаю, – ровно и спокойно отвечает Сэм. Впрочем, ее тон противоречит гневу, плещущемуся в глазах. – Если им действительно известно, в каком секторе искать, счет идет на дни. Не позже, чем через час Оздоровление подтянет войска. Если уже не подтянули.

– Уже подтянули, – подает голос Стефан; он, как и Назира, начинает терять терпение. – Конечно, они уже все сделали.

– Какие же эти люди наивные! – Хайдер бросает мрачный взгляд на сестру.

Назира вздыхает.

Уинстон перечисляет все известные ему ругательства.

Сэм качает головой.

– Что ты предлагаешь? – спрашивает Уинстон, не глядя ни на Нурию, ни на Сэм, ни на Касла. Только на Назиру.

У Назиры уже готов ответ.

– Ждать. Ждать, пока очнется Элла. Нам надо выяснить, что же с ней произошло, а ее безопасность следует поставить во главу угла. Есть причина, по которой Андерсон так отчаянно хочет ее заполучить, и надо понять, в чем она заключается до того, как мы что-то предпримем.

– Но мы же собирались вернуть остальных детей? – спрашивает Уинстон. – Если ждать, пока очнется Элла, и ничего не предпринимать, может быть слишком поздно.

Назира качает головой.

– План по спасению детей нужно привязать к плану, как спасти Эллу. Я убеждена, Андерсон похитил детей главнокомандующих в качестве наживки. Бредовый способ выманить нас. К тому уже он это придумал еще до того, как у него возникла мысль, что мы случайно раскроемся сами. Что лишний раз подтверждает мою теорию о том, что это такой бредовый способ нас выманить. Он просто надеялся, что мы выберемся из укрытия, а ему хватит времени, чтобы обнаружить наше примерное местоположение.

– Что мы и сделали, – в ужасе шепчет Брендан.

Я роняю голову на руки.

– Черт.

– Ясно ведь, Андерсон и не собирался честно обменивать заложников, – рассуждает Назира. – Да и как бы он это провернул? Он не говорил нам, где находится. Никогда не просил о встрече. И самое интересное: он никогда не интересовался оставшимися детьми. Что бы он ни замышлял, похоже, в полном составе мы ему не нужны. Ему не нужен был ни Уорнер, ни я, ни Хайдер, ни Стефан. Ему нужна была лишь Элла. – Она смотрит на Нурию. – Ты ведь имела в виду, что ему нужна лишь Элла?

– Да, – признается Нурия. – Именно это… Но я все равно не улавливаю сути. Ты разложила по полочкам все причины начать войну, а план наступления заключается в полном бездействии.

Назира не скрывает раздражения.

– Нам все равно нужно думать, как сражаться, – объясняет она. – Нужно решить, как найти ребят, как их выкрасть, а потом, рано или поздно, как убить своих родителей. Я предлагаю дождаться Эллу, а до этого никаких действий не предпринимать. Пока Элла не придет в себя, нам следует целиком и полностью изолироваться здесь, в Прибежище. И пока она не проснется, никто не должен ни входить, ни выходить. В случае крайней необходимости мы с Кенджи можем, не привлекая внимание, ходить за всем, что понадобится. Оздоровление расставит везде солдат, и те будут следить за каждым движением. Оставаясь в изоляции, мы выиграем время.

– Мы понятия не имеем, когда очнется Элла, – вставляет Сэм. – Может быть, через неделю… а может, и никогда…

– Наша цель, – прерывает ее Назира, – любой ценой защитить Эллу. Потеряем ее – потеряем все. Я закончила. Так выглядит сейчас наш план. Жизнь и безопасность Эллы превыше всего. А спасти ребят – вторично. С ними и так все будет хорошо. Большинство из нас даже во время базовой подготовки терпели вещи похуже.

Хайдер смеется.

Стефан радостно хмыкает в знак согласия.

– А как же Джеймс? – взываю я. – Как же Адам? Они не такие, как вы, ребята. Их к такому дерьму не готовили. Ради всего святого, Джеймсу всего десять лет.

Назира переводит на меня взгляд и осекается, всего на секунду.

– Мы постараемся, – заверяет она.

И хотя в ее словах звучит искренняя поддержка, это все, что она может мне предложить. Постараться.

И точка.

Мой пульс начинает скакать.

– Подождите-ка. Мы что, закладываем риск их смерти? – уточняет Уинстон. – Ставим на кон жизнь десятилетнего ребенка? Пусть он побудет в плену, пусть его мучает какой-то псих? Вы издеваетесь?

– Иногда без жертв не обойтись, – замечает Стефан.

Хайдер пожимает плечами.

– Нет, нет, нет! – Я в ужасе. – Нужен другой план. Получше. План, при котором все спасутся.

Назира смотрит на меня сочувствующим взглядом.

И этого достаточно, я встаю во весь рост.

Разворачиваюсь, и мой ужас мгновенно превращается в гнев. Иду прямиком к Уорнеру, который сидит в углу, точно бесполезный кусок мяса.

– А ты? – обращаюсь я к нему. – Что ты об этом думаешь? Нормальная ситуация – оставить братьев умирать?

Повисшая тишина действует удушающе.

Уорнер долго не отвечает, а все присутствующие ошарашены моей глупой попыткой. Я только что нарушил негласное соглашение – сделать вид, что Уорнера не существует. Однако теперь, когда я спровоцировал чудовище, всем интересно, что будет дальше.

В конце концов Уорнер вздыхает.

– Для меня многое норма, Кишимото, – произносит он, не поднимая головы.

Я слишком далеко зашел, чтобы так просто сдаваться.

– Чушь! – Я сжимаю кулаки. – Полная чушь! Ты лучше, чем хочешь казаться.

Уорнер даже бровью не ведет, так и продолжает пялиться в пол. И я вроде понимаю, что идти с ним на конфликт не стоит – понимаю, он сейчас очень уязвим, да только сдержаться не могу. Не могу спустить все на тормозах, не могу сдаться.

– Вот так, значит? После всего, что было, ты просто дашь Джеймсу умереть? – Сердце в груди барабанит, сильно и гулко. Безысходность усиливается, стремительно нарастает. – Что бы сейчас сказала Джей, а? Как бы она отреагировала на то, что ты позволишь убить ребенка?

Уорнер встает.

Быстро, слишком быстро. Он уже на ногах, и мне вдруг кажется, что я виноват. Я думал, что бравирую, а теперь испытываю лишь сожаление. Отступаю в нерешительности. Уорнер идет за мной. Встает напротив, изучает меня; я не могу выдержать его взгляд дольше секунды. Его бледно-зеленые глаза… и в лучшие-то времена в них сложно смотреть, они сбивают с толку. А сегодня… сейчас…

Отворачиваясь, замечаю, что его пальцы до сих пор в крови. Кровь размазана по горлу. Кровь засохла, вплетаясь прядями в его золотые волосы.

– Смотри мне в глаза, – велит он.

– Хм, нет уж, спасибо.

– Смотри мне в глаза, – повторяет Уорнер, на сей раз тише.

Не знаю почему, подчиняюсь. Не знаю почему, сдаюсь. Не знаю почему, в глубине души все еще верю в него и надеюсь разглядеть в его глазах хоть что-то человеческое. Но когда я все же смотрю на него, то теряю надежду. Уорнер холодный. Отчужденный. Все не так.

Не понимаю.

Ведь я тоже убит горем. Я тоже расстроен. Однако я не превратился в другого человека. А Уорнер… Где тот парень, что собирался сделать предложение моей лучшей подруге? Где тот парень, что бился в приступе панической атаки на полу спальни? Где тот парень, который так хохотал, что на щеках появлялись ямочки? Где тот парень, которого я считал своим другом?

– Что с тобой случилось, чувак? – шепчу я. – Ты вообще где?

– В аду, – отвечает он. – Наконец-то я его нашел.

Элла

Джульетта

Я просыпаюсь волнами, меня медленно омывает сознание. Разрываю поверхность сна, хватаю воздух, и тут же меня утаскивает

другое течение

другое течение

другое

Меня окутывают воспоминания. Я сплю. И когда сплю, мне снится, что я сплю. В этих снах мне снится, что я умерла. Не могу отделить реальность от выдумки, не могу сказать, где сны, а где явь, не могу сказать, сколько времени утекло, может, дни, а может, и годы, кто знает, кто знает… начинаю…

про

бу

ждать

ся

Я проснулась, но все равно грежу. В грезах вижу красные губы и нежные пальцы, вижу глаза, сотни глаз, чувствую воздух и злость и смерть.

Я вижу сны Эммелины.

Она здесь.

Поселившись в моей голове, она притихла. Успокоилась, замкнулась. Спряталась от меня, от всего мира. Ее присутствие меня тяготит; она затухает, ее разум медленно разлагается, оставляя за собой гниющий след. И мне тяжело. Я не способна нести этот груз, не важно, сколь сильной меня сделала Иви, я неспособна, несовместима. Во мне недостаточно места, чтобы вобрать оба наших разума. Эммелина слишком могущественна. Я тону в ее разуме, я в нем тону, я

вдыхаю,

когда моя голова снова показывается на поверхности.

Втягиваю в легкие воздух, молюсь, чтобы глаза открылись, а они издевательски хохочут. Глаза хохочут над легкими, которые задыхаются от боли, отдающей в позвоночник.

Сегодня здесь какой-то мальчик.

Не один из тех, что заходят обычно. Не Аарон, не Стефан и не Хайдер. Новенький, его я раньше не видела.

Я просто стою рядом, но понимаю, что он напуган.

Мы находимся в просторной комнате, полной деревьев. Рассматриваем белых птиц, птиц с золотыми макушками вроде короны. Мальчик смотрит на этих птиц так, словно никогда раньше ничего подобного не видел. Он вообще на все смотрит с неприкрытым удивлением. Или страхом. Или сожалением. И до меня доходит: он просто не знает, как скрывать эмоции. Каждый раз, когда мистер Андерсон переводит на него взгляд, мальчик задерживает дыхание. Каждый раз, когда смотрю на него я, он сильно краснеет. Когда с ним заговаривает мама, он запинается.

– Что думаете? – обращается мистер Андерсон к маме.

Он пытается говорить шепотом, но комната столь велика, что в ней слышится эхо.

Мама наклоняет голову к мальчику. Изучает его.

– Сколько ему сейчас? Шесть? – Она не ждет ответа. Качает головой и вздыхает. – Неужели так много времени прошло?

Мистер Андерсон смотрит на мальчика.

– К несчастью.

Я бросаю на него беглый взгляд, на мальчишку, что стоит рядом, и вижу, что он напрягается. Из глаз брызжут слезы, больно даже смотреть. Невыносимо. Я ненавижу мистера Андерсона до глубины души. Не знаю, почему он нравится маме. Не знаю, как он вообще может нравиться. Мистер Андерсон ужасный человек и постоянно обижает Аарона. Если честно… теперь мне кажется, в этом мальчике есть что-то от Аарона. Что-то в его глазах.

– Привет, – шепчу я, разворачиваясь к нему лицом.

Он сглатывает застрявший в горле комок, с трудом. Вытирает краем рукава слезы.

– Привет, – пытаюсь я снова. – Я – Элла. А тебя как зовут?

И тут мальчик поднимает глаза. Сочного темно-синего цвета. Это самый печальный мальчик из всех, что я встречала, грустно даже смотреть на него.

– Я А-Адам, – тихо произносит он.

И снова краснеет.

Я беру его за руку. Улыбаюсь.

– Давай дружить? Не переживай из-за мистера Андерсона. Его никто не любит. Он ко всем плохо относится, честно.

Адам смеется, хотя глаза все еще красные. Его рука дрожит.

– Не знаю, – шепчет он в ответ. – Ко мне он очень плохо относится.

Я сжимаю его руку в знак поддержки.

– Не переживай. Я тебя защищу.

И тут Адам мне улыбается. Улыбается настоящей улыбкой. А когда мы в конце концов поднимаем взгляд, на нас смотрит мистер Андерсон.

И он злится.

Внутри меня жужжащий улей, куча звуков, которые истребляют мысль, поглощают разговор.

Мы мухи – слетаемся, роимся – глаза навыкате, косточки хрупкие, нервно машем крылышками, летим навстречу воображаемым судьбам. Мы швыряем свои тельца в стеклянные проемы манящих окон, страстно желая попасть в обещанный по ту сторону мир. День за днем мы таскаем за собой поломанные крылья, глаза, органы, запертые в четырех стенах; а все выходы – открытые ли, закрытые – от нас ускользают. Мы надеемся, нас спасет легкий ветерок, уповаем на шанс увидеть солнце.

Проходят десятилетия. Скапливаются столетия.

А наши помятые тельца все так же носятся по воздуху. Мы продолжаем швырять себя навстречу обещаниям. Из раза в раз одно и то же – есть в этом однообразии какое-то безумие, в этом повторяющемся однообразии, однообразии, обесценивающем наши жизни. И лишь за пару секунд до смерти мы осознаем: окна, в которые мы бились, – зеркала.

Кенджи

Прошло четыре дня.

Четыре дня – и все по-прежнему. Джей так и не проснулась. Близнецы называют это комой, я же называю сном. Предпочитаю верить, что Джей просто очень сильно устала. Ей нужно выспаться, и она поправится. Не устаю повторять это всем вокруг.

Она поправится.

– Она просто устала, – говорю я Брендану. – А когда проснется, то обрадуется, что мы не пошли без нее за Джеймсом. Все наладится.

Мы сидим в ТП, сокращение для тихой палатки. Довольно глупое название, потому что тишиной здесь и не пахнет. ТП – комната отдыха, по умолчанию. Такое «место для сборищ» тире «игровая», где люди, живущие в Прибежище, расслабляются по вечерам. Я стою в зоне кухни, облокотившись на шаткую стойку. Брендан с Уинстоном и мы с Ианом ждем, когда закипит электрический чайник.

Чай.

Идея Брендана, кто бы сомневался. По какой-то причине в «Омеге пойнт» мы ни разу не смогли получить чай. Пили только кофе, и то – строго порционно. И лишь когда перебрались в Сектор 45, до Брендана дошло, что можно пить чай. Но даже тогда он не был столь воинственно настроен.

Зато здесь…

Брендан решил, что заливать чай нам в глотки каждый вечер – его прямая обязанность. Кофеин ему не нужен – способность управлять электричеством всегда поддерживает тело в тонусе, – но, по его словам, он любит чай, поскольку его успокаивает сам ритуал чаепития. Теперь мы собираемся по вечерам и пьем чай. Брендан добавляет в свой молоко. Уинстон капает виски. Мы с Ианом пьем просто так.

– Я прав? – снова вступаю я, поскольку мне никто не отвечает. – Ну, то есть кома, по сути, всего лишь долгий сон. Джей поправится. Девушки ее полечат, и она поправится, все будет хорошо. И у Джеймса с Адамом все будет хорошо, понятное дело, ведь Сэм их видела, и она говорит, у них все нормально.

– Сэм их видела и сказала, что они были без сознания, – говорит Иан, открывая и закрывая ящички в шкафу. Потом он находит то, что искал – длинную пачку печенья, – и разрывает обертку. Не успевает вытащить печеньку, как Уинстон все отбирает.

– Печенье для чая, – резко говорит он.

Иан сердито смотрит в ответ.

Мы все переводим взгляд на Брендана, который, похоже, подзабыл, на какие жертвы мы пошли ради него.

– Да, Сэм сказала, что они были без сознания. А еще она сказала, что они выглядят здоровыми. И живыми.

– Точно. – С этими словами я показываю пальцем на Брендана. – Спасибо. Здоровыми. Живыми. Существенный момент.

Брендан забирает спасенную пачку печенья из протянутой руки Уинстона и начинает так уверенно расставлять тарелки и приборы, что приводит нас в замешательство.

– Великолепно, правда? – спрашивает он, не поднимая головы.

Мы с Уинстоном обмениваемся озадаченными взглядами.

– Великолепно? – Иан выдергивает ложечку с подноса и пристально ее изучает. – Вряд ли. Хотя, наверное, вилки и всякая такая фигня – довольно прикольно, далеко зашел прогресс.

Брендан хмурится.

– Я говорю о Сэм. О ее способности видеть на таком большом расстоянии. – Он выдергивает ложечку из рук Иана и возвращает ее на поднос. – Выдающаяся способность!

Вообще-то именно сверхъестественная способность Сэм видеть на больших расстояниях убедила нас в угрозе со стороны Андерсона. Несколько дней назад – когда мы только узнали, что ребят похитили – она, вооружившись первичными данными и исключительным упорством, смогла засечь местоположение Андерсона на нашей старой базе в Секторе 45. Сэм потратила на поиски четырнадцать часов без перерыва, и, хотя у нее не получилось установить визуальный контакт с другими детьми главнокомандующих, она смогла увидеть отдельные моменты, увидеть Джеймса и Адама – единственных, по факту, о ком я переживал.

– Согласен, Сэм крута, – признаю я и потягиваюсь, облокотившись на прилавок. – Мы возвращаемся туда, откуда я начал: с Адамом и Джеймсом все будет хорошо. Джей скоро очнется и тоже будет чувствовать себя прекрасно. Мир мне задолжал, пусть исполнится хотя бы это.

Брендан с Ианом обмениваются взглядами. Уинстон снимает очки и медленно протирает их подолом рубашки.

Электрический чайник щелкает и выпускает пар. Брендан бросает парочку чайных пакетиков в настоящий заварник и наполняет его фарфоровый живот кипятком. Затем оборачивает вокруг заварника полотенце и передает Уинстону, и уже вдвоем они несут все в уголок, который в последнее время мы застолбили для себя. Ничего особенного, так, кучка стульев и пара журнальных столиков посередине. В других местах в комнате кипит какая-то деятельность. Все тусуются, общаются.

В одном углу Нурия и Сэм погружены в диалог. Касл тихо переговаривается с Соней и Сарой. С тех пор как в Прибежище официально был объявлен режим изоляции, каждый из нас тут провел не один час. Вокруг много всего происходит, а нам не разрешают покидать лагерь. Нельзя никуда ходить, нельзя ничего предпринимать, ни по какому поводу. Во всяком случае, пока. Просто ждем, когда очнется Джей.

Здесь, естественно, есть еще туча народу, но я начинаю узнавать лишь отдельных личностей. Киваю в знак приветствия парочке людей, которых знаю по имени, и плюхаюсь в мягкое, потертое кресло. Пахнет кофе и старым деревом, мне начинает нравиться. Формируется заведенный распорядок. Брендан, как обычно, расставляет на кофейном столике чашечки, ложечки, крохотные тарелочки и салфеточки, свернутые треугольником. Маленький кувшинчик для молока. Он очень, очень серьезно к этому относится. Поправляет печенье, которое разложил на тарелке, и разглаживает бумажные салфетки. Иан каждый вечер пялится на него с одинаковым выражением лица – как будто Брендан свихнулся.

– Эй, – обращается к нему Уинстон. – Заканчивай.

– Что заканчивать? – Иан настроен скептически. – Думаешь, не перебор – каждый вечер закатывать чайные церемонии?

Уинстон снижает тон и почти шепчет:

– Я тебя прибью, если ты лишишь его этой церемонии.

– Ну-ка хватит. Я не глухой. – Брендан смотрит на Иана, прищурившись. – Думайте, что хотите. Во мне осталось еще что-то английское, пытаюсь сохранить.

Мы прикусываем языки.

Я разглядываю чайник. Брендан говорит, чай в нем настаивается.

А затем ни с того ни с сего Брендан хлопает в ладоши и смотрит прямо на меня; его светло-голубые глаза и белокурые волосы – есть в этом что-то от Уорнера. И все же, несмотря на эти звенящие, белоснежные, холодные тона, Брендан – полная его противоположность. В отличие от Уорнера, Брендан горит душой. Он теплый. Добрый. От рождения оптимистичный и суперулыбчивый.

Бедняга Уинстон.

Уинстон втайне влюблен в Брендана, но молчит, потому что боится разрушить дружбу. По мнению Уинстона, он для Брендана уже стар, и проблема в том, что моложе-то он не становится. Я все время твержу Уинстону: если что-то менять, надо делать это сейчас, пока он еще ходит на своих двоих, а Уинстон отвечает, что ждет подходящего момента. Не знаю. Иногда мне кажется, он будет хранить свой секрет вечно. И я переживаю, что это его убьет.

– Так, послушай, – осторожно начинает Брендан. – Мы хотели с тобой переговорить.

– С кем? Со мной? – Я недоуменно моргаю и обвожу взглядом их лица.

А они все вдруг делаются очень серьезными. Слишком серьезными. Пытаюсь разрядить обстановку:

– Что происходит? У нас вторжение?

– Да, – говорит Брендан. – Типа того.

Я напрягаюсь.

Брендан вздыхает. Уинстон чешет лоб.

– Есть вероятность, что Джульетта умрет. Ты ведь понимаешь? – начинает Иан.

Я чувствую раздражение и все же умудряюсь закатить глаза и отрицательно покачать головой.

– Прекрати, Санчес. Не паясничай. Уже не смешно.

– Я и не пытаюсь никого смешить.

Я снова закатываю глаза, ищу взглядом поддержку у Уинстона. Тот качает головой и так сильно морщит лоб, что съезжают очки, и ему приходится их поправлять.

– Все серьезно, – говорит он. – У нее проблемы. И даже если она очнется, ну, то есть… что бы с ней ни случилось…

– Она уже не будет прежней, – заканчивает Брендан.

– С чего это? – хмурюсь я. – Девушки сказали…

– Дружище, девушки сказали, у нее изменилась биохимия. Они целыми днями проводили разные тесты. Эммелина сделала с ней что-то странное – что-то, изменившее ее ДНК. Вдобавок ей поджарили мозги.

– Я знаю, что они сказали, – раздраженно прерываю я. – Я был там. Девушки перестраховаются. Они думают, это происшествие, возможно, ей навредит, но… Соня и Сара… Они способны вылечить все, что угодно. Нужно лишь подождать, пока Джей очнется.

Уинстон снова качает головой.

– Нет. Подобные неврологические повреждения девушки восстанавливать не умеют. Они в состоянии поддерживать в ней жизнь, только вряд ли…

– Она, возможно, даже не очнется, – встревает Иан. – Никогда. Или, в лучшем случае, будет лежать в коме годами. Послушай, надо что-то планировать без нее. Если мы хотим спасти Джеймса и Адама, нужно действовать сейчас. Знаю, Сэм их все время проверяет, и знаю, по ее словам, они здоровы, пока здоровы, но ждать больше нельзя. Андерсон не в курсе, что случилось с Джульеттой, а значит, до сих пор предполагает, что мы ею пожертвуем. И значит, время на исходе. И кстати… – он переводит дух, – не я один так считаю.

Я потрясен.

– Вы меня разыгрываете?

Брендан разливает чай. Уинстон выуживает из кармана фляжку, взвешивает в руке, потом протягивает мне со словами:

– Тебе это может сегодня понадобиться.

Я смотрю на него, не отрываясь.

Он пожимает плечами и выливает половину содержимого фляги в чайную чашку.

– Послушай, – мягко произносит Брендан. – Иан, конечно, животное, и чувство такта ему не знакомо, но он говорит дело. Пора придумать новый план. Мы все любим Джульетту, просто… – Он запинается и хмурится. – Постойте, а она Джульетта или Элла? Была какая-то договоренность?

Я все еще хмурюсь, однако отвечаю:

– Я зову ее Джульетта.

– А мне кажется, она хотела, чтобы ее звали Элла, – напоминает Уинстон.

– Она в коме, черт побери. – Иан громко отхлебывает чай. – Ей по барабану, как вы ее называете.

– Не будь такой тварью, – вмешивается Брендан. – Она наш друг.

– Твой друг, – бормочет он.

– Постой… так в этом проблема? – Я выпрямляюсь. – Ты ревнуешь, потому что она никогда не считала лучшим другом тебя, Санчес?

Иан закатывает глаза и отводит взгляд.

Уинстон наблюдает за происходящим с живым интересом.

– Так, пейте чай, – велит Брендан, вгрызаясь в печенье. – Остывает.

Бросаю на него усталый взгляд, делаю дежурный глоток, и он встает в горле. Очень странный вкус. Я уже готов оттолкнуть чашку, но Брендан продолжает пристально на меня смотреть, поэтому смачно отхлебываю темную, мерзкую жидкость и лишь потом возвращаю чашку на блюдце. Сдерживаю рвотные позывы.

– Итак, – начинаю я, – голосуем: кто из присутствующих считает, что Иан бесится, потому что Джей не влюбилась в него, когда приехала в «Омегу пойнт»?

Уинстон с Бренданом, переглянувшись, медленно поднимают руки.

Иан снова закатывает глаза и бормочет под нос: «Pendejos»[1].

– В вашей теории наблюдается маленькая несостыковочка, – замечает Иан. – У меня, тупицы, есть девушка.

Тут же как по заказу в нашу сторону с другого конца комнаты машет рукой Лили. Она сидит с Алией и какой-то незнакомой мне девушкой.

В ответ Иан тоже машет рукой.

– Не поспоришь, только ты привык к вниманию, – парирует Уинстон, потянувшись за печеньем. Он поднимает взгляд и осматривает комнату. – Девушки вон там, – добавляет он, кивая в нужную сторону, – пялятся на тебя с тех пор, как ты вошел.

– Не выдумывай! – фыркает Иан, однако не может отказать себе в удовольствии оценить быстрым взглядом упомянутых особ.

– Так и есть, – пожимает плечами Брендан. – Парень ты видный.

Уинстон захлебывается чаем.

– Так, хватит. – Иан поднимает руки в знак примирения. – Знаю, вы, ребята, считаете это забавным, но я абсолютно серьезно. В сухом остатке: Джульетта ваш друг, не мой.

Я театрально выдыхаю.

Иан смотрит на меня.

– Когда она впервые объявилась в «Омеге пойнт», я старался до нее достучаться, предложить дружбу, а она ни разу не отреагировала. Даже после того, как мы попали в плен к Андерсону… – Иан в поисках поддержки кивает на Брендана и Уинстона, – она тратила все свое драгоценное время, лишь бы выведать информацию у Уорнера. На остальных ей плевать. Зато мы постоянно ставим на карту все, чтобы ее защитить.

– Эй, это несправедливо, – качает головой Уинстон. – Она была в ужасном положении…

– Неважно, – бормочет Иан и опускает голову. – Вся ситуация – фигня какая-то.

– Так выпьем за это. – Брендан подливает себе чай. – Еще по чашечке.

Иан бубнит под нос злобное «спасибо», подносит чашку к губам. И вдруг застывает.

– Теперь еще и это… – Он приподнимает бровь. – Проблем как будто недостаточно, давайте еще с тем кретином возиться.

Иан тыкает своей чашкой туда, где вход.

Вот черт.

Уорнер.

– Она его сюда притащила, – продолжает Иан, – но ему все же хватило ума хотя бы снизить тон. – Из-за нее мы вынуждены терпеть этого засранца.

– Справедливости ради, изначально это была идея Касла, – напоминаю я.

Иан демонстрирует неприличный жест.

– Что он здесь забыл? – тихо интересуется Брендан.

Я качаю головой и неосознанно делаю еще один глоток отвратного чая.

С Уорнером я не перекинулся ни словом с того самого дня… С того дня, как на Джей напала Эммелина. С тех пор он похож на привидение. Никто его даже не видит, никто, за исключением, думаю, детей Верховных главнокомандующих.

Он вернулся к своим истокам.

Хотя, похоже, наконец-то помылся. И подозреваю, подлечил себя; впрочем, точно не скажешь, поскольку он полностью одет – наряд, наверное, позаимствовал у Хайдера. Все кожаное.

Я смотрю, как Уорнер шагает через комнату – толкая людей, мешая их разговорам, ни перед кем не извиняясь – прямиком к Соне и Саре, которые общаются с Каслом.

Ну и ладно.

Чувак больше на меня и не смотрит, даже не осознает, что я существую. Плевать. Настоящими друзьями мы так и не стали.

Во всяком случае, я себе это повторяю.

Сам не понял, как допил чай, потому что Брендан налил мне еще. Опрокидываю за пару глотков свежую жидкость и запихиваю в рот печеньку. Потом мотаю головой.

– Ладно, мы уходим от сути. – Мои слова звучат чуть громче, чем надо. – Не отвлекайтесь, пожалуйста.

– Хорошо, – кивает Уинстон. – Не отвлекаемся. А от чего?

– От новой миссии, – поясняет Иан, откидываясь на спинку стула. Он загибает пальцы. – Спасаем Адама и Джеймса. Убиваем Верховных главнокомандующих. И, наконец, отсыпаемся.

– Достойно, – реагирует Брендан. – Мне нравится.

– А знаете что? – снова я. – По-моему, я должен с ним поговорить.

– С кем поговорить? – приподнимает бровь Уинстон.

– С Уорнером, конечно. – Голова чуть в тумане. – Никто с ним не общается. Разве можно спокойно смотреть, как он мутирует в засранца? Надо с ним поговорить.

– Прекрасная идея. – Выпрямляется, улыбаясь, Иан. – Давай, действуй!

– Успокойся. – Уинстон пихает Иана обратно на спинку стула. – Иан просто хочет посмотреть, как тебя размажут.

– Очень грубо, Санчес.

Иан пожимает плечами.

– Кстати, отвлекаясь от темы… – обращается ко мне Уинстон. – Как твоя голова?

Я хмурюсь, с опаской ощупывая свой череп.

– А в чем дело?

– Наверное, пришло время признаться, что я весь вечер подливал тебе в чай виски.

– Какого черта? – Я вскакиваю слишком быстро. Плохая идея. – Зачем?

– Ты какой-то нервный был.

– Ничего я не нервный!

Друзья выразительно смотрят на меня.

– Ладно, – признаюсь я. – Да, нервный. Но не пьяный.

– Хорошо. – Уинстон смотрит на меня в упор. – Но, если хочешь пойти и поболтать с Уорнером, надо поднапрячь все оставшиеся рабочими извилины. Я бы так и сделал. Гордиться нечем, но, честно говоря, он меня пугает.

– Ничего страшного в нем нет. – Иан делает большие глаза. – Единственная его проблема в том, что он наглец, puta сын, сукин сын, а его голова торчит из собственной за…

– Стойте. А куда он подевался?

Все начинают оглядываться в поисках Уорнера.

Клянусь, пять секунд назад он стоял прямо тут. Верчу головой туда-сюда, точно мультяшный персонаж, смутно осознавая, что, благодаря Уинстону, этому «идиоту № 1» тире «другу с благими намерениями», двигаюсь чуть медленнее обычного. В итоге, пытаясь разыскать Уорнера, обнаруживаю того, кого изо всех сил избегал.

Назиру.

Я слишком рьяно оседаю на стул. Ссутулившись, наклоняюсь вперед, как-то нелепо дышу, а потом, без единой здравой причины, начинаю ржать. Уинстон, Иан и Брендан смотрят на меня как на больного. И я их не виню. Не знаю, что, черт возьми, со мной творится. Даже не знаю, почему прячусь от Назиры. В ней нет ничего страшного. Единственное, мы еще не обсудили наш последний слишком эмоциональный разговор, который состоялся сразу после того, как она меня пнула, а я ее почти за это убил.

Она сказала, что я первый, с кем она целовалась.

А потом небо растаяло, Джульеттой овладела сестра, и романтический настрой полетел в тартарары. Прошло пять дней с того разговора, и с тех пор одни нервы, и работа, и еще больше нервов, и Андерсон, зараза такая, еще и Джеймс с Адамом в плену.

А еще: я от нее тащусь.

В глубине души я очень сильно хочу уволочь Назиру в какой-нибудь укромный уголок, но делать я этого не стану. Ведь я на нее зол. Она знала, как для меня важно вызволить Джеймса, однако проигнорировала мое желание. Разве что чуток посочувствовала. Может, я много об этом думаю? Да, думаю. Я много об этом думаю.

– Что, черт возьми, происходит? – Иан, недоумевая, смотрит на меня.

– Назира здесь.

– И что?

– Не знаю. Назира здесь… – Я перехожу на шепот. – А я не хочу с ней говорить.

– Почему?

– Потому что у меня сейчас плохо соображает голова, вот почему! – Я сверлю Уинстона взглядом. – Все ты виноват. Теперь мне придется ее избегать, иначе я сделаю или ляпну что-то очень глупое и все испорчу. Поэтому надо спрятаться.

– Вот черт… – Иан расправляет плечи. – Дело плохо, она идет прямо сюда.

Я цепенею. Не отвожу от него взгляда. Потом смотрю на Брендана.

– Он врет?

Брендан качает головой.

– Боюсь, брат, что нет.

– Черт. Черт. Черт-черт-черт.

– Я тоже рада тебя видеть, Кенджи.

Я поднимаю взгляд. Назира улыбается.

– Привет. Как дела?

Она оглядывает нас. Едва сдерживает смех.

– Неплохо. А у тебя?

– Отлично. Отлично. Спасибо, что спросила. Приятно было повидаться.

Назира переводит взгляд с меня на парней и обратно.

– Знаю, ты не любишь, когда я вмешиваюсь, но… Ты что, пьян?

– Нет, – слишком громко отвечаю я и вжимаюсь в стул. – Не пьян. Так, немного… навеселе.

Назира приподнимает бровь.

– Это все Уинстон, – выпаливаю я и тыкаю пальцем.

Уинстон качает головой и делает громкий вздох.

– Понятно. – В голосе Назиры слышится легкое раздражение. – Ситуация, конечно, не идеальна, но, давай вставай, ты мне нужен.

– Что? Зачем?

– Есть новости про Эллу.

– Какие новости? – Я вытягиваюсь в струну, внезапно протрезвев. – Она очнулась?

– Не совсем. – Назира наклоняет голову.

– Тогда что случилось?

– Пойдем, сам увидишь.

Элла

Джульетта

Адам очень близко.

Я почти вижу его в своей голове, но расплывчато. Сквозь тонкий слой воды просачиваются акварельные краски, пятнами ложась на белки моих глаз. Он как хлынувшая из берегов река, синева в озерах такая темная, вода в океанах так давит, что я иду на дно, поддаваясь влиянию моря.

Вдыхаю, и легкие наполняются слезами, перья странных птиц задевают веки моих закрытых глаз. Я вижу отблеск пепельных волос и темноту и камень я вижу что-то синее и зеленое и

Тепло, внезапно, дыхание в моих венах…

Эммелина.

Все еще здесь, все еще в воде.

В последние дни она присмирела, она не горит – тлеет. Она сожалеет, что забрала меня у меня самой. Сожалеет, что так сильно растревожила мой мир. И все же уходить не хочет. Ей здесь нравится, нравится растекаться внутри меня. Ей нравятся сухой воздух и настоящий кислород. Ей нравятся форма моих пальцев, острота моих зубов. Нравится. Поэтому норовит сжаться и сидеть тихо. Надеется загладить свою вину и занять как можно меньше места.

Ее разум растворился в моем разуме. И разговоры нам больше не нужны, объяснения излишни.

Поначалу она не могла надышаться всем вокруг.

Взволнованно, пылко – она старалась вобрать все. Новую кожу. Глаза и рот. Я чувствовала, что ее восхищают строение моего тела, способность втягивать через нос воздух. Казалось, я существую как бы между прочим, прокачивая кровь через орган, который бьется, чтобы скоротать время. Я была всего лишь пассажиром в собственном теле, безжизненным пассажиром, пока она вела исследования, устроив грандиозное разрушение, где сталь чиркала о сталь и оглушала резкая боль, словно впиваются и дерут чьи-то когти. Хорошо, что она успокоилась, теперь лишь саднящая печаль выдает ее присутствие. Она, похоже, отчаянно пытается получить свое, пока разлагается, непреднамеренно забирая с собой кусочки моего разума.

Иногда выдаются спокойные дни. Иногда огонь ее присутствия так силен, что я забываю дышать.

Но чаще всего я – лишь мысль, образ, ничего более. В моей грудной клетке собираются одуванчики, позвоночник обрастает мхом. Дождь заливает глаза, заполняет открытый рот, каплями стекает по петлям, скрепляющим губы.

Я

продолжаю

тонуть.

И тут…

С чего вдруг?

неожиданно

удивительно

грудь вздымается, легкие качают воздух, кулаки сжимаются, колени сгибаются, пульс зашкаливает, кровь пульсирует

Я плыву

– Мисс Феррарс… То есть Элла…

– Ее зовут Джульетта. Ради бога, называйте ее Джульеттой.

– Почему не назвать так, как хочется ей?

– Хорошо. Точно.

– По-моему, она хотела, чтобы ее называли Эллой.

– К единому мнению мы так и не пришли.

Мои веки, трепеща, медленно открываются.

Взрывается тишина, обволакивая рты и стены, и двери, и пылинки. Она висит в воздухе, накрывая все вокруг, целых две секунды.

А потом

Крики, вопли, миллион звуков. Пытаюсь их посчитать, отчего кружится, плывет голова. В груди, щедро передавая вибрацию, яростно стучит сердце; у меня трясется все тело, трясутся руки, в ушах стоит звон. Я нервно и быстро озираюсь, слишком быстро, голова вертится из стороны в сторону, и все вокруг кружится снова и снова и

Так много лиц, нечетких и странных.

Я очень тяжело дышу, в глазах пляшут точки, и я упираюсь руками в… смотрю вниз… кровать и крепко зажмуриваюсь.

Что я

Кто я

Где я

И опять тишина, молниеносная и абсолютная, словно чары, чары, затишье накрывает всех и вся, и я выдыхаю, тревога отступает, а я откидываюсь на спинку, впитывая остатки, как вдруг

Чувствую прикосновение

теплых ладоней.

Знакомых.

Я замираю. Не открываю глаз. Ощущения пробирают меня словно огонь, языки пламени пожирают опилки в моей груди, щепки в моих костях. Теперь я чувствую тепло уже не ладоней, а рук, что обнимают меня. Мои собственные ладони зажаты между нашими телами, сквозь мягкий хлопок рубашки я ощущаю упругие формы его тела.

Перед глазами то вырисовывается, то пропадает чье-то лицо.

Осязая его, вдыхая его запах, я чувствую себя в безопасности… именно с ним. Я хочу быть рядом, почему – объяснить не могу, как и не могу унять это желание. Знаю, что не стоит, знаю, не стоит, однако не могу не провести кончиками пальцев по идеальным изгибам его торса.

Я слышу, как у него перехватывает дыхание.

Языки пламени заползают в легкие, и я вдыхаю полной грудью, заполняя тело кислородом, что лишь раздувает пламя. Одной рукой он крепко поддерживает мой затылок, другой плотно обхватывает за талию. Жаркая вспышка, взметнувшись по позвоночнику, бьет в голову. Он шепчет мне на ухо, шепчет…

Возвращайся к жизни, любовь моя

Я буду рядом, когда ты проснешься

Глаза неожиданно распахиваются.

Возникший жар не знает пощады. Дурманит. Снедает. Он меня успокаивает, усмиряет беснующийся сердечный ритм. Проводит пальцами по моему телу, чувствую легкие прикосновения к рукам, к моему стану. Я продираюсь к нему через воспоминания, дрожащими пальцами изучаю знакомые очертания спины, прижимаюсь щекой, ощущая знакомый стук сердца. И запах, такой знакомый, такой знакомый, и я поднимаю взгляд…

Глаза, что-то в его глазах…

Пожалуйста, говорит он, молю, не убивай меня за это…

Мало-помалу комната приобретает четкие формы, моя голова покоится на шее, кожа покрывает кости, а глаза неотрывно смотрят в другие глаза, отчаянно зеленые, которые, похоже, знают очень многое. Надо мной склоняется Аарон Уорнер Андерсон, его взволнованные глаза изучают меня, а рука зависла в воздухе, словно он хотел до меня дотронуться.

Он отстраняется.

Смотрит в упор, не моргая, от нервного дыхания вздымается грудь.

– Доброе утро? – предполагаю я.

У меня нет уверенности ни в своем голосе, ни в том, какой теперь час и день, ни в тех словах, что слетают с моих губ, ни в этом теле, в котором нахожусь.

Его улыбка говорит, что ему больно.

– Что-то не так, – шепчет он и дотрагивается до моей щеки.

Нежно, так нежно, будто сомневаясь, что я существую. Словно он боится, что если подойдет слишком близко, то я… раз… и смотрите-ка, исчезла, испарилась. Его пальцы едва касаются моего лица, медленно, так медленно, а потом соскальзывают назад, остановившись на затылке. Большой палец поглаживает мою щеку.

Сердце сжимается.

Он продолжает смотреть на меня, смотрит прямо в глаза, ищет в них помощи, ориентира, намека, что я против… словно убежден, что я закричу или расплачусь или сбегу. Я не стану. Думаю, что не смогла бы, даже если бы захотела. А я хочу остаться прямо здесь. Хочу застыть в этом моменте.

Он придвигается, всего на пару сантиметров. Поднимает вторую руку и нежно обхватывает мое лицо ладонями.

Держит меня так, словно я соткана из перьев. Словно я – птица. Белая, с золотой макушкой вроде короны.

Я улечу.

Мягкий, прерывистый выдох покидает его тело.

– Что-то не так, – повторяет он, как-то отстраненно, будто говорит не со мной. – У нее необычная энергия. Подгнивающая.

Звук его голоса вибрирует внутри меня, накручивается на позвоночник. Я распрямляю спину, несмотря на то что чувствую себя необычно, словно я путешествовала сквозь время, и сбился суточный ритм. Подтягиваюсь и занимаю сидячее положение, а Уорнер меняет позу, чтобы мне было удобнее. Я устала и ослабла от голода, но – если не принимать в расчет, что кое-где болит – похоже, в порядке. Жива. Дышу, моргаю, ощущаю себя человеком и точно знаю почему.

– Ты спас мне жизнь.

Он склоняется ко мне.

Все еще изучает. В его пристальном взгляде столько напора, что я в смущении отворачиваюсь. И почти выпрыгиваю из собственного тела. Касл и Кенджи, и Уинстон, и Брендан, и еще куча других людей, которых я не знаю, все смотрят на меня в упор, смотрят, как Уорнер меня обнимает. Я в одночасье готова сгореть от стыда.

– Привет, принцесса, – машет мне Кенджи. – Ты в порядке?

Пытаюсь подняться, Уорнер хочет помочь, и в ту секунду, как его кожа касается моей, меня пронизывает еще один сбивающий с ног эмоциональный разряд. Я оступаюсь и падаю прямо в его объятия, и он притягивает меня, снова воспламеняя своим жаром. Я вся дрожу, сердце колотится, внутри пульсирует робкое желание.

Не понимаю.

Меня переполняет неожиданная, необъяснимая потребность прикоснуться, прижаться всем телом к его телу, чтобы тесный контакт зажег обоих. Что-то в нем есть… Отстраняюсь, пораженная пылкостью собственных мыслей, но он берет меня за подбородок. Наклоняет мое лицо к себе.

Я смотрю на него.

Его глаза необычного оттенка зеленого: яркие, кристально чистые, опасно пронизывающие насквозь. У него густые волосы глубокого золотистого цвета. Все в его облике говорит о дотошности. Безупречности. Его прохладное дыхание – сама свежесть.

Я невольно закрываю глаза. Вдыхаю его запах, внезапно ощущая головокружение. С губ слетает еле слышный смешок.

– Что-то явно не так, – слышу чей-то голос.

– Да, не похоже, что она в порядке, – говорит кто-то еще.

– Эй, приехали, мы что тут вслух произносим очевидное? Для этого собрались?

Кенджи.

Уорнер молчит. Я чувствую, как он сжал меня крепче, и широко раскрываю глаза. Он, не отрываясь, смотрит на меня, его глаза – зеленые всполохи, которые не погасить, а грудь вздымается часто-часто, часто-часто, часто-часто. Его губы рядом, очень близко, сейчас коснутся моих.

– Элла? – шепчет он.

Я хмурюсь.

Смотрю в его глаза, перевожу взгляд на губы.

– Любовь моя, ты меня слышишь?

Я не отвечаю, и он меняется в лице.

– Джульетта, – ласково произносит он, – ты меня слышишь?

Я смотрю на него и моргаю. Хлоп, хлоп, хлоп… и понимаю, что его глаза завораживают. Такой потрясающий оттенок зеленого.

– Нам нужно, чтобы все поскорее очистили помещение, – раздается голос. Громко. – Необходимо немедленно провести тесты.

Девушки, я полагаю. Это они. Они здесь. Пытаются его у меня забрать, пытаются заставить его меня отпустить. Руки Уорнера обвивают меня стальными лентами. Он отказывается уходить.

– Не сейчас, – отрезает он.

И почему-то его слушаются.

Может, они видят в нем что-то – что-то в его лице, в его чертах. Выражение безысходности, врезавшийся в черты лица надрыв, то, как он на меня смотрит: если умру я – умрет и он.

Я робко протягиваю руку и касаюсь пальцами его лица. Кожа гладкая, холодная. Как фарфор. Будто он ненастоящий.

– Что не так? Что случилось?

Уорнер становится еще бледнее, качает головой и прижимается лицом к моей щеке.

– Умоляю, – шепчет он. – Возвращайся, любовь моя.

– Аарон?

Слышу, как у него перехватило дыхание. Он в замешательстве. Впервые я, как бы невзначай, назвала его по имени.

– Да?

– Знай: я не считаю, что ты сошел с ума.

– Что? – удивляется он.

– Я не считаю, что ты сошел с ума, – повторяю я. – И не считаю тебя психопатом. Не считаю, что ты бессердечный убийца. Мне плевать, что о тебе говорят другие. Я думаю, ты хороший человек.

Уорнер моргает, очень часто. Я слышу, как он дышит.

Вдох и выдох.

Неровно.

Оглушительная, раздирающая боль. Мое тело вдруг становится ватным. Вижу металлический отблеск. Чувствую – жжет место укола. Голова плывет, все звуки сливаются воедино.

– Пойдем, сынок, – говорит Касл. Его слова растягиваются, темп речи замедляется. – Знаю, это тяжело, но надо уступить. Нам надо…

Резкий, яростный звук вернул меня ненадолго к действительности.

Какой-то мужчина, не узнаю его, в дверях, одной рукой опирается на раму, переводит дыхание.

– Они здесь, – выпаливает он. – Нас нашли. Они здесь. Дженна мертва.

Кенджи

Парень в дверях, тяжело дыша, еще не успел договорить, а все уже на ногах. Нурия и Сэм несутся мимо него в коридор, выкрикивая приказы и распоряжения. Нужно активировать протокол для «Системы Z», нужно собрать вместе детей, пожилых и больных. Соня и Сара вжимают что-то в руку Уорнера, бросают последний взгляд на Джей, обмякшую, лежащую без сознания, и вылетают следом за Нурией и Сэм.

Касл припадает к земле, закрыв глаза и поглаживая ладонью пол, слушает. Чувствует.

– Одиннадцать… нет, двенадцать человек. Метрах в ста пятидесяти отсюда. У нас примерно две минуты. Постараюсь их задержать, пока мы не успеем убраться. – Касл поднимает взгляд. – Мистер Ибрагим?

Я даже не осознаю, что Хайдер здесь, с нами, пока он не произносит:

– Времени более чем достаточно.

Он шагает через всю комнату к противоположной от кровати стене, пробегает руками по гладкой поверхности, попутно срывая картины и приборы. Осколки и щепки летят на пол. Назира ахает и внезапно застывает. Я разворачиваюсь к ней в испуге.

– Нужно сказать Стефану, – произносит она и с этими словами вылетает за дверь.

Уорнер отсоединяет Джульетту от кровати, вытаскивая иголки, перевязывая раны. Затем оборачивает ее спящее тело в нежно-голубой халат, который висит рядом, и практически в ту же секунду раздается характерное тиканье бомбы.

Обернувшись, я смотрю на стену, где все еще стоит Хайдер. Там аккуратно прилеплены два взрывпакета, и я не успеваю переварить увиденное, как Хайдер рявкает, чтобы мы бежали в коридор. Уорнер, в руках которого аккуратно обмотанная, точно сверток, Джей, уже на полпути туда. Я слышу голос Касла… резкий крик… мое тело поднимается в воздух и летит за дверь следом.

Комната взрывается.

Стены встряхивает так жестко, что у меня стучат зубы, потом толчки стихают, и я бегу обратно в комнату.

Хайдер снес целую стену.

Безупречный, ровный четырехугольник стены. Исчез. Я даже не знал, что такой фокус возможен. Куски кирпича, дерева, гипсокартона разбросаны позади комнаты Джей, и промозглые ночные ветра врываются внутрь, отрезвляя меня порывами. Сегодня полная и очень яркая луна, ее направленный свет бьет мне прямо в глаза.

Я потрясен.

Хайдер объясняет все сам, без подсказки:

– Больница слишком велика, слишком сложно устроена: нужно было оперативно сделать выход. Когда до нас доберется Оздоровление, сопутствующие потери им будут не страшны – вероятно, даже крайне желательны. И если мы надеемся сберечь невинные жизни, надо убраться как можно дальше от центральных зданий и общественных мест. А теперь, выметайтесь, – кричит он. – И поживее.

Меня шатает.

Удивленно смотрю на Хайдера: я не оправился от взрыва, от непроходящего шепота виски в моей голове, а теперь еще и это:

доказательство, что у Хайдера Ибрагима есть совесть.

Они с Уорнером обходят меня, вылезают через пробитую стену и бегут в переливающийся лес. Уорнер несет на руках Джей. Никто из них не утруждает себя объяснениями. О чем они думают? Куда бегут? И что, черт возьми, случится потом?

Хотя, в принципе, ответ на последний вопрос очевиден.

Потом случится вот что: объявится Андерсон и попробует нас убить.

Мы с Каслом встречаемся взглядами – последние, кто остался на обломках палаты Джей, – и несемся за ребятами к полянке в дальнем конце Прибежища, стараясь убежать так далеко от палаток, как только можно. В какой-то момент Уорнер отрывается от нашей группы и исчезает на темной тропинке. Я хочу последовать за ним, но Хайдер рявкает, чтобы я оставил его в покое. Не знаю, что Уорнер сделал с Джульеттой, присоединяется к нам он уже без нее. И что-то коротко бросает Хайдеру на французском. Не на арабском. На французском.

Хотя какая разница. У меня нет времени размышлять.

По моим подсчетам, прошло уже минут пять. Пять минут, а значит, они будут здесь в любую секунду. Двенадцать человек. А нас всего четверо.

Я, Хайдер, Касл, Уорнер.

Меня знобит.

Мы притаились в темноте в ожидании смерти, и эти секунды для каждого их нас, похоже, истекают невыносимо медленно. Голову забивает запах влажной земли и подгнивающей зелени, и я опускаю взгляд, чувствуя под ногами, но не видя плотную кучу листьев. Они мягкие, подмоченные и чуть шуршат, когда я переминаюсь с ноги на ногу.

Пытаюсь стоять смирно.

Пугает каждый звук. Внезапный трепет ветвей. Невинный ветерок. Собственное рваное дыхание.

Вокруг темень. Даже яркой, чистой луны недостаточно, чтобы должным образом осветить чащу. Как с кем-то сражаться, если даже не видно, кто идет. Танцующий свет рассеивается ветвями, расплескивается по мягкой земле. Колотится сердце.

Времени нет. Если бы у нас его было больше…

Это все, что сейчас лезет мне в голову. Снова и снова. Нас застали врасплох, мы оказались не готовы, так не должно было случиться. В голове прокручиваю все эти «если бы», «кабы» и «могло бы». Даже когда я в упор гляжу в черную дыру, засасывающую мое будущее, не могу не задаваться вопросом: а что если бы мы поступили иначе?

Складываются секунды. Проходят минуты.

И ничего.

Сердце, колотившееся очень часто, теперь нездорово спотыкается от страха. Я перестаю трезво мыслить – во тьме сбилось чувство времени, – но клянусь, ощущение, что мы стоим здесь вечность.

– Что-то не так, – говорит Уорнер.

Слышу резкий, нервный вдох. Хайдер.

– Мы просчитались, – тихонько шепчет Уорнер.

– Нет! – кричит Касл.

И тут я слышу вопли.

Без тени колебаний мы рвем с места, все четверо, стремглав несемся на звуки. Прорываемся сквозь сучья, подворачиваем ноги о разросшиеся корни, ускоряемся в темноту – нами движет чистейший, неразбавленный ужас. Ярость.

Рыдания раздирают небо. Эхо доносит отчаянные крики. Невнятные голоса, захлебывающиеся стоны. Я покрываюсь гусиной кожей. Мы мчимся навстречу смерти.

Я вижу свет и понимаю – мы близко.

Нурия.

Она распределила над местом действия неземное сияние, обнажая поле боя.

Мы сбавляем темп.

Время словно растягивается, распадается на кусочки, когда я вижу свидетельства кровавой бойни. Андерсон со своими людьми пошел в обход. Мы надеялись, что они отправятся сразу за Уорнером, сразу за Джульеттой. Мы надеялись. Мы все на это поставили.

И ставка не сыграла.

Мы слишком хорошо знаем Оздоровление и понимаем: они наказали невинных людей за то, что те нас укрыли. Вырезали целые семьи за помощь и содействие. Тошнота точно клинок входит в тело, оглушает, выбивает из колеи. Я заваливаюсь на дерево. Каким-то образом заставляю себя не рухнуть в обморок от ужаса. Кошмара. Дикого горя.

Я не закрываю глаз.

Сэм и Нурия стоят на коленях, прижимая изломанные, кровоточащие тела к груди, пронзая душераздирающими криками эту дикую ночь, которая еще не закончилась. Касл стоит рядом, у него подкашиваются колени. Он старательно подавляет рыдания.

Мы знали, что такое возможно – Хайдер предупреждал, что они могут на это пойти, – однако я все еще не верю своим глазам. Безумно жажду, чтобы все оказалось ночным кошмаром. Я бы правую руку отдал за это, однако действительность говорит об обратном. Прибежище превратилось в кладбище.

Людей будто скосило, вокруг безоружные мужчины и женщины. Со своего места я насчитал шесть детей, мертвых детей. Глаза открыты, рты разинуты в немом изумлении, с обмякших тел капает свежая кровь. Иан на коленях, его тошнит. Уинстон спотыкается, потом заряжает кулаком в дерево. Его очки соскальзывают с носа, и он ловит их в последний момент. Лишь дети главнокомандующих, похоже, сохраняют голову на плечах, и от этой мысли в моем сердце поселяется страх. Назира, Хайдер, Уорнер, Стефан. Преспокойно, не меняясь в лице, идут по руинам. Не знаю, что дает им силы, столкнувшись с ужасающим истреблением людей, стоять здесь так невозмутимо. Наверное, и знать не хочу.

Я предлагаю Каслу руку, и он хватается за нее, успокаиваясь. Короткий взгляд друг на друга – и мы с головой окунаемся в драку.

Вычислить Андерсона, который стоит с гордо поднятой головой в самом центре ада, легко, сложно до него добраться. Его личная охрана идет на нас толпой с оружием наизготовку. Но мы все равно приближаемся. Не важно, что будет потом, мы бьемся насмерть. План всегда был такой, с самого начала. И сейчас мы его претворим в жизнь.

Второй тур.

При нашем появлении оставшиеся в живых бойцы расправляют плечи, незаметно поглядывая друг на друга. Вокруг свистят пули, это правда, однако почти каждый здесь одарен сверхъестественной способностью. И нет причин не дать отпор. Вокруг нас очень медленно собирается толпа – часть из Прибежища, часть из «Омеги Пойнт», – встают живые, и формируется новый батальон. В воздухе повеяло надеждой. Дразнящее «а может». Я аккуратно достаю из кобуры пистолет.

И в тот момент, когда я готов сделать следующий шаг…

– Не стоит, – громко произносит Андерсон. Четко.

Он прорывается сквозь стену своих бойцов и небрежно идет к нам, как всегда «с иголочки». Я сначала не понимаю, почему при его появлении так много людей начинают хватать ртом воздух. Я не вижу. Не замечаю тело, которое он тащит за собой. А когда наконец вижу, то не узнаю. Во всяком случае, не сразу.

И только когда Андерсон рывком поднимает маленькую фигурку, слегка подталкивая ее голову пистолетом, я чувствую, как сердце останавливается. Андерсон прижимает пистолет к горлу Джеймса, и колени почти мне изменяют.

– Все предельно просто, – говорит Андерсон. – Вы передадите мне девчонку, а взамен я не стану казнить мальчишку.

Мы замерли.

– Правда, следует прояснить: это не обмен. Я не предлагаю его вам вернуть. Я предлагаю не убивать его прямо здесь, на месте. Но если вы передадите девчонку сейчас, без борьбы, я рассмотрю возможность позволить большинству из вас раствориться в сумраке.

– Большинству из нас? – повторяю я.

Андерсон скользит взглядом по моему лицу и лицам нескольких других ребят.

– Да, большинству. – Его пристальный взгляд чуть дольше задержался на Хайдере. – Ваш отец, юноша, вами крайне разочарован.

Звучит единственный выстрел, без предупреждения, вспарывая дыру в глотке Андерсона. Тот хватается руками за горло и падает, захлебнувшись криком, на одно колено, оглядываясь в поисках нападавшего.

Назира.

Она материализуется рядом с ним и сразу подпрыгивает высоко вверх, в небо. Солдаты начинают стрелять, безрезультатно палят вверх, очередь за очередью, и хотя я до смерти боюсь за Назиру, я понимаю – она пошла на такой риск ради меня. Ради Джеймса.

Мы постараемся – ее слова. Я и не понял, что «постараться» значит ради этого мальчика рисковать жизнью. Ради меня. Черт побери, как же я ее люблю.

Я становлюсь невидимым.

Андерсон пытается остановить хлещущую из горла кровь, однако не выпускает из рук Джеймса, а тот, похоже, без сознания.

По бокам у него остаются охранники.

Я делаю два выстрела.

Они оба падают с воплями. Андерсон цепляется за воздух, а потом окровавленной рукой нащупывает пистолет, с его губ все еще стекает кровь. Я не упускаю возможности дать ему в нос.

Он в бешенстве, больше от удивления, чем от боли. Тут поспевает Брендан – хлопком создает закручивающуюся молнию, которая, потрескивая, обвивается вокруг ног Андерсона и временно его парализует.

Андерсон выпускает Джеймса.

Мальчик не успевает упасть, я ловлю его и стрелой мчусь к Лили, которая ждет меня, немного заступив за световое кольцо Нурии. Сгружаю безжизненное тело Джеймса ей на руки, а Брендан выстраивает вокруг них электрический щит. Один удар сердца, и их уже нет.

Меня наполняет облегчение.

Слишком рано. Ситуация выводит меня из равновесия. Меньше чем на секунду моя невидимость дает сбой, и меньше, чем через секунду на меня нападают сзади.

Я падаю на землю, жестко, выбивая из легких воздух. Силюсь перевернуться, встать, но солдат Андерсона уже тычет в лицо винтовкой. И стреляет.

Из ниоткуда возникает Касл, сбивая солдата с ног. Одним движением он останавливает пули, перенаправляя предназначавшиеся мне заряды, и я даже не осознаю случившееся, пока не вижу, как тот парень бухается на колени. Передо мной – истекающее кровью антропоморфное решето, испускающее из себя жизнь. Внезапно все вокруг становится похоже на какой-то сюр.

Я вскарабкиваюсь на ноги, жутко стучит в висках. Касл уже куда-то идет, вырывая из земли дерево. Стефан использует сверхспособности, чтобы разгромить как можно больше солдат; они не прекращают палить, а он двигается медленно, каждый сантиметр его одежды в крови. Я вижу, что он покачивается. Бегу к нему, пытаюсь закричать, предупредить, голос теряется в гвалте, и скорость уже не та. На Стефана нападает солдат, дает несколько очередей, и на сей раз я все-таки ору.

Подбегает Хайдер.

Он с криком опускается перед другом, прижимая Стефана к земле, защищая его тело своим, одновременно кидая что-то в воздух.

Взрыв.

Меня отбрасывает назад, в черепушке звенит. Я как в бреду поднимаю голову и замечаю Назиру и Уорнера, каждый схватился врукопашную. Раздается душераздирающий вопль, и я силюсь подняться на этот звук.

Сэм.

Нурия летит к ней со мной наперегонки, падает на колени и отрывает тело жены от земли. Она оборачивает вокруг себя и те́ла Сэм ослепительные ленты света. Защитные спирали такие яркие, что смотреть на них невыносимо. Ближайший солдат вскидывает руку, закрывая глаза, и стреляет, крича, даже когда сила света Нурии начинает оплавлять кожу на его руках.

Я пускаю ему пулю между зубов.

Из ниоткуда появляются еще пятеро, наступая со всех сторон, и на долю секунды я не могу не подивиться. По словам Касла, было только двенадцать человек, два из которых – Андерсон и Джеймс. Обвожу взглядом поле боя, дюжину солдат, активно атакующих наших, затем возвращаюсь к тем пяти, что держат путь прямо ко мне.

В голове путаница.

А потом, когда они начинают стрелять – ужас.

Я делаюсь невидимым, проскальзывая через единственную щелочку между двумя солдатами, в повороте открываю огонь. Пара выстрелов попадают в цель, остальные – мимо. Перезаряжаю, отбрасывая на землю опустевшую обойму, и только готов стрелять, как слышу ее голос.

– Держись, – шепчет она.

Назира обвивает меня руками за талию и прыгает.

Вверх.

Пуля свистит прямо у голени. Жжется, она задела кожу, но прохлада ночного неба так бодрит, что я позволяю себе вздохнуть полной грудью и закрыть глаза на целую секунду. Здесь, наверху, крики едва слышны, отсюда может показаться, что кровь – вода, а крики – смех.

Увы, сон длится лишь мгновение.

Наши ноги вновь касаются земли, уши вновь наполняют звуки войны. В благодарность я быстро сжимаю руку Назиры, и мы разделяемся. Я приближаюсь к группе людей, там и мужчины, и женщины, я их не узнаю, люди из Прибежища, и бросаюсь в самое сердце резни, уговаривая одного из подбитых бойцов сдать назад и искать укрытие. Вскоре я с головой ухожу в драку, защищаюсь и нападаю, повсюду стрельба. Захлебывающиеся рыдания. Даже мысли не возникает оторваться от действа. И тут земля под ногами начинает дрожать.

Касл.

Его высоко поднятые руки устремляются к близстоящему зданию. Оно сильно трясется, вылетают гвозди, содрогаются окна. Несколько охранников тянутся за оружием, однако останавливаются при звуке голоса Андерсона. Я не слышу, что он говорит. Похоже, он почти восстановился, а его приказы, наверное, столь сумасбродны, что вызывают секундное замешательство в рядах солдат. Безо всякого на то основания, доступного моему разуму, охранники, с которыми я сражался, вдруг ретируются.

Слишком поздно.

Крыша соседнего здания с визгом проваливается, и Касл завершающим, свирепым движением отрывает стену. Одной рукой он отодвигает пару наших бойцов, оказавшихся под ударом, а другой швыряет наземь гигантскую стену, и она с грохотом разбивается вдребезги. Повсюду осколки, деревянные балки со стоном гнутся и ломаются. Несколько солдат ныряют в укрытие, по крайней мере трое погребены под обломками. Мы все приготовились к ответному удару…

Андерсон вскидывает руку.

Солдаты тут же замирают, оружие безвольно висит в их руках. Потом практически синхронно они вытягиваются по стойке смирно.

Выжидают.

Смотрю на Касла – что дальше-то, – но он, как и все остальные, не отрывает взгляда от Андерсона. Все замерли в бредовой надежде, что, возможно, сражение подошло к концу. Касл разворачивается, встречается взглядом с Нурией, которая все еще прижимает к груди Сэм. Через секунду он поднимает руку. Временная передышка. Прекращение боевых действий.

Я в это не верю.

Тишина накрывает ночь. Андерсон, пошатываясь, выходит вперед, его блестящие губы ядовито-красного цвета, рукой он прижимает к шее платок. Конечно, мы слышали об этом, о его способности самоисцеляться, да только когда видишь все собственными глазами в реальном времени – это совершенно другая история. Дикость.

Андерсон говорит, и его голос вспарывает тишину. Рассеивает чары.

– Довольно. Где мой сын?

По толпе окровавленных бойцов проходит шепоток, красное море медленно расступается. Уорнер не заставляет себя ждать; он выходит вперед в полной тишине, лицо в пятнах крови. В правой руке зажат пулемет.

Смотрит на отца. Молчит.

– Что ты с ней сделал? – мягко интересуется Андерсон и сплевывает сгусток крови на землю.

Потом промокает губы тем же платком, которым зажимал на шее рваную рану. Вся сцена просто отвратительна.

Уорнер продолжает молчать.

Думаю, никому не известно, где он ее спрятал. Джей словно испарилась.

Секунды пролетают в таком напряженном молчании, что мы все начинаем переживать за исход передышки. Замечаю, что пара солдат наставляют на Уорнера оружие, и в ту же секунду небо над нами разрывает одинокая молния.

Брендан.

Я смотрю на него, потом на Касла. Андерсон снова поднимает руку, чтобы солдаты повременили. И вновь они уступают.

– Я спрошу еще только раз, – обращается Андерсон к своему сыну, его голос начинает дрожать от возрастающей мощи. – Что ты с ней сделал?

Уорнер не сводит с него бесстрастного взгляда.

Он весь забрызган чей-то кровью, пулемет в руках держит, словно портфель, и смотрит на отца совершенно невозмутимо. Андерсон не умеет владеть собой так, как умеет Уорнер – и для всех очевидно, что эту битву характеров он проиграет.

Андерсон явно начинает выходить из себя.

Его волосы спутались, местами стоят торчком. На лице застывают капли крови, наливаются глаза. Он выглядит невменяемым – абсолютно на себя не похожим. Я понятия не имею, что будет дальше.

И тут он бросается на Уорнера.

Словно агрессивный алкоголик, дикий и злобный, полностью съехавший с катушек. В его раскачивающейся походке чувствуются одновременно необузданность и сила, неустойчивость и продуманность. Он напоминает – меня озарило, и я ужаснулся – отца Адама, о котором я так много слышал. Агрессивного пьяницу, движимого гневом.

Вот только в данный момент Андерсон, судя по всему, не пьян. Нет. Это чистейшей воды злоба.

Похоже, он потерял голову.

Ему мало просто застрелить Уорнера. Ему мало, чтобы его застрелил кто-то другой. Он хочет забить сына до смерти, превратить в кашу. Жаждет расплаты на физическом уровне. Жаждет своими руками ломать кости и вырывать органы. Жаждет удовольствия от осознания того, что он сам и только сам уничтожил собственного сына.

Уорнер ему такого удовольствия не доставляет.

Он встречает противника четкими, перетекающими друг в друга движениями, уклоняясь, отступая в сторону, изгибаясь, защищаясь. Он не пропускает ни одного удара.

Словно читает мысли Андерсона.

Я не единственный остолбенел от происходящего. Впервые вижу, чтобы Уорнер так двигался. Я наблюдаю, как он отражает каждую атаку, все до одной, и внезапно преисполняюсь невольным уважением. Все жду, когда он вырубит этого придурка, однако Уорнер не пытается ударить Андерсона; он лишь защищается. И только когда я замечаю, как нарастает ярость на лице Андерсона, я понимаю: Уорнер это делает нарочно.

Он не дает сдачи, потому что знает: именно это Андерсону и нужно. Невозмутимое, бесстрастное выражение лица сына доводит отца до белого каления. И чем дольше тому не удается выбить Уорнера из колеи, тем больше он звереет. Кровь еще сочится из недолеченной раны на шее, и Андерсон злобно рычит, доставая из внутреннего кармана пиджака пистолет.

– Довольно! Все, хватит!

Уорнер аккуратно отступает на шаг назад.

– Отдай девчонку, Аарон. Отдай девчонку, и я пожалею этих идиотов. Мне нужна только она.

Уорнер застыл точно камень.

– Отлично, – злобно гаркает Андерсон. – Схватить его.

Шесть солдат начинают наступать на Уорнера, а тот даже не дернулся. Я обмениваюсь взглядом с Уинстоном, и этого достаточно. Я накидываю на него невидимость, а он вытягивает руки и своей способностью растягивать конечности укладывает троих на землю. В тот же миг Хайдер вытаскивает из-под окровавленной кольчуги, которую носит под верхней одеждой, мачете и перебрасывает его Уорнеру, который роняет пулемет и, не глядя, ловит нож за рукоять.

Мачете, мать его!

Касл, стоя на коленях, простирает руки к небу, отрывая еще куски от полуразрушенного здания, однако теперь люди Андерсона не дают ему такой возможности. Я рвусь вперед, но не успеваю помочь, и Касла вырубают сзади. Все равно бросаюсь в драку и, сражаясь с солдатом за его пистолет, использую навыки, приобретенные еще в детстве: одиночный, жесткий удар в нос. Чистый апперкот. Мощный удар в грудь. И старое доброе удушение.

Я поднимаю голову, нервно вдыхая, в надежде получить хорошие новости… и не верю своим глазам.

Десять человек взяли Уорнера в кольцо, и я не понимаю, откуда они появились. Я думал, остались трое-четверо. Оборачиваюсь в замешательстве и вижу, как Уорнер падает на одно колено и, замахнувшись мачете, вырисовывает идеальную арку, потроша человека как рыбу. Поворот – и еще один сильный взмах расчленяет парня слева, отделяя позвоночник от тела столь жутким способом, что я вынужден отвести взгляд. Через секунду, которая требуется мне, чтобы снова повернуться, еще один страж бросился вперед. Уорнер резко оборачивается вокруг своей оси, втыкая лезвие прямо в открытый кричащий рот. Последним рывком Уорнер вытаскивает мачете, и солдат с мягким глухим стуком оседает на землю.

Оставшиеся стражи чуть медлят.

До меня доходит: кто бы ни были эти новые бойцы, у них особый приказ – атаковать Уорнера, и только его. Мы все вдруг остались без явной задачи, можем сползти на землю, раствориться в измождении.

Заманчиво.

Я ищу Касла, хочу удостовериться, в порядке ли он, и понимаю – он в шоке.

Не отрываясь, смотрит на Уорнера.

Уорнера, который пялится на море крови у себя под ногами, его грудь вздымается, в кулаке зажата рукоять мачете. Все это время Касл считал, что Уорнер – милый мальчик, понаделавший глупых ошибок. Мальчишка, которого можно за руку увести от обрыва.

Не сегодня.

Уорнер поднимает взгляд на отца; кровь прилила к лицу, тело трясется от ярости.

– Ты этого хотел? – кричит он.

Похоже, даже Андерсон удивлен.

Другой охранник аккуратно продвигается вперед, я и не замечаю пистолет, который направлен на Уорнера. Внезапно охранник с воплями валится на землю. Пучит глаза, хватаясь за горло, где осколок стекла размером с мою ладонь рассек яремную вену.

Резко разворачиваюсь к Уорнеру. Его взгляд по-прежнему прикован к Андерсону, из свободной руки капает кровь…

Господи боже.

– Возьми лучше меня, – прорезает тишину голос Уорнера.

Андерсон, видимо, приходит в себя.

– Что?

– Оставь ее. Оставь их всех. Дай слово, что ты оставишь ее в покое, и я вернусь с тобой.

Меня парализует. Я обвожу всех взглядом, диким взглядом, пытаюсь заметить искорку надежды, что мы остановим этого идиота, не дадим совершить глупость. Тщетно. Все взоры прикованы к Уорнеру и его отцу.

Взоры, наполненные ужасом.

Чувствую, как рядом кто-то материализовался, и мне становится намного легче. Протягиваю руку в тот же момент, когда она протягивает свою, быстро пожимаю пальцы и разрываю эту короткую связь. Прямо сейчас мне достаточно знать, что она здесь, рядом.

С Назирой все в порядке.

Мы все молча ждем, как будут разворачиваться события, надеемся на что-то, что даже не можем осознать.

Чуда, однако, не происходит.

– Жаль, все не так просто, – в конце концов произносит Андерсон. – Правда, жаль. Но, боюсь, нужна именно она. Ее не так-то легко заменить.

– Ты сказал, тело Эммелины приходит в негодность. – Голос Уорнера звучит тихо и на удивление спокойно. – Ты сказал, что без другого тела, достаточно сильного, чтобы ее удержать, она станет нестабильной.

Андерсон напрягается.

– Тебе нужна замена, – продолжает Уорнер. – Новое тело. Кто-то, кто поможет завершить Процесс Слияния.

– Нет, – кричит Касл. – Нет… не смей…

– Я готов, – произносит Уорнер. – Я стану суррогатом.

Глаза Андерсона превращаются в лед.

– Ты готов пожертвовать собой, своей молодостью, здоровьем, всей жизнью, чтобы эта ущербная психичка осталась жить? – Голос Андерсона повышается. Кажется, он опять вот-вот сорвется. – Ты вообще понимаешь, что говоришь? Перед тобой открыты все двери, у тебя гигантский потенциал, а ты хочешь все взять и пустить по ветру? Ради чего? Ты хоть знаешь, на какую жизнь обрекаешь себя?

Лицо Уорнера мрачнеет.

– Понимаю как никто другой.

– Зачем тебе это? – бледнеет Андерсон.

Я вижу: несмотря ни на что, Андерсон не хочет терять Уорнера.

Однако Уорнер непреклонен.

Он ничего не говорит. Никого не обманывает. Только моргает: чья-то кровь стекает по его лицу.

– Дай слово, – твердо произносит он. – Слово, что ты навсегда оставишь ее в покое. Я хочу, чтобы ты дал ей возможность исчезнуть. Хочу, чтобы ты прекратил отслеживать каждый ее шаг. Чтобы ты забыл о ее существовании. – Он умолкает. – А взамен можешь забрать то, что осталось от моей жизни.

Назира ахает.

Хайдер срывается с места. Стефан хватает его за руку, и, хотя он истекает кровью, у него еще есть силы сдержать друга.

– Он сделал свой выбор, – выдыхает Стефан, свободной рукой обвивая дерево, чтобы не упасть. – Не лезь.

– Дурацкий выбор! – кричит Хайдер. – Нельзя так поступать, хабиби. Не будь идиотом.

Уорнер будто никого не слышит. Он не сводит взгляда с отца, а тот, похоже, искренне подавлен.

– Я не буду с тобой сражаться, – продолжает Уорнер. – Я сделаю все, как скажешь. Что бы ты ни попросил. Просто дай ей жить.

Андерсон так долго молчит, что у меня по спине пробегает холодок. А потом бросает:

– Нет.

И без предупреждения вскидывает пистолет и делает два выстрела. Первый – в Назиру, прямо ей в грудь. Второй…

В меня.

Кто-то кричит. Я спотыкаюсь, меня ведет в сторону, и наконец я падаю.

Черт.

– Найдите девчонку! – грохочет голос Андерсона. – Если надо, сожгите здесь все дотла!

Боль ослепляет.

Она накатывает волнами, пронзительная, как электрические разряды. Я чувствую чьи-то прикосновения, мое тело переворачивают. Пытаюсь сказать «я в норме». В норме. В норме. Слова не идут. Думаю, он прострелил мне плечо. Чуть не попал в грудь. Не уверен. Назира… кто-то должен позаботиться о ней…

– У меня было предчувствие, что ты выкинешь нечто подобное, – слышу я голос Андерсона, – знаю, что ты прибегнул к помощи кого-то из этих двоих.

Я почти вижу, как он тычет пальцем в мое распростертое тело, потом в тело Назиры.

Молчание.

– А, понимаю, – произносит Андерсон. – Ты решил, что умный. Решил, будто я не знал, что у тебя есть способности. – Внезапно его голос звучит громче. В полную мощь. Он смеется. – Ты решил, что мне ничего не известно. Что сможешь что-то утаить от меня. Я все понял в тот день, когда нашел тебя в ее камере. Тебе было шестнадцать. Думаешь, я тебя не проверил? Что все эти годы я не знал то, о чем ты сам догадался всего шесть месяцев назад?

Меня накрыла новая волна страха.

Андерсон выглядит слишком довольным, а Уорнер снова притих, и я не понимаю, чем такой расклад обернется для нас. Только меня начинает охватывать паника, причем по полной программе, раздается уже знакомый вопль.

Звук чудовищной агонии. Не могу удержаться и не посмотреть, что происходит, несмотря на мутные вспышки, что застилают взор.

В глазах дрожащая картинка…

Уорнер стоит над телом Андерсона, правой рукой сжимая рукоять мачете, которое вонзил тому в грудь. Правой ногой он наступает отцу на живот и грубо выдергивает лезвие.

Андерсон стонет так беспомощно, что мне почти его жаль. Уорнер обтирает лезвие о траву и бросает обратно Хайдеру, который ловит его играючи, хотя сам стоит вдалеке, ошарашенный, и не может отвести взгляда от… меня, как я понимаю. Меня и Назиры. Впервые он сорвал с себя маску. И, похоже, его парализовал страх.

– Позаботься о нем, – кидает кому-то Уорнер.

Он осматривает позаимствованный у отца пистолет и, удовлетворенный, устремляется в погоню за охранником. Вдалеке раздаются выстрелы.

Глаза начинают меня подводить.

Мысли путаются, сложно сосредоточиться. В какие-то моменты я слышу только собственное дыхание и биение сердца. По крайней мере, надеюсь, что это биение сердца. Вокруг резкие запахи, похоже на ржавчину и сталь. Внезапно я осознаю, что не чувствую пальцев.

Слышу приглушенные звуки, рядом кто-то суетится… касается моего тела. Меня пытаются передвинуть.

– Кенджи? – Кто-то меня трясет. – Кенджи, ты слышишь?

Уинстон.

Ответить бы… Губы словно приварены друг к другу.

– Кенджи? – Снова трясут. – Как ты?

Огромным усилием я разлепляю губы, но изо рта не вырывается ни звука. А потом, нераздельно:

– Приииивет, друуууужище.

Неадекватно.

– Он в сознании, – произносит Уинстон, – но не соображает. Времени у нас мало. Я отнесу этих двоих. Попробуй найти способ переправить остальных. Где девушки?

Ему что-то отвечают. Тянусь здоровой рукой, хватаю Уинстона за предплечье.

– Не дайте им добраться до Джей, – пытаюсь выговорить я. – Не дайте…

Элла

Джульетта

Открываю глаза и чувствую сталь.

Я обвязана и вмурована всем телом, широкие серебряные ленты врезаются в мою бледную кожу. Я в клетке, размер и форма которой в точности повторяют мои очертания. Не пошевелиться, могу лишь чуть раздвинуть губы или похлопать ресницами. Я знаю, как выгляжу только потому, что вижу отражение в потолке из нержавеющей стали.

Здесь Андерсон.

Стоит в углу комнаты, вперившись в стену с таким видом, точно доволен и взбешен одновременно; странная ухмылка приклеилась к его лицу. Рядом с ним женщина, раньше я ее не видела. Светловолосая, практически белесая. Высокая, стройная и в веснушках. Она мне кого-то напоминает, кого я уже встречала, не вспомнить.

А затем, вдруг…

Эммелина.

Эммелина. Она тайком прокралась в мое сознание. Эммелина. Ее присутствие столь сокрушительно, что мне пришлось впасть в забвение, меня уговорили заснуть. Я помню, как наконец очнулась, но воспоминания об этом моменте весьма туманны. По большей части в голове путаница. Искаженные части фильма.

Улучив момент, проверяю, как у меня дела. Руки-ноги. Сердце. Разум. Все цело?

Непонятно.

Чувствую себя самой собой, хотя испытываю легкое головокружение. В памяти еще есть черные дыры, зато я наконец-то всплыла на поверхность своего сознания. И только теперь до меня доходит: я больше не чувствую Эммелину. Ни намека на ее присутствие.

Очень быстро снова закрываю глаза. Пытаюсь нащупать в голове сестру, разыскать ее, – что меня удивляет, с отчаянным страхом.

Эммелина? Ты здесь?

В ответ меня пронизывает ласковое тепло. Мягкое дуновение жизни. Понимаю, что она, наверное, скоро умрет.

Сердце пронзает боль.

Моя любовь к Эммелине – чувство одновременно новое и древнее, сложное, даже не знаю, как поточнее выразить то, что сейчас внутри. Знаю лишь, что испытываю к ней сострадание. За ее боль, ее жертвы, ее сломленный дух, ее тягу к той жизни, которую она могла бы прожить. Я не чувствую ни злобы, ни обиды за то, что она вторглась в мой разум, силой разрушила мой мир, чтобы подготовить себе местечко в моем теле. Почему-то понимаю, что ее жестокая попытка была не чем иным, как отчаянной мольбой о дружеском плече в ее последние дни.

Она хочет умереть с мыслью, что любима.

И я… я ее люблю.

Когда наши разумы были одним целым, я понимала, что Эммелина нашла способ разделить свое сознание, оставив необходимую часть там, в Океании, – играть свою роль. А крохотная частичка ее, что откололась, чтобы меня отыскать, – то была крохотная часть сестры, которая все еще оставалась человеком, остро чувствовала мир. Теперь, похоже, человеческая часть ее начинает угасать.

Заскорузлые пальцы скорби сжали мне горло.

Мысли прерывает резкое стаккато каблуков по камню. Кто-то идет. Я стараюсь лежать смирно.

– Она должна была уже проснуться, – говорит женский голос. – Очень странно.

– Возможно, успокоительное, что ты ей дала, оказалось сильнее.

Андерсон.

– Пожалуй, я сделаю вывод, что в твоей голове еще полно морфия, Парис. Это единственная причина, по которой я пропущу твое заявление мимо ушей.

Андерсон вздыхает. Потом сухо произносит:

– Уверен, она придет в себя в любую минуту.

Страх запускает в моей голове сигнал тревоги.

Что происходит? Я взываю к Эммелине. Где мы?

Остатки ласкового тепла превращаются в палящий зной, который разгорается в моих руках. По коже бегут мурашки.

Эммелина боится.

Покажи, где мы, прошу я.

Очень-очень медленно Эммелина наполняет мою голову образами комнаты, стальных стен и сверкающего стекла, длинных столов, заставленных разнообразными инструментами и хирургическим оборудованием. Микроскопы до потолка. Геометрический узор на потолке сияет теплым, ярким светом. А потом, вот она я.

В металлическом саркофаге.

Лежу на блестящем столе, широкие горизонтальные полосы удерживают меня в неподвижном состоянии. Одежды на мне нет, но грамотно расположенные оковы скрывают от чужих взоров все, что нужно.

Я узнаю комнату, инструменты, стены. Даже запах… спертый воздух, искусственная лимонная отдушка, хлорка и ржавчина. Леденящий душу страх заползает в меня, сначала медленно, а потом охватывает меня целиком.

Я снова на базе в Океании.

Внезапно мне становится плохо.

Я на другом краю света. На расстоянии международного полета от моей семьи, не кровной, а избранной, опять в доме ужаса, в котором выросла. Не помню, как я сюда попала, и не знаю, какую разруху оставил напоследок Андерсон. Не знаю, где мои друзья. Не знаю, что стало с Уорнером. Знаю одно: все ужасно, ужасно неправильно.

Теперь мой страх иного рода.

Мои похитители – Андерсон? Эта женщина? – очевидно, что-то со мной сделали, ведь я не чувствую свои силы, как обычно. Впрочем, в этой ужасной ситуации есть нечто обнадеживающее. Я просыпалась в кандалах уже не раз, со счета сбилась сколько, и каждый раз выбиралась. Выберусь и сейчас.

По крайней мере, я не одна.

Здесь Эммелина. Насколько я могу судить, Андерсон и понятия не имеет, что она со мной.

Тишину разрушает многострадальный вздох.

– Кстати, а зачем ее будить? – интересуется женщина. – Почему нельзя провести процедуру, пока она спит?

– Не я придумал правила, Татьяна. Тебе прекрасно известно, что, согласно протоколу, при инициации перехода испытуемый субъект должен находиться в сознании.

Беру свои слова обратно.

Беру свои слова обратно.

Чистый, неподдельный ужас пронзает меня насквозь, одним ударом развеивая былую уверенность. Надо было сразу догадаться: они попытаются сделать со мной то, что в первый раз не смогла закончить Иви.

Накативший приступ паники почти меня выдает.

– Две дочери с абсолютно идентичным ДНК, – вдруг говорит Татьяна. – Кто-то другой решил бы, что это невероятное совпадение. Но у Иви всегда наготове план Б.

– С самого начала, – тихо произнес Андерсон. – Она проследила, чтобы под рукой был дублер.

Такого удара я не ожидала.

Дублер.

Доходит, я была всего лишь дублером. Запаской, которую держали взаперти. Резервная система на случай, если все остальное выйдет из строя.

В случае опасности разбить стекло.

Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы лежать спокойно, чтобы сдержать порыв и не сглотнуть вдруг ставшие комком в горле эмоции. Даже теперь, даже лежа в могиле, моя мать умудряется сделать мне больно.

– Нам крупно повезло, – говорит женщина.

– Безусловно, – отвечает Андерсон, однако в его голосе сквозит напряжение.

Напряжение, которое я только сейчас начинаю распознавать.

Татьяна принимается болтать.

Она рассуждает, как умна оказалась Иви, поняв, что кто-то препятствует ее работе; как умна она оказалась и сразу поняла – именно Эммелина исказила результаты процедуры, которую она со мной проводила. По словам Татьяны, Иви всегда знала, что опасно привозить меня на базу в Океанию – и опасность, по ее словам, заключалась в физической близости Эммелины.

– В конце концов, – продолжает Татьяна, – девочки почти десять лет не контактировали. Иви беспокоилась, что Эммелина попробует выйти на связь с сестрой. – Пауза. – И она вышла.

– К чему ты ведешь?

– Я веду к тому, – медленно начинает Татьяна, словно разговаривая с ребенком, – что ситуация опасна. Ты не думаешь, что в высшей степени неразумно снова помещать девочек под одну крышу? После случившегося в прошлый раз?

В груди дает ростки глупая надежда.

Ну, конечно.

Тело Эммелины где-то рядом. А вдруг то, что голос сестры исчез из моей головы, вовсе не связано с ее неминуемой смертью? А вдруг мне кажется, будто она далеко, потому что она передвинулась? Ведь есть шанс, что с момента возвращения в Океанию обе части ее сознания воссоединились. А вдруг я так слабо чувствую Эммелину, потому что она пытается достучаться до меня из своего резервуара – как и в прошлый раз?

Я не одна, говорю я ей. Ты не одна.

– Ты знаешь не хуже меня, это была единственная возможность, – заявляет Андерсон Татьяне. – Мне нужна помощь Макса. Ранения были очень серьезными.

– Похоже, в последние дни ты без помощи Макса и шагу ступить не в состоянии, – сухо отрезает она. – И я не одна считаю, что твои потребности становятся помехой.

– Не дави на меня, – тихо произносит он. – Не лучший день.

– А мне все равно. Намного безопаснее было бы провести всю процедуру в Сорок пятом секторе, за тысячи миль от Эммелины. И не забывай, нам пришлось тащить сюда и мальчишку. Очень неудобно. То, что тебе так срочно понадобился Макс, потешить тщеславие – совсем иная история, она имеет отношение и к твоим ошибкам, и к твоей глупой выходке.

Повисла тишина, тяжелая и густая.

Понятия не имею, что происходит у меня над головой, могу лишь представлять, как эти двое прожигают друг друга взглядом.

– Иви питала к тебе слабость, – в конце концов говорит Татьяна. – Всем известно. Всем также известно, как легко она прощала твои оплошности. Но Иви больше нет. И все было бы уже дважды закончено, если бы не постоянные попытки Макса сохранить тебе жизнь. Только остальные уже теряют терпение.

Андерсон не успевает ответить, как распахивается дверь.

– Ну? – Новый голос. – Все готово?

Впервые Татьяна смягчила тон.

– Боюсь, она еще не проснулась.

– Тогда буди, – в голосе слышны требовательные нотки. – Мы выбиваемся из графика. Всех детей уже испортили. Нужно еще взять оставшихся и как можно скорее прочистить им мозги.

– Сначала выясним, что им известно, – торопливо вставляет Андерсон. – И кому они могли рассказать.

Тяжелые шаги, быстрые и твердые, уже в комнате. Я слышу какую-то суету, короткий вдох.

– Хайдер поведал мне кое-что интересное, когда твои люди притащили его сюда, – тихо начинает мужчина. – По его словам, ты застрелил мою дочь.

– Я действовал из практических соображений, – отвечает Андерсон. – Пришлось вывести из строя и ее, и Кишимото.

Мне потребовалась вся моя выдержка, до последней капли, чтобы не закричать.

Кенджи.

Андерсон застрелил Кенджи.

Кенджи и дочь этого человека. Должно быть, он говорит про Назиру. Бог мой. Андерсон застрелил Кенджи и Назиру. Из чего следует, что этот человек…

– Ибрагим, иного выхода не было. – Каблуки Татьяны застучали по полу. – Да и наверняка она в порядке. Ты ведь знаешь, у них есть девушки-целительницы.

Верховный главнокомандующий Ибрагим пропускает ее слова мимо ушей.

– Если моя дочь не вернется ко мне живой, – злобно чеканит он, – я лично извлеку твой мозг из черепной коробки.

Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

– Буди, – велит Андерсон.

– Это не так просто… Прописан алгоритм…

– Я повторять не стану, Татьяна! – кричит Андерсон, его эмоции просто зашкаливают. – Буди немедленно! Я хочу, чтобы все закончилось.

– Парис, тебе нужно осты…

– Я пытался ее убить несколько месяцев назад. – Раздается звяканье металла. – Я всем вам твердил, что надо закончить начатое. Мы сейчас в такой ситуации – и Иви мертва – только потому, что никто меня тогда не послушал. А следовало бы.

– Ты бесподобен, – смеется Татьяна; смех, правда, вялый. – Вообразил, что у тебя есть полномочия убить дочь Иви… Парис, ты идиот.

– Убирайся! – кричит Андерсон, весь на взводе. – Не нужно мне дышать в спину. Иди, проверь лучше свою невзрачную дочь. А об этой я сам позабочусь.

– Взыграли отцовские чувства?

– Выметайся.

Татьяна не произносит больше ни слова. Я слышу, как сначала открывается, потом закрывается дверь. Слабый звук, лязг металла и звон стекла. Не знаю, что там делает Андерсон, но сердце дико колотится. Злого, негодующего Андерсона нельзя недооценивать.

Следовало бы догадаться.

Внезапно я чувствую ужасную вспышку боли и кричу. Страх заставляет глаза открыться.

– Я подозревал, что ты притворяешься.

Андерсон грубо выдергивает скальпель из моего бедра. Я сдерживаю крик. Не давая и шанса перевести дух, он снова зарывает скальпель в мою плоть, глубже. Я кричу в агонии, легкие почти схлопываются. Когда он наконец выдергивает скальпель, от боли я практически в обмороке. Я задыхаюсь, грудь так сдавливает, что невозможно дышать.

– Я надеялся, что ты услышишь этот разговор, – преспокойно говорит Андерсон, сделав паузу, чтобы вытереть скальпель о свой белый халат. Кровь очень темная. Густая. Картинка перед глазами то выводится в фокус, то туманится. – Я хотел, чтобы ты узнала: твоя мать была далеко не глупа. Она понимала: что-то пошло не так. Она не разобралась, где именно процедура дала сбой, зато сообразила, что инъекции не дали нужного эффекта. А заподозрив, что дело нечисто, приготовила план. На непредвиденный случай.

Я все еще ловлю ртом воздух. Боль в ноге обжигает, туманит разум.

– Ты же не думала, что она была глупа? – Андерсон почти смеется. – Иви Соммерс не сделала ни одной глупости за всю свою жизнь. Даже умирая, она придумала план, как спасти Оздоровление, потому что именно этой цели была посвящена вся ее жизнь. Вот этот план, – с этими словами он тычет мне в рану. – Ты. Ты и твоя сестра. Вы были работой всей ее жизни, и она не собиралась спускать все коту под хвост.

Я не понимаю, пытаюсь выговорить я.

– Я знаю, что не понимаешь. Конечно, не понимаешь. Ты же не унаследовала гениальность своей матери. У тебя никогда не было ее мозгов. Нет, тебя всегда рассматривали лишь в качестве марионетки, с самого начала. Тебе одно нужно понять: теперь ты принадлежишь мне.

– Нет, – выдыхаю я, тщетно сражаясь со своими оковами. – Нет.

Чувствую, как одновременно и жжет, и колет. Введенный препарат вызывает такую мучительную боль, что мое сердце почти забывает биться. Кожа покрывается обильным потом. Волосы липнут к лицу. Внезапно меня парализует, я будто падаю, я – в свободном падении, ввергаюсь в самые холодные глубины ада.

Эммелина, кричу я.

Веки дрожат. Я вижу Андерсона, взгляд его темных глаз неспокойный. Он смотрит на меня так, словно наконец-то поместил меня туда, куда всегда хотел поместить, и я понимаю, что он воодушевлен. Я чувствую его счастье. Хотя не знаю, как я это понимаю. Могу судить лишь по тому, как он стоит, как он меня разглядывает. Он доволен.

Это страшно пугает.

Мое тело предпринимает еще одну попытку сдвинуться. Вновь тщетно. Нет смысла дергаться, нет смысла бороться.

Что-то подсказывает мне: это конец.

Я проиграла.

Я проиграла и битву, и войну. Я проиграла мальчишку. Проиграла своих друзей.

Проиграла свое желание жить, говорит мне голос.

Тут я понимаю: это Андерсон, он в моей голове.

Мои глаза закрыты. Наверное, они больше никогда не откроются. Теперь я принадлежу Андерсону. Я принадлежу Оздоровлению, чьей частью я всегда и была, чьей частью ты всегда и была, говорит он мне, и где ты останешься навечно. Я ждал этого момента очень, очень долго, признается он, и теперь, в конце концов, ты ничего не сможешь изменить.

Ничего.

Даже теперь я не понимаю. Не сразу. Я не понимаю, даже когда слышу, как включаются приборы. Я не понимаю, даже когда сквозь закрытые глаза вижу проблеск света. Я слышу собственное дыхание, громкое, необычное, гулко отдающее в голове. Я чувствую, как дрожат руки. Я чувствую, как в мягкую плоть моего тела вонзается металл. Я лежу здесь, вмурованная в сталь против собственной воли, и спасти меня некому.

Эммелина, кричу я.

В ответ по телу расходится теплое журчание, такое легкое, такое мимолетное, что боюсь, это плод моего воображения.

Эммелина почти мертва, шепчет Андерсон. Когда ее тело достанут из резервуара, ты займешь ее место. А пока именно здесь ты и будешь жить. Пока именно здесь ты и будешь существовать. Это и было уготовано тебе с самого начала, говорит он мне.

Это и будет твоей судьбой.

Кенджи

Понадобилось два дня, чтобы похоронить все тела. Касл перерыл столько земли, что полностью истощил свой разум. Другие воспользовались лопатами. И тогда нас было немного, и сейчас, на прощании, людей явно недостаточно.

На рассвете я взобрался на валун, и таким образом расположившись намного выше той долины, где мы похоронили друзей. Соратников. Левая рука у меня на перевязи, голова адски гудит, сердце традиционно разбито.

А в остальном я в полном порядке.

Сзади подходит Алия, так тихо, что я ее почти не замечаю. Я почти никогда ее не замечаю. Но людей здесь мало, не спрятаться, не скрыться. Я подвигаюсь в сторонку, и она устраивается рядом. Мы оба не можем отвести взгляда от раскинувшегося внизу моря могил. У нее в руках два одуванчика. Один она протягивает мне. Я беру.

Мы отпускаем цветы одновременно и смотрим, как они мягко летят в пропасть. Алия вздыхает.

– Как ты? Держишься? – спрашиваю я.

– Нет.

– Понимаю.

Проходят секунды. Легкий ветерок сдувает с моего лица пряди волос. Я смотрю на новорожденное солнце, провоцирую его выжечь мне глаза.

– Кенджи?

– Да?

– Где Адам?

Качаю головой. Пожимаю плечами.

– Думаешь, мы его отыщем? – почти шепотом спрашивает Алия.

Я поднимаю лицо к небу.

В ее голосе слышна тоска – что-то намного большее, чем обычное беспокойство. Я разворачиваюсь к ней лицом, хочу заглянуть в глаза. Она на меня не смотрит. И внезапно заливается краской.

– Не знаю. Надеюсь.

– Я тоже, – тихонечко говорит она.

Кладет голову мне на плечо. Мы смотрим куда-то вдаль, в никуда. Разрешаем тишине поглотить наши тела.

– Кстати, ты потрудилась на славу. – Я киваю на долину. – Это прекрасно.

Алия в самом деле превзошла себя. И она, и Уинстон.

Памятники, сотворенные ими, просты и изящны. Они сделаны из камня, который откопали из этой же земли.

Их два.

Один для тех, кто расстался с жизнью здесь, в Прибежище, два дня назад. А второй для тех, кто расстался с жизнью там, в «Омеге пойнт», два месяца назад. Список имен очень длинный. Внутри меня все клокочет от несправедливости произошедшего.

Алия берет мою руку. Сжимает.

Я понимаю, что плачу.

Отворачиваюсь – дурацкая ситуация; Алия отстраняется, дает мне возможность собраться с духом. Я вытираю глаза, тру их сильно-сильно, злюсь на себя, что расклеился. Злюсь на себя, что разочаровался. Злюсь на себя, что вообще на что-то надеялся.

Мы потеряли Джей.

Не совсем даже понятно, как это произошло. Уорнер с того дня, по сути, в коматозе, и выудить из него информацию практически невозможно. Похоже, шанса и не существовало вовсе. Один из людей Андерсона обладал сверхспособностью – мог клонировать себя, а мы не сразу это выяснили. Мы не могли понять, почему их силы внезапно удваивались или утраивались ровно в тот момент, когда мы уже думали, что враг сражен. Оказалось, у Андерсона был неисчерпаемый запас солдат-марионеток. Уорнер повторял снова и снова:

Я должен был понять, я должен был понять

…и хотя он винил себя за эту оплошность, по словам Касла, то, что в принципе есть выжившие – заслуга исключительно Уорнера.

Выжить не должен был никто. По распоряжению Андерсона. Этот приказ он отдал после того, как я вырубился.

Уорнер вовремя разобрался, что к чему.

Его способность помогла обуздать силы того солдата и направить их против него же самого, что, по всей видимости, и стало нашим единственным спасением. А когда солдат осознал, что у него появился конкурент, то взял, что смог, и дал деру.

Он умудрился стащить Хайдера, находящегося в отключке, и Стефана.

И, конечно, Джей.

Они забрали Джей.

– Может, вернемся? – тихо предлагает Алия. – Когда я уходила, Касл проснулся и хотел с тобой поговорить.

– Конечно, – киваю я и встаю. Беру себя в руки. – Есть новости о Джеймсе? К нему уже пускают посетителей?

Алия качает головой.

– Пока никаких. Но он скоро очнется. Девушки настроены оптимистично.

– Да. – Я делаю вдох полной грудью. – Уверен, ты права.

Неправда.

Я ни в чем не уверен.

Ситуация полного краха после атаки Андерсона подкосила нас всех. Соня и Сара работают круглые сутки. Сэм тяжело ранена. Назира еще без сознания. Касл ослаб. Сотни других пытаются вылечиться.

Мы сражались как львы, однако получили чересчур много ударов. Начнем с того, что нас слишком мало. Мы сделали все, что могли.

Именно это я продолжаю себе повторять.

Мы с Алией собрались возвращаться.

– Тебе не кажется, что все гораздо хуже? – спрашивает она. – Хуже, чем в последний раз.

Она вдруг притормаживает – я слежу за ее взглядом, – осматривая раскинувшийся перед нами пейзаж. Разрушенные постройки, обломки по обочинам тропинок. Мы постарались привести в порядок то, что пострадало больше всего, однако, бросив взгляд не в то время и не в то место, можно увидеть на сломанных ветках деревьев кровь. Осколки стекла.

– Согласен, – признаю я. – На сей раз все гораздо хуже.

Возможно, потому, что ставки оказались высоки. Возможно, потому, что мы никогда раньше не теряли Джей. Возможно, потому, что я никогда не видел Уорнера таким потерянным и разбитым. Злобный Уорнер все же лучше. В злобном Уорнере хотя бы жил боевой дух.

Мы с Алией расходимся. Она добровольно помогает, ходит от койки к койке, проверяет состояние людей, при необходимости предлагает еду или воду. Просторную палатку переделали во что-то вроде санатория для тех, кто идет на поправку. Соня и Сара сосредоточили свое внимание на серьезных ранениях; ранения полегче врачуют традиционным способом, лечат те, кто остался от первоначального штата врачей и медсестер. От стены до стены лежат люди: и те, кто поправляется от легких ранений, и те, кто отдыхает от основной битвы.

Назира тоже здесь, она спит.

Я плюхаюсь в кресло рядом с кроватью, проверяю ее состояние, как делаю каждый час. Все по-старому. Назира неподвижна, как камень, и единственное доказательство жизни – пиканье стоящего рядом монитора и легкие движения груди. Ее рана оказалась намного хуже моей. Девушки говорят, она поправится, но проспит по меньшей мере до завтра. И все же видеть ее такой – невыносимо. Смотреть, как Назира падает – одно из серьезнейших испытаний, что выпали на мою долю.

Уорнер до сих пор весь в запекшейся крови, от помощи наотрез отказывается. Лежит на спине, уставившись в потолок, с тех пор как его сюда притащили. Если бы я не знал точно, решил бы, что он – труп. Время от времени я его тоже проверяю – стараюсь уловить легкое движение грудной клетки – просто чтобы убедиться: он еще дышит.

У него шок.

Говорят, когда он понял, что Джей исчезла, то разорвал оставшихся солдат в клочья голыми руками.

Говорят.

Особо не верится, конечно, слишком невероятная история. С другой стороны, за последние пару дней я наслушался об Уорнере всякого. За тридцать шесть часов он прошел потрясающий путь: от статуса человека, с которым можно иметь дело, до статуса «от одного взгляда пробирает холодок», а в конце концов дорос до супергероя. Такого сюжетного поворота я никак не ожидал, люди в одночасье на нем помешались.

Они верят, что он нас спас.

Одна из волонтеров, осматривая вчера мои раны, слышала, как кто-то упомянул, будто видел, что Уорнер одной рукой вырвал из земли целое дерево.

Перевод: сдается, он оборвал с дерева ветку.

Другой слышал от друга, что какая-то девушка видела, как он спас группу ребятишек из-под обстрела со стороны своих.

Перевод: сдается, он толкнул группку детей на землю.

Еще один поведал, что Уорнер в одиночку перебил почти всех солдат главнокомандующего.

Перевод…

Ладно, последнее, скорее всего, правда.

Впрочем, я знаю: Уорнер не пытался никому удружить. Ореол героя его не заботит ни капли. Он хотел спасти жизнь Джей – и точка.

– Ты должен с ним поговорить, – обращается ко мне Касл.

Я так вздрагиваю, что он отшатывается, тоже испугавшись.

– Простите, сэр, – реагирую я, пытаясь унять сердце. – Я вас не заметил.

– Ничего страшного, – говорит Касл. Он улыбается, а глаза печальные. Жутко уставшие. – Как дела?

– Как и следовало ожидать, – отвечаю я. – Как Сэм?

– Как и следовало ожидать, – отвечает он. – Нурия, конечно, переживает. Девушки сказали, что кости по большей части не задеты. Череп раздроблен, но они уверены, что смогут почти все собрать, как было. – Касл вздыхает. – Они оправятся – и одна, и вторая. Со временем.

Я вдруг вижу его таким, каким никогда не видел раньше:

Старым.

Распущенные дреды свисают на лицо, Касл отступил от привычного стиля – аккуратно собирать волосы у основания шеи, что заставляет меня обратить внимание на то, чего прежде я не замечал: новые седые прядки. Новые морщинки вокруг глаз, на лбу. И выпрямляется Касл теперь чуть дольше, чем раньше. Он измотан. Такое впечатление, словно его долго-долго пинали.

– Ужасно сознавать, что произошедшее поставило между нами непреодолимую преграду, – говорит Касл после минутной паузы. – Но сейчас мы с Нурией – как лидеры сопротивления – несем большие потери. Для нее, как и для меня, это очень тяжело. Чтобы прийти в себя, ей нужно время.

Я резко вдыхаю.

Даже упоминание о тех ужасных событиях пробудило в сердце боль. Касл был мне нужен, а тогда возникло ощущение, что он меня бросил.

– Не знаю. – Я прокашливаюсь. – Думаю, сравнивать нельзя. Наши потери… Хочу сказать, в бомбежке мы потеряли буквально все. Не только дом, но и годы исследований. Драгоценное оборудование. Личные вещи, которые много для нас значили. – Я колеблюсь, не желая никого обидеть. – Нурия и Сэм потеряли только половину людей, а их база еще функционирует. Их потери не сравнятся с нашими.

Касл удивленно разворачивается.

– Это не соревнование.

– Просто…

– И я бы не хотел, чтобы моя дочь познала такое же горе, какое испытали мы. Ты не представляешь, через что ей пришлось пройти в юном возрасте. И уж точно не следует ей испытывать еще больше боли ради твоего сочувствия.

– Я такой смысл не вкладывал, – быстро говорю я, качая головой. – Я лишь пытаюсь обратить внимание на…

– Ты видел Джеймса?

Я смотрю на него с открытым ртом, не успев закончить фразу. Касл слишком быстро поменял тему, я в шоке. Совсем не похоже на него. Не похоже на нас.

Мы с Каслом никогда не уходили от неприятных разговоров. Никогда не избегали провокационных тем и эмоциональных диалогов. Правда, если быть честным, ситуация стала чуть нездоровой. Может, я осознал, что Касл врал мне о Джей. Может, последнее время я выказывал меньше уважения. Переходил черту. Может, сам того не понимая, я его отталкиваю.

Отношения между нами хотелось бы наладить, да только я выжат как лимон. Джей и Уорнер, Джеймс и Назира в бессознательном состоянии… В голове туман, не уверен, что там осталась еще пропускная способность.

Поэтому отпускаю ситуацию.

– Нет, я Джеймса не видел. Жду зеленый свет.

Когда я проверял его в прошлый раз, Джеймс находился в медицинской палатке с Соней и Сарой. У мальчика есть целительные силы, поэтому физически с ним все будет в порядке, однако в последнее время ему слишком многое пришлось испытать. Девушки хотели убедиться, что он хорошо отдохнул, накормлен и напоен до того, как начнут приходить посетители.

Касл кивает.

– Уорнер исчез, – через минуту произносит он, совсем не в тему. Впрочем, темы и раньше не было.

– Что? Нет, я только что его видел. Он…

Я поднимаю взгляд в ожидании привычной картины – лежащего трупом на койке Уорнера – и смолкаю. Касл прав. Он ушел.

Кручу головой, осматриваю комнату, надеясь увидеть удаляющуюся фигуру Уорнера. Его нет.

– Я все-таки думаю, ты должен с ним поговорить, – Касл возвращается к началу разговора.

Начинаю ершиться.

– Вы же у нас старший, – замечаю я. – Вы захотели, чтобы мы его приютили. Вы верили, что он сможет измениться. Вам и поговорить следует.

– Ты прекрасно понимаешь, ему нужно не это, – вздыхает Касл и быстро оглядывает комнату. – Почему все так его боятся? Почему его так боишься ты?

– Я? – Делаю большие глаза. – Да не боюсь я его. Ну то есть боюсь не только я. Давайте начистоту, – ворчу я под нос, – любой, у кого есть хотя бы две соприкасающиеся извилины, должен его боятся.

Касл приподнимает брови.

– Кроме вас, конечно, – поспешно добавляю я. – Действительно, с чего вам бояться Уорнера? Он такой милый парень. Детишек любит. Поболтать не прочь. А, еще бонус: он больше не убивает людей по работе. Теперь убийство – просто хобби, так, для удовольствия.

Касл вздыхает, явно недовольный.

Я изображаю улыбку.

– Сэр, я лишь пытаюсь сказать, что мы его плохо знаем. Когда рядом была Джульетта…

– Элла. Ее зовут Элла.

– Угу. Когда она была рядом, Уорнера можно было терпеть. С трудом. Но сейчас ее нет, и он ведет себя, как тот парень, которого я помню при поступлении на службу, тот парень, каким он был, когда работал на папочку и возглавлял Сорок пятый сектор. Какие у него причины хранить нам верность или проявлять доброту?

Касл уже открывает рот, чтобы ответить, однако тут прибывает мое спасение: обед.

К нам подходит улыбающийся волонтер, протягивая контейнер из фольги, в ней салат. Беру предложенную еду и пластиковые приборы с наигранным «благодарю» и живо срываю крышку контейнера.

– Уорнеру тяжело, – говорит Касл. – Мы нужны ему как никогда.

Я засовываю в рот полную вилку салата. Жую медленно, раздумывая, что бы сказать в ответ, когда мое внимание привлекает движение.

Брендан и Уинстон, Иан и Лили собрались в углу вокруг маленького самодельного столика, в руках у них обеденные контейнеры из фольги. Они нам машут.

Я машу им вилкой и отвечаю с набитым ртом:

– Хотите присоединиться?

Касл, поднимаясь на ноги, вздыхает и разглаживает на черных штанах невидимые складочки. Собирая вещи, я бросаю взгляд на спящую Назиру, понимаю – она будет в порядке. Но ей попали прямо в грудь – так уже было с Джей, и мне больно видеть ее такой беззащитной. Не могу выкинуть из головы, как эта девчонка однажды расхохоталась мне в лицо, услышав о перспективе проигрыша.

– Идешь? – зовет Касл, оборачиваясь через плечо.

Он на пару шагов впереди меня. Даже не знаю, сколько я здесь простоял, разглядывая Назиру…

– Да, конечно, – отзываюсь я. – Иду.

В ту минуту, как мы сели за стол, я понял: что-то случилось. Брендан с Уинстоном держатся напряженно, сидят плечом к плечу, а Иан, когда я присоединился к ним, лишь мельком взглянул на меня. Так себе встреча, учитывая, что они позвали меня сами. По идее, должны радоваться.

Спустя пару минут неловкого молчания Касл прервал тишину:

– Я как раз говорил Кенджи, что он должен пообщаться с Уорнером.

Брендан поднимает голову.

– Отличная идея!

Я мечу в него убийственный взгляд.

– Нет, серьезно. – Касл тщательно выбирает кусочек картошки и накалывает на вилку. Стойте… Где они картошку взяли? У меня был только салат. – Кто-то же должен с ним поговорить.

– Кто-то должен точно, – отвечаю я раздраженно и с прищуром оглядываю картошку Брендана. – Где ты это взял?

– Мне дали. – Брендан удивленно поднимает взгляд. – С радостью поделюсь.

Я мгновенно подпрыгиваю со стула и выуживаю своей вилкой кусочек картошки из его миски. Стоя, засовываю ее целиком в рот, жую и одновременно пытаюсь поблагодарить.

Ему, похоже, не сильно нравится.

Есть во мне что-то от пещерного человека.

– Касл прав, – подключается Лили. – Тебе надо с ним поговорить, и поскорее. Он сейчас как заряженное ружье – пальнет в любой момент.

Я подцепляю вилкой кусок салата, закатываю глаза.

– А можно хотя бы доесть, пока вы все не взяли меня за горло? Впервые нормально ем с тех пор, как меня подстрелили.

– Никто тебя за горло не берет, – хмурится Касл. – И, по-моему, Нурия сообщила, что вчера вечером мы снова стали питаться по расписанию.

– Так и есть, – киваю я.

– Но тебя ранили три дня назад, – напоминает Уинстон. – А значит…

– Да ладно, притормози, детектив Уинстон. Может, сменим тему? Пожалуйста. – Я отгрызаю кусок салата. – Эта мне не по вкусу.

Брендан кладет на стол нож и вилку. Со стуком.

Я напрягаюсь.

– Иди и поговори с ним. – На сей раз, что удивительно, в его голосе сквозит нотка категоричности.

Я проглатываю еду. Слишком быстро. Почти давлюсь.

– Я серьезно, – говорит Брендан и хмурится, когда я сильно закашливаюсь. – Настали плохие времена, все летит в тартарары, а у тебя с ним больше всех налажены отношения. Значит, на тебе лежит моральная ответственность разузнать, что творится у него в голове.

– Моральная ответственность? – Мой кашель переходит в смех.

– Именно. Моральная ответственность. Уинстон со мной согласен.

Я поднимаю взгляд на Уинстона, хмурю брови.

– Даже не сомневаюсь. Уверен, Уинстон все время с тобой согласен.

Уинстон поправляет очки. Машинально тычет вилкой в тарелку и бормочет под нос: «Ненавижу».

– Да ладно? – Я показываю вилкой на Уинстона, потом на Брендана. – Что здесь, черт возьми, творится? Атмосфера какая-то странноватая.

Когда мой вопрос повисает без ответа, я пинаю под столом Уинстона. Он отворачивается, мямлит что-то, потом очень долго пьет из стакана воду.

– Ла-а-адно, – тяну я. Поднимаю свой стакан с водой. Делаю глоток. – Что происходит? Вы что, под столом ножками третесь или как?

Уинстон становится красным как помидор.

Брендан берет в руки приборы и, уставившись в тарелку, произносит:

– Ну, давай. Скажи ему.

– Скажи мне что? – Я перевожу взгляд с одного на другого. Все молчат, и я смотрю на Иана, типа «какого черта?».

Иан пожимает плечами. Он ведет себя тише, чем обычно. Они с Лили в последнее время постоянно вместе, что естественно. Однако это также означает, что я его почти не вижу.

Касл встает и дружески хлопает меня по спине.

– Поговори с мистером Уорнером. Он сейчас очень уязвим, ему нужны друзья.

– То есть… – Я делано обозреваю все вокруг, заглядывая даже через плечо. – Простите, о каких друзьях идет речь? Насколько мне известно, у Уорнера таковых не имеется.

Касл смотрит на меня, прищурившись.

– Не надо, – качает он головой. – Не стоит отрицать свою эмоциональную чуткость из-за мелочных обид. Ты не настолько глуп. Будь выше. Если он тебе не безразличен, ты принесешь в жертву свою гордость и попытаешься подобрать к нему ключик. Убедишься, что он в порядке.

– Зачем столько пафоса? – интересуюсь я, отводя взгляд. – Не такая уж большая проблема. Он справится.

Касл кладет руку мне на плечо. Заставляет посмотреть ему в глаза.

– Нет. Может не справиться.

Я жду, пока Касл отойдет, а потом откладываю вилку в сторону. Бесит, конечно, да только он прав. Бубню под нос стандартное «увидимся» и вдруг замечаю: Брендан ликующе улыбается, а лицо Уинстона делается такого бесподобно-розового оттенка, что заметно, небось, из космоса.

Вот оно: Брендан держит под столом Уинстона за руку.

Я шумно выдыхаю.

– Закрой рот, – успевает сказать Уинстон. – Даже слышать не хочу.

Мой восторг меркнет.

– Ты не хочешь услышать от меня поздравления?

– Нет, я не хочу услышать от тебя «я же говорил».

– Это понятно, но я же все-таки говорил, разве нет?

Меня накрывает волна счастья, магическим образом появляется улыбка. Я даже не знал, что еще способен на такое.

Радоваться.

– Я за вас счастлив, парни. От души. Вы только что сделали этот паршивый день намного лучше.

Уинстон изучает меня с подозрительностью. А Брендан весь лучится. Я тыкаю в них пальцем.

– Но если вы превратитесь в точные копии Адама и Джульетты, богом клянусь, я сойду с ума.

Глаза Брендана становятся похожи на блюдца. Уинстон багровеет.

– Шутка! – быстро произношу я. – Просто шутка! Понятно же, что я безумно счастлив за вас обоих!

Потом прокашливаюсь от сильного удара.

– Нет, серьезно.

– Иди в задницу, Кенджи.

– Без проблем. – Я притворяюсь, что стреляю в Уинстона из пистолета. – Будет сделано.

– Кенджи! – Слышу, как меня зовет Касл. – Следи за языком.

Удивленно разворачиваюсь. Я думал, он ушел.

– Это не я! – кричу в ответ.

Качаю головой, улыбка как приклеилась.

Так, время перегруппироваться. Собраться с силами. Разыскать Джей. Разыскать Адама. Порвать Оздоровление в клочья, раз и навсегда. И, если честно, нам потребуется помощь Уорнера. А значит, Касл прав, мне нужно с ним поговорить. Вот, черт!

Оборачиваюсь на друзей.

Лили положила голову на плечо Иану, тот пытается сдержать улыбку. Уинстон демонстрирует средний палец, но сам смеется. Брендан забрасывает очередной кусок картошки в рот и жестом меня прогоняет.

– Иди уже.

– Ладно, ладно.

Только приготовился сделать пару шагов в требуемом направлении, как меня снова спасают. С сияющим от счастья лицом, что само по себе большая редкость, подбегает Алия. Совсем другой человек. Черт, да она светится точно твое солнце! Когда Алия старается не выделяться, ни голосом, ни внешним видом, ее легко не заметить. Но когда она так улыбается…

Она прекрасна.

– Джеймс пришел в себя, – запыхавшись, выпаливает она. И крепко сжимает мне руку.

Почти две недели я таскал на душе этот камень. Ежеминутно беспокоился о Джеймсе, о том, выкарабкается он или нет. Когда я впервые его увидел, связанного и с кляпом – дело рук Андерсона, – у меня ноги подкосились. Мы не знали, как он, какой ущерб нанесен его здоровью. Но если девушки разрешают к нему зайти…

Добрый знак.

Я молча благодарю всех, кто может меня услышать. Маму. Папу. Духов. Я всем признателен.

Алия практически тащит меня по коридору, хотя в применении физической силы нужды нет. Она так воодушевлена, что у меня не хватает духу ей мешать.

– Джеймс окончательно пришел в себя и готов принимать посетителей! И он попросил разрешения увидеться с тобой.

Элла

Джульетта

Когда я просыпаюсь, мне холодно.

Одеваюсь в темноте, натягиваю свежую форму и начищенные ботинки. Собираю волосы в тугой хвост, проворно исполняю ряд санитарных процедур над крохотной раковиной в своей каморке.

Зубы – почищены. Лицо – умыто.

Три дня обучения в особо трудных условиях, и меня отобрали в качестве кандидата на место солдата главнокомандующего с открывающейся перспективой служить самому Верховному главнокомандующему Северной Америки. Сегодня у меня есть шанс доказать, что я заслуживаю этой позиции.

Зашнуровываю ботинки, дважды завязывая узлы.

Удовлетворившись результатом, тяну затвор. Открываясь, замок вздыхает, а сквозь появившийся вокруг двери паз просачивается кольцо света. Он бьет прямо в глаза, слепит, и я отворачиваюсь, но лишь для того, чтобы встретиться с собственным отражением в крохотном зеркале над раковиной. Моргаю, стараясь сфокусировать взгляд.

Бледная кожа, темные волосы, странные глаза.

Моргаю снова.

Меня отвлекает вспышка света, я разворачиваюсь. Ночью аппарат, размещенный рядом с моей капсулой для сна, не работал, теперь же на нем горит строка:

Джульетта Феррарс, пройдите идентификацию

Джульетта Феррарс, пройдите идентификацию

У меня дрожат руки.

Перевожу взгляд вниз, поднимаю ладонь. Тонкая кожа на запястье просвечивает нежно-синим.

идентификация пройдена

Открываю дверь.

Врывается холодящий воздух, обдувает мне лицо. Встает солнце. Его золотые лучи заливают все вокруг, на секунду застят глаза. Пока я карабкаюсь по крутому склону холма, что защищает мою каморку от завывающих ветров, чирикают птички. Переваливаю через хребет.

И сразу вижу вдалеке огороженную территорию.

На фоне неба зигзагами идут пики гор. Рядом блестит поверхность гигантского озера. Я иду по пересеченной местности к базе, по пути преодолевая завихрения исступленных порывов ветра. И вдруг, откуда ни возьмись, мне на плечо садится бабочка.

Резко останавливаюсь.

Зажав крылья насекомого меж пальцев, отрываю его от рубашки. Бабочка отчаянно бьется, а я разглядываю омерзительное тельце, поворачивая его в руке. Медленно увеличиваю давление пальцев, и она начинает биться еще отчаяннее, крылышки трепещут, задевая мою кожу.

Я моргаю. Бабочка корчится.

Тельце насекомого издает жужжание, слабенькое «бззз» на низких тонах, которое можно принять за крик. Я терпеливо жду, пока это создание умрет, однако оно лишь сильнее трепещет крыльями, сопротивляясь неизбежному. Раздраженно сжимаю пальцы, размалывая бабочку в кулаке. Вытираю ее останки о дикий пшеничный колосок и упорно продолжаю путь.

На календаре пятое мая.

Строго говоря, в Океании осень, однако погода переменчива и непредсказуема. Сегодня ветра особенно злобствуют, поэтому холодно не по сезону. У меня немеет нос, пока я с трудом пробираюсь через поле. И, встречая по пути слабенький косой солнечный лучик, стараюсь в него погрузиться, погреться в его лучах. Я прохожу две мили пешком до базы каждое утро и каждый вечер. По словам моего командующего, так надо.

А почему, он не объяснил.

Наконец дойдя до штаба, поднимаю взгляд к небу, на умирающие звезды, одновременно толкаю дверь, и в ту секунду, когда я ступаю внутрь, на меня налетает запах жженого кофе. Без лишнего шума иду по коридору, не обращая внимания на звуки, на взгляды рабочих и вооруженных солдат.

Дойдя до его кабинета, замираю. Всего пара секунд, и дверь отъезжает.

Из-за стола на меня смотрит Верховный главнокомандующий Андерсон.

Он улыбается.

Я отдаю честь.

– Входи, солдат.

Я повинуюсь.

– Как адаптация? – интересуется Андерсон, захлопывая лежащую на столе папку. Присесть не предлагает. – Уже пару дней прошло с тех пор, как тебя перевели из Двести сорок первого.

– Так точно, сэр.

– И? – Он подается вперед, сцепив перед собой пальцы. – Как самочувствие?

– Сэр?

Он наклоняет голову в мою сторону. Поднимает чашку с кофе. Едкий запах темной жидкости бьет в нос. Я смотрю, как он делает глоток, и это простое действие волшебным образом вызывает во мне противоречивые эмоции. Голова разрывается от вспышек воспоминаний: кровать, зеленый свитер, черные очки, потом пустота. Кремень осекся, пламя не занялось.

– Скучаешь по семье? – спрашивает он.

– У меня нет семьи, сэр.

– Друзья? Парень?

Внутри появляется раздражение неясного рода. Я его игнорирую.

– Никого, сэр.

Он расслабленно откидывается в кресле, улыбка становится шире.

– Так, конечно, лучше. Проще.

– Так точно, сэр.

Андресон встает.

– Проделанная тобой в последние дни работа восхищает. Подготовка прошла даже успешнее, чем предполагалось.

Он бросает на меня беглый взгляд, ожидая реакции.

Я смотрю прямо перед собой.

Он делает еще один глоток кофе и лишь потом ставит кружку возле стопки листов бумаги. Обходит стол и встает прямо напротив меня, оценивая. Шаг навстречу, и меня накрывает кофейный аромат. Я вдыхаю горьковатый ореховый запах, и он обостряет все мои чувства, почему-то вызывая легкую тошноту, но я продолжаю смотреть прямо перед собой.

Чем Андерсон ближе, тем больше я о нем узнаю.

Крепкое телосложение, какое может быть только у мужчины. Передо мной стоит стена из мышц, хотя даже костюм не может скрыть утонченные, словно вырезанные скульптором линии рук и ног. Лицо – сурово, линия подбородка четкая. Пахнет кофе и чем-то еще, чем-то чистым и душистым. Что неожиданно приятно. Этот запах заполняет мои мысли.

– Джульетта, – произносит он.

Тревога иглой пронзает мой разум. Для Верховного главнокомандующего более чем странно называть меня по имени.

– Посмотри на меня.

Поднимаю голову.

Он смущает меня пристальным взглядом, у него такое пылкое выражение лица. Его глаза необычного, строгого оттенка синего, и есть в нем что-то – густые брови, острый нос, – что будоражит древние инстинкты. Вокруг сгущается тишина, нас притягивает жажда познания. Он так долго изучает мое лицо, что я тоже начинаю исследовать его. Я отчего-то понимаю, что такая ситуация – редкость. Скорее всего, он никогда больше не предоставит мне возможности так на него смотреть.

И цепляюсь за этот шанс.

Подмечаю испещрившие лоб еле заметные морщинки, сосудистые звездочки вокруг глаз. Я стою так близко, что вижу текстуру его кожи, неровной, но еще не огрубевшей, микроскопический порез на подбородке свидетельствует о недавнем бритье. У него густые, пышные каштановые волосы, высокие скулы и красные губы темного, мрачного оттенка.

Он берется пальцем за мой подбородок, приподнимает лицо.

– Ты чрезмерно красива. Не знаю, о чем думала твоя мать.

Внутри вспыхивают удивление и смущение, однако до меня в этот момент не доходит, что надо бояться. Угрозу с его стороны я не чувствую. Эти слова кажутся формальностью. Когда он говорит, я мельком замечаю легкий скол на нижнем резце.

– Сегодня, – продолжает Андерсон, – все изменится. Впредь ты будешь следовать за мной по пятам. Твой долг – защищать меня и служить моим интересам. И только моим.

– Так точно, сэр.

Губы едва заметно изгибаются. Но глубоко в глазах засело еще что-то, более значимое.

– Ты же понимаешь, что теперь принадлежишь мне.

– Так точно, сэр.

– Мои инструкции для тебя закон. Ты будешь подчиняться только мне.

– Так точно, сэр.

Он делает шаг вперед. Радужка его глаз синяя-синяя. Прядь темных волос падает на глаза.

– Я твой хозяин.

– Так точно, сэр.

Он так близко, что я кожей ощущаю его дыхание. Кофе и мята и что-то еще, что-то неуловимое, какой-то продукт брожения… алкоголь.

Он чуть отходит.

– На колени.

Застыв, я удивленно смотрю на него. Приказ вполне ясен, но, похоже, я неверно его поняла.

– Сэр?

– На колени, солдат. Живо.

Я подчиняюсь. Пол твердый и холодный, а моя форма такая жесткая, что мне крайне неудобно. Я пребываю в таком положении достаточно долго, ко мне даже подбегает любопытный паучок, вглядывается в меня, прячась под стулом. Я пялюсь на глянцевые ботинки Андерсона, его мускулистые икры заметны даже под тканью брюк. От пола идет смешанный запах: хлорка, лимон и пыль.

Когда он отдает очередной приказ, я поднимаю взгляд.

– А теперь говори, – тихо требует он.

– Сэр? – Я непонимающе моргаю.

– Говори, что я – твой хозяин.

У меня отключается мозг.

Мной овладевает тупое, теплое чувство, глубокий паралич фиксирует язык, заклинивает разум. Меня охватывает страх, он тянет ко дну, и я борюсь, хочу всплыть на поверхность, когтями выцарапываю путь обратно, в реальность.

Смотрю ему в глаза и произношу:

– Вы – мой хозяин.

Губы в натянутой улыбке кривятся, изгибаются. В глазах занимается радость.

– Хорошо, – тихо говорит он. – Даже очень. Как ни странно, ты, возможно, станешь моей любимицей.

Кенджи

Я останавливаюсь перед дверью.

Там Уорнер.

Уорнер вместе с Джеймсом.

Джеймсу выделили отдельную секцию в медицинской палатке – основное помещение переполнено, – и они оба здесь. Уорнер сидит на стуле рядом с кроватью Джеймса, а тот устроился полулежа на куче подушек. Выглядит мальчик нормально, и у меня с души падает камень. Его светло-каштановые волосы отросли чуть длиннее обычного, взгляд лучистых голубых глаз открытый и живой. Впрочем, в нем сквозит усталость, что объясняет подключенную к телу капельницу.

В обычной ситуации Джеймс смог бы исцелить себя сам, однако при сильном истощении это сделать сложнее. Он, наверное, прибыл совсем без сил и обезвоженный. И девушки, вероятно, помогают ускорить процесс выздоровления. Мне немного полегчало.

Джеймс скоро поправится. Он очень сильный мальчик. После всего, через что он прошел…

Через это он тоже пройдет. Теперь он не один.

Уорнер выглядит немногим лучше, чем когда я видел его в последний раз. Все-таки ему надо смыть с тела кровь. Не похоже на Уорнера игнорировать базовые правила гигиены – парень явно близок к настоящему срыву, впрочем, пока, похоже, он в норме. Они с Джеймсом полностью увлечены разговором.

Я продолжаю стоять в дверях, подслушивая, и только задним числом до меня доходит, что надо было оставить их наедине. Однако к тому моменту я уже слишком вовлечен и уйти сложно. Я почти не сомневаюсь, что Андерсон рассказал Джеймсу правду об Уорнере. Или я ничего не понимаю в жизни. Не могу представить такое развитие событий, при котором Андерсон радостно скрыл от Джеймса, что Уорнер – его брат, или что сам он – его отец. Джеймсу все известно. Ему кто-то рассказал. Ясно по выражению лица.

Момент истины.

Сейчас Уорнер и Джеймс наконец-то встретились не как чужие люди, а как братья. В голове не укладывается.

Они разговаривают очень тихо, я могу разобрать лишь отдельные обрывки фраз, поэтому решаюсь на шаг поистине достойный порицания: становлюсь невидимым и захожу в комнату.

Уорнер мгновенно напрягается.

Черт.

Оглядывает комнату, по глазам видно – он в полной боевой готовности. У него слишком развиты чувства.

Я тихонечко сдаю на пару шагов назад.

– Ты не отвечаешь на мой вопрос. – Джеймс тыкает Уорнера в плечо. Тот сбрасывает руку и, прищурив глаза, смотрит на точку всего в тридцати сантиметрах от меня.

Крайне неохотно Уорнер разворачивается лицом к десятилетнему ребенку.

– Да, – несколько отрешенно реагирует он. – То есть… О чем ты говорил?

– Почему ты мне не рассказывал? – Джеймс садится ровнее. Простыни спадают, сбиваясь на коленях. – Почему ты мне раньше ничего не говорил? Мы ведь так долго жили вместе…

– Не хотел тебя напугать.

– А с чего мне пугаться?

Уорнер кидает взгляд в окно и тихо признается:

– Все знают, обаяние – не мой конек.

– Так нечестно, – произносит Джеймс. Он выглядит искренне расстроенным, однако истощение не позволяет реагировать излишне активно. – Я видал людей намного хуже.

– Да. Теперь я понимаю.

– И никто мне не сказал. Не могу поверить, что никто не сказал. Даже Адам. Я на него рассердился. – Джеймс колеблется. – И что, все знали? Кенджи тоже?

Я напрягаюсь.

Уорнер разворачивается, на сей раз смотрит прямо на меня и говорит:

– Почему бы тебе самому не спросить?

– Сукин сын, – бормочу я под нос, и моя невидимость испаряется.

Уорнер почти улыбается. У Джеймса глаза вылезают на лоб.

Да, не на такую встречу друзей я рассчитывал.

Лицо Джеймса расползается в широчайшей улыбке, которая – и здесь я полностью честен – творит с моим самолюбием чудо. Мальчик сбрасывает покрывала и пытается спрыгнуть с кровати, босоногий, позабыв про торчащую из руки иголку, и за эти две с половиной секунды я умудряюсь испытать одновременно и радость, и ужас.

С криком кидаюсь вперед, хочу его остановить, чтобы не открылась рана на плече. Уорнер меня опережает. Он уже на ногах, не очень аккуратно толкает мальчика обратно в кровать.

– Ой, – вспыхивает Джеймс. – Извините.

Я все же хватаю его в охапку, заключаю в долгие и крепкие объятия, и он так льнет ко мне, будто его в жизни никто не обнимал. Стараюсь подавить приступ гнева – тщетно. Ради всего святого, это же десятилетний мальчик! Он столько всего вынес. Почему его до сих пор никто не утешил?

Когда мы наконец размыкаем объятия, Джеймс размазывает по лицу слезы, а я отворачиваюсь, сажусь в изножье его кровати и замечаю, как в глазах Уорнера мелькает боль. Доля секунды, но ее достаточно, чтобы я начал переживать за этого парня. Похоже, он снова стал человеком.

– Привет! – Я впервые обращаюсь непосредственно к Уорнеру. – Так что ты… что ты тут делаешь?

Уорнер смотрит на меня, будто на букашку. Фирменный взгляд.

– А что я, по-твоему, тут делаю?

– Серьезно? – Мне сложно скрыть удивление. – Я и не думал, что ты проявишь такую… эмоциональную ответственность. – Улыбаюсь Джеймсу. Тот с любопытством смотрит на нас. – Но я рад, что ошибся, дружище. И прости, что заблуждался на твой счет.

– Я собираю информацию, – сухо отвечает Уорнер. – Джеймс – один из немногих, кто может сказать, где мой отец.

Моя участливость мгновенно рассыпается в пыль.

Потом загорается.

Потом превращается в ярость.

– Так ты пришел его допрашивать? – Я почти срываюсь на крик. – Совсем сбрендил? Ребенок только-только оправился от серьезных ран, а ты пытаешься выудить из него данные? Его, судя по всему, пытали! Черт возьми, он ребенок. Ты вообще нормальный?

Мой пафос Уорнера нисколько не трогает.

– Никто его не пытал.

Это меня отрезвляет. Поворачиваюсь к Джеймсу.

– Не пытал?

Джеймс качает головой.

– Не совсем.

– Хм-м, – хмурюсь я. – Не пойми превратно, я удивлен, ведь если он тебя не пытал, тогда что он с тобой делал?

Джеймс пожимает плечами.

– Держал в одиночной камере. Меня не били, – добавляет он, задумавшись, потирая бока. – Но вот охранники обращались грубо. И почти не кормили. – Он снова пожимает плечами. – Если честно, самое худшее было не видеться с Адамом.

Я опять притягиваю Джеймса и крепко-крепко его обнимаю.

– Мне очень жаль. Это ужасно. Тебе вообще не разрешили видеться с Адамом? Даже разочек? – Я слегка отстраняюсь. Заглядываю Джеймсу в глаза. – Мне очень, очень жаль. Я уверен, с ним все в порядке, малыш. Мы его найдем. Не бойся.

Уорнер издает какой-то звук. Фырканье, которое напоминает смех.

Сердито разворачиваюсь.

– Что ты себе позволяешь? – негодую я. – Это не смешно.

– Разве? А по мне так весьма забавная ситуация.

Я уже готов сказать Уорнеру то, что совсем не следует произносить в присутствии десятилетнего ребенка, однако мой взгляд падает на Джеймса, и я затыкаюсь. Он пылко качает мне головой, нижняя губа трясется. Похоже, сейчас начнет реветь.

Я поворачиваюсь к Уорнеру.

– Так, что происходит?

Уорнер практически улыбается, когда произносит:

– Их никто не похищал.

У меня брови лезут на лоб от удивления.

– Чего-чего?

– Их никто не похищал.

– Не понимаю.

– Конечно, не понимаешь.

– Сейчас не время, дружище. Объясни, что происходит.

– Кент сам выследил Андерсона, – поясняет Уорнер, переводя взгляд на Джеймса. – И предложил свою верность в обмен на иммунитет.

Все мое тело становится ватным. Я почти падаю с кровати.

– Кент не врал, когда говорил, что постарается добиться амнистии, – продолжает Уорнер. – Но не упомянул про то, что станет предателем.

– Нет. Не верю!

– Никакого насилия не было. Как не было и похищения. Кент обменял себя на иммунитет для Джеймса.

На сей раз я на самом деле падаю с кровати.

– Обменял себя? Как? – Я пытаюсь подняться с пола, встать на ноги. – Разве Адаму есть что предложить? Андерсону уже известны все наши секреты.

Мне отвечает Джеймс, очень тихо:

– Он отдал им свою силу.

Я смотрю на него, моргая, как идиот.

– Не понимаю. Как можно отдать кому-то свою силу? Нельзя взять и отдать свою силу. Ведь так? Это же не штаны, которые можно снять и просто передать другому.

– Нельзя, – соглашается Уорнер. – Но Оздоровление знает, как это сделать. Они умеют отбирать. А как, по-твоему, мой отец позаимствовал целительные силы Сони и Сары?

– Адам им рассказал, что он у-умеет. – Голос Джеймса дрожит. – Он им рассказал, что с-способен своей силой выключить силы других. Он думал, что это м-может им пригодиться.

– Только представь, какие открываются возможности, – говорит Уорнер, изображая восторг. – Представь, как можно использовать в своих целях такую силу в мировом масштабе; создать мощное оружие и быстренько заглушить все повстанческие группы, без исключения. Свести оппозицию к нулю.

– Охренеть!

По-моему, я сейчас грохнусь в обморок. Мне и правда дурно. Кружится голова. Воздуха мало.

– Не может быть, – повторяю я, почти выдыхая слова. – Не может быть. Просто невозможно.

– Я как-то раз сказал, что сила Кента бесполезна, – тихо признается Уорнер. – А теперь понимаю, каким был дураком.

– Он не хотел. – Джеймс беззвучно рыдает, по его лицу стекают слезы. – Клянусь, он на это пошел, только чтобы спасти меня. Он предложил единственное, что у него было – единственное, что, по его мнению, могло их заинтересовать. Чтобы меня уберечь. Я знаю, что он не хотел. Он не видел другого выхода. Он думал, что поступает правильно. И постоянно твердил, что убережет меня.

– И прибежал прямиком к тому, кто всю жизнь над ним издевался? – Я вцепляюсь руками в волосы. – В этом нет никакого смысла. Какой в этом смысл? Ну какой?

Внезапно до меня доходит. – Что же он наделал! – потрясенно шепчу я. – Андерсон все равно использовал тебя как приманку. Он притащил тебя сюда как рычаг для давления на нас. Он бы тебя убил даже после всего, что потерял Адам.

– Кент повел себя как отчаявшийся идиот, – соглашается Уорнер, – если поверил моему отцу, что тот оставит в покое Джеймса. Одно это говорит, какой он дурак.

– Он был в отчаянии, но он не идиот. – Джеймс пышет гневом, его глаза снова наполняются слезами. – Он меня любит, он просто старался меня уберечь. Я очень переживаю! Я боюсь, что с ним что-нибудь случится! И я боюсь, что Андерсон сделает с ним что-нибудь ужасное!

Джеймс с трудом сглатывает вставший у него в горле комок.

– Что мы будем делать? Как нам вернуть Адама и Джульетту?

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь глубоко дышать.

– Послушай, ты по этому поводу не нервничай, договорились? Мы их вернем. А когда вернем, я сам прибью Адама.

Джеймс ахает.

– Не бери в голову, – вмешивается Уорнер. – Он не то имеет в виду.

– Нет, черт возьми, я имею в виду именно то.

Уорнер делает вид, что не слышит.

– Судя по информации, которую я добыл за секунды до твоего незваного появления, – спокойно продолжает он, – похоже, отец вершил правосудие из Сорок пятого сектора, как и предсказывала Сэм. Но его там больше нет, я уверен.

– Как ты можешь быть сейчас хоть в чем-то уверен?

– Потому что я знаю своего отца, – последовал ответ. – Я знаю, что для него важнее всего. И знаю, что он был тяжело, зверски ранен. Есть лишь одно место, куда он отправится в таком состоянии.

– Куда же? – недоуменно моргаю я.

– В Океанию. Обратно к Максимилиану Соммерсу, единственному человеку, который способен собрать его по частям.

Я столбенею от ужаса.

– В Океанию? Пожалуйста, скажи, что ты шутишь. Нам нужно вернуться в Океанию?.. Черт побери! Значит, придется снова угнать самолет.

– Нам, – раздраженно повторяет он, – ничего делать не придется.

– Конечно, нам…

В этот момент входят девушки. Увидев меня и Уорнера, они замирают.

– Что вы тут делаете? – одновременно спрашивают близнецы.

Миг, и Уорнер на ногах.

– Я уже уходил.

– Ты хотел сказать, мы уже уходили, – едко замечаю я.

Уорнер, не обращая на меня внимания, кивает Джеймсу и направляется к двери. Я иду за ним и вдруг вспоминаю…

– Джеймс, – говорю я, разворачиваясь. – ты поправишься, не сомневайся. Мы найдем Адама, привезем его домой и все уладим. Твоя задача сейчас – отдыхать, объедаться шоколадом и спать. Ясно? И ни о чем не переживай. Справишься?

Джеймс смотрит на меня, взгляд, потом утвердительно кивает.

– Отлично. – Я делаю шаг вперед и целую его в макушку. – Отлично. Ты поправишься. Все будет хорошо. Я прослежу, чтобы все было хорошо. Договорились?

Джеймс поднимает на меня глаза и, вытирая последние слезы, шепчет:

– Договорились.

– Отлично, – повторяю я уже в третий раз, не отрывая глаз от маленького невинного личика. – Ладно, а теперь я пойду и со всем этим разберусь. Круто?

– Круто. – Джеймс наконец улыбается.

Я улыбаюсь в ответ, отдавая ему всю свою теплоту, а потом вылетаю за дверь в надежде догнать Уорнера до того, как он полезет спасать Джей без меня.

Элла

Джульетта

Как же хорошо снова молчать.

Этим утром что-то между нами изменилось, что-то сломалось. Напротив меня – Андерсон, он выглядит расслабленным, что непривычно, однако задавать вопросы – не мое дело. Мне выпала честь быть его самым доверенным солдатом, больше ничего не имеет значения. Сегодня – официально мой первый рабочий день, и я счастлива здесь находиться, даже когда он вовсе меня не замечает.

Сказать по правде, мне нравится.

Я тешу себя иллюзией, что невидима. Я существую лишь для того, чтобы быть его тенью, пока он переходит от одной задачи к другой. Стою чуть в сторонке, смотрю прямо перед собой. Я не подглядываю, когда он работает, однако постоянно чувствую его присутствие. Он заполоняет все свободное пространство. А я настроена воспринимать любое его движение, любой звук с его стороны. Моя текущая задача – полностью его понимать, предчувствовать нужды и страхи, защищать ценой собственной жизни и всецело служить его интересам.

И я прислушиваюсь, часами прислушиваюсь, ко всем мелочам.

Скрип кресла, когда он откидывается на спинку, размышляя. Вздохи, которые вырываются, когда он печатает. Кожаное кресло и шерстяные штаны, встречаясь, шуршат друг о друга. Глухой стук керамической кружки о поверхность деревянного стола. Позвякиванье хрусталя, резкий всплеск бурбона. Едкий, сладковатый табачный аромат и шорох тонкой дорогой бумаги. Удары по клавиатуре. Царапанье ручки. Внезапно рвущиеся листы и оживление от положительного результата. Удары по клавиатуре. Щелчок резинки для бумаг. Дым, от которого слезятся глаза. Шелест страниц, похожий на тасование колоды карт. Его голос, глубокий и мелодичный, когда он отвечает на звонки, такие частые, что мне сложно их обособить. Удары по клавиатуре. Такое ощущение, что уборной он вовсе не пользуется. О своих потребностях я не думаю, а он не спрашивает. Удары по клавиатуре. Изредка он поднимает на меня взгляд, изучает, а я все так же смотрю прямо перед собой. Интуитивно чувствую, что он улыбается.

Я – призрак.

Я жду.

Слышу мало. Мало понимаю.

Наконец…

– Идем.

Он поднимается и выходит за дверь, я поспешно следую за ним. Мы наверху, на последнем этаже штаба. Проходы огибают внутренний дворик, в центре которого стоит огромное дерево, чьи ветки сгибаются от оранжевых и красных листьев. Цвета осени. Не поворачивая головы, я выглядываю через одно из украшающих коридоры высоких окошек, и мой разум выделяет несоответствие двух картинок. Там, снаружи, – странное сочетание зелени и опустошения. Здесь, внутри, дерево – теплое и радужное. Идеальная осенняя листва.

Выкидываю эту мысль из головы.

Мне приходится идти вдвое быстрее, чтобы поспевать за широкими шагами Андерсона. Он не останавливается ни перед кем. Мужчины и женщины в белых халатах при нашем появлении бросаются врассыпную, вслед бормоча извинения, и меня удивляет рождающаяся внутри эйфория. Мне нравится их страх. Я наслаждаюсь силой, чувством беззастенчивого господства.

В голову бьет дофамин.

Наращиваю скорость; приходится поторапливаться, чтобы успеть. До меня доходит: Андерсон ни разу не оглянулся, и я задумываюсь, а что бы он предпринял, обнаружив, что я потерялась? Потом, так же быстро, эта мысль поражает своей дикостью. Ему и не надо оглядываться. Я бы никогда не потерялась.

Сегодня в штабе оживленнее, чем обычно. Через громкоговорители передают объявления, атмосфера вокруг пышет азартом. Называют чьи-то имена, раздают какие-то приказы. Прибывают и куда-то отправляются люди.

Мы идем по лестнице.

Андерсон не останавливается и, кажется, не знает, что такое запыхаться. Он обладает силой молодого человека и в то же время твердостью, которая вырабатывается годами. При встрече с ним у людей бледнеют лица. Многие отводят взгляд. Некоторые, наоборот, не могут оторвать глаз. Одна женщина, когда он случайно ее задел, практически грохнулась в обморок, а Андерсон даже не сбился с шага.

Я восхищена.

Раздается треск громкоговорителей. Приятный механический женский голос объявляет «зеленый код» так спокойно, что я не могу не подивиться общественной реакции. Я становлюсь очевидцем чего-то очень похожего на хаос, по всему зданию хлопают двери. Такое впечатление, что все происходит синхронно, сверху и донизу по коридорам штаба эхо разносит цепную реакцию. Набегают и толпятся мужчины и женщины, все в белых халатах, суетливо удаляясь, застревают в проходах.

Андерсон по-прежнему идет вперед. Мир поспешно освобождает для него место. Зато он ни под кого не подстраивается. Ни под кого и ни подо что.

Беру это на заметку.

Наконец мы доходим до какой-то двери. Андерсон прикладывает руку к биометрическому сканеру, потом смотрит в камеру, та считывает изображение сетчатки.

Дверь отъезжает.

Стерильный запах, похоже, антисептик; как только мы входим внутрь, он обжигает ноздри, от него слезятся глаза. Вход очень необычный: короткий коридор скрывает оставшуюся часть комнаты от взора вошедшего. По мере продвижения вперед я слышу, как три прибора пикают на разном уровне громкости. Сворачиваем за угол, и комната увеличивается в размерах в четыре раза. В просторном помещении яркий естественный свет дополняется пронзительным белым свечением искусственных ламп над головой.

Кровать, привязанный к ней человек – и все, больше ничего. Пикают не три прибора, а целых семь, каждый из которых, похоже, присоединен к телу лежащего без сознания юноши. Я его не знаю, он ненамного старше меня. Волосы обриты почти наголо; мягкий темный ежик испещрен впаянными в череп проводами. Мне видно только спокойное лицо – все тело до шеи скрывает простыня, однако что-то во всей этой картине кажется знакомым.

Меня накрывает воспоминание.

Туманное, искаженное. Пытаюсь счистить мутные слои, мельком улавливаю какой-то образ – пещеру, высокого черноволосого мужчину, резервуар с водой, – и меня пронзает жгучая ярость, от которой трясутся руки.

Судорожно отступаю на шаг, слегка мотаю головой, пытаясь собраться с мыслями. Мой разум затуманен, я сбита с толку. Когда я беру себя в руки, то понимаю: Андерсон за мной наблюдает.

Он медленно делает шаг вперед, смотрит на меня, сощурившись. Ничего не говорит, но я чувствую – отводить взгляд нельзя. Я должна поддерживать зрительный контакт, пока он этого хочет. Жестоко.

– Ты что-то почувствовала, когда сюда зашла, – произносит он.

Это не вопрос. А я не уверена, что нужно отвечать.

И все же…

– Ничего существенного, сэр.

– Существенного, – повторяет он, тень улыбки ложится на его губы.

Сцепив за спиной руки, Андерсон делает пару шагов по направлению к одному из громадных окон. Какое-то время молчит.

– Любопытно, – наконец произносит он. – Мы никогда не обсуждали, что существенно, а что нет.

Ко мне подползает страх, взбирается вверх по спине.

Глядя в окно, он неторопливо продолжает:

– Ты не будешь ничего от меня скрывать. Все твои ощущения, каждое твое переживание – все принадлежит мне. Ясно?

– Так точно, сэр.

– Ты что-то почувствовала, когда мы сюда вошли, – напоминает он.

На сей раз его голос звучит мрачно, пугающе.

– Так точно, сэр.

– И что же?

– Ярость, сэр.

При моих словах он оборачивается. Удивленно приподнимает брови.

– А потом я почувствовала, что сбита с толку.

– Ярость? – Он делает ко мне шаг. – Почему?

– Я не знаю, сэр.

– Ты узнаешь этого юношу? – спрашивает он, указывая на распростертое тело.

– Нет, сэр.

– Нет, значит… Однако он тебе кого-то напоминает.

Я медлю. Меня вот-вот затрясет, но я справлюсь. Взгляд Андерсона пристальный и тяжелый, мне сложно смотреть ему в глаза.

– Да, сэр.

Андерсон прищуривается, ждет.

– Сэр, – тихо говорю я. – Он напоминает вас.

Андерсон вдруг впадает в ступор. Изумление перекраивает выражение его лица, а потом неожиданно…

Он начинает смеяться.

Смех такой искренний, что, похоже, его он шокирует даже больше, чем меня. В конце концов смех превращается в улыбку. Андерсон засовывает руки в карманы и прислоняется к оконной раме. Он смотрит на меня, не отрываясь, с еле заметным восхищением: миг такой чистый, такой незапятнанный злым умыслом, что этот человек внезапно кажется красивым.

И даже больше.

От одного его вида – что-то в его глазах, что-то в движениях, что-то в манере улыбаться… От одного его вида сердце вдруг екает. Первобытное чувство. Калейдоскоп мертвых бабочек, которых поднял ввысь резкий, сухой порыв ветра.

Меня начинает мутить.

Лицо Андерсона вновь приобретает каменное выражение.

– Вот. Прямо сейчас. – Указательным пальцем он рисует в воздухе круг. – Это выражение. Что это было?

Глаза выдают мой испуг. Меня переполняет смущение, горят щеки.

Я впервые запинаюсь.

Он проворно приближается ко мне, грубо берет мое лицо за подбородок и приподнимает. На таком расстоянии не может быть никаких секретов. Я не в силах ничего скрыть.

– Быстро, – велит он низким голосом. Злобно. – Быстро признавайся.

Я отвожу взгляд, отчаянно пытаясь собраться с мыслями, а он рявкает на меня, приказывая смотреть в глаза.

Силюсь исполнить приказ. Потом начинаю ненавидеть себя, ненавидеть свой рот за то, что предает разум. Ненавидеть разум за то, что там крутятся мысли.

– Вы… Вы очень привлекательны, сэр.

Словно обжегшись, Андерсон отдергивает руку. Отстраняется, и впервые кажется, что ему…

Не по себе.

– Ты… – Он замирает, хмурится. А потом, практически мгновенно, его лицо омрачает злость. Голос перекатывается раскатами грома. – Ты мне врешь.

– Никак нет, сэр.

Мне претит звук собственного голоса, тревожный, с придыханием. Взгляд Андерсона пронизывает насквозь. Должно быть, что-то в моем лице заставляет задуматься, ибо его раздражение улетучивается.

Он удивленно моргает. А потом задает уточняющий вопрос:

– То есть, стоя в центре всего этого… – Он обводит рукой комнату, демонстрируя спящего юношу, подключенного к аппаратам, – всех этих вещей, которые могли бы занять твой разум, ты размышляла о том, что… что я, по-твоему, привлекателен.

Предательский жар заливает лицо.

– Так точно, сэр.

Андерсон снова хмурится.

Похоже, он хочет что-то сказать, однако раздумывает. Впервые он кажется каким-то растерянным.

Между нами зависла пара секунд мучительной тишины.

– Это настораживает, – наконец произносит Андерсон, по большей части обращаясь к самому себе.

Он прижимает два пальца к внутренней стороне запястья и подносит руку ко рту.

– Да. Скажи Максу, что возникла нестандартная ситуация. Мне нужно срочно с ним встретиться.

Андерсон кивком прекращает наш абсолютно унизительный диалог, предварительно бросив на меня беглый взгляд. Потом медленно идет к закрепленному на кровати мальчику и сообщает:

– Этот юноша – часть эксперимента.

Я не знаю, что сказать. Молчу.

Андерсон склоняется над мальчиком, играет проводами, искоса посматривая на меня.

– Ты догадываешься, почему он – часть эксперимента?

– Никак нет, сэр.

– У него есть дар, – выпрямляясь, поясняет Андерсон. – Он пришел ко мне по доброй воле и предложил его со мной разделить.

Я моргаю, все еще не зная, как реагировать.

– Вас таких – Неестественных – множество. Так много сил. Так много способностей. Наши приюты кишат теми, у кого сила льется через край. У меня есть доступ ко всему, что душа пожелает. Так что же делает его особенным, а? – Андерсон наклоняет ко мне голову. – Какой силой он обладает? Какая сила может затмить твою?

И вновь я не произношу ни слова.

– Хочешь узнать? – На его губах появляется намек на улыбку.

Похоже на ловушку. Я взвешиваю варианты.

– Я хочу узнать, только если вы хотите мне рассказать, сэр, – наконец нахожу я ответ.

Теперь улыбка Андерсона расцветает в полную мощь. Белоснежные зубы. Искреннее удовольствие. От его молчаливой похвалы в груди разливается тепло. Гордость расправляет мои плечи. Я отвожу взгляд, скромно уставившись в стену. Краем глаза вижу, как Андерсон снова поворачивается, кидая на юношу оценивающий взгляд.

– В любом случае эти силы были на него бездумно растрачены.

Он снимает сенсорный экран, утопленный в нише рядом с кроватью, и начинает постукивать по монитору, пролистывая страницы, просматривая информацию. Взгляд он поднимает лишь однажды, на приборы, звуковые сигналы которых отображают жизненные показатели, и хмурится. В конце концов он вздыхает, проводя рукой по своим идеально уложенным волосам. Мне приходит в голову, что ему лучше чуть растрепанным. Душевнее. Мягче. Привычнее.

Это наблюдение меня пугает.

Я резко отворачиваюсь и смотрю в окно; ни с того ни с сего закралась мысль: позволят ли мне когда-нибудь воспользоваться уборной?

– Джульетта.

Мигом вытягиваюсь по стойке смирно. Смотрю прямо перед собой.

– Да, сэр, – отвечаю, чуть затаив дыхание.

Я понимаю, что он на меня даже не смотрит. Продолжая что-то печатать на сенсорной панели, спокойно спрашивает:

– Ты что, замечталась?

– Никак нет, сэр.

Андерсон возвращает экран в нишу; части устройства соединяются с приятным металлическим щелчком.

– Это становится утомительным, – тихо начинает он. – Я уже теряю терпение, а твой первый день даже не окончен. – Он медлит. – Хочешь узнать, Джульетта, что случится, когда я потеряю терпение?

Мои пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулаки.

– Никак нет, сэр.

Он протягивает руку.

– Тогда отдай то, что принадлежит мне.

Я нерешительно делаю шаг вперед, и он жестом руки останавливает меня.

– Я имею в виду твой разум. Меня интересует, о чем ты думала, когда потеряла контроль и пялилась в окно. Меня интересует, о чем ты думаешь прямо сейчас. Меня всегда будут интересовать твои мысли. Каждую секунду. Мне нужны каждое слово, каждая мелочь, каждая эмоция. Любая несвязная, мимолетная мысль, которая приходит в твою голову. Мне нужно все. – С этими словами он подходит ко мне, напирая. – Тебе ясно? Это все мое. Ты – моя.

Он резко останавливается, в паре сантиметров от моего лица.

– Так точно, сэр, – говорю я, но голос меня подводит.

– Я спрошу еще лишь раз. – Андерсон пытается не сорваться. – И если еще когда-либо придется так же долго вытягивать нужные мне ответы, ты будешь наказана. Понятно?

– Да, сэр.

На его скулах играют желваки. Глаза превращаются в щелочки.

– О чем ты замечталась?

Я сглатываю образовавшийся в горле комок. Поднимаю на него взгляд. Потом отвожу. И тихо говорю:

– Я размышляла, сэр, позволите ли вы мне когда-нибудь воспользоваться уборной?

Лицо Андерсона вмиг становится растерянным. Похоже, он ошарашен.

– Ты размышляла, сможешь ли воспользоваться уборной?

– Так точно, сэр.

Мое лицо пылает. Андерсон скрещивает на груди руки.

– Это все?

Мне вдруг хочется рассказать, что я думаю про его волосы. Подавляю этот порыв. Меня накрывает чувство вины от моей слабости, однако тут же странное, знакомое тепло умиротворяет разум, и внезапно стыд за то, что я была правдива лишь отчасти, исчезает.

– Так точно, сэр. Все.

Андерсон наклоняет ко мне голову.

– Никаких новых приступов гнева? Никаких вопросов о том, чем мы сейчас занимаемся? Никакого беспокойства о здоровье и благополучии этого юноши? – Он указывает на него пальцем. – Или о силах, которые у него могут быть?

– Нет, сэр.

Я смотрю перед собой.

Андерсон глубоко вздыхает и расстегивает на блейзере пуговицу. Обеими руками проводит по волосам. Начинает расхаживать по комнате. Я понимаю, что он заводится, и не знаю, что предпринять.

– Даже смешно. Это в точности то, что мне было нужно, а я почему-то разочарован.

Он снова делает глубокий вдох и разворачивается на сто восемьдесят градусов. Изучает меня.

– Что бы ты сделала, – задает он вопрос, слегка кивая в сторону, – если бы я тебя попросил выброситься из окна?

Я оборачиваюсь и рассматриваю огромное окно, которое нависает над нами обоими.

Круглое витражное окно в полстены. Разноцветная россыпь на гладком бетонном полу напоминает абстрактное произведение искусства. Я пробегаю пальцами по декоративным стеклам, всматриваюсь в раскинувшуюся подо мной зелень. Мы на высоте по крайней мере ста пятидесяти метров над землей. Расстояние меня совсем не страшит. Я легко могу спрыгнуть, без каких-либо последствий.

– Я бы с радостью выполнила ваш приказ, сэр. – Поднимаю взгляд.

Андерсон делает шаг ко мне навстречу.

– А если я попрошу тебя это сделать, не прибегая к твоим способностям? Что, если я просто желаю, чтобы ты выбросилась из этого окна?

Мощная волна обжигающего жара плотно запечатывает мой рот. Связывает мне руки. У меня не получается разодрать губы, жуткая атака.

Это часть испытания.

Должно быть, Андерсон проверяет мою преданность.

Должно быть, он пытается заманить меня в ловушку сиюминутного непокорства. А значит, надо себя проявить. Доказать верность.

Огромное количество сверхъестественных способностей уходит на то, чтобы дать отпор тем невидимым силам, что затыкают мне рот. И все же я справляюсь. И когда наконец обретаю способность говорить, произношу:

– Я бы с радостью выполнила ваш приказ, сэр.

Андерсон подходит еще на шаг ближе, в его глазах проблескивает что-то… Что-то совершенно новое. Что-то сравнимое с восхищением.

– Ты бы на это пошла?

– Так точно, сэр.

– Ты бы сделала все, что бы я ни попросил? Без ограничений?

– Так точно, сэр.

Андерсон удерживает на мне взгляд, подносит запястье ко рту и тихо произносит:

– Сюда. Живо.

И опускает руку.

Сердце начинает бешено колотиться. Андерсон отказывается отводить от меня взгляд, с каждой секундой цвет его синих глаз становится ярче, насыщеннее. Словно он в курсе, что одного лишь взгляда достаточно, чтобы выбить меня из колеи. А затем, без предупреждения, хватает меня за запястье. И я слишком поздно понимаю, что он проверяет пульс.

– Так быстро бьется… – ласково произносит он. – Как маленькая пташка. Признавайся, Джульетта, ты боишься?

– Никак нет, сэр.

– Взволнована?

– Я… я не знаю, сэр.

Дверь открывается, и Андерсон отпускает мою руку. Впервые за последние несколько минут он отводит от меня взгляд, наконец разрывая болезненную связь. Меня отпускает; опомнившись, я мгновенно вытягиваюсь в струну.

В дверях появляется мужчина.

Темноволосый, темноглазый, с бледной кожей. Молодой, думаю, моложе, чем Андерсон, однако старше меня. На голове у него гарнитура.

Мужчина замер в нерешительности.

– Джульетта, это Дарий.

Я разворачиваюсь к Дарию лицом. Он как воды в рот набрал. Застыл на месте.

– Услуги Дария мне больше не понадобятся. – С этими словами Андерсон бросает на меня взгляд.

Дарий бледнеет. Даже издалека видно, что его начинает трясти.

– Сэр? – непонимающе переспрашиваю я.

– А что не ясно? – удивляется Андерсон. – Я хочу, чтобы ты от него избавилась.

На меня снисходит понимание.

– Конечно, сэр.

В тот миг, как я поворачиваюсь к Дарию, он кричит. Пронзительный, леденящий кровь звук режет ухо. Мужчина делает попытку сбежать. Круто разворачиваясь, я выбрасываю вперед руку и останавливаю его своей силой. Весь оставшийся до дверного проема путь он просто летит; его тело впечатывается в стальную стену.

С тихим стоном он сползает на пол.

Я раскрываю ладонь. Дарий кричит.

Внутри меня, зажигая кровь, нарастает сила. Пьянящее ощущение. Восхитительное.

Я поднимаю руку. Тело Дария отрывается от пола, голова в предсмертной агонии запрокинута назад, тело пронзают невидимые стержни. Он не перестает кричать, звук проникает в мои уши, рождая эндорфины. Кожа зудит от энергии, что я получаю от него. Я смыкаю веки.

А затем – сжимаю кулак.

Новые крики эхом разносятся по гигантскому, похожему на пещеру пространству. Улыбка трогает уголки моих губ, и я растворяюсь в свободе, что дарует мне сила. Мне отрадно все: и то, что можно так вольно использовать силу, и то, что наконец можно себя не сдерживать.

Блаженство.

Мои глаза открыты, веки подрагивают, я словно одурманена, безумно счастлива, наблюдая, как его подвешенное тело заходится в конвульсиях. Кровь фонтаном брызжет из носа Дария, булькает в открытом, ловящем воздух рту. Он захлебывается. Уже при смерти. А я только нача…

Огонь покидает мое тело так внезапно, что я оступаюсь. Дарий падает на пол, раздается треск сломанных костей. Безысходная пустота прожигает меня насквозь, оставляя после себя слабость. Я воздеваю руки словно в молитве, пытаясь разобраться, что произошло, разворачиваюсь, пытаясь понять…

Андерсон держит меня на мушке.

Я опускаю руки.

Андерсон опускает оружие.

Внутри меня опять нарастает сила, и я благодарно вдыхаю полной грудью, чувствуя облегчение, когда сила, растекаясь по венам, вновь наполняет мое сознание. Я пару раз моргаю, пытаясь привести мысли в порядок, однако жалкий, отчаянный скулеж Дария возвращает меня к действительности. Смотрю на его искалеченное тело и лужи крови на полу, и внутри ерзает досада.

– Невероятно.

Я разворачиваюсь. Андерсон смотрит на меня с неприкрытым изумлением.

– Невероятно, – повторяет он. – Это было невероятно.

Я в ответ смотрю на него с сомнением.

– Что ты чувствуешь? – интересуется он.

– Разочарование, сэр.

Он сдвигает брови.

– Почему?

– Потому что он еще жив, сэр. – Бросаю на Дария беглый взгляд. – Я не доделала работу.

На лице Андерсона расцветает улыбка. Он кажется моложе. Он кажется добрым. Он кажется прекрасным.

– Бог мой, – шепчет он. – Да ты само совершенство.

Кенджи

– Эй, – зову я. – Подожди!

Пытаюсь угнаться за Уорнером, а он – и сей факт совершенно неудивителен – меня не ждет. Даже не замедлил шаг. На самом деле, я почти уверен, он еще и прибавил.

Ускоряюсь, отмечая на ходу, что последние пару дней не был на свежем воздухе. Синий цвет неба ярче, чем когда-либо, на мили вокруг – ни облачка. Является ли такая погода для географического расположения Сектора 241 чем-то из ряда вон, или такой климат здесь обычный – не знаю. Да и не важно, вдыхаю полной грудью. Воздух просто замечательный.

Проведя кучу времени в столовой вместе с больными и покалеченными, я стал замечать, что начинаю опасаться замкнутого пространства. Краски в той комнате словно выцвели, постельное белье приобрело пепельный оттенок, искусственное освещение начало резать глаза. А в нос били запахи: кровь, хлорка, антисептики. Сегодня утром я проснулся с сильной головной болью. Хотя, если уж честно, я почти каждое утро просыпаюсь с сильной головной болью – выход на улицу ее чуть притупляет.

На мне старая рабочая одежда, я нашел ее в своей комнате. Сэм и Нурия позаботились, чтобы у нас было все необходимое – даже сейчас, даже после той битвы. У нас есть предметы личной гигиены. Чистые вещи.

Чего не скажешь о Уорнере…

Бросаю взгляд на его удаляющуюся фигуру. Не могу поверить, что он до сих пор не сходил в душ. На нем все тот же кожаный пиджак Хайдера, точнее, одни лохмотья. Черные штаны порваны, лицо вымазано – могу лишь предположить, что это кровь с грязью. Волосы торчком. Ботинки не чищены. И все же каким-то образом – каким-то удивительным образом – он умудряется выглядеть собранным. Не понимаю.

Нагнав Уорнера, замедляю темп и все равно приходится шагать слишком быстро. Тяжело дышу. Начинаю потеть.

– Привет. – Пытаюсь отлепить от груди намокшую рубашку.

Погодка-то странная, настоящее пекло. Прищурившись, смотрю вверх, на солнце.

Здесь, в Прибежище, я лучше понял, что происходит с нашим миром.

Экстренное сообщение: Земля, по сути, все еще катится в задницу. Оздоровление просто извлекает выгоду из вышеупомянутой задницы, заставляя людей считать, что ситуация ужасна, и это необратимо.

А правда заключается в том, что ситуация да, ужасна, однако это обратимо.

– Привет, – снова говорю я, на сей раз похлопывая Уорнера по плечу.

Он так горячо сбрасывает мою руку, что я почти спотыкаюсь.

– Ладно, послушай, я понимаю, ты расстроен, но…

Уорнер внезапно исчезает.

– Эй, куда ты, черт возьми? – От крика у меня срывается голос. – Обратно в комнату? Встретимся там?

Какая-то парочка удивленно оборачивается.

Людные тропинки сейчас практически пусты, многие еще лечатся, те же, кто задержался на ярком солнышке, бросают в мою сторону неодобрительные взгляды. Как на чудака.

Кто-то шикает:

– Оставь человека в покое. Не видишь, страдает.

Я закатываю глаза и ору в надежде, что Уорнер недалеко и все слышит:

– Эй, ты… засранец! Я знаю, ты ее любишь, так и я тоже, и…

Уорнер возникает совсем рядом. Я отступаю на шаг.

– Если жизнь тебе дорога, не лезь, – заявляет он. Только я открываю рот, чтобы указать на некую театральность его поведения, как он меня прерывает: – Я говорю это не чтобы произвести эффект или запугать тебя. А ради Эллы – она бы не хотела, чтобы я тебя прибил.

Молчу целую секунду. А потом сдвигаю брови.

– Ты что, нарываешься? Да, ты точно нарываешься.

Взгляд Уорнера становится жестким. В нем блещут громы и молнии. Страшно до жути.

– Каждый раз, когда ты заявляешь, что понимаешь хоть толику того, что чувствую я, у меня возникает желание выпустить тебе кишки. Перерубить сонную артерию. Выдрать все позвонки, один за другим. Ты понятия не имеешь, что это такое – ее любить. Тебе даже близко не дано это представить. Так что хватит, прекращай попытки что-то понять.

Иногда я искренне ненавижу этого парня.

Приходится стиснуть зубы в прямом смысле, дабы не ляпнуть то, что вертится на языке; а вертится вот что: меня так и тянет проломить ему башку. (На долю секунды рисую эту картинку, представляю, каково это, расколоть ему голову как орех. Как ни странно, приятно.) Потом вспоминаю, что придурок нам нужен, а на кону жизнь Джей. Судьба всего мира сейчас на кону.

Поэтому прячу свой гнев подальше и делаю еще один заход.

– Послушай, – пробую я смягчить тон. – Я знаю, что у вас, ребята, все не как у всех. Знаю, что такую любовь мне не понять. Ну, то есть, черт, я знаю, что ты хотел ей сделать предложение… И должно быть, именно это…

– Я и сделал ей предложение.

От услышанного я столбенею.

Уорнер не шутит. А выражение его лица – почти незаметный тоскливый проблеск в глазах – говорит о том, что для него это больная тема.

Нюанс, который я упустил из виду. Источник его страданий.

Оглядываюсь, смотрю, у кого рядом тут длинные уши. Ну, конечно. Слишком много новоиспеченных членов фан-клуба Уорнера держатся за сердце.

– Идем, – обращаюсь я к нему. – Я веду тебя на обед.

Уорнер моргает, удивление на время сменяет гнев.

– Я не голоден.

– Чушь. – Оглядываю его с головы до ног. Выглядит неплохо – впрочем, он всегда неплохо выглядит, засранец этакий, – но явно голодный. Не тот голод, что человек чувствует обычно, а голод, который достигает уровня, когда его уже не чувствуешь. – Ты несколько дней ничего не ел. И будешь бесполезен в спасательной операции, если грохнешься в обморок раньше, чем доберешься до места.

Уорнер смотрит на меня в упор.

– Хочешь, чтобы Джей по возвращении ждал ходячий скелет? Она взглянет на тебя и с криком убежит. Вид у тебя кошмарный. Всем этим мускулам нужна пища. – Я тыкаю пальцем в его бицепс. – Так покорми детишек.

Уорнер шарахается от меня в сторону и протяжно вздыхает, выказывая раздражение. А я готов улыбнуться. Совсем как в старые, добрые времена.

По-моему, сработало.

Потому что сейчас он не сопротивляется.

Элла

Джульетта

Андерсон берет меня на встречу с Максом.

Иду за ним по извилистым тропкам, прямо в недра штаба. Шаги гулко разносятся по галереям из камня и стали, мерцает свет. Изредка встречающиеся по пути нарочито яркие лампочки отбрасывают застывшие тени причудливой формы. У меня покалывает кожу.

Мысли разбегаются.

Вспыхнувший в голове яркий образ обмякшего тела Дария провоцирует угрызения совести, вывернувшие мое нутро наизнанку. Борюсь с рвотными позывами, ощущая, как к горлу подступает содержимое моего скудного завтрака. С трудом удается сдержать склизкий комок. Весь лоб и шею усеивают капли пота.

Мое тело кричит: надо остановиться. Легкие хотят расправиться, вобрать воздух. Не позволяю себе ничего.

Продолжаю движение.

Отмахиваюсь от этих образов, стирая мысли о Дарии. Бурление в желудке проходит, зато на коже появляется влажное, липкое ощущение. Должно быть, съела что-то не то. Меня знобит.

Моргаю.

Моргаю снова и вижу будто наяву, как в горле Дария булькает кровь. Тошнота возвращается с пугающей силой. Жадно втягиваю в себя воздух, пальцы дрожат, готовые вцепиться в живот. Каким-то образом сдерживаюсь. Стараюсь не закрывать глаза, таращу их так, что больно. Сердце начинает бешено колотиться. Отчаянно пытаюсь взять контроль над зашкаливающими мыслями, кожа покрывается мурашками. Сжимаю кулаки. Не помогает. Все бесполезно. Все бесполезно. Бесполезно, думаю я…

бесполезно

бесполезно

бесполезно

Начинаю по пути считать лампочки.

Считаю пальцы. Считаю, сколько раз вдохнула и выдохнула. Считаю количество шагов.

Я помню, что Дарий еще жив.

Его перетащили, по идее, чтобы подлатать и вернуть на прежнее место работы. Андерсон явно не возражал против его дальнейшего существования. Я поняла: это был тест. Андерсон проверял меня, хотел убедиться, что я повинуюсь ему и только ему.

Собираясь с духом, вдыхаю полной грудью.

Фокусируюсь на удаляющейся фигуре Андерсона. По необъяснимым причинам его вид действует на меня успокаивающе. Со своего выгодного для наблюдения места не могу не восхищаться тем, как он двигается. Сложен превосходно – широкие плечи, узкая талия, сильные ноги, мускулистый… Больше всего меня поражает то, как он себя несет. Походка размашистая, уверенная. Идет гордо, со спокойной, непринужденной деловитостью. Я смотрю на него, и внутри зарождается знакомое ощущение. Оно начинается в желудке, поднимает еле заметный жар, а тот посылает резкий электрический разряд прямо в сердце.

Я не сопротивляюсь.

Есть в нем что-то такое. Что-то в чертах лица. В осанке. Неосознанно подвигаюсь к нему ближе, разглядываю его даже слишком пристально. Замечаю, что он не носит украшений, не носит даже часов. На правой руке между большим и указательным пальцами – побледневший шрам. Сами руки грубые, с мозолями. Темные волосы прихватывает седина, однако заметна она лишь вблизи. Его глаза – сине-зеленого цвета, словно бирюзовое море на мелководье. Необычные.

Аквамариновые.

У Андерсона длинные темные ресницы и морщинки в уголках глаз. Пухлые губы с изгибом. Легкая небритость намекает на ту его ипостась, которую я тщетно пытаюсь вообразить.

Он начинает мне нравиться. Я начинаю ему доверять.

Вдруг он останавливается. Мы у стальной двери, рядом с которой кнопочная панель и биометрический сканер. Он подносит запястье ко рту.

– Да. – Молчание. – Я у двери.

Чувствую вибрацию своего запястья. Удивившись, опускаю взгляд на синий мигающий сквозь кожу огонечек, там, где пульс.

Меня вызывают.

Странно. Андерсон стоит рядом, и я считала, что только у него есть на это полномочия.

– Сэр? – обращаюсь я к нему.

Он оборачивается, приподнимая брови, словно спрашивая: «Что?» И внутри меня распускается нечто похожее на счастье. Не очень-то разумно делать далеко идущие выводы, основываясь на таких мелочах, однако его движения, как и лицо, кажутся теперь мягче. Ясно, что он тоже стал мне доверять.

Я поднимаю руку, чтобы показать ему сообщение.

Андерсон хмурится. Делает шаг навстречу, берет в руки мою поблескивающую кисть. Подушечками пальцев надавливает на кожу, аккуратно выгибая запястье; его глаза, пока он изучает приказ явиться, превращаются в две щелочки. Я неестественно замираю. Он раздраженно фыркает, и по моей коже пробегает ветерок от его дыхания.

Меня пронзает чувственный разряд.

Он по-прежнему держит меня за руку, когда говорит в собственный передатчик:

– Скажи Ибрагиму, пусть не вмешивается. У меня все под контролем.

В полной тишине Андерсон наклоняет голову, слушая, что отвечают в невидимом наушнике. Мне остается лишь смотреть. И ждать.

– Плевать, – со злостью заявляет он, неосознанно сжимая пальцами мое запястье.

Я удивленно вздыхаю. Он поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Андерсон хмурится.

Его приятный мужской аромат дурманит; почти не отдавая себе в этом отчета, я наслаждаюсь запахом этого человека. Сложно находиться так близко. Странное ощущение. Мысли путаются, голова плывет.

Мой разум наводняют рваные образы – мимолетный отблеск золотых волос, пальцы, касающиеся кожи, – и снова меня тошнит. Становится дурно. Я практически валюсь с ног.

Отвожу взгляд, Андерсон дергает мою руку вверх, к свету, щурясь, чтобы лучше видеть. Наши тела почти соприкасаются, и я внезапно оказываюсь так близко, что могу разглядеть край татуировки, темной, извилистой, подползающей к краю его ключицы.

Широко распахиваю глаза от удивления. Андерсон отпускает мое запястье.

– Я уже в курсе, что это он, – быстро говорит Андерсон, кинув на меня беглый взгляд. – Его код есть на временной метке.

Молчание.

– Просто удали вызовы. А потом напомни ему, что она отчитывается только передо мной. Когда он с ней поговорит и состоится ли вообще такой разговор – решаю я.

Он опускает руку. Дотрагивается пальцем до виска.

А затем смотрит на меня, прищурившись.

Сердце выпрыгивает из груди. Я вытягиваюсь в струнку. Подсказки мне больше не нужны. Этот взгляд говорит о том, что я должна во всем сознаться.

– Сэр, я заметила татуировку. Подумала, интересно, что на ней.

Андерсон смотрит на меня с удивлением. Он наконец готов что-то сказать, но тут, словно на выдохе, открывается стальная дверь. Из дверного пролета вытекают клубы дыма, позади которых появляется человек. Высокий, выше Андерсона, с волнистыми темно-русыми волосами, светло-коричневой кожей и яркими светлыми глазами, цвет которых сразу и не уловить. На нем белый халат. Высокие резиновые сапоги. На шее болтается защитная маска, с дюжину ручек торчат из кармана на халате. Мужчина не пытается ни пройти вперед, ни уступить дорогу. Просто стоит в дверях, словно не определившись с решением.

– Что происходит? – спрашивает Андерсон. – Я час назад послал тебе сообщение, а ты так и не объявился. А когда я сам прихожу к тебе под дверь, ты заставляешь ждать.

Мужчина ничего не говорит. Он оценивает меня, взглядом ощупывая мое тело сверху донизу, демонстрируя неприкрытую ненависть. Не совсем понимаю, как объяснить такую реакцию.

Андерсон вздыхает, улавливая что-то, не столь очевидное для меня.

– Макс, – тихо произносит он. – Ты же не серьезно.

Макс внимательно смотрит на него.

– Не все здесь, как ты, железные. – И, отводя взгляд, добавляет: – По крайней мере, не целиком.

Я с удивлением замечаю, что Макс говорит с акцентом, как и жители Океании.

Андерсон снова вздыхает.

– Ладно, – с прохладцей в голосе продолжает Макс. – Что ты хотел обсудить?

Он вытаскивает из кармана ручку, снимает зубами колпачок. Лезет в другой карман и достает оттуда тетрадку. Открывает ее.

Внезапно у меня пропадает зрение.

За какую-то секунду все вокруг темнеет. Стирается. Вновь возникают подернутые дымкой образы, время то ускоряет, то замедляет свой бег. В глазах мелькают разноцветные всполохи, взрываются звезды, вспыхивают, искрятся огни. Доносятся голоса. Один-единственный голос. Шепот…

Я настоящая воровка

Магнитофонная лента перематывается назад. Воспроизводится заново. Кассета искажает звук.

Я настоящая

Я настоящая

ЯЯЯ

настоящая

воровка

воровка Я украла

Я украла эту тетрадку и этуручкууодногоиздокторов

– Ну, конечно, так и было.

Резкий голос Андерсона возвращает меня в реальность. Сердце стучит. Страх воздействует на кожу, вызывая на руках мурашки. Глаза дергаются. В конце концов мой взгляд замирает на знакомом лице Андерсона.

Он на меня не смотрит.

С души падает камень. Мой антракт продлился лишь миг, а значит, я пропустила только пару реплик с каждой стороны. Макс разворачивается и с любопытством меня рассматривает.

– Зайдем, – приглашает он и исчезает в двери.

Я иду вслед за Андерсоном, и, как только переступаю порог, порыв ледяного воздуха заставляет меня ощутить озноб. Я только вошла, как сразу почувствовала растерянность.

Изумление.

Здесь конструкции выполнены по большей части из стали и стекла: гигантские мониторы, микроскопы, длинные стеклянные столы, заставленные мензурками и наполовину наполненными пробирками. Пространство комнаты рассекают гофрированные трубы, соединяя столешницы и потолки. В воздухе висят гирлянды ламп, издающих монотонное жужжание.

Я иду следом за Андерсоном и Максом к дугообразному столу, больше похожему на центр управления. На его стальной поверхности штабелями лежат бумаги, сверху мигают экраны. Множество ручек засунуто в щербатую кофейную кружку, которая стоит на толстенной книге.

Книга.

Такая реликвия не попадалась мне на глаза уже очень давно.

Макс садится, жестом указывает на стул, притулившийся под соседним столом, Андерсон отрицательно качает головой.

Я продолжаю стоять.

– Ладно, давай, – говорит Макс, искоса бросая взгляды в моем направлении. – Ты сказал, есть проблема.

Внезапно Андерсон теряется. Он так долго молчит, что Макс не выдерживает.

– Выкладывай, – произносит он, делая поощрительный жест с ручкой. – Что натворил на этот раз?

– Ничего я не натворил, – резко обрывает Андерсон. Потом хмурится. – Во всяком случае, я так думаю.

– Тогда зачем пришел?

Андерсон делает глубокий вдох.

– Она говорит, что ее… ко мне влечет.

Глаза Макса расширяются. Он переводит взгляд с Андерсона на меня и обратно. А затем вдруг…

Начинает смеяться.

У меня горит лицо. Смотрю, не отрываясь, прямо перед собой, изучая причудливые аппараты, сложенные на полках у дальней стены. Краем глаза вижу, как Макс что-то строчит в блокнотике. Вокруг столько современного оборудования, а ему, похоже, нравится писать от руки. Странно. И я запоминаю эту информацию, не совсем отдавая себе отчет зачем.

– Потрясающе, – замечает Макс, чуть покачивая головой. – Все, конечно, закономерно.

– Я рад, что тебе смешно. – Андерсон явно раздражен. – Но мне это не нравится.

Макс снова смеется, вытянув ноги, скрещивает их. Он явно заинтригован – даже, скорее, взбудоражен – таким развитием событий. Покусывает колпачок от ручки, рассматривая Андерсона. Глаза блестят.

– Неужели великий Парис Андерсон признает, что обладает совестью? Или, скажем, нравственностью?

– Ты лучше всех в курсе, что я никогда не грешил ни тем, ни другим, поэтому откуда мне знать, как это бывает.

– Один – ноль.

– В любом случае…

– Прости. – Улыбка Макса делается еще шире. – Мне нужна еще секундочка, прийти в себя после такого откровения. Как ты можешь меня винить за то, что я восхищен? Учитывая неоспоримый факт, что ты один из самых порочных людей, которых я знал… в том числе в наших кругах, что говорит о многом…

– Ха, ха, – сухо произносит Андерсон.

– Я просто удивлен. Почему именно это – слишком? Почему эту черту тебе сложно перейти? Из всего того, что ты…

– Макс, давай серьезно.

– А я серьезно.

– Помимо очевидных причин, почему эта ситуация должна нервировать… Девчонке нет и восемнадцати. Даже я не столь испорчен.

Макс качает головой. Поднимает ручку.

– На самом деле ей уже четыре месяца как восемнадцать.

Андерсон готов что-то возразить, потом…

– Да, точно. Неверно заполненные документы.

Мое лицо вспыхивает еще сильнее.

Я одновременно и смущена, и сгораю от стыда.

Мне любопытно.

Страшно.

– Да какая разница. – Тон Андерсона резок. – Мне так не нравится. Можешь исправить?

Макс подается вперед.

– Могу ли я это исправить? Могу ли исправить тот факт, что ее не может не тянуть к человеку, который породил двух личностей, с которыми она уже знакома, причем чрезвычайно тесно? – Он качает головой и снова заходится в смехе. – Такой тип связи нельзя разрубить без серьезных последствий. Последствий, которые отбросят нас далеко назад.

– Какие последствия? Как они отбросят нас назад?

Макс переводит взгляд на меня. Потом на Андерсона.

– Джульетта! – вздохнув, рявкает Андерсон.

– Да, сэр.

– Оставь нас.

– Да, сэр.

Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду к двери. Предваряя мое появление, дверь отъезжает; я медлю, всего в паре метров от нее, и вновь слышу смех Макса.

Знаю, что не стоит подслушивать. Знаю, что это дурно. Знаю, что если меня поймают, то накажут. Знаю.

И все равно не двигаюсь.

Тело сопротивляется, кричит, что надо перешагнуть порог, однако, притупляя импульсивное желание, в разум начинает просачиваться какое-то тепло. Я стою, замерев перед открытой дверью, пытаясь сделать выбор. Тут раздаются голоса.

– Налицо склонность к определенному типажу, – замечает Макс. – Практически записано у нее в ДНК.

Что отвечает Андерсон, я не слышу.

– Разве это так плохо? – снова вступает Макс. – Может, ее привязанность сработает тебе во благо. Используй в своих интересах.

– По-твоему, я так жажду человеческого общения – или же так радикально некомпетентен, – что потребовалось бы совратить девчонку, чтобы получить от нее то, что надо?

У Макса вырывается смешок.

– Нам обоим известно, что тепло человеческого общения тебе чуждо. А вот что касается твоей компетентности…

– Зачем я вообще теряю с тобой время?

– Парис, прошло тридцать лет, а я все еще жду, когда у тебя появится чувство юмора.

– Макс, прошло тридцать лет, и можно подумать, я нашел новых друзей. Получше.

– А знаешь, твои детки тоже шуточек не любят, – продолжает Макс, словно не слыша. – Интересно, как так получается.

Из груди Андерсона вылетает стон.

Макс лишь громче смеется.

Я хмурюсь.

Стою, пытаюсь проанализировать их взаимоотношения и теряюсь в догадках. Макс оскорбил Верховного главнокомандующего Оздоровления, причем неоднократно. Как подчиненного, его следовало бы наказать за проявление неуважения. В крайнем случае, уволить. Казнить, если бы Андерсон расценил бы такой вариант как оптимальный.

Но когда до меня издалека доносится смех Андерсона, я понимаю: они смеются оба, вместе. И возникает мысль, которая одновременно поражает и ввергает в ступор: должно быть, они друзья.

Одна из лампочек мигает, гаснет и начинает жужжать, сбросив с меня оцепенение. Встряхнув головой, выхожу за дверь.

Кенджи

Фанаты Уорнера сводят меня с ума.

На обратном пути в палатку я сказал всего паре человек, которых приметил на тропинке, что Уорнер голоден, но пока не чувствует в себе сил присоединиться к общей трапезе в столовой, а они уже притащили в мою комнату контейнеры с едой. Проблема в том, что вся эта доброта обходится недешево. К тому моменту объявились шесть девушек (и два парня), каждый из которых хотел получить за свою отзывчивость вознаграждение – поболтать с Уорнером. Впрочем, их обычно устраивает просто на него посмотреть.

Дикость какая-то.

Даже я знаю, положа руку на сердце, что смотреть на Уорнера не так уж и противно, но вот это неприкрытое заигрывание выглядит странно. Не привык я находиться в окружении людей, которые открыто признают, что в Уорнере им нравится все. В «Омеге пойнт» и даже на базе в Секторе 45 мы вроде бы пришли к общему мнению, что он – чудовище. Никто не старался скрывать страх или отвращение и не обращался с ним как с парнем, кому можно строить глазки.

Забавно, что бесит это только меня.

Каждый раз, когда кто-то звонит в дверь, а я ожидаю, что вот сейчас Уорнер съедет с катушек и кого-нибудь пристрелит… он, похоже, ничего и не замечает. Глазеющие мужчины и женщины, судя по всему, не входят в длинный список того, что его бесит.

– Так это типа для тебя в порядке вещей? Или как?

Я продолжаю раскладывать еду по тарелкам в скромной обеденной зоне моей комнаты. Уорнер стоит, напряженный, выбрав случайное место у окна.

– Что в порядке вещей?

– Все эти люди, – говорю я, показывая рукой на дверь, – которые приходят сюда и делают вид, что не грезят о тебе без одежды. Так это типа для тебя обычное дело?

– Похоже, ты подзабыл, – тихо произносит он, – большую часть своей жизни я считываю эмоции.

У меня глаза лезут на лоб.

– Значит, это и правда для тебя обычное дело.

Уорнер вздыхает. И снова устремляет взгляд в окно.

– Ты даже не станешь притворяться, что это неправда? – Срываю крышку с контейнера из фольги. Снова картошка. – Мол, ты не в курсе, что весь мир считает тебя душкой?

– Это признание?

– Ага, размечтался, придурок.

– Брось, надоело, – вздыхает Уорнер. – К тому же, если бы я обращал внимание на каждого, кто считает меня привлекательным, времени ни на что не осталось бы.

Я едва не роняю на пол картошку.

Жду, что он изобразит улыбку, скажет: «Шутка», – и когда ничего подобного не происходит, ошеломленно качаю головой.

– Ого! Офигительная скромность.

Уорнер пожимает плечами.

– Кстати, – продолжаю я, – если уж мы заговорили о том, что раздражает меня… Не хочешь перед едой чуток смыть кровь с лица?

Он в ответ смотрит на меня в упор. Поднимаю руки в знак примирения.

– Ладно. Хорошо. И так сойдет. – Тыкаю в него пальцем. – Ходят слухи, что кровь даже полезна. Ну, знаешь, органический продукт. Антиоксиданты там всякие и прочая хрень. Очень популярно среди вампиров.

– Ты сам-то слышишь, что несешь? Полную чушь.

Я делаю большие глаза.

– Ладно, ладно, красотка моя, еда подана.

– Я серьезно. Тебе никогда не приходило в голову сначала подумать, а потом уже говорить? Тебе никогда не приходило в голову, что, может, в принципе стоит заткнуться?

– Да ладно тебе, засранец. Присаживайся.

Уорнер очень неохотно подходит к столу. Садится и смотрит, не моргая, на тарелку перед своим носом.

Я даю ему пару секунд, а потом не выдерживаю.

– Забыл, как люди едят? Или тебя покормить? – Я накалываю кусочек тофу и направляю вилку в его сторону. – Скажи «ам». Вот кусочек тофу, чух-чух, едет к тебе в ротик…

– Еще одна шуточка, Кишимото, и я вырву у тебя позвоночник.

– Согласен. – Я кладу вилку. – Понимаю. Ты – не ты, когда голоден. Сам такой.

Он резко поднимает на меня взгляд.

– Это не шутка! – оправдываюсь я торопливо. – Я серьезно.

Уорнер вздыхает, берет в руки приборы, с тоской глядя на дверь.

Не хочу испытывать судьбу.

Смотрю себе в тарелку – искренне радуюсь, что мне выдали ланч второй раз за день – и жду, пока он съест пару кусочков, а потом бью по больному.

– Так ты сделал ей предложение?

Уорнер прекращает жевать и переводит на меня взгляд. До меня доходит, что он еще очень молод. Несмотря на очевидную необходимость посетить душ и сменить одежду, он, как мне кажется, наконец начинает сбрасывать – по крупице – скопившееся напряжение. А по тому, как он держит сейчас нож и вилку – с чуть возросшим энтузиазмом, – я убедился, что был прав.

Он очень хотел есть.

Интересно, что он сделал бы, если бы я не притащил его сюда и не усадил за стол, не заставил его есть?

Неужели загнал бы себя в могилу?

Умер ненароком от голода, пытаясь спасти Джульетту?

Похоже, до своей физической оболочки ему и дела нет. Как нет дела до своих потребностей. Мне вдруг пришло в голову, насколько это чудно́. И настораживает.

– Да, – тихо подтверждает Уорнер. – Сделал.

У меня рефлекторно возникает желание его подразнить: предположить, что его плохое настроение теперь вполне понятно, ведь Джей по ходу его отвергла… Однако даже мне очевидно, что стоит придержать коней. Что бы ни происходило в голове Уорнера прямо сейчас – это тайна. Серьезная. И разговор нужно вести с большой осторожностью.

Поэтому я и действую осторожно.

– Подозреваю, она сказала «да».

Уорнер не поднимает на меня глаз. Набираю в грудь побольше воздуха, потом медленно выпускаю его. Картинка начинает вырисовываться.

На первых порах, когда Касл меня только привел, я был настороже и никому не доверял. Ничему не верил. Постоянно сидел как на иголках, все ждал подвоха. Злость пела мне на ночь песенки, укладывая спать, что меня вполне устраивало, потому что злость страшила меньше, чем вера в людей… или в будущее.

Я все ждал, когда мир полетит в тартарары.

Я был так уверен, что счастье и безопасность скоро закончатся, что Касл меня быстро вытурит, или выяснится, что он козел. Издевается над людьми. Злобный такой выродок.

Расслабиться не удавалось.

Прошли годы, прежде чем я действительно поверил, что обрел семью. Прошли годы, прежде чем я признал, безо всяких «но», что Касл меня любит, что хорошее не закончится. Что я могу быть счастлив, не страшась последствий.

Именно поэтому потеря «Омеги пойнт» стала такой катастрофой.

Слились воедино почти все мои страхи. Так много людей, которых я любил, были за одну только ночь стерты с лица земли. Мой дом. Моя семья. Мое пристанище. Все разрушилось. Коснулось это и Касла. Касл, который всегда был моей опорой, образцом для подражания, после случившегося превратился в призрак. Изменился до неузнаваемости. Я не знал, что могло бы помочь нам воскреснуть. Я не знал, как нам выжить. Не знал, куда нам идти.

Нас вытянула Джульетта.

Именно в те дни мы стали по-настоящему близки. Именно тогда я осознал, что могу не только доверять ей, но и положиться на нее. Я не понимал, насколько она сильная, пока не увидел, как она взяла все под свой контроль, воскреснув сама и сплотив нас всех, когда все мы, и даже Касл, были сломлены.

Джей сотворила чудо.

Она обеспечила нашу безопасность, дала нам надежду. Объединила нас с Сектором 45 – с Уорнером и Делалье, – несмотря на сопротивление, несмотря на риск потерять Адама. Она не стала, как прочие, сидеть сложа руки и ждать, пока Касл примет бразды правления, – не было времени. Наоборот, она с головой нырнула в самое пекло, неопытная и неподготовленная, просто решила нас всех спасти. И пожертвовать собой, если такова цена. Если бы не она – если бы не то, что она сделала для всех нас, – не знаю, где бы мы сейчас были.

Она спасла нам жизнь.

Мою жизнь она спасла точно. Протянула в темноте руку. И вытащила меня.

Если бы я потерял «Омегу пойнт» в течение первых лет, я не был бы так сильно потрясен. Мне не пришлось бы так долго приходить в себя, и не потребовалась бы такая значимая помощь, чтобы приглушить боль. Мне было так больно, потому что я наконец-то ослабил бдительность. Я наконец-то позволил самому себе поверить, что все будет хорошо. Я начал надеяться. Мечтать.

Я наконец-то оставил свой пессимизм.

И тут жизнь воткнула нож мне в спину.

В такие минуты очень легко опустить руки. Откреститься от рода людского. Сказать себе, что вот ты старался быть счастливым, и смотри, что произошло: тебе больно. Мир тебя предал. И тогда ты понимаешь, что злость надежнее добра, что уединение надежнее общества. Ты забываешь обо всем и обо всех. И в один прекрасный день – не важно, чем ты занимаешься – боль станет настолько невыносимой, что ты похоронишь себя живьем, лишь бы только она прекратилась.

Мне ли не знать.

Я смотрю на Уорнера и вижу похожую апатию в его глазах. Тот специфический вкус самобичевания, который ощущаешь после того, как столкнешься с тяжким ударом в ответ на оптимизм.

Я смотрю на него и вспоминаю выражение его лица, когда он задул свечи на свой день рождения. Я вспоминаю, как чуть позже он и Джей обнимались в углу столовой. Я вспоминаю, как он метал громы и молнии, когда я рано утром объявился в их комнате и решил вытащить Джей из постели в его праздник.

Я думаю…

– Черт. – Швыряю на стол вилку. Пластик врезается в контейнер из фольги неожиданно глухо. – Так вы двое были помолвлены?

Уорнер не отрывает взгляд от своей тарелки. Он кажется спокойным, однако произносит «да» таким печальным шепотом, что мое сердце кровоточит.

Я качаю головой.

– Прости, чувак. Правда, прости. Ты даже не знаешь, как мне жаль.

В глазах Уорнера проскальзывает удивление – на миг. Он накалывает на вилку брокколи. Пристально смотрит на зеленый кустик и выдает:

– Это отвратительно.

Что я понимаю как зашифрованное «спасибо».

– Да, – соглашаюсь я, – так и есть.

Тем самым зашифровывая «не волнуйся, дружище, я здесь, рядом».

Уорнер вздыхает. Кладет на стол приборы. Смотрит в окно. По-моему, он хочет что-то сказать, как вдруг раздается звонок в дверь.

Бормочу пару ласковых себе под нос.

Оттолкнувшись от стола, я иду к двери и чуть приоткрываю ее. Снаружи на меня пялится девчонка примерно моего возраста с контейнером из фольги в руках.

Я открываю дверь чуть шире.

– Я принесла тут кое-что для Уорнера, – театрально шепчет она.

Девчонка так широко улыбается, что блеск зубов виден, наверное, с Марса. Приходится очень постараться, чтобы не закатить глаза.

– Спасибо. Я возьму…

– Э, нет! – С этими словами она отдергивает контейнер. – Передам ему лично. Надо убедиться, что он попадет точно по назначению.

Ее улыбка становится еще шире. А я все-таки закатываю глаза.

Неохотно делаю шаг в сторону, позволяя девчонке пройти. Поворачиваюсь сообщить Уорнеру, что объявился очередной член его фан-клуба, желающий полюбоваться на его зеленые глаза. И через секунду, – ровно столько мне на это потребовалось – я слышу ее крик. Контейнер с едой летит на пол, лапша в томатном соусе разлетается по всей комнате.

В шоке разворачиваюсь кругом.

Уорнер пригвоздил девушку к стене, рукой сжимает ей горло.

– Кто тебя послал? – требует он ответа.

Девчонка старается высвободиться, молотит со всей дури пятками по стене, задыхается и вопит в отчаянии.

У меня голова идет кругом.

Не успеваю моргнуть, как Уорнер уже опустил ее на пол, на колени. Уперся ботинком ей в лопатки, завел за спину руки и крепко их держит. Потом выкручивает. Девчонка дико орет.

– Кто тебя послал?

– Не понимаю, о чем вы! – кричит она, задыхаясь.

Мое сердце бешено бьется.

Не знаю, что, черт возьми, сейчас произошло, однако вопросы лучше оставить на потом. Достаю заправленный за пояс «глок» и наставляю оружие на гостью. Начинаю вникать в происходящее и додумывать мысль о западне – скорее всего, ее приготовил кто-то отсюда, из Прибежища.

И замечаю, как зашевелилась еда.

Из-под лапши начинают расползаться в разные стороны три гигантских скорпиона. Зрелище настолько жуткое, что я едва не блеванул и не отдал концы. Никогда раньше не видел настоящих скорпионов.

Новость дня: они просто ужасны.

Как если бы пауки совсем сбрендили, стали очень, очень большими и типа прозрачными… и в броне… а на одной лапе отрастили огромное ядовитое жало, направленное в твою сторону.

Насекомые резко разворачиваются, и все трое устремляются прямо на Уорнера.

Я в страхе выдыхаю.

– Эй, дружище, не хочу тут типа тебя напугать, но там это… три скорпиона, бегут прямо в тво…

Скорпионы внезапно застывают на месте.

Уорнер отпускает девушку, и она, не поднимаясь на ноги, отползает назад так быстро, что впечатывается спиной в стену. Уорнер не отводит взгляда от скорпионов. Как и девушка.

Эти двое схлестнулись на уровне силы воли, и мне несложно догадаться, кто из них выиграет. Поэтому, когда скорпионы снова ожили и задвигались – на сей раз в сторону девчонки, – я едва не вскидываю кулак в знак победы.

Девушка поднимается на ноги, в ее глазах – дикий ужас.

– Кто тебя послал? – снова повторяет вопрос Уорнер.

Она тяжело дышит, не отрывая взгляда от скорпионов, и пятится в угол. А насекомые уже взбираются по ее туфлям.

– Кто? – требует Уорнер.

– Твой отец, – затаив дыхание, признается девчонка.

Лезут. На колени. Скорпионы на ее коленях. Божечка правый, скорпионы уже на ее коленях.

– Меня послал Андерсон, доволен? Отзови их!

– Ты лжешь.

– Клянусь, он!

– Тебя подослал какой-то дурак, – заявляет Уорнер, – если он думает, что мне можно врать без последствий. Да и ты, видно, глупа, если веришь, что я проявлю хоть каплю милосердия.

Существа теперь ползут по ее телу вверх. Взбираются по ее груди. Девчонка тяжело дышит. Встречается взглядом с Уорнером.

– Ясно. – Он склоняет к ней голову. – Тебя обманули. Ее глаза становятся просто огромными. – Ввели в заблуждение, – продолжает он, не отрывая взгляда. – Я вовсе не добрый. Не всепрощающий. Мне плевать на твою жизнь.

Он говорит, а скорпионы лезут выше. Устраиваются возле ключицы, сидят и ждут; ядовитые жала зависли прямо у лица гостьи. А затем, очень медленно, жала скорпионов начинают выгибаться, целясь в нежное горло.

– Отзови их! – кричит она.

– Даю последний шанс, – настаивает Уорнер. – Скажи, что ты здесь делаешь.

Она дышит так тяжело, что грудь ходит ходуном. Взгляд панически мечется по комнате. Жала скорпионов прикасаются к горлу. Девчонка вжимается в стену, с губ слетает прерывистый выдох.

– Печально, – выдает Уорнер.

Она действует быстро. Молниеносно. Вытаскивает откуда-то из-под рубашки пистолет и целится в Уорнера, а я, не раздумывая, рефлекторно реагирую.

Стреляю.

Звук отдается эхом, разлетается – кажется жутко громким, – но выстрел идеален. Сквозное отверстие в шее. Девушка медленно оседает на пол. Кровь растекается нам под ноги. Ее тело неподвижно лежит в моей палатке, в десятке сантиметров от кровати, в которой я проснулся.

Абсурдная картина.

Я поднимаю глаза. Встречаюсь взглядом с Уорнером.

– Я иду с тобой вызволять Джей, – заявляю. – И точка.

Уорнер смотрит на труп, потом на меня.

– Хорошо, – соглашается он и вздыхает.

Элла

Джульетта

Я стою у двери, вглядываясь в отполированную каменную поверхность стены по крайней мере минут пятнадцать, а потом проверяю запястье, не пришел ли вызов.

Не пришел.

Непосредственно с Андерсоном возможности оглядываться по сторонам нет, но пока я здесь, есть время безбоязненно рассмотреть окрестности. В пугающей тиши коридора нет ни врачей, ни солдат, что меня настораживает. Под ногами, там, где должен быть пол, лежат длинные решетки. Я стою здесь достаточно долго и начинаю привыкать к фоновому шуму: непрерывному капанью и механическому реву.

Снова бросаю взгляд на запястье.

Снова обвожу взглядом коридор.

Стены на самом деле совсем не серые, как я полагала изначально, а скорее матово-белые. Просто из-за мрачных теней выглядят темнее и они, и пол. Вдоль стен и потолка располагается странная конструкция из похожих на соты ячеек – лампы причудливой формы рассеивают свет, отбрасывая во все стороны причудливые тени. Осторожно делаю шаг вперед, пристально вглядываясь в черный прямоугольник, который я прежде оставляла без внимания.

Коридор, догадываюсь я, полностью скрытый во тьме.

Неожиданно возникает желание изучить его недра, и мне приходится буквально физически себя останавливать от следующего шага. Я обязана стоять здесь, у двери. Не мое дело что-то изучать или задавать вопросы, пока мне прямо не прикажут что-то изучить или начать задавать вопросы.

Веки дрожат.

Языки пламени, словно пальцы, пробираются в мозг. Жар спускается вниз по позвоночнику, сворачивается вокруг копчика. А затем бросается вверх, быстро, с силой, заставляя глаза открыться. Тяжело дыша, поворачиваюсь кругом.

Я в замешательстве.

Внезапно понимаю: я должна исследовать тот темный коридор, и все встает на свои места. Понимаю, что нет необходимости задумываться о мотивах или возможных последствиях своих действий.

Только я делаю шаг в темноту, как что-то решительно меня выталкивает обратно. Ко мне обращено лицо какой-то девушки.

– Что-то нужно? – спрашивает она.

Я поднимаю руки, потом задумываюсь. Возможно, у меня нет права причинять вред этому человеку.

Девушка делает шаг вперед. На ней гражданская одежда, и, похоже, она не вооружена. Жду, пока она заговорит, но этого не происходит.

– Кто вы? – задаю ей вопрос. – Кто дал вам право здесь находиться?

– Я Валентина Кастильо. И у меня есть право ходить где угодно.

Опускаю руки.

Валентина Кастильо – дочь Верховного главнокомандующего, Сантьяго Кастильо. Я не знаю, как должна выглядеть Валентина, а девушка может оказаться самозванкой. Впрочем, если я рискну и окажусь неправа…

Меня могут казнить.

Вглядываюсь в пространство за девушкой. Ничего не видно, тьма и только. Мое любопытство – как и беспокойство – растет с каждой минутой. Бросаю взгляд на запястье. Вызовов нет.

– Кто ты? – интересуется девушка.

– Я – Джульетта Феррарс. Солдат главнокомандующего Северной Америки. Позвольте пройти.

Валентина смотрит на меня в упор, внимательно разглядывает с головы до ног.

Слышится глухой щелчок, словно что-то открылось, и я разворачиваюсь в поисках источника звука. Однако ничего не нахожу.

– Вы только что разблокировали сообщение, Джульетта Феррарс.

– Какое сообщение?

– Джульетта? Джульетта.

Голос Валентины внезапно изменился. Она стала говорить так, точно боится и еле переводит дыхание, запыхавшись от быстрой ходьбы. Ее голос гулко разносит эхом по коридору. Слышу звуки грохочущих по полу шагов, где-то очень далеко, словно Валентина бежит не одна.

– Viste, времени не было, – говорит она, и все больше проскальзывает испанский акцент. – Лучше придумать ничего не смогла. У меня есть план, но no sé si será posible. Este mensaje es en caso de emergencia[2]. Лену и Николаса забрали и увели примерно в том направлении. – Валентина указывает в темноту. – Я сейчас пытаюсь их найти. Если не получится…

Голос начинает затухать. Освещающий ее лицо свет мигает.

– Стой… – Я тянусь вперед. – Где ты…

Моя рука проходит прямо сквозь Валентину, и я ахаю. Она бестелесна. Ее лицо – всего лишь иллюзия.

Голограмма.

– Извини. – Голос Валентины начинает деформироваться. – Извини. Лучше не могла.

Когда ее образ полностью испарился, я с грохочущим сердцем ринулась во тьму. Не понимаю, что происходит, но если дочь главнокомандующего Южной Америки попала в беду, найти ее и защитить – моя прямая обязанность.

Я знаю, что предана Андерсону, однако странное, знакомое тепло все еще давит на мой разум, усмиряя внутренний голос, который велит повернуть назад. И я за это благодарна. Где-то в глубине души я понимаю, что мой разум состоит из странного сплетения противоречий… Впрочем, на то, чтобы задуматься, нет и секунды.

В коридоре слишком темно, и передвигаться там сложно, правда, раньше я заметила, что декоративные пазы в стенах на самом деле врезные двери, поэтому, не полагаясь на зрение, иду на ощупь. По ходу движения шарю пальцами в поисках отверстий в гладкой поверхности стены. Коридор очень длинный. Наконец, чувствую знакомый проем, там дверь. Я медлю.

Нажимаю обеими руками, готовая, если придется, снести стену, как вдруг дверь мне поддается, по краям образуются щели, точно меня ждали.

Рассчитывали, что я приду.

Вхожу в комнату. За исключением тусклого синего света, который разливается, пульсируя, по полу, здесь царит кромешная тьма. Я иду вперед и, хотя оружие мне ни к чему, тянусь к прикрепленной на спине винтовке. Продвигаюсь медленно, мягкие ботинки бесшумны, направляюсь к пульсирующему вдалеке свету. Пока иду, свет начинает дрожать.

Внезапно загорается верхний свет – знакомая конструкция из похожих на соты ячеек разрезает пол странными косыми лучами. Необъятные масштабы помещения начинают приобретать форму. Изумленно разглядываю гигантскую куполообразную комнату и занимающий целую стену пустой резервуар с водой. Сиротливые рабочие столы, перекошенные стулья. На полу и столах кривыми стопками сложены сенсорные панели, везде кучами навалены бумаги и папки. Похоже, здесь водятся призраки. Место заброшено.

Ясно, однако, что прежде оно использовалось по полной.

Продвигаясь дальше, вглубь помещения, я замечаю стабильное лиловое свечение, льющееся откуда-то неподалеку. Заворачиваю за угол и вижу его источник.

Поперек всей лаборатории в идеальную прямую линию выстроились восемь стеклянных цилиндров, каждый высотой с комнату и шириной с рабочий стол. В пяти из них человеческие тела. Три цилиндра в конце пустуют. Лиловый свет исходит из цилиндров; по мере приближения я понимаю, что тела подвешены в воздухе, связанные исключительно этим светом.

Трех юношей я не узнаю. Одна девушка мне тоже незнакома. Зато другая…

Я подхожу ближе к резервуару и вздыхаю.

Валентина.

– Что ты здесь делаешь?

Я круто разворачиваюсь, поднимаю винтовку, целясь в направлении голоса. И опускаю оружие, увидев лицо Андерсона. Вмиг всепроникающее тепло покидает мой мозг.

Ко мне возвращается разум.

Мой разум, мое имя, мое положение, мое место – мое постыдное, неблагонадежное, безрассудное поведение. Страх и ужас заполняют меня. Как я объясню то, чего сама не понимаю?

Лицо Андерсона остается каменным.

– Сэр, – быстро реагирую я, – эта молодая женщина – дочь Верховного главнокомандующего Южной Америки. Как слуга Оздоровления, я посчитала своим долгом ей помочь.

Андерсон не сводит с меня взгляда. Наконец интересуется:

– А как ты узнала, что эта девушка – дочь Верховного главнокомандующего Южной Америки?

Я встряхиваю головой.

– Сэр, мне было… что-то вроде видения. Когда я стояла в коридоре. Она сказала, что она Валентина Кастильо и что ей нужна помощь. Она знала, как меня зовут. И сообщила, куда идти.

Андерсон выдыхает, явно расслабляясь.

– Это не дочь главнокомандующего Оздоровления, – тихо произносит он. – Тебя ввело в заблуждение тренировочное упражнение.

Чувство стыда с новой силой ввергает меня в жар.

Андерсон вздыхает.

– Мне очень жаль, сэр. Я решила… я решила, что просто обязана ей помочь, сэр.

Андерсон вновь смотрит мне в глаза.

– Понятно.

Я держу голову прямо, но от позора внутри все горит.

– И? – продолжает он. – Что ты подумала?

Андерсон жестом показывает на выстроившиеся в ряд стеклянные цилиндры, на выставленные внутри фигуры.

– Я думаю, что экспозиция просто прекрасна, сэр.

Андерсон едва сдерживает улыбку. Подходит на шаг ближе, изучает меня.

– Прекрасная экспозиция, да неужели…

Я сглатываю возникший в горле комок.

Его голос меняется, становится нежным. Мягким.

– Ты ведь никогда меня не предашь, правда, Джульетта?

– Так точно, сэр, – быстро отвечаю я. – Никогда.

– А ну-ка скажи мне, – велит он, поднимая руку к моему лицу. Костяшками пальцев слегка касается моей щеки, ведет по линии подбородка. – Ты умрешь за меня?

Мое сердце колотится в груди.

– Так точно, сэр.

Он берет мое лицо в свои руки, водит большим пальцем, нежно поглаживая, по подбородку.

– Ты пойдешь на все ради меня?

– Так точно, сэр.

– И все же ты умышленно меня ослушалась. – Он опускает руку. Внезапно лицо словно холодеет. – Я приказал подождать снаружи. Я не приказывал где-то бродить. Я не приказывал с кем-то разговаривать. Я не приказывал думать самостоятельно или спасать кого-то, кто заявляет, что нуждается в спасении. Разве не так?

– Именно так, сэр.

– Ты позабыла, что я – твой хозяин?

– Никак нет, сэр.

– Лжешь! – кричит он.

Сердце буквально выскакивает из груди. Тяжело сглатываю. И молчу.

– Спрашиваю последний раз. – Он сверлит меня взглядом. – Ты позабыла, что я – твой хозяин?

– Д-да, сэр.

У него загораются глаза.

– Мне напомнить тебе, Джульетта? Напомнить, кому ты обязана жизнью? И кому обязана преданно служить?

– Да, сэр, – отвечаю, задыхаясь.

От страха меня мутит. Лихорадит. От жара покалывает кожу.

Из внутреннего кармана пиджака Андерсон извлекает нож. Осторожно его раскрывает, в неоновом свете поблескивает металл.

Он вкладывает рукоять в мою правую кисть. Потом берет мою левую и изучает ее, держа обеими руками, прочерчивая линии на моей ладони, обводит контур моих пальцев, гладит шрамы на костяшках. Ощущения, прекрасные и ужасные одновременно, пронизывают меня насквозь.

Он мягко нажимает на указательный палец. И смотрит мне прямо в глаза.

– Этот, – говорит он. – Отдай его мне.

Сердце выпрыгивает из груди. Потом убегает в пятки. Колотится где-то внутри.

– Отрежь. Положи мне на ладонь. И будешь прощена.

– Да, сэр, – шепчу.

Трясущимися руками я прижимаю лезвие к нежной коже у основания пальца. Нож такой острый, что мгновенно разрезает плоть, и с приглушенным криком боли я вдавливаю его сильнее, запнувшись, лишь когда чувствую сопротивление. Нож доходит до кости. Тело взрывается слепящей болью.

Я падаю на одно колено.

Повсюду кровь.

Задыхаюсь, испытываю рвотные позывы, отчаянно сдерживаю подступившую к горлу – то ли от боли, то ли от страха – тошноту. Так плотно стискиваю зубы, что болевые разряды бьют прямо в мозг, этот отвлекающий маневр очень кстати. Чтобы зафиксировать окровавленную руку, мне приходится прижать ее к грязному полу, и с отчаянным криком я прорезаю кость.

Нож, выпав из дрожащей руки, падает на пол. Указательный палец еще болтается на ладони, висит на полосочке плоти, и быстрым, резким движением я его отрываю. Меня так адски трясет, что я едва стою на ногах, тем не менее умудряюсь переложить палец на протянутую ладонь Андерсона и лишь потом валюсь на землю.

– Хорошая девочка, – спокойно произносит он. – Хорошая девочка.

Это все, что я слышу, а затем теряю сознание.

Кенджи

Мы оба еще с минуту не можем оторвать глаз от кровавой картины, потом Уорнер внезапно расправляет плечи и выходит. Я засовываю пистолет за пояс и мчусь за Уорнером, не забыв закрыть дверь. Не хочу выпускать скорпионов.

– Эй, – кричу я ему вдогонку, – ты куда собрался?

– Ищу Касла.

– Отлично. Дело хорошее. Только, может, в следующий раз, вместо того чтобы молча уходить, ты бы сообщал что, черт возьми, происходит? Мне за тобой бегать не нравится. Унизительно как-то.

– Твоя личная проблема.

– Ну да, ну да… Хотя вроде бы личные проблемы у нас по твоей части, – парирую я. – У тебя же, если мне не изменяет память, таких проблем наберется примерно пара тысяч? Или миллионов?

Уорнер бросает на меня мрачный взгляд.

– Тебе бы со своими психическими закидонами разобраться, прежде чем мои критиковать.

– Эй, и как это понимать?

– Даже бешеный пес может учуять твое безнадежное, разбитое состояние. Ты не в том положении, чтобы судить меня.

– Прости, что?

– Кишимото, ты врешь самому себе. За напускным безразличием скрываешь истинные чувства, паясничаешь, а тем временем копишь эмоциональный мусор, который не желаешь анализировать. Я, по крайней мере, не прячусь сам от себя. Я знаю, в чем мои просчеты, и я их принимаю. А тебе… – продолжает он, – тебе, наверное, следует обратиться за помощью.

У меня глаза лезут на лоб, аж больно.

– Шутишь? Это ты-то советуешь мне просить о помощи? Что происходит? – Я смотрю в небо. – Я уже помер? Попал в ад?

– Я хочу знать, что творится у вас с Каслом.

От удивления я застываю.

– Что? – Я пытаюсь собраться с мыслями. – О чем ты? У нас все нормально.

– За последние пару недель ты сквернословил чаще, чем за все время, что я тебя знаю. Что-то не так.

– Нервничаю, – оправдываюсь я. Ситуация начинает меня напрягать. – А когда нервничаю, я могу и ругнуться.

Уорнер качает головой.

– Это совсем другое. Ты испытываешь сильнейший стресс.

– Ого! – От удивления я приподнимаю брови. – Очень надеюсь, что тебе не пришлось воспользоваться своей (открываю кавычки) суперсилой считывать эмоции (закрываю кавычки), чтобы это выяснить. Ясен пень, я сейчас весь на нервах. Мир летит к чертям собачьим. Список того, что меня бесит, просто огромен, я даже со счета сбился. Мы по уши в дерьме. Джей исчезла. Адам переметнулся на сторону противника. Назиру подстрелили…

Уорнер пытается что-то сказать, я ему не даю.

– …и буквально пять минут назад девушка из Прибежища – ха, смешно, жуткое названьице – пыталась тебя прикончить, а я прикончил ее. Пять минут назад. Поэтому да, точно, я испытываю сильнейший стресс, гений ты наш.

Уорнер пренебрежительно мотает головой.

– Ты намного чаще используешь нецензурную брань, когда тебя раздражает Касл. Похоже, выбор слов напрямую зависит от ваших взаимоотношений. Почему?

С трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Не то чтобы эта информация относится к делу, но мы с Каслом пару лет назад заключили своего рода сделку. Он считал, что моя типа чрезмерная зависимость от ненормативной лексики угнетает способность конструктивно выражать эмоции.

– И ты пообещал попридержать язык.

– Ага.

– Ясно. Похоже, ты отказался выполнять условия соглашения.

– Тебе-то что? Зачем мы вообще об этом говорим? На нас только что напал кто-то из Прибежища. Нужно найти Сэм и Нурию, разузнать, кто эта девушка, ведь она явно из лагеря, а они-то точно в кур…

– Можешь сообщить Сэм и Нурии все, что душе угодно, – вставляет Уорнер. – Мне надо пообщаться с Каслом.

Что-то в его тоне меня пугает.

– Зачем? – уточняю я. – Что происходит? Почему ты на нем зациклился?

Уорнер в конце концов останавливается.

– Потому что, – снисходит он до объяснения, – Касл со всем этим как-то связан.

– Что? Исключено. Не может быть.

Уорнер молчит.

– Да ладно, чувак, не сходи с ума. Касл, конечно, не идеален, но он бы никогда…

– Эй! Что случилось, черт возьми? – К нам бежит запыхавшийся Уинстон. – Я услышал выстрел из вашей палатки, пришел проверить и увидел… увидел… Что стряслось? – Голос Уинстона срывается на крик. Он напуган.

К нам подбегают еще люди. Уинстон принимается им что-то объяснять, я его не поправляю, голова пухнет от мыслей. К чему, черт побери, клонит Уорнер? Я слишком хорошо его знаю и не могу отрицать – он очень умен. Поэтому тревожусь. Сердце подсказывает, что Касл никогда бы нас не предал, а разум твердит, что Уорнер обычно прав.

Замечаю вдалеке Нурию, ее темная кожа блестит в ярких лучах солнца, и у меня гора падает с плеч.

Наконец-то.

Нурия разузнает о девушке со скорпионами, и ее сведения наверняка оправдают любую причастность Касла к этой заварухе. Покончив с недоразумением, мы с Уорнером начнем искать Джей.

Вот и все. Готовый план.

Наличие плана меня вдохновляет.

Нурия смотрит на нас, сощурив глаза, и выражение ее лица вздымает во мне новую волну страха.

– Идите за мной, – велит она.

Мы подчиняемся.

Уорнер, похоже, вне себя от ярости.

Касл, похоже, на грани нервного срыва.

Нурия и Сэм, похоже, подавлены и устали от нас всех.

Может, я и выдумываю, но кажется, Сэм только что бросила на Нурию взгляд типа «какого черта мы разрешаем твоему отцу здесь оставаться?» Взгляд столь испепеляющий, что Нурия даже не огорчилась, лишь покачала головой.

Я не знаю, на чьей я стороне, вот в чем проблема. В конце концов, Уорнер оказался прав насчет Касла – и в то же время ошибся. Касл ничего гнусного не подстраивал. И к Уорнеру он ту девушку – ее звали Амелия – не подсылал. Он просчитался: думал, что все группы повстанцев разделяют общие взгляды.

До меня не сразу дошло, что атмосфера здесь несколько иная. Отличная от атмосферы в «Омеге пойнт». Там нас вел за собой Касл, больше воспитатель, нежели воин. В свое время, до эпохи Оздоровления, он был социальным работником, видел ребятишек, которых ломает система, и в «Омеге пойнт» стремился построить дом, убежище для отчужденных. Там все зиждилось на любви и общности. И хотя мы знали, что готовимся к борьбе с Оздоровлением, мы не всегда прибегали к насилию. Каслу не нравилось использовать свои возможности для принуждения. Для большинства из нас он был скорее отцом.

А здесь…

Нурия абсолютно не похожа на своего отца. Она, конечно, милая, однако при этом целиком и полностью отдается делу. Время на светские беседы ей тратить не нравится. Она и Сэм чаще держатся вместе. Далеко не всегда со всеми сидят за обедом. Далеко не всегда работают в команде. И, если надо, готовы все испепелить. Более того, наслаждаются процессом.

Касл совсем не такой.

Когда мы сюда попали, думаю, он был выбит из колеи. Внезапно оказался не у дел, особенно поняв, что Нурия и Сэм не намерены исполнять его приказы. А потом, когда попытался узнать людей в Прибежище…

Он разочаровался.

– Амелия была фанатиком, – вздыхая, замечает Сэм. – Конечно, склонности к жестокости мы в ней не наблюдали – только поэтому и позволили ей остаться. Хотя чувствовали, что ее взгляды слегка отдают экстремизмом. Она была одной из тех немногих, кто считал, что граница между Оздоровлением и повстанцами должна быть четкой и ясной. И не чувствовала себя в безопасности рядом с детьми главнокомандующих. Я знаю, потому что она сама мне в этом призналась. Мы с ней долго обсуждали сложившуюся ситуацию. Сейчас я понимаю, что не смогла ее убедить.

– Само собой, – бормочу я.

Нурия пронзает меня взглядом.

– Когда всех детей, кроме Уорнера, – продолжает Сэм, – похитили, а Назиру подстрелили, Амелия, вероятно, решила, что может завершить начатое, избавиться и от него. – Она качает головой. – Кошмарная ситуация.

– Обязательно надо было ее убивать? – вмешивается Нурия.

– Она притащила трех скорпионов! – ору я. – Наставила на Уорнера пистолет!

– А что еще ему оставалось думать? – тихо говорит Касл. Он не поднимает взгляда, дреды в беспорядке. Жаль, что не вижу выражение его лица. – Если бы я не знал Амелию лично, тоже подумал бы, что она выполняла чей-то приказ.

– Повтори еще раз, – обращается Уорнер к Каслу, – слово в слово, что ты ей обо мне сказал.

Касл вздыхает.

– У нас завязалась довольно жаркая дискуссия, – признается он. – Амелия была убеждена, что члены Оздоровления измениться не могут, что они – само зло, им и останутся. Я ей сказал, что не верю в это. Сказал, что измениться может каждый.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Постойте-ка… То есть, по-вашему, даже такой человек, как Андерсон, может измениться?

Касл не отвечает. Заглянув ему в глаза, я знаю, что именно он хочет сказать. Сердце выпрыгивает из груди. От страха.

– Я считаю, если бы Андерсон искренне раскаялся, – произносит Касл, – он тоже мог бы измениться. Да. Я в это верю.

Нурия закатывает глаза.

Сэм закрывает ладонями лицо, опустив голову.

– Подождите-ка. Секундочку. – Я поднимаю указательный палец. – Давайте гипотетически… Если бы Андерсон пришел в «Омегу пойнт» и попросил прощения, утверждая, что стал другим человеком, то вы бы…

Касл смотрит на меня и молчит.

Я со стоном заваливаюсь на стул.

– Кенджи, – тихо произносит Касл. – Тебе как никому известно, как у нас было заведено в «Омеге пойнт». Я посвятил всю свою жизнь тому, чтобы у отверженных появился второй, а иногда и третий шанс. Ты бы очень удивился, если бы узнал, сколько человеческих жизней было пущено под откос из-за банальной ошибки. Потому что никто не протянул руку помощи, не потратил ни часа своего времени.

– Касл. Сэр. – Я поднимаю руки. – Я люблю вас. Правда. Но Андерсон не простой смертный. Он…

– Он простой смертный, сынок. В том-то и суть. Если снять все напускное, все мы – простые смертные. Взгляни на Андерсона, его нечего бояться. Он всего лишь человек, как ты или я. Такой же напуганный. И я уверен, что, если бы он мог вернуться назад и заново прожить свою жизнь, его решения были бы совсем иными.

– Ты не можешь этого знать, отец, – качает головой Нурия.

– Я в это верю, – тихо признается он.

– Про меня ты тоже так думаешь? – спрашивает Уорнер. – Именно это ты ей и сказал? Что я всего-навсего милый мальчик, беззащитное дитя, которое и пальцем ее не тронет? Что если бы я мог все начать сначала, то прожил бы жизнь, как монах, целыми днями занимаясь благотворительностью и распространяя добрую волю?

– Нет, – резко отвечает Касл, заводясь. – Я сказал ей, что твой гнев защитный механизм и что ты не отвечаешь за жестокого отца. Сказал ей, что в глубине души ты хороший человек и не хочешь никому причинять боль.

– Я хочу причинять боль людям, – возражает Уорнер, сверкая глазами. – Иногда я не могу заснуть от мысли: вот бы убить всех.

– Отлично, – киваю я, откидываясь на стуле. – Просто шикарно. Чрезвычайно полезная и ценная информация у нас тут. – Начинаю загибать пальцы. – Амелия оказалась психопаткой, Касл мечтает стать лучшим другом Андерсона, Уорнер посреди ночи грезит убийствами и да… Касл внушил Амелии, что Уорнер всего лишь заблудившийся зайчишка, который пытается найти дорогу домой. – На меня все устремляют непонимающие взгляды, и приходится объяснять: – Касл, по сути, натолкнул Амелию на мысль, что она может зайти в комнату Уорнера и убить его! Он довольно доходчиво ей поведал, что Уорнер не опаснее оладушка.

Сэм и Нурия хором ахнули.

– Вряд ли она хотела его убить, – быстро вставляет Касл. – Скорее она…

– Папа, пожалуйста, – резко прерывает его Нурия. – Хватит. – Обменивается быстрым взглядом с Сэм и делает глубокий вдох. – Послушай, – продолжает Нурия, пытаясь говорить спокойно. – Когда вы пришли сюда, мы знали – рано или поздно нам придется с этим что-то делать. Думаю, настало время распределить наши функции и обязанности.

– Да. Понимаю. – Касл сцепляет руки в замок.

Смотрит в стену. Выглядит печальным и старым. Даже в дредах сейчас седины больше, чем черных волос. Иногда я забываю, что ему почти пятьдесят. Окружающие думают, он лет на пятнадцать моложе. Впервые я замечаю, как на его лице отразились годы. Он очень устал.

Однако это вовсе не значит, что ему пора на покой.

Каслу еще есть чем заняться, чем поделиться с другими. И мне трудно сидеть и не вмешиваться, когда его списывают со счетов. Не принимают в расчет. Хочется наорать на всех. Втолковать Нурии и Сэм, что нельзя так просто выбросить Касла на обочину. После всего, что было. Нельзя.

Только открываю рот, чтобы выдать что-то подобное, как вступает Нурия:

– Мы с Сэм хотели предложить тебе официальный пост нашего старшего советника. Здесь, в Прибежище.

Касл приободряется.

– Старшего советника? – Он удивленно взирает на Нурию. Потом так же удивленно на Сэм. – Ты не попросишь меня уйти?

– Уйти? Папа, ты только что приехал. Я и Сэм хотим, чтобы ты оставался здесь столько, сколько захочешь. Просто очень важно понимать, кто и чем тут занимается, чтобы эффективнее решать вопросы. И мне, и Сэм тяжело работать, когда мы то и дело опасаемся задеть твои чувства. Поэтому, несмотря на то что подобные разговоры начинать непросто, мы решили, что лучше…

Касл заключает Нурию в такие жаркие, наполненные любовью объятия, что от нахлынувших эмоций у меня щиплет в глазах. Приходится даже отвернуться на несколько секунд.

Когда поворачиваюсь, Касл весь лучится от радости.

– Почту за честь давать вам консультации в тех областях, в которых я разбираюсь. И если я недостаточно часто это повторял, позволь снова повторить: Нурия, я так тобой горжусь! Так горжусь вами обеими! – признается он, глядя на Сэм. – И мальчики были бы горды.

Глаза Нурии от переживаний блестят. Кажется, даже Сэм растрогана.

Еще минута, и мне понадобится носовой платок.

– Ну что ж. – Уорнер встает на ноги. – Рад, что покушение на мою жизнь сподвигло вашу семью воссоединиться. Но я пошел.

– Стой…

Я беру Уорнера за руку, однако он меня отпихивает.

– Продолжишь хватать меня без разрешения, вырву руки.

Делаю вид, что не замечаю угрозы.

– Может, скажем, что мы уходим?

Сэм хмурится.

– Уходим?

Нурия от удивления приподнимает брови.

– Мы?

– Мы идем спасать Джей, – объясняю я. – В Океанию. Нам все Джеймс рассказал. Да, кстати, переговорите с ним. У него есть новости об Адаме, и вам они не понравятся. А я не собираюсь пересказывать.

– Кент всех предал, чтобы спасти свою шкуру.

– Чтобы спасти Джеймса, – уточняю я, бросая на Уорнера неодобрительный взгляд. – И, чувак, я же только что сказал, что не хочу об этом распространяться.

– Пытаюсь разложить все по полочкам.

Касл выглядит ошарашенным. Молчит.

– Пообщайтесь с Джеймсом, – прошу я. – Он объяснит, что происходит. А нам с Уорнером надо успеть на самолет.

– Успеть угнать самолет.

– Точно, угнать самолет, до заката. Знаете… слетаем, заберем Джей и обратно, бум-трах-тарарах, и на месте.

Нурия и Сэм смотрят на меня как на идиота.

– Бум-трах-тарарах? – переспрашивает Уорнер.

– Да. Ну ты что? – Я хлопаю в ладоши. – Бум. Готово. Все просто.

Уорнер со вздохом от меня отворачивается.

– Стойте… Вы намерены провернуть такое вдвоем? – Сэм хмурится.

– Если честно, чем меньше, тем лучше, – отвечает за меня Нурия. – Меньше людей скрывать, меньше движений согласовывать. Я бы предложила пойти с вами, но у нас еще много раненых, нужно о них позаботиться. К тому же после смерти Амелии явно придется разбираться с новыми эмоциональными всплесками.

У Касла загораются глаза.

– Пока они выручают Эллу, – обращается он к Нурии и Сэм, – а вы хозяйничаете здесь, я, пожалуй, свяжусь с друзьями по своей сети. Расскажу, что происходит, поясню, что грядут перемены. Помогу скоординировать наши действия по всему земному шару.

– Отличная мысль, – замечает Сэм. – Может, нам уда…

– Плевать, – громко выдает Уорнер и поворачивается к двери. – Я ухожу прямо сейчас. Кишимото, если идешь, не отставай.

– Точно! – Пытаюсь говорить типа круто. – Все. Досвидос. – Салютую двумя пальцами, бегу прямо в дверь и… впечатываюсь в Назиру.

Назира.

Мать честная! Она очнулась. Совершенна, как ангел. И зла, как черт.

– Вы двое без меня никуда не пойдете, – заявляет она.

Элла

Джульетта

Я воровка.

Я украла тетрадь и ручку у одного из докторов – вытащила из белого халата, когда он не видел, и засунула себе за пояс брюк. Незадолго до того, как доктор приказал тем людям меня забрать. Тем, в странных костюмах с толстыми перчатками и в противогазах с мутными пластиковыми оконцами, скрывающими глаза. Помню, как подумала, что это пришельцы. Помню, как подумала, что они должны быть пришельцами, потому что людьми они быть не могут; не могут быть людьми те, кто скрутил мне за спиной руки и сковал их наручниками, те, кто привязал меня к стулу. Они тыкали в меня электрошокерами, вновь и вновь, чтобы заставить меня кричать. Нет, я не кричала. Стонала, но не произнесла ни слова. Слезы текли по моему лицу, но я не рыдала.

Думаю, это их разозлило.

Они хлестали меня по щекам, приводя в сознание, хотя мои глаза были открыты. Кто-то отвязал меня, оставив наручники, ударил по коленям, а потом велел встать. И я пыталась. Пыталась и не смогла. В конце концов три пары рук выпихнули меня за дверь, и какое-то время я лежала на бетонном полу окровавленным лицом вниз. Если честно, то момент, когда меня втащили внутрь, я не помню.

Мне все время было холодно.

Я чувствую пустоту, будто во мне ничего не осталось, кроме разбитого сердца – единственного выжившего в этом аду органа. Чувствую, как внутри раздается его биение, чувствую, как его стук отражается в каждой косточке. Наука говорит, что у меня есть сердце, общество говорит, что я чудовище. И я это знаю, конечно, знаю. Я знаю, что натворила. И не прошу сочувствия.

Только порой я задумываюсь – размышляю, – если бы я была чудовищем, я бы, конечно, уже поняла это?

Я бы чувствовала гнев, злость, месть?

Я бы знала, что такое слепая ярость, жажда крови, потребность отмщения?

Вместо этого во мне бездна, такая глубокая, такая темная, что ничего не разглядеть. Я не вижу, что там. Я не знаю, ни кто я, ни что со мной будет.

Я не знаю, что могу натворить снова.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Кенджи

Я застываю на месте. Не могу прийти в себя. Когда же до меня, наконец-то, доходит, что Назира и правда рядом, что она очнулась, что она в порядке, я заключаю ее в объятия. От ее защитной позы ничего не остается, она вдруг вся такая девочка-девочка – моя девочка, – и все внутри меня взрывается счастьем. Назвать Назиру невысокой язык не повернется, однако в моих руках она кажется маленькой. Совсем кроха. Словно так и задумано, чтобы ей было удобно у меня на груди.

Я в раю.

Когда мы прекращаем обниматься, улыбаюсь, как идиот. И мне по барабану, что все на нас пялятся.

– Привет. Я так рад, что ты в порядке.

Она резко и глубоко вздыхает, а потом… на ее губах расцветает улыбка, которая полностью меняет выражение ее лица. Назира уже не похожа на наемницу, намного больше – на восемнадцатилетнюю девчонку. Впрочем, если честно, мне по душе обе ипостаси.

– Я так счастлива, что ты тоже в порядке, – тихо говорит она.

Мы не можем наглядеться друг на друга… Потом рядом раздается чье-то театральное покашливание.

Не успеваю и обернуться, как уже догадываюсь – это Нурия: руки скрещены на груди, глаза – щелочки. Сэм же, наоборот, ситуация вроде забавляет.

Зато Касл, кажется, счастлив. Удивлен, но счастлив. Улыбаюсь ему.

Нурия еще больше хмурится.

– Вы понимаете, что Уорнер ушел?

Ее слова стирают с моего лица довольную ухмылку. Круто разворачиваюсь, однако Уорнера и след простыл. Поворачиваюсь обратно, тихо ругаясь себе под нос. Назира выразительно на меня смотрит.

– Да знаю я, знаю, – качаю я головой. – Он собирается уехать без нас.

– Однозначно, – почти смеется она.

Нурия вскакивает на ноги.

– Стойте, – говорит она.

– Нет времени. – Я уже на полпути к двери. – Уорнер нас кинет, а я…

– Он идет в душ, – прерывает меня Сэм.

Резко торможу, едва не споткнувшись. Удивленно приподнимаю брови.

– Он что?

– Он идет в душ, – повторяет Сэм.

Я смотрю на нее, медленно-медленно моргаю, как полный идиот, которым, положа руку на сердце, себя и чувствую.

– То есть ты типа видишь, как он собирается принимать душ?

– Ничего сверхъестественного, – сухо отвечает Нурия. – Не извращай ситуацию.

Искоса смотрю на Сэм.

– И что Уорнер делает прямо сейчас? – интересуюсь. – Он в душе?

– Да.

Теперь уже Назира приподнимает бровь.

– То есть ты прямо сейчас вроде как рассматриваешь Уорнера в душе, голого?

– Я не разглядываю его тело, – чуть раздражаясь, поясняет Сэм.

– Но могла бы. – Я в шоке. – Дикость какая! Ты можешь подсматривать за любым из нас, как мы принимаем душ, полностью голые!

– А знаешь? – резко реагирует Нурия. – Я хотела помочь вам, ребята, с дорогой, но передумала.

– Постой… – вмешивается Назира. – Как именно ты хотела помочь?

– Украсть самолет.

– Ладно, все, беру свои слова обратно. – Я поднимаю руки в знак примирения. – Отказываюсь от всех своих предыдущих замечаний насчет обнаженки. Также хочу принести официальные извинения Сэм, которая, как нам всем давно известно, слишком добра и слишком рассудительна, чтобы шпионить за кем-то в душе.

Сэм закатывает глаза. Расплывается в улыбке.

– Не понимаю, – со вздохом обращается Нурия к Каслу, – как ты с ним общаешься? От его шуточек меня мутит. Если бы я выслушивала такое целый день, с ума бы сошла.

Открываю рот, чтобы возразить, Касл меня опережает.

– Ты его просто не знаешь, – говорит он, улыбаясь мне. – К тому же мы его любим не за шуточки, правда, Назира? – Эти двое на миг встречаются взглядами. – Мы любим его за большое сердце.

Улыбка сползает с моего лица. Пока перевариваю слова Касла, пропускаю нечто интересное: Нурия что-то рассказывает.

– Воздушная база неподалеку отсюда, – говорит она, – и, думаю, сейчас самое время признаться: мы с Сэм хотим позаимствовать у Эллы ее тактику и захватить власть в Двести сорок первом секторе. Угон самолета принесет наименьший вред, и это отличный способ инициировать нашу наступательную стратегию. – Она бросает взгляд через плечо. – Что скажешь, Сэм?

– Великолепно, – соглашается та. – Впрочем, как всегда.

Нурия улыбается в ответ.

– Я и не подозревал, что вам придет в голову такая стратегия. – Улыбка исчезает с лица Касла. – А вы не боитесь, что, учитывая, как разворачиваются события последних дней, може…

– Почему бы нам не обсудить все после того, как отправим ребят на задание? Сейчас важнее ввести их в курс дела и проводить соответствующим образом, пока не стало слишком поздно.

– Да, кстати, – выпаливаю я, – а почему вы считаете, что мы еще не опоздали?

Нурия пристально на меня смотрит.

– Если бы они осуществили переход, мы бы это почувствовали.

– Каким образом?

Вместо нее отвечает Сэм:

– Чтобы их план сработал, Эммелина должна умереть. Конечно, они не позволят ей умереть естественным образом, ведь естественная смерть может наступить по целому ряду причин, значит, возникнет куча неопределенных факторов. А эксперимент необходимо контролировать постоянно – именно поэтому они так отчаянно пытались заполучить Эллу до того, как умрет Эммелина. Они почти наверняка убьют Эммелину в контролируемой среде и организуют все так, чтобы не было и шанса на ошибку. Но даже при таких условиях мы все равно почувствуем изменения. Этот ничтожный сдвиг – после того, как силы Эммелины отступят, но до того, как они перетекут в новое тело носителя – создаст ощутимый сбой в нашем восприятии. Поскольку этот миг еще не наступил, мы делаем вывод, что Элла, вероятно, пока в безопасности. – Сэм пожимает плечами. – Однако время действительно не ждет.

– Откуда вам столько известно? – нахмурившись, интересуется Назира. – Я пять лет пыталась раздобыть информацию, совершенно безуспешно, хотя была близка к ее источнику. А вам, похоже, известно все, причем на каком-то подсознательном уровне. Невероятно.

– Не так уж и невероятно, – качает головой Нурия. – Просто мы были предельно сосредоточены на том, что искали. У каждой повстанческой группы свои преимущества, свои базовые принципы. Для одних приоритетом является безопасность. Для других – война. Для нас приоритетом всегда был анализ. То, что мы увидели, никто и не скрывал – сбои идут постоянно, – но если не искать, то и не заметишь. Я вот заметила. Сэм заметила. Это одна из причин, почему мы вместе.

Женщины обменялись понимающими взглядами.

– Мы были точно уверены, что угнетение людей – частично лишь иллюзия, – объясняет Сэм. – И в погоне за правдой использовали любую возможность. К сожалению, все детали нам до сих пор не известны.

– Но мы ближе других, – подключается Нурия. Она делает резкий вдох и переводит тему. – В ваше отсутствие мы будем придерживаться цели. Надеюсь, когда вы вернетесь, мы переманим на нашу сторону больше, чем один сектор.

– Вы правда считаете, что удастся провернуть так много за такой короткий промежуток времени? – спрашиваю я с широко раскрытыми глазами. – Я рассчитывал, что мы задержимся не больше чем на пару дней.

Нурия улыбается – какой-то странной улыбкой, испытующей.

– Ты что, не понимаешь? Пришел тот поворотный момент, ради которого мы сражались. Конец целой эпохи. Конец революции. В настоящий момент все преимущества – мы этого дождались – на нашей стороне. У нас есть свои люди в тылу врага. Если правильно разыграть карту, мы развалим Оздоровление в считаные дни.

– Все завязано на том, доберемся ли мы до Джей вовремя, – заключаю я. – А если не успеем?

– Тебе придется ее убить.

– Нурия, – ахает Касл.

– Шутишь, да? – не верю я. – Скажи, что шутишь.

– Ни капли. Если, когда вы туда доберетесь, Эммелина будет мертва и Элла займет ее место, ты должен убить Эллу. Нужно убить и ее, и как можно больше главнокомандующих. Всех, кого сможешь.

У меня отвисает челюсть.

– А как же весь тот вздор, что ты гнала Джей, когда мы сюда прибыли? А разговоры о том, как она вдохновляет, как много людей тронули ее поступки… что она настоящий герой? Это полная чушь?

– Нет, не чушь, – возражает Нурия. – Каждое слово – правда. Только мы на войне, Кишимото. У нас нет времени на сантименты.

– Сантименты? Ты совсем из ума…

Назира успокаивающе кладет мне руку на плечо.

– Мы найдем выход. Должен быть другой способ.

– Невозможно повернуть процесс вспять, если он запущен, – тихо произносит Сэм. – Процесс Слияния не оставит ни капли от вашего старого друга. Изменит до неузнаваемости. Превратит в суперсолдата – во всех смыслах этого слова. Безвозвратно.

– Не хочу слушать! – злюсь я. – Не буду и все.

Нурия поднимает руки.

– Возможно, этот разговор и вовсе лишний. Главное, добраться до Эллы вовремя. Но помните: если по прибытии Элла еще жива, надо убедиться, что она убьет Эммелину. Устранение Эммелины – самое важное. Когда ее не станет, Верховные главнокомандующие будут уязвимы.

– Постой-ка… Почему именно Джульетте надо убить Эммелину? Может, это сделает кто-то из нас?

Нурия качает головой.

– Если бы все было так просто… Проблема была бы уже решена, согласен?

– Нет, если никто и не догадывался о существовании Эммелины.

– Мы о ней знали, – признается Сэм. – И довольно давно.

– Зачем, по-твоему, мы связались с вашей группой? – вступает в разговор Нурия. – Зачем, по-твоему, рисковали собственной жизнью, чтобы передать сообщение Элле? Зачем, по-твоему, открыли перед вами двери, даже осознавая, что подвергнем себя риску возможной атаки? Нам пришлось принимать серьезные решения, одно другого тяжелее, ставить под удар жизни людей, которые от нас зависят. – Она вздыхает. – Но даже теперь, понеся чудовищные потери, мы с Сэм считаем, что, в конечном итоге, поступили правильно. Догадываешься почему?

– Ну… потому что вы… добрые самаритяне?

– Потому что несколько месяцев назад мы поняли: лишь Элла обладает достаточной силой, чтобы убить сестру. Она нам нужна не меньше вашего. И не только нам, – Нурия показывает на себя и Сэм, – но и всему миру. Если Элла убьет Эммелину до перехода сил, она уничтожит самое главное оружие Оздоровления. А если она не убьет Эммелину сейчас, пока силы еще текут по венам Эммелины, Оздоровление сможет найти и приспособить новое тело носителя, перекачать эту силу в него.

– Когда-то мы считали, что Элле придется сразиться с сестрой, – продолжает Сэм. – Но, судя по той информации, которой она с нами поделилась, похоже, Эммелина сама готова умереть и очень этого ждет. – Она качает головой. – Даже если и так, убить ее непросто, это вам не шнур из розетки выдернуть. Элла будет воевать с призраком своей гениальной матери. Иви, вне всякого сомнения, разработала множество предохранителей, чтобы сделать Эммелину неуязвимой как для других, так и для самой себя. Я понятия не имею, с чем столкнется Элла, однако ручаюсь, ее миссия невероятно сложна.

– Господи. – Роняю голову на руки.

Я-то думал, мои нервы уже на пределе. Ошибся. Эмоциональное напряжение, которое я чувствую сейчас, на порядок выше.

Ощущаю руку Назиры на своей спине и поднимаю взгляд. На ее лице написано такое же сомнение, какое охватило и меня, и почему-то становится легче.

– Собирайте вещи, – говорит Нурия. – Догоняйте Уорнера. Через двадцать минут встречаемся у выхода.

Элла

Джульетта

В темноте я представляю свет.

Мечтаю о солнцах, лунах, матерях. Вижу, как смеются и плачут дети, вижу кровь, чувствую, как пахнет сахар. Лучи света рассыпаются по темноте, которая давит мне на глаза, разбивая пустоту на кусочки. Безымянные образы растекаются и кружатся, врезаются друг в друга, исчезая при столкновении. Я вижу пыль. Вижу темные стены, крохотное окно, я вижу воду, я вижу на странице слова…

Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих Я не псих

Когда больно, я воображаю блаженство.

Мои мысли похожи на ветер, мчатся, сворачиваются в глубины моего «я», вытесняя, рассеивая темноту

Я воображаю любовь, воображаю ветер, воображаю золотистые волосы и зеленые глаза и шепот, смех…

Я воображаю

себя

уникальной, несломленной

такой девушкой, что поразила саму себя тем, что выжила, девушкой, которая полюбила себя, девушкой, что уважала свою оболочку, поняла себе цену, нашла свою силу

сильной

сильнее

сильнее всех

Вообрази меня

хозяйкой собственной вселенной

я – все, о чем были мои мечты

Кенджи

Мы летим.

Летим уже несколько часов. Первые четыре часа я проспал – я без труда могу заснуть где угодно, в любом положении, а следующие два часа я подъедал найденные в самолете припасы. Лететь еще примерно час, и я так заскучал, что от нечего делать стал тыкать себя в глаз.

Начало вполне обнадеживало – Нурия, как и обещала, помогла угнать самолет, укрыв нас световым щитом. В воздухе мы уже сами по себе. Назире пришлось отбиваться по рации от назойливых вопросов. Впрочем, большинство военных не в курсе масштабов ожидающей их катастрофы, и, благодаря своему влиянию, Назира сумела обойти все острые углы в разговорах с не в меру любопытными лидерами секторов. Однако все мы прекрасно осознаем: скоро кто-то догадается, что у нас нет права находиться в воздушном пространстве.

Ну а пока…

Сижу я достаточно близко к кабине пилотов, чтобы слышать Назиру, мы с ней вместе решили, что мне лучше оставаться в салоне, приглядывать за Уорнером; он расположился неподалеку, на достаточном расстоянии, чтобы не бесить меня мрачным видом. Если честно, лицо у него жуть какое напряженное, я вообще удивляюсь, как он не постарел раньше времени.

Достаточно только упомянуть, что разработанная Нурией стратегия ему совсем не понравилась.

Мне, конечно, тоже, сказать по правде, – и я не собираюсь воплощать ее в жизнь, однако Уорнер выглядел так, словно готов пристрелить Нурию за одну только мысль, что нам, вероятно, придется убить Джей.

С тех пор как мы поднялись на борт, он уселся в хвосте самолета и не двигался, даже подходить к нему стремно, хотя мы вроде как заключили мир. Или полумир? Я предпочитаю думать, что все-таки мир.

Лучше его оставить в покое.

Иметь дело с Уорнером крайне тяжко, без Джей его некому гасить. Он вообще не улыбается. Редко смотрит на людей. И всегда раздражен.

Если честно, и не вспомню, почему Джей от него без ума.

За последние пару месяцев я подзабыл, какой Уорнер бывает, когда ее нет рядом. Теперь он мне это напомнил, с лихвой. Даже, я бы сказал, чересчур. С меня хватит. Точно больше не забуду, что Уорнер – вовсе не весельчак, с которым приятно тусить. У парня в теле такое напряжение, что это почти заразно.

И вот целых семь часов я его не трогаю.

Незаметно кидаю на него взгляд. Мне интересно, как он так смирно сидит – вытянувшись в струнку, – целых семь часов кряду. Как можно не потянуться даже один разочек? Почему он не ходит в уборную? Куда у него все девается?

Впрочем, он выглядит уже гораздо более похожим на себя прежнего – единственная уступка с его стороны. Сэм была права: Уорнер принял душ. Можно подумать, на свидание собрался, а не людей мочить (спасать). Очевидно, хочет произвести впечатление.

На нем опять обноски Хайдера: бледно-зеленый блейзер и аналогичные по цвету штаны. Черные ботинки. Шмотки выбирал Хайдер, так что блейзер – не просто блейзер. Кто бы сомневался! Ни лацканов, ни пуговиц. Скроен какими-то острыми углами, из-за чего Уорнер весь нараспашку, демонстрирует футболку – простую, белую, с треугольным вырезом, которая обнажает грудь настолько, что мне не очень комфортно на него смотреть. И все равно выглядит прилично. Чуть нервный, но в целом…

– Ты слишком громко думаешь, – сообщает Уорнер, не отрывая взгляд от иллюминатора.

– Кошмар-то какой, приношу свои извинения, – язвлю я, прикидываясь, будто потрясен. – Я бы прикрутил громкость, да только, чтобы отключить мозг, придется отдать концы.

– Эту проблему легко устранить, – ворчит Уорнер.

– Да, слышал.

– Я и хотел, чтобы ты услышал.

– Эй! – До меня вдруг кое-что дошло. – Тебе не кажется, что это похоже на дежавю?

– Не кажется.

– Нет, я серьезно. Какова вероятность, что мы втроем отправились бы в подобное путешествие? Хотя, когда мы все отправились в подобное путешествие в прошлый раз, нас в итоге расстреляли с неба, так что… не хочется пережить такое еще раз. К тому же Джей здесь нет. И вообще… – Я колеблюсь. – Ладно, наверное, я не до конца понимаю смысл выражения «дежавю».

– Из французского, – скучающе замечает Уорнер. – Буквально означает «уже виденное».

– Стой, ну тогда я понимаю его смысл.

– Удивительно, что ты вообще понимаешь хоть какой-то смысл.

Из кабины вдруг доносится голос Назиры, и у меня пропадает шанс отбиться.

– Эй, – зовет она. – Вы, парни, снова поладили?

Слышится знакомый металлический щелчок, потом лязг – звук, который означает, что Назира отстегнула ремень. Она периодически ставит самолет на круиз-контроль (или как там это называется) и перебирается ко мне. С последнего такого перерыва прошло уже по крайней мере полчаса, и я соскучился.

Назира сворачивается калачиком в кресле напротив. Я широко ей улыбаюсь.

– Я рада, что вы двое наконец-то разговариваете, – признается она, вздыхая. – Молчание меня угнетало.

Моя улыбка гаснет.

Уорнер заметно мрачнеет.

– Послушай, – обращается Назира к Уорнеру. – Я знаю, все происходящее ужасно – ужасна сама причина, из-за которой мы летим на этом самолете, – но прекращай себя так вести. Нам осталось лететь минут тридцать, а значит, мы вот-вот покинем самолет, все вместе, ради грандиозной цели. Надо быть заодно. Надо друг другу доверять и работать сообща. Если не справимся или если ты будешь саботировать, кончится тем, что мы все потеряем. – Уорнер молчит, и Назира снова вздыхает. – Мне все равно, что там себе думает Нурия, – признается она, смягчая тон. – Эллу мы не потеряем.

– Ты не понимаешь, – тихо говорит Уорнер, не глядя на нас. – Я уже ее потерял.

– Вовсе нет, – с нажимом убеждает Назира. – Элла может быть жива. У нас есть шанс все исправить.

– Она изменилась еще до того, как ее забрали, – качает головой Уорнер. – Изменилось что-то у нее внутри, и я не понимаю, что именно. Я это почувствовал. Я всегда мог ее чувствовать – всегда мог ощущать ее энергетику – и точно говорю: Джей уже не та. Эммелина что-то с ней сделала, изменила что-то внутри. Я не имею ни малейшего представления, какой она будет, когда я снова ее увижу. Если вообще увижу. – Он вглядывается в иллюминатор. – Я лечу за ней, потому что других вариантов нет. Это единственный способ идти вперед.

И тут, даже понимая, как из-за этого взбесится Уорнер, я заявляю Назире:

– Уорнер и Джей помолвлены.

– Что? – Назира замирает. Глаза становятся как два блюдца. Даже больше. Больше, чем этот самолет. Такие большие, что могут вобрать в себя небо. – Когда? Как? Почему мне никто не сообщил?

– Я сказал тебе по секрету, – резко замечает Уорнер, кидая на меня взгляд.

– Знаю. – Я пожимаю плечами. – Однако Назира права: мы теперь команда. Нравится тебе или нет, надо высказывать все честно и открыто.

– Открыто, говоришь? А как же ваши с Назирой отношения, о которых вы ни разу не удосужились упомянуть?

– Эй, – начинаю я. – Я собирался те…

– Постойте. Стойте! – прерывает меня Назира. Она поднимает руки. – Что это мы меняем тему? Уорнер! Помолвлен! Бог мой, да это… это замечательно! Вот так новость, это может дать нам…

– Не такая уж и новость. – Я разворачиваюсь к ней. – Мы все понимали, что к тому и шло. Они с Джей созданы друг для друга, даже я готов признать. – Задумавшись, склоняю голову. – Ну, то есть да, конечно, я полагал, что они еще молоды, но…

Назира качает головой.

– Нет, нет. Я о другом. Дело не в помолвке. – Она останавливается, поднимает взгляд на Уорнера. – Я хочу сказать… прими мои поздравления.

Уорнер вот-вот взорвется.

– Мне это кое о чем напомнило. О чем-то очень хорошем. Не знаю, почему мне раньше не приходило в голову… Господи, это даст нам идеальное преимущество.

– Ты о чем?

Назира уже поднялась из кресла и направилась к Уорнеру. С опаской плетусь следом.

– Ты помнишь то время, – спрашивает она у него, – когда вы с Леной были вместе?

Уорнер бросает на Назиру злобный взгляд и драматично, с холодком отвечает:

– Предпочел бы не вспоминать.

Назира отмахивается.

– Зато помню я. И помню намного больше, чем, вероятно, следовало бы, потому что Лена постоянно жаловалась мне на ваши отношения. А точнее, я помню, как сильно твой отец и ее мать хотели, чтобы вы, ребята, ну… как бы… пообещали себя друг другу ради будущего, ради защиты движения…

– Пообещали себя друг другу? – хмурюсь я.

– Да, ну как… – Назире сложно подобрать слова, она машет руками, собираясь с мыслями, зато Уорнер, сидя в своем кресле, вдруг выпрямляется. Похоже, он понял.

– Да, – тихо произносит он. Его раздражение как рукой сняло. – Помню, отец что-то говорил о том, как важно объединить наши семьи. К сожалению, воспоминания о нашем общении остались, в лучшем случае, смутные.

– Да, родители с обеих сторон лелеяли эту мысль ради политических интересов, однако Лена в тебя влюбилась, возможно, влюблена и сейчас, и всегда была повернута на идее стать твоей женой. Она мне все уши прожужжала про то, как выйдет за тебя замуж, как мечтает о вашем будущем, какие у вас будут дети…

Я кошусь на Уорнера, пытаясь считать его реакцию, вижу гримасу отвращения и, что удивительно, успокаиваюсь.

– Помню, – продолжает Назира, – как она даже тогда говорила, какой ты бесстрастный, какой холодный и как однажды, когда вы поженитесь, она сможет объединить в базе ваши семейные профили и обеспечить необходимый допуск, чтобы отследить твое…

Самолет резко и сильно встряхивает.

Назира замирает, не успев договорить. Уорнер вскакивает на ноги. Мы все бросаемся в кабину.

Мигают огоньки, пищат сигналы тревоги. Назира проверяет аппаратуру, Уорнер одновременно делает то же самое, потом они обмениваются взглядами.

Еще один рывок, я больно стукаюсь обо что-то острое и металлическое. Выдаю набор ругательств, и почему-то, когда Назира протягивает руку, чтобы помочь мне встать…

…у меня срывает крышу.

– Кто-нибудь объяснит, что, черт возьми, происходит? В нас стреляют? – Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, осматриваю мигающие лампочки, по кабине разносится мерное «бип-бип». – Чертово дежавю! Так и знал!

Назира делает глубокий вдох. Закрывает глаза.

– Никто в нас не стреляет.

– Почему же…

– Когда мы вошли в воздушное пространство Океании, – объясняет Уорнер, – их база зафиксировала наличие несанкционированного судна. – Он бросает взгляд на экран. – Они знают, что мы здесь, и не рады.

– Так, понятно, но…

Еще один резкий рывок, и я на полу.

Уорнер даже бровью не ведет. Назира оступается – надо заметить, грациозно – и падает в кресло пилота. Она, похоже, приуныла.

– Хм-м, ладно… Что происходит? – У меня сбивается дыхание. Сердце бешено скачет. – Нас точно не обстреливают с неба? Почему вы такие спокойные? У меня что, сердечный приступ?

– Нет у тебя никакого приступа, и нас не обстреливают с неба, – повторяет Назира; ее пальцы летают по панели, подкручивая регуляторы, работая с экранами. – Они активировали дистанционное управление судном. Взяли под контроль самолет.

– И ты не можешь переключиться на ручное управление?

Она качает головой.

– У меня нет полномочий аннулировать официальное распоряжение Верховного главнокомандующего.

Минута молчания, а потом она выпрямляется. Поворачивается к нам.

– Может, это и к лучшему. Я, например, не знала точно, как нам приземлиться, а это, должно быть, хороший знак. Получается, они хотят, чтобы мы вышли живыми… так?

– Совсем не обязательно, – тихо произносит Уорнер.

– Да, точно, – хмурится Назира. – Я просто размышляла вслух. Сама вижу, что ошибаюсь.

– А мы что, должны покорно сидеть сложа руки? – Паника начинает отступать. – Ждать, пока они не посадят наш самолет, а потом, когда самолет посадят, не окружат нас с вооруженными солдатами, а потом, когда мы выйдем наружу, пока не убьют, а потом… потом – все, мы – трупы? Такой план?

– Такой, – пожимает плечами Назира. – А еще наш самолет могут направить в океан или еще куда-нибудь и разбить.

– Бог мой, Назира, совсем не смешно.

Уорнер выглядывает в иллюминатор.

– Она и не шутила.

– Отлично. Я спрошу еще раз: почему психую только я?

– Потому что у меня есть план, – отвечает Назира. Она снова бросает взгляд на приборную панель. – У нас четырнадцать минут до приземления, и этого более чем достаточно, чтобы все детально рассказать.

Элла

Джульетта

Я вижу свет.

Яркий, оранжевый, он трепещет перед моими закрытыми глазами. Практически сразу начинают проявляться звуки; они какие-то хриплые. Я слышу собственное дыхание, потом слабое пиканье. Металлическое «шшшшш», порыв воздуха, чей-то смех. Шаги, еще шаги, чей-то голос зовет…

Элла

Как только я собираюсь открыть глаза, меня накрывает жаркая волна, прожигает до костей. Сильная, всеохватная. Сжимает мне горло, душит.

Внезапно немеет все тело.

Элла, обращается ко мне голос.

Элла

Послушай

– В любой момент.

Сквозь туман в голове прорывается знакомый голос. Андерсон. Я судорожно вцепляюсь пальцами в хлопковые простыни. Чувствую вес тоненького одеяла, укрывающего нижнюю часть моего тела. Чувствую, как колют и жгут иголки. Как накатывает боль. А потом осознаю, что не могу пошевелить левой рукой.

Кто-то прокашливается.

– Уже дважды это успокоительное не сработало как надо, – произносит голос. Незнакомый. Злой. – Иви нет, и все здесь летит к чертям.

– Иви внесла существенные изменения в структуру тела Эллы, – говорит Андерсон, и мне становится интересно, кто же его собеседник. – Возможно, что-то в ее новой физической оболочке препятствует быстрому распространению лекарства.

Слышится мрачный смешок.

– За последние два десятка лет дружба с Максом обеспечила тебя многим, но степень по медицине туда не входит.

– Это всего лишь теория. Я думаю…

– Меня не волнуют твои теории, – прерывает собеседник. – Зато меня волнует вопрос, какого черта ты решил, что ранить наш ключевой объект – хорошая идея, когда поддержание ее физического здоровья и психической стабильности критически важно для…

– Ибрагим, будь благоразумен, – перебивает Андерсон. – После того, что случилось в прошлый раз, я просто хотел убедиться, что все работает как следует. Я лишь проверял ее вер…

– Нам всем известно, Парис, пытки – твой фетиш, однако новизна твоего напрочь больного воображения поистерлась. Время на исходе.

– Это не так, – спокойно отвечает Андерсон. – Всего лишь небольшая заминка. Макс сразу же все исправил.

– Небольшая заминка? – грохочет Ибрагим. – Девчонка потеряла сознание. Риск регрессии остается высоким. Объект должен находиться в стазисе. Я дал тебе карт-бланш с девчонкой, потому что, честно, не думал, что ты окажешься таким идиотом. Потому что у меня нет времени с тобой нянчиться. Потому что и у Татьяны, и у Сантьяго, и у Ази, и у меня, у нас дел невпроворот, мы пытаемся выполнять и твою работу, и работу Иви, в дополнение к своей собственной. В дополнение ко всему остальному.

– Я прекрасно справлялся со своей работой. – В голосе Андерсона пробивается лед. – Никто не просил тебя вмешиваться.

– Ты забываешь, что потерял и работу, и континент в ту самую секунду, как дочь Иви выстрелила тебе в голову и заявила права на остатки с твоего стола. Ты позволил подростку забрать у тебя жизнь, средства, детей и солдат прямо из-под носа.

– Тебе, как и мне, прекрасно известно, что она не простой подросток, – парирует Андерсон. – Она – дочь Иви. Ты понимаешь, на что она способна…

– Но она этого не сделала! – кричит Ибрагим. – Девчонка должна была жить в изоляции, на то имелись причины, одна из которых – никогда не узнать масштаба своей силы. Она должна была подвергаться метаморфозам, потихонечку, незаметно, пока мы выжидали нужный момент, чтобы развернуться как движение. Ее передали тебе на попечение только благодаря многолетней дружбе с Максом, а еще потому, что ты был коварным выскочкой, согласным на любую работу ради продвижения.

– Забавно, – совершенно не веселым тоном произносит Андерсон. – Раньше я тебе нравился именно за то, что был коварным выскочкой, согласным на любую работу ради продвижения.

– Ты мне нравился, – негодует Ибрагим, – когда выполнял работу. Однако за последний год ты превратился в балласт. Мы предоставили тебе все возможности, чтобы исправить ошибки… Увы, ты, похоже, не в состоянии делать все правильно. Тебе повезло, что Макс смог так быстро вылечить ей руку, но нам до сих пор неизвестно состояние ее психики. И клянусь тебе, Парис, если в результате твоих действий разовьются непредвиденные, необратимые последствия, я прибью тебя, не дожидаясь решения комитета.

– Не посмеешь.

– Ты мог оставаться безнаказанным, когда Иви была жива, однако все знают, что единственная причина, по которой ты продвинулся так далеко, – то, что Иви потакала слабостям Макса, а тот по неведомым причинам продолжал за тебя ручаться.

– По неведомым причинам? – смеется Андерсон. – Хочешь сказать, что запамятовал, почему все эти годы вы держали меня при себе? Давай я помогу освежить память. Насколько я припоминаю, больше всего я нравился, когда был единственным, кто согласился выполнять все те ужасные, аморальные, гадкие поручения, которые помогли создать это движение с нуля. – Повисла пауза. – Все эти годы вы держали меня при себе, Ибрагим, благодаря мне вы не замарали руки. Или подзабыл? Однажды ты даже назвал меня своим спасителем.

– Да хоть пророком, плевать. Мы не можем и дальше платить за твою небрежность. Мы на войне и сейчас с трудом удерживаем свое превосходство. Если ты не в состоянии проанализировать возможный негативный эффект даже от небольшой заминки в решающий час, то не заслуживаешь быть среди нас.

Что-то грохочет. Захлопывается дверь.

Андерсон вздыхает, долго и медленно. Я почему-то понимаю, даже по звуку выдоха, что он не злится.

Я удивлена.

По-моему, он просто устал.

Мало-помалу кольцо той жаркой волны разжимается, отпускает мое горло. Еще пара секунд тишины, и я открываю глаза.

Смотрю на потолок, глаза приспосабливаются к яркому белому свету. Чувствую, что двигаться тяжело, однако в целом я в порядке.

– Джульетта?

Голос Андерсона звучит намного ласковее, чем я ожидала. Приложив некоторое усилие, я поворачиваю шею. Встречаюсь с ним взглядом.

Он совсем на себя не похож. Небритый. Неуверенный.

– Да, сэр. – Мой голос звучит грубо. Непривычно.

– Как ты себя чувствуешь?

– У меня все онемело.

Он нажимает на кнопку, и кровать приходит в движение, подстраивается так, что я теперь сижу относительно прямо. Кровь устремляется от головы вниз. Андерсон отключает прикрепленные к телу приборы, я смотрю как завороженная.

Потом он выпрямляется.

Поворачивается ко мне спиной, лицом к крохотному оконцу. Оно слишком высоко, и вид из него мне недоступен. Андерсон поднимает руки и, вздыхая, пробегает пальцами по волосам.

– Надо выпить, – обращается он к стене.

Затем, кивнув сам себе, выходит в соседнюю дверь. Я сначала удивлена, что меня оставили одну, потом откуда-то доносятся приглушенные звуки и знакомое бряцанье стаканов, перезвон, и я уже не удивляюсь.

Я в замешательстве.

Не понимаю, где нахожусь. Иголок в теле нет, и я получаю чуть бо́льшую свободу перемещения. Однако, повертев головой и осмотревшись, осознаю, что я не в медицинском крыле, как ожидала вначале. Комната похожа на чью-то спальню.

Или на номер в отеле.

Все вокруг кипенно-белое. Стерильное. Я лежу на огромной белой кровати с белыми простынями и белым пуховым одеялом. Даже каркас кровати изготовлен из светлого дерева. Рядом с разнокалиберными тележками и замершей аппаратурой стоит одинокая тумбочка, украшенная одинокой же, простого вида лампой. Через хлипенькую, чуть приотворенную дверь льется косой свет, и мне кажется, я подглядываю в уборную, хотя в настоящий момент она, похоже, свободна. Рядом с дверью стоит чемодан, закрытый, но не застегнутый на молнию. На стене прямо напротив меня висит экран, а под ним – комод. Один из ящиков закрыт неплотно, что подогревает мой интерес.

И тут до меня доходит: я же почти голая. Да, на мне больничная рубашка, только это не одежда. Осматриваю комнату в поисках военной формы – безрезультатно.

Здесь ничего нет.

В голове проясняется, и я вспоминаю, что, должно быть, залила всю одежду кровью. Помню, как стояла на полу на коленях. Помню, разливающуюся лужу собственной крови, в которую и упала.

Опускаю взгляд на поврежденную руку. Я отрезала только указательный палец, однако замотана бинтами вся кисть. Боль превратилась в тупую пульсацию. Хороший знак, на мой взгляд.

Осторожно начинаю разматывать бинты.

И тут вновь появляется Андерсон. Пиджак он снял, галстук развязал. Две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты, виден чернильный завиток, волосы взъерошены.

Андерсон остается в дверях и делает большой глоток из стакана, наполовину наполненного жидкостью янтарного цвета.

Когда мы встречаемся взглядами, я говорю:

– Сэр, я думала о том, где нахожусь. А еще о том, где моя одежда.

Андерсон снова подносит стакан к губам. Делая глоток, он закрывает глаза, откидываясь на дверной косяк. Вздыхает.

– Ты в моей комнате, – поясняет он, не открывая глаз. – Это здание огромно, и медицинские части – а их здесь довольно много – располагаются в большинстве своем в противоположном его конце, примерно в миле отсюда. Когда Макс оказал тебе помощь, я попросил его поместить тебя сюда, чтобы я мог всю ночь присматривать за тобой. Что касается одежды, понятия не имею. – Он снова отхлебывает из стакана. – Наверное, Макс ее сжег. Думаю, скоро тебе принесут что-то взамен.

– Спасибо, сэр.

Андерсон не отвечает.

Молчу и я.

Когда у него закрыты глаза, смотреть на него спокойнее. Я пользуюсь редкой возможностью разглядеть его татуировку, однако все равно не вижу в ней смысла. Но больше я смотрю на его лицо, выражение которого мне совсем незнакомо: мягкое, расслабленное, вот-вот – и он заулыбается. И все равно заметно: что-то его тревожит.

– Что? – спрашивает он, не глядя на меня. – Что на этот раз?

– Я думала, сэр, все ли у вас в порядке.

Андерсон открывает глаза. Склонив голову, меня рассматривает. Взгляд загадочный. Потом медленно отворачивается. Залпом допивает содержимое стакана, сам стакан ставит на тумбочку и неторопливо устраивается в соседнем кресле.

– Ты не забыла, что прошлой ночью я заставил тебя отрезать себе палец?

– Нет, сэр.

– А сегодня ты интересуешься, все ли у меня в порядке.

– Да, сэр. По-моему, вы расстроены, сэр.

Он с задумчивым видом откидывается на спинку кресла. Потом вдруг качает головой.

– Знаешь, я теперь понимаю, что был с тобой излишне жесток. Через многое заставил пройти. Испытывал твою преданностью сверх меры. У нас с тобой долгая история, Джульетта. Простить тебя непросто. И, конечно, я ничего не забыл.

Я молчу.

– Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя ненавидел, – признается он, обращаясь больше к стене, чем ко мне. – Как сильно порой я ненавижу тебя и сейчас. Тем не менее… – Он садится ровно, заглядывает мне прямо в глаза. – Теперь ты – само совершенство. Теперь ты совершенна целиком и полностью, а мне придется тебя отдать. Бросить твое тело в жерло науки. – Он снова поворачивается к стене. – Обидно.

Подкрадывается страх, наполняет мою грудь. Стараюсь его не замечать.

Андерсон встает, хватает пустой стакан с тумбочки и на минуту исчезает, чтобы его наполнить. По возвращении опять пристально меня рассматривает, стоя в дверном проеме. Я так же пристально смотрю на него.

Мы молчим какое-то время.

– Знаешь, когда я был очень молод, то хотел стать пекарем.

Меня пронизывает удивление.

– Понимаю, – продолжает он, отпивая очередной глоток янтарной жидкости. И почти смеется. – Не ожидала, да? Но я всегда любил торты. Немногие понимают, что выпечка требует безграничной точности и терпения. Очень хлопотная и беспощадная наука. Из меня вышел бы превосходный пекарь. – А потом добавляет: – Сам не пойму, зачем все это тебе рассказываю. Наверное, слишком долго не мог открыто с кем-то побеседовать.

– Мне вы можете рассказать все, что угодно, сэр.

– Да, – тихо произносит он. – Я начинаю в это верить.

Мы оба замолкаем. Голову наводняют вопросы, на которые нет ответа.

Проходит еще секунд двадцать.

– Ладно, что там еще? – сухо спрашивает Андерсон. – Что тебя гложет теперь?

– Извините, сэр, – начинаю я, – мне просто интересно… Почему вы не попробовали? Стать пекарем?

Он пожимает плечами, вертит в руках стакан.

– Когда я стал постарше, мать заливала мне в горло отбеливатель. Или нашатырный спирт. Все, что находила под раковиной. Не так, чтобы меня убить, – продолжает он, встретившись со мной взглядом. – А так, чтобы подольше помучить. – И залпом допивает остатки. – Можешь считать, тогда я и потерял вкус к выпечке.

Мне не удается быстро скрыть свой ужас. Андерсон надо мной смеется, смеется над выражением моего лица.

– Веской причины так со мной поступать у нее никогда не было, – говорит он, отворачиваясь. – Просто она меня ненавидела.

– Сэр… Сэр, я…

В комнату вваливается Макс.

– Что, черт возьми, ты натворил?

– На этот вопрос сложно ответить однозначно, – оглянувшись, реагирует Андерсон. – Будь добр, поконкретнее. И, кстати, что ты сделал с ее одеждой?

– Я про Кента, – со злостью выпаливает Макс. – Что ты натворил?

Андерсон в нерешительности переводит взгляд с Макса на меня и обратно.

– Наверное, нам следует обсудить это в другом месте.

Однако Макс, похоже, потерял самообладание. Взгляд у него дикий; сложно понять, злится он или напуган.

– Пожалуйста, скажи, что записи были подделаны. Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что ты не провел процедуру на себе.

Андерсон, похоже, одновременно испытывает и раздражение, и облегчение.

– Успокойся. Я миллион раз смотрел, как это делает Иви. И в последний раз на мне. Мальчишка уже был выжат как лимон. Ампула стояла там, на столе, а ты был слишком занят… – Он бросает на меня беглый взгляд. – Кроме того, мне пришлось ждать, и я решил: раз уже зашел, сделаю себя чуточку полезнее.

– Поверить не могу… и, конечно, ты не видишь в этом никакой проблемы, – выдыхает Макс, вцепляясь рукой в волосы и качая головой. – Ты никогда не видишь ни в чем проблемы.

– Несправедливые какие-то обвинения.

– Парис, Неестественные не просто так обладают только одной способностью. – Макс начинает мерить шагами комнату. – Сочетания двух суперспособностей в одном человеке – крайне редки.

– А как же дочь Ибрагима? – спрашивает Андерсон. – Разве это не твоя работа? Не работа Иви?

– Нет, – с нажимом говорит Макс. – Это вышло случайно, ошибка природного свойства. Обнаружив ее, мы удивились не меньше других.

Внезапно Андерсон напряженно застывает.

– А в чем конкретно заключается проблема?

– Это не…

Раздается вой сирен, и Макс не успевает договорить.

– Только не это, – шепчет он. – Боже, только не это.

Андерсон бросает на меня взгляд, потом исчезает в своей комнате и на сей раз выходит оттуда в полной боевой готовности. Проверяет в пистолете обойму, прячет его обратно в потайную кобуру.

– Джульетта. – Его голос звучит резко.

– Да, сэр?

– Приказываю тебе оставаться здесь. Не важно, что ты увидишь, не важно, что услышишь, тебе запрещено покидать эту комнату. Без моего приказа ничего не предпринимать. Ты поняла?

– Да, сэр.

– Макс, найди ей что-нибудь из одежды, – рявкает Андерсон. – А потом – чтоб ни шагу отсюда не сделала. Отвечаешь за нее головой.

Кенджи

План был таким: мы становимся невидимками – Уорнер позаимствует способности у нас с Назирой – и выпрыгиваем из самолета незадолго до приземления. Затем Назира активирует свои летательные способности, с помощью Уорнера ее силы возрастают, и мы трое пролетаем мимо вознамерившегося нас прикончить комитета по встрече. Затем сразу отправляемся в сердце гигантского штаба искать Джульетту.

А вот что происходит на самом деле: мы втроем становимся невидимками и выпрыгиваем из самолета заранее. Эта часть срабатывает. Зато мы совсем не ожидаем, что комитет по встрече (убийству) предвидит все наши действия.

Мы поднимаемся в воздух, летим над головами по крайней мере двух дюжин до зубов вооруженных солдат и одного чувака, который выглядит, как мог бы выглядеть отец Назиры. Вдруг у кого-то в руках блестит длинноствольное орудие, направленное прямо вверх, в небо. Похоже, он что-то пытается там увидеть.

Нас.

– Он ищет источники тепла, – объясняет Уорнер.

– Вижу. – В голосе Назиры звучит досада.

Она набирает скорость, только это уже ничего не меняет.

Спустя пару секунд парень с тепловизором что-то кричит еще одному солдату, и тот целится в нас другим оружием, от которого немедленно пропадают наши способности.

Звучит-то страшно, а на деле еще хуже.

У меня нет ни малейшего шанса закричать. Нет времени подумать о том, что сердце строчит как пулемет, или о том, как трясутся руки, или о том, что Назира – бесстрашная, неуязвимая Назира – пугается. Даже Уорнер ошарашен.

До этого, от одной только мысли, что меня подстрелят в небе, я уже почти с ума сошел. Теперь же, признаюсь честно, совсем деморализован. Это принципиально новый уровень ужаса. Мы трое становимся видимыми и стремительно, кружась по спирали, летим вниз, навстречу смерти, а солдаты внизу пялятся на нас, выжидая.

И я думаю: Чего они ждут?

Почему стоят и смотрят, как мы погибаем? К чему столько усилий: перехватывать самолет, сажать его в этом месте, не разбив… Чтобы всего лишь посмотреть, как мы упадем с неба?

Их это забавляет?

Время течет непривычно. Словно оно бесконечно, словно его не существует. Поток ветра холодит мне ноги, и все, что я вижу – стремительно приближающуюся землю. Даже в самых страшных кошмарах мне не снилось, что я умру именно так. Никогда не думал, что меня убьет сила тяготения. Что именно так мне суждено покинуть мир. Неправильно, нечестно. В голове лишь одна мысль: мы падаем и ничего не поделать…

И вдруг я слышу взрыв.

Вспышка огня, нестройные крики, кричащий вдалеке Уорнер, – и вот я уже не падаю, меня больше не видно.

Все происходит быстро до головокружения.

Назира, обхватив меня рукой, тянет вверх, что дается ей нелегко, рядом возникает Уорнер, подставляя плечо. Его существование выдают только резкий голос и знакомое чувство его присутствия.

– Отличный выстрел! – Назира, запыхавшись, практически орет мне в ухо. – Сколько у нас, по-твоему, времени?

– Десять секунд. Потом до них дойдет, что можно палить вслепую, – кричит Уорнер. – Надо выйти из зоны обстрела. Живо!

– Принято, – кричит ему в ответ Назира.

Мы еле-еле уходим от стрельбы: резко, по диагонали, падаем вниз на землю, все втроем. К счастью, мы достаточно снизились, поэтому быстро приземляемся в центре поля, далеко от солдат: как раз, чтобы получить небольшую передышку, однако довольно далеко от штаба, чтобы передышка не затянулась.

Согнувшись пополам и упершись руками в колени, я стараюсь перевести дыхание и успокоиться.

– Что ты сделал? Что, черт возьми, сейчас было?

– Уорнер метнул гранату, – объясняет Назира. А потом, обращаясь к Уорнеру, интересуется: – Нашел в сумке Хайдера?

– Да, и еще парочку полезных вещиц. Так, нам нельзя стоять на месте.

Я слышу звук его удаляющихся шагов – ботинки топчут траву – и спешу следом.

– Они быстро перестроятся, – рассуждает Уорнер на ходу. – У нас пара секунд, чтобы придумать новый план. Надо разделиться.

– Нет, – синхронно произносим мы с Назирой.

– Некогда, – парирует Уорнер. – Им известно, что мы здесь, и у них явно имелась куча возможностей хорошенько подготовиться к встрече. К несчастью, у наших родителей есть мозги. Они прекрасно понимают, что мы попытаемся спасти Эллу. Наше присутствие почти наверняка сподвигнет их запустить Процесс Слияния, если они уже этого не сделали. Втроем мы малоэффективны. Легкая мишень.

– Но одному из нас надо остаться с тобой, – замечает Назира. – Если хочешь воспользоваться невидимостью, чтобы все тут осмотреть, нам надо находиться в непосредственной близости.

– Я рискну.

– Ни за что, – решительно возражает Назира. – Послушай, я знаю этот штаб, я и сама здесь справлюсь. А вот Кенджи это место почти незнакомо. Географически границы территории – примерно сто двадцать акров земли, а значит, вы легко потеряетесь, если не поймете, где искать. Вы двое друг другу поможете. Кенджи тебе одолжит невидимость, а ты поработаешь его проводником. Я пойду одна.

– Что? – паникую я. – Нет, исключено…

– Уорнер прав, – обрывает меня Назира. – Мы втроем, вместе – действительно легкая добыча. К тому же у меня тут еще одно дельце есть, и, чем быстрее я доберусь до компьютера, тем проще вам будет действовать. И лучше, если я разберусь с этим самостоятельно.

– Постой-ка, объясни!

– Что ты задумала? – спрашивает Уорнер.

– Я собираюсь обмануть систему и заставить ее считать, что твоя семья и семья Эллы связаны, – объясняет Назира Уорнеру. – Для таких вещей в Оздоровлении уже сформирован протокол, и если я смогу создать нужные профили и добавить полномочия, то база данных опознает тебя как члена семьи Соммерсов. Тебе предоставят свободный доступ в большинство засекреченных помещений по всему штабу. Но есть нюансы. Каждый час система запускает самопроверку на предмет повреждений. И, если распознает мои махинации, вас запрут и кому надо доложат. Однако до тех пор… вы сможете без препятствий искать Эллу.

– Назира, – судя по голосу, Уорнер крайне впечатлен. – Это же… великолепно.

– Даже лучше, – добавляю я. – Это превосходно!

– Благодарю. Мне пора идти. Чем быстрее я поднимусь в воздух, тем быстрее начну, а значит, к тому времени, как вы доберетесь до базы, уже смогу кое-что подготовить.

– А если тебя поймают? – задаю я вопрос. – Если ты не справишься? Как тебя найти?

– Никак.

– Но… Назира…

– Мы на войне, Кишимото. – В ее голосе слышится слабое подобие улыбки. – У нас нет времени на сантименты.

– Совсем не смешно. Бред, а не шутка. Полный бред.

– Назира справится, – вступает Уорнер. – Не так уж хорошо ты ее знаешь, если решил, что ее легко схватить.

– Она только что пришла в себя, в прямом смысле! После того, как ее застрелили! Пулей в грудь! Она едва не умерла!

– Чистая случайность, – хором парируют Уорнер и Назира.

– Но…

– Эй, – голос Назиры звучит очень близко. – У меня предчувствие, что через каких-то четыре месяца я влюблюсь в тебя по уши, поэтому, будь добр, не дай себя убить. Договорились?

Только я хочу ей ответить, как ощущаю порыв воздуха. Слышу, как Назира взмывает в небо. Понимаю, что ее не видно, и все равно задираю голову, точно смотрю ей вслед.

Улетела…

В груди колотится сердце, к лицу приливает кровь.

Я в замешательстве: испуган, взволнован, обнадежен. Все самое лучшее и самое худшее происходит со мной одновременно.

Так нечестно.

– Зашибись! – произношу я вслух.

– Пошли, – зовет Уорнер. – Надо выдвигаться.

Элла

Джульетта

Макс пялится на меня, словно я с другой планеты.

С тех пор как ушел Андерсон, он и не шевельнулся. Стоит, где стоял, чопорный, холодный, будто к полу прирос. Я помню, каким взглядом он меня наградил при первой нашей встрече – с откровенной враждебностью, и смотрю на него сейчас, сидя на кровати и размышляя, в чем причина столь сильной ненависти.

Какое-то время тянется неловкое молчание. Андерсон явно уважает Макса, и я решаю обратиться к нему с той же долей уважения.

– Сэр, – говорю я, – я бы хотела одеться.

При звуке моего голоса Макс вздрагивает. Когда рядом нет Андерсона, язык его тела меняется. Похоже, Макс нервничает. Стоит ли его опасаться? Не понимаю. Его привязанность к Андерсону вовсе не означает, что ко мне он будет относиться не как к безымянному солдату.

Макс вздыхает. Громкий и резкий звук, похоже, выводит его из ступора. Он бросает на меня взгляд, потом исчезает в соседней комнате, откуда я слышу едва различимое шуршание. Затем появляется вновь, однако с пустыми руками. Смотрит на меня невидящими глазами, еще более встревоженный, чем секунду назад. Проводит рукой по непослушным волосам.

– У Андерсона нет ничего подходящего, – произносит он.

– Понятно, сэр, – осторожно реагирую, все еще смущаясь. – Я надеялась, мне выдадут новую форму.

Макс поворачивается, уставившись в никуда.

– Новую форму, – повторяет он себе под нос. – Конечно.

Когда он набирает полную грудь воздуха, причем медленно и прерывисто, мне становится ясно: он изо всех сил пытается держать себя в руках.

Пытается держать себя в руках.

Вероятно, Макс меня боится. Вероятно, он видел, что я сотворила с Дарием. Вероятно, именно он и оказывал ему медицинскую помощь.

И все же…

Зря он опасается, что я причиню ему боль. В конце концов, приказы отдает Андерсон, и, насколько мне известно, Макс – союзник. Я наблюдаю, как он подносит ко рту запястье и негромко приказывает кому-то доставить мне чистый комплект одежды.

Затем он отступает назад, пока не натыкается на стену. Раздается одиночный, резкий стук – его каблуки врезаются в плинтус, а потом молчание.

Молчание.

Оно выплескивается, заполняя всю комнату целиком, проникает даже в самые дальние уголки. Оно словно окутывает и сдерживает меня физически. Отсутствие звуков гнетет.

Парализует.

Убиваю время, считая на теле синяки. В последние пару дней мне не удавалось себя толком рассмотреть. Я и не знала, сколько ран получила. На руках и ногах есть свежие порезы, по нижней линии живота чувствую неявное жжение. Оттягиваю ворот больничной рубашки, разглядывая в огромный вырез свое обнаженное тело.

Бледное. Побитое.

На боку вертикально уходит вниз небольшой свежий шрам; я не знаю, что послужило причиной его появления. Похоже, на моем теле целое созвездие свежих порезов и пожелтевших синяков. Откуда они, я почему-то не помню.

Ощутив жар от взгляда Макса, резко поднимаю голову. Он наблюдает за тем, как я себя изучаю, от такого пристального внимания я напрягаюсь. Сажусь ровно. Откидываюсь на спинку.

Мне неудобно задавать ему вопросы, что вертятся у меня на языке.

Поэтому обращаю свой взор на руки.

Остатки бинтов я уже сняла. Левая рука практически здорова. На месте, где я резала палец, даже шрама не видно. Кожа до предплечья покрыта пятнышками, по большей части бордовыми и темно-синими, есть и пара желтых. Я сжимаю пальцы в кулак, потом расправляю ладонь. Через час боль заглохнет.

Слова слетают с моих губ еще до того, как я успеваю их остановить:

– Спасибо, сэр. За то, что вылечили мне руку.

Макс пялится на меня, не отрываясь, не знает, как реагировать. На его запястье загорается датчик. Он быстро читает сообщение, затем, помчавшись к выходу, смотрит на меня диким взглядом через плечо, словно боится поворачиваться ко мне спиной.

Более чем странно.

Дверь открывается, и комнату наводняют звуки. Через узкую щелочку видно, как мигает свет, слышны крики, грохочут по коридору шаги. Металл скрежещет о металл, вдалеке воет сирена.

Я завожусь.

Вскакиваю на ноги еще до того, как включается голова. Все чувства обострились, едва не заставив меня забыть, что больничная рубашка почти ничего не прикрывает. Ощущаю крайнюю необходимость сделать все, что в моих силах, чтобы найти своего командира и защитить его. Для этого меня и создали.

Стоять и ничего не делать – невыносимо.

Потом вспоминаю, что мой командир недвусмысленно приказал мне оставаться здесь, и боевой настрой покидает тело.

Макс захлопывает дверь изнутри, одним махом приглушая разворачивающийся снаружи бедлам. Я открываю рот, однако выражение его глаз предостерегает меня от вопросов. Макс кладет стопку одежды на кровать, отказываясь даже приближаться ко мне, и выходит из комнаты.

Сбросив рубашку, я быстро переодеваюсь в свежевыстиранную и накрахмаленную военную форму. Нижнее белье Макс не принес, ну и ладно. Есть что надеть – уже хорошо. Застегиваю пуговицы на передней планке, пальцы летают быстрее некуда, и тут мой взгляд снова падает на комод у кровати. Один ящик чуть приоткрыт, словно его задвигали в спешке.

Раньше я уже заметила это.

А сейчас просто не могу оторвать глаз.

Что-то меня подталкивает, потребность, которую трудно объяснить. Я привыкаю – это становится нормой – ощущать в голове странный жар, поэтому и не колеблюсь. Слышу в соседней комнате неразборчивое бормотание Макса. Он говорит с кем-то торопливо, агрессивно и, похоже, целиком и полностью увлечен беседой.

Приободрившись, делаю шаг вперед.

Обхватываю ручку ящика, открыть его несложно. Выдвижной механизм срабатывает гладко, мягко. Дерево практически не скрипит. Только собираюсь заглянуть внутрь…

– Что ты делаешь?

От голоса Макса в голове резко проясняется, туман в мыслях рассеивается. Отступаю назад, удивленно моргая. Пытаясь понять, что же я делала.

– Ящик был открыт, сэр. Я хотела его задвинуть. – Лживые слова вылетели автоматически. Легко и просто.

Я этому удивляюсь.

Макс со стуком захлопывает ящик и подозрительно смотрит на меня, прямо в лицо. Я беспечно моргаю в ответ, выдерживая его взгляд.

И тут замечаю, что в руках у него мои ботинки.

Он сует их мне. Я беру. Намереваюсь спросить, есть ли у него резинка для волос – мои волосы сильно отросли, кажется, они были намного короче. Однако не спрашиваю.

Макс пристально наблюдает, как я натягиваю ботинки. Когда я выпрямляюсь, он велит мне следовать за ним.

Я не двигаюсь с места.

– Сэр, мой командующий отдал прямой приказ: оставаться в этой комнате. Я буду здесь, пока не поступят дальнейшие указания.

– Тебе сейчас поступает новое указание. От меня.

– При всем уважении, сэр, вы не мой командир.

Макс вздыхает, мрачнеет с досады и подносит ко рту запястье.

– Понял? Я говорил, что она меня не послушает. – Секундное молчание. – Да. Придется прийти и забрать ее самому.

И снова молчание.

Макс слушает голос по невидимому наушнику точно так же, как Андерсон: и я теперь понимаю, что наушник, должно быть, вживлен в мозг.

– Исключено. – В голосе Макса столько ярости, что я вздрагиваю. Он качает головой. – Я к ней не притронусь.

Еще один такт тишины, а потом…

– Я понимаю. Но когда у нее открыты глаза, все иначе. У нее такое странное выражение лица… Мне не нравится, как она на меня смотрит.

Сердце замедляет ход. В глазах чернеет, потом опять светло. Я слышу, как бьется сердце, слышу, как я вдыхаю и выдыхаю воздух, слышу свой голос, громкий… такой громкий…

У меня такое странное выражение лица

Слова смазываются, скорость речи замедляется

У меня такое сстранное выражение лица ссстранное выражение сстранные глазза, сстранно на нее ссмотрю

Резко открываю глаза. Дыхание сбилось, я в полной растерянности. Дверь распахивается, раздается грохот и шум – больше сирен, больше криков, больше звуков суматошных передвижений.

– Джульетта Феррарс.

Напротив меня мужчина. Высокий. Грозный. Черные волосы, смуглая кожа, зеленые глаза. С одного взгляда ясно: он обладает недюжинной силой.

– Я – Верховный главнокомандующий Ибрагим.

У меня глаза лезут на лоб.

Муса Ибрагим – Верховный главнокомандующий Азии. Верховные главнокомандующие Оздоровления имеют равные права и полномочия, хотя всем известно, что Верховный главнокомандующий Ибрагим является одним из основателей движения, он – один из немногих, кто занимал этот пост с самого начала. Чрезвычайно уважаемый человек.

А потому, когда он велит: «Пройдем со мной», я отвечаю: «Так точно, сэр».

Выхожу за ним. Вокруг кавардак. Мы резко сворачиваем в темный коридор, и у меня нет времени рассмотреть этот кромешный ад. Я иду за Ибрагимом по узкому длинному проходу, и по мере нашего продвижения меркнет свет. Несколько раз оглядываюсь, с нами ли Макс, однако он исчез.

– Сюда, – резко бросает Ибрагим.

Мы еще раз сворачиваем. Узенький проход упирается в большую, залитую светом посадочную площадку. Слева виднеется лестничный пролет, а справа – гигантский стальной подъемник. Ибрагим отправляется к подъемнику и кладет на гладкую поверхность двери открытую ладонь. Через секунду дверь издает тихий сигнал и с шипением отъезжает в сторону.

Ибрагим избегает со мной прямого зрительного контакта. Я жду, когда он запустит подъемник – осматриваю все внутри, ищу кнопки, какой-нибудь дисплей, но он ничего не предпринимает. Миг, и подъемник по собственной воле начинает движение.

Мы едем так плавно, что я только через минуту понимаю: лифт двигается в сторону, а не вверх или вниз. Оглядываюсь, не упуская возможность тщательно изучить внутреннее пространство, и лишь сейчас замечаю: кабина-то круглая. Мне приходит мысль, уж не двигаемся ли мы точно пуля, просверливая землю.

Тайком бросаю на Ибрагима взгляд.

Тот не произносит ни слова. Мое присутствие его, похоже, не интересует и не беспокоит, что для меня внове. Он держится уверенно, чем сильно напоминает мне Андерсона, однако есть в нем кое-что еще – нечто гораздо более глубокое, некая самобытность. Даже мимолетного взгляда достаточно, чтобы понять: он чувствует себя особенным. Я вот не уверена, что даже Андерсон всецело в себе уверен, он всегда что-то пробует, прощупывает, проверяет и задает вопросы. Ибрагим же производит впечатление человека самодостаточного. Уверенного в себе от природы.

Мне интересно, как такое бывает.

А потом сама удивляюсь, что мне вообще такое интересно.

Лифт останавливается, раздаются три коротких, резких сигнала. Через миг дверь открывается. Пропускаю Ибрагима вперед и иду следом.

Пересекаю порог, и меня тут же смущает запах. Качество воздуха отвратное. Стоит резкий, напоминающий серу запах, я иду сквозь такое плотное облако дыма, что незамедлительно начинает жечь глаза. Кашляю, прикрыв лицо рукой, и довольно быстро прохожу через комнату.

Не знаю, как Ибрагим терпит.

Когда я продралась через облако жгучего смрада, тот начинает рассеиваться, однако Ибрагима я из виду упустила. Озираюсь по сторонам, никаких указателей нет. Лаборатория не сильно отличается от тех, где я бывала раньше. Кругом стекло и сталь. Вдоль комнаты тянется дюжина длинных металлических столов, заставленных мензурками, пробирками и гигантскими микроскопами. Только здесь в стены вделаны огромные стеклянные купола, гладкие, прозрачные полукружия, больше похожие на иллюминаторы. Подхожу ближе и понимаю: это клумбы, на которых растут необычные растения, я раньше таких не видела. Пока я иду по просторному помещению, мигает свет, хотя большая часть комнаты погружена в темноту. Упираюсь в стеклянную стену и открываю рот от изумления.

Отступаю на шаг назад, глаза привыкают к свету.

Это не стена.

Аквариум.

Больше моего роста. Занимает целую стену. Здесь, в Океании, таких резервуаров много, я и раньше их видела. Интересно почему? Отступаю еще на шаг назад, пытаясь разобраться, что именно находится перед моими глазами. Не удовлетворившись результатом, подхожу к стеклу снова. Резервуар подсвечен тусклым синим цветом, его недостаточно, чтобы осветить все, что внутри. Откидываю голову, пытаясь рассмотреть, что там сверху, теряю равновесие, в последнюю секунду удержавшись за стекло.

Нужно найти Ибрагима.

Собираюсь отойти, когда замечаю в резервуаре движение. Рябь, вода начинает бурлить.

В стекло впечатывается чья-то рука.

У меня вырывается вскрик.

Рука исчезает.

Я стою, застыв от ужаса, не в силах оторвать от стекла взгляд. Внезапно чувствую: кто-то тянет меня за локоть.

На сей раз еле сдерживаюсь, чтобы не завопить.

– Чего застряла? – злится Ибрагим.

– Простите, сэр, – быстро реагирую я. – Я потерялась. Дым был очень густой, и я…

– О чем ты говоришь? Какой дым?

Слова застревают в горле. Я же видела дым. Или нет? Это что, очередная проверка?

Ибрагим вздыхает.

– Иди за мной.

– Да, сэр.

Теперь я не выпускаю Ибрагима из виду ни на секунду.

Теперь, когда через затемненную лабораторию мы проходим в ослепительно яркую круглую комнату, я понимаю, что попала именно туда, куда надо. Что-то случилось.

Кто-то умер.

Кенджи

Когда мы добираемся до штаба, у меня нет сил, я измучен жаждой и сильно хочу в туалет. Уорнеру, очевидно, такие тривиальные вещи неведомы, Уорнер ведь у нас сделан из урана, или плутония, или еще какой гадости. Поэтому необходимый мне короткий перерыв приходится вымаливать. Ну, то есть «вымаливать»… я просто хватаю его за рубашку и вынуждаю притормозить, а потом буквально заваливаюсь на стену. Уорнер меня отпихивает, и по звуку его раздраженного выдоха я понимаю: мой «перерыв» закончится через полсекунды.

– Отдых не для нас, – резко говорит Уорнер. – Не успеваешь, оставайся здесь.

– Дружище, я не прошу остановиться. Я даже не прошу нормальный перерыв. Нужна-то секунда, перевести дух. Ну, две секунды. Может, пять. Это нормально. То, что мне надо перевести дух, не значит, что я не люблю Джей. Просто мы пробежали около тысячи миль. Мои легкие не стальные.

– Две мили, – конкретизирует Уорнер. – Мы пробежали две мили.

– По солнцу. В горку. Ты вообще, черт возьми, в пиджаке. Ты хоть потеешь? Почему ты не устал?

– Если сам до сих пор не понял, объяснить не смогу.

С трудом поднимаюсь, и мы снова начинаем движение.

– Не уверен, что хочу знать, – произношу я, понизив голос и потянувшись за пистолетом.

Мы заходим за угол, направляясь ко входу, где наш роскошный план по проникновению в здание включает следующий пункт: подождать, когда кто-то откроет дверь, а потом перехватить ее и не дать захлопнуться.

Пока не везет.

– Эй, – шепчу я.

– Что еще? – раздражается Уорнер.

– Так чем закончилось? Ну, твое предложение?

Тишина.

– Да ладно тебе, мне ж любопытно. К тому же мне… это… надо по-маленькому. И если ты меня сейчас не отвлечешь, у меня все мысли будут только о том, как сильно мне это надо.

– Знаешь, порой мне очень хочется тебя не слышать.

Я пропускаю эту реплику мимо ушей.

– И? Как все прошло? – Кто-то выходит, и я напрягаюсь, готовый в один прыжок добраться до двери. Увы, не хватает времени. Обмякнув, снова заваливаюсь на стену. – Ты взял кольцо, как я тебе советовал?

– Нет.

– Что? В смысле «нет»? – Не знаю, как и реагировать. – Хотя бы, ну… свечи зажег? Ужин приготовил?

– Нет.

– Купил шоколадку? Встал на колено?

– Нет.

– Нет? Ты не сделал ничего? Ничегошеньки? – Мой тихий шепот переходит в шепот-крик. – Ты не сделал ни единой вещи из того, что я сказал?

– Нет.

– Вот сукин же сын!

– А какая разница? Она сказала «да».

У меня вырывается стон.

– Ты чудовище, понимаешь? Чу-до-ви-ще! Ты ее не заслуживаешь.

– Я думал, это и так понятно, – вздыхает Уорнер.

– Эй… даже не смей вызывать у меня сочувствие за тво…

Я обрываю себя на полуслове – открывается дверь. Небольшая группа врачей (или ученых, кто ж их поймет) выходит из здания; мы с Уорнером вскакиваем на ноги и занимаем позицию. Людей там достаточно – еще и выходят неспешно, поэтому, когда я хватаюсь за дверь и держу ее в открытой на пару секунд дольше, никто этого не замечает.

Все, мы зашли.

Уорнер тут же впечатывает меня в стену, выбивая из легких воздух.

– Не двигайся, – шепчет он. – Даже не моргай.

– А что такое? – У меня вырывается хрип.

– Подними глаза, – велит он. – Аккуратно. Головой не шевели. Видишь камеры?

– Нет.

– Они все просчитали. Просчитали наши действия. Посмотри вверх еще раз, только осторожно. Те крохотные черные точки – это камеры. Сенсоры. Инфракрасные сканеры. Тепловизоры. Они ищут несостыковки в записях с камер видеонаблюдения.

– Вот дерьмо.

– Согласен.

– И что нам делать?

– Не знаю.

– Не знаешь? – переспрашиваю я, стараясь не сойти с ума. – Ты – и не знаешь?

– Я думаю, – раздраженно шепчет Уорнер в ответ. – Предложений с твоей стороны тоже что-то не слышно.

– Послушай, друг, мне очень, очень надо по-ма… – Меня прерывает отдаленный звук смыва в туалете.

Спустя секунду слышу, как открывается дверь. Поворачиваю голову, всего на миллиметр, и понимаю: рядом мужской туалет. Улучив момент, мы с Уорнером перехватываем дверь, и она не успевает захлопнуться. Уже в туалете мы прислоняемся к стене, вжимаясь спинами в холодный кафель. Гоню от себя мысли об оставшихся на этих плитках каплях и слышу, как выдыхает Уорнер.

Коротко и тихо, однако с облегчением.

Догадываюсь: значит, тут нет ни сканеров, ни камер, но уверенность не полная, потому что Уорнер молчит, и не надо быть гением, чтобы понять почему.

Мы не знаем, одни мы здесь или нет.

Я, конечно, не вижу, но почти уверен – Уорнер прямо сейчас проверяет кабинки. Я занимаюсь тем же. Сам туалет небольшой, в здании таких полно, к тому же он прямо у входа-выхода, поэтому очередей не наблюдается.

Когда мы оба убеждаемся, что одни, Уорнер сообщает:

– Полезем наверх, по вентиляции. Если тебе на самом деле надо в туалет, пользуйся случаем.

– Хорошо. Только почему об этом надо говорить с таким отвращением? Ты серьезно думаешь, что я поверю, будто бы ты никогда не делаешь то же самое? Или базовые потребности человеческого организма ниже твоего достоинства?

Уорнер пропускает мои слова мимо ушей.

Замечаю открытые двери кабинки и слышу, как он аккуратно взбирается на металлические стенки. Прямо над одной из кабинок в потолке расположено большое вентиляционное отверстие, невидимые руки Уорнера с легкостью разделываются с решеткой.

Я по-быстренькому делаю свои дела. А потом очень-очень громко мою руки, на случай если Уорнеру, как прыщавому подростку, приспичит отпустить комментарий в адрес моей чистоплотности.

Комментариев на удивление не последовало. Вместо этого он интересуется:

– Готов?

По раскатистому звуку его голоса я понимаю, что Уорнер уже практически залез в шахту.

– Готов. Только скажи, когда залезешь.

Движения становятся еще аккуратнее, и все равно раздается металлический стук.

– Я уже залез, – говорит он. – Перед тем как ползти вверх, убедись, что поставил решетку на место.

– Ясно.

– И, кстати, надеюсь, клаустрофобией ты не страдаешь. А если страдаешь, то… удачи.

Я набираю полную грудь воздуха.

Ну и фиг с ним.

И мы начинаем путешествие в ад.

Элла

Джульетта

В центре комнаты – Макс, Андерсон, какая-то блондинка и высокий чернокожий человек. Все неотрывно смотрят на чей-то труп и поднимают глаза лишь при появлении Ибрагима.

Андерсон мгновенно фокусирует внимание на мне.

Сердце подпрыгивает. Не знаю, как Макс добрался сюда раньше нас, и не знаю, накажут ли меня за подчинение Верховному главнокомандующему Ибрагиму.

Мысли разлетаются.

– Что она здесь делает? – восклицает Андерсон с диким выражением лица. – Я приказал ей оставаться в…

– Я отменил твой приказ, – резко заявляет Ибрагим, – и велел следовать за мной.

– Моя спальня – одно из самых защищенных мест в этом крыле, – Андерсон едва сдерживает ярость. – Переместив ее, ты поставил нас всех под удар.

– На нас напали, – парирует Ибрагим. – А ты оставил ее одну, без присмотра…

– Я оставил ее с Максом!

– С Максом, который так боится собственного творения, что не может и пары минут провести с девчонкой. Ты забываешь, военную должность ему не просто так не дали.

Андерсон бросает на Макса странный, смущенный взгляд. И почему-то смущение, написанное на лице Андерсона, облегчает мои собственные переживания. Понятия не имею, что происходит. Понятия не имею, кому следует отвечать. Понятия не имею, что подразумевал Ибрагим под словом «творение».

Макс качает головой.

– Дети уже здесь, – сообщает Ибрагим, меняя тему разговора. – Они здесь, среди нас, абсолютно незаметные. Проверяют помещение за помещением, ищут ее и между делом убили уже четверых ведущих ученых. – Кивком он указывает на мертвое тело: седеющий мужчина средних лет, под ним разливается лужа крови. – Как такое случилось? Почему их еще не обнаружили?

– Камеры ничего не заметили, – говорит Андерсон. – Пока не заметили.

– Хочешь сказать, что вот это – и еще три трупа, что мы нашли – дело рук привидений?

– Они, скорее всего, поняли, как обмануть систему, – вступает женщина. – Единственный возможный вариант.

– Да, Татьяна, я понимаю. Вопрос – как? – Ибрагим зажимает спинку носа указательным и большим пальцами.

И ясно, что следующие слова он адресует Андерсону.

– Все приготовления, которые, по-твоему, были сделаны в преддверии возможного нападения… все было зря?

– А что ты хотел? – Андерсон больше не пытается сдерживаться. – Это наши дети. Мы их для этого и воспитывали. И я был бы крайне разочарован, если бы у них не хватило мозгов обойти наши ловушки.

Наши дети?

– Хватит! – кричит Ибрагим. – Довольно. Нужно срочно запускать переход.

– Нельзя, и я уже объяснял почему, – быстро говорит Макс. – Необходимо больше времени. Чтобы процедура прошла гладко, показатели жизнеспособности Эммелины должны упасть ниже десяти процентов, а у нее сейчас двенадцать. Еще пара дней – в крайнем случае, пара недель, – и можно двигаться дальше. Любой показатель выше десяти процентов указывает на вероятность того, что у нее еще достаточно сил, чтобы сопро…

– Мне все равно, – прерывает его Ибрагим. – Мы ждали достаточно долго. И потратили достаточно времени и средств, пытаясь поддержать в ней жизнь, а ее сестру удержать под охраной. Еще одна ошибка недопустима.

– Но запуск процесса перехода при двенадцати процентах жизненных сил повышает вероятность провала до тридцати восьми процентов, – быстро возражает Макс. – Мы сильно рискуем…

– Тогда ищи способы уменьшить ее жизнеспособность, – отрезает Ибрагим.

– Мы уже делаем все, что можно, и достигли потолка, – объясняет Макс. – Она довольно сильна и сопротивляется нашим попыткам…

– Еще одна причина быстрее от нее избавиться, – снова обрывает его Ибрагим. – Мы расходуем запредельное количество ресурсов, только чтобы оградить других детей от ее притязаний; одному богу известно, какой вред она уже причинила. Она везде лезет, а в результате только лишние проблемы и катастрофы. Нам нужно новое тело. Здоровое. Немедленно.

– Ибрагим, не горячись. – Андерсон пытается говорить спокойно. – Тут нельзя допустить ошибку. Джульетта – идеальный солдат. Она прекрасно себя зарекомендовала и может оказать неоценимую помощь. Вместо того чтобы ее запирать, ее следует выпустить. На задание.

– Исключено.

– Ибрагим, а идея-то хорошая, – вмешивается высокий чернокожий мужчина. – Дети ее не ждут. Идеальная наживка.

– Видишь? Ази со мной согласен.

– А я нет, – качает головой Татьяна. – Слишком опасно. Слишком много всего может пойти не так.

– Что может пойти не так? – интересуется Андерсон. – Джульетта сильнее каждого из них и полностью мне подчиняется. Подчиняется нам. Нашему движению. Вам всем прекрасно известно, что она из раза в раз доказывала свою верность. Она может схватить их в два счета. Через час все закончится, и мы займемся собственными планами.

Андерсон пристально смотрит мне в глаза.

– Ты ведь не против, Джульетта, скрутить пару повстанцев?

– С радостью, сэр.

– Видите? – Андерсон указывает на меня рукой.

Внезапно раздается вой сирены. Звук такой громкий, что причиняет физическую боль. Я продолжаю стоять на месте, ошеломленная и сбитая с толку потоком информации.

Верховные главнокомандующие напуганы.

– Ази, где Сантьяго? – кричит Татьяна. – Ты последний, кто был с ним. Кто-нибудь, свяжитесь с Сантьяго…

– Он где-то внизу, – говорит Ази, постукивая по виску. – Не отвечает.

– Макс, – резко зовет Андерсон, но тот уже вылетает в дверь; ему на пятки наступают Ази и Татьяна.

– Займись своим сыном, – рявкает на Андерсона Ибрагим.

– Может, и тебе заняться своей дочерью? – огрызается Андерсон.

Ибрагим смотрит на него, сощурившись.

– Я забираю девчонку, – тихо произносит он. – Я завершу начатое и, если придется, сделаю это один.

Андерсон переводит взгляд с меня на Ибрагима.

– Ты совершаешь ошибку, – цедит он. – Она наконец-то стала нашим преимуществом. Не позволяй гордости застить глаза: ответ прямо перед тобой. Именно Джульетта должна поймать наших детей. Тот факт, что они не ждут ее в качестве противника, превращает их в легкую добычу. Решение лежит на поверхности.

– Ты выжил из ума, – кричит Ибрагим, – если думаешь, что я настолько глуп и пойду на подобный риск. Я не идиот, чтобы отдавать девчонку в руки ее дружкам.

Дружкам?

У меня есть друзья?

– Привет, принцесса, – шепчет кто-то мне на ухо.

Кенджи

Уорнер едва не влепляет мне подзатыльник.

Он оттаскивает меня, грубо схватив за плечо, и волочит за собой через ослепительно яркую, зловещую лабораторию.

Когда мы оказываемся на приличном расстоянии от Андерсона, Ибрагима и Робота-Джей, я жду, что Уорнер что-то произнесет… хоть слово…

Он молчит.

Издалека мы наблюдаем, как разговор становится напряженнее. О чем говорят, отсюда не слышно. И даже если было бы слышно, Уорнер не обратил бы внимания. Похоже, боевой настрой его покинул. Я чувствую. По тому, как он двигается, как тихо вздыхает.

Он всеми мыслями с Джульеттой.

С Джульеттой, которая внешне совсем не изменилась. Даже похорошела. Она выглядит здоровой, глаза блестят, кожа сияет. Волосы отросли – длинные, густые, темные – как в день нашей первой встречи.

Только она уже не та. Даже я понимаю.

Душа рвется.

Конечно, это лучше, чем если бы Джей полностью заменила Эммелину, однако жуткая роботоверсия суперсолдата Джей вызывает серьезное беспокойство.

Задумываюсь.

Жду, пока Уорнер нарушит молчание, выдаст свои чувства или поделится теориями и, может, одновременно изложит свое профессиональное мнение о том, что, черт возьми, нам теперь делать…

Бегут секунды. Тишина.

В итоге сдаюсь.

– Ладно, давай, – шепчу я ему, – скажи, что ты думаешь.

Уорнер тяжело выдыхает.

– Бессмыслица какая-то.

Я киваю, хотя он меня не видит.

– Это понятно. В подобных ситуациях все теряет смысл, знаешь, словно весь ми…

– Да я не философию здесь развожу, – обрывает Уорнер. – Ситуация на самом деле бессмысленна. По словам Нурии и Сэм, Процесс Слияния превратит Эллу в суперсолдата, и, когда программу запустят, обратного пути нет. Но это не Процесс Слияния, – добавляет он. – Процесс Слияния в прямом смысле подразумевает слияние сил Эллы и Эммелины, а сейчас не…

– …слияние, – заканчиваю я за него. – Понятно.

– Что-то идет не так. Они что-то нарушили.

– Может, они психанули после того, как попытка Иви стереть мозг Джей не удалась? Может, им надо было найти способ исправить ту ошибку, а время поджимало? Ведь намного проще держать Джей под рукой, если она ведет себя смирно. Разделяет их интересы. В любом случае намного проще, чем держать ее в камере. Присматривать за ней постоянно. Следить за каждым шагом. Переживать без конца, что она магическим образом сотворит из туалетной бумаги заточку и сбежит. Хотя, если честно, – пожимаю я плечами, – на мой взгляд, они просто обленились. Думаю, их достало, что Джей все время сбегает и дает сдачи. А это – путь наименьшего сопротивления, в буквальном смысле.

– Да, – протягивает Уорнер. – Точно.

– Постой… Что точно?

– Что бы они с ней ни сделали – может, преждевременно перешли на эту фазу, – они сделали это впопыхах. Быстро положили заплатку.

На меня снизошло озарение.

– А значит, работа выполнена небрежно.

– А если работа выполнена небрежно…

– …остались дырки.

– Прекрати заканчивать за мной фразы, – раздраженно шипит Уорнер.

– Прекрати вести себя предсказуемо.

– Прекрати вести себя как ребенок.

– Нет, это ты прекрати вести себя как ребенок.

– Ты просто сме…

Уорнер замолкает, и по лаборатории разносится дрожащий от гнева голос Ибрагима.

– Я сказал, уйди с дороги!

– Я не могу тебе этого позволить. – Голос Андерсона тоже становится громче. – Ты что, не слышал сигнал тревоги? Сантьяго выбыл из игры. Они убрали еще одного Верховного главнокомандующего. Как долго мы будем с этим мириться?

– Джульетта, – выпаливает Ибрагим. – Ты идешь со мной.

– Так точно, сэр.

– Джульетта, стой, – приказывает Андерсон.

– Так точно, сэр.

Что, черт возьми, происходит?

Мы с Уорнером бросаемся вперед, чтобы лучше видеть, однако расстояние здесь не играет никакой роли. Я не верю своим глазам.

Какой-то театр абсурда.

Андерсон защищает Джульетту. Тот самый Андерсон, который из кожи вон лез, пытаясь ее убить, теперь стоит, закрывая ее спиной, выставив руки перед собой, защищая ее ценой собственной жизни.

Что, черт возьми, произошло за то время, что она здесь провела? Андерсону вживили новые мозги? Новое сердце? В него кто-то вселился? Может, глисты?

И я понимаю, что в замешательстве не я один, потому что слышу, как Уорнер бормочет себе под нос: «Какого черта?»

– Прекрати делать глупости, – говорит Андерсон. – Ты пользуешься трагедией, чтобы самовольно принять решение, хотя знаешь не хуже меня, что перед тем, как двигаться дальше, нам надо прийти к общему решению. Ибрагим, я лишь прошу подождать. Подожди, пока все вернутся, и мы поставим вопрос на голосование. Решение должно быть общим.

Ибрагим направляет на Андерсона пистолет.

Ибрагим направляет на Андерсона пистолет.

Я едва не обделался. Вздыхаю так громко, что почти выдаю нас.

– Отойди в сторону, Парис, – требует он. – Десятки раз я давал тебе шанс все исправить. Ты обещал, что мы перехватим детей еще до того, как они попадут в здание. Теперь взгляни, чем все обернулось. Ты мне обещал – не только мне, всем нам, – что все исправишь, а вместо этого лишь потратил наше время, наши деньги, нашу мощь и даже наши жизни. Все, что у нас было. Теперь исправлять мне. – Из-за гнева у Ибрагима дрожит голос. Он качает головой. – Ты даже не понимаешь, да? Ты не понимаешь, как дорого нам обошлась смерть Иви. Не понимаешь, какой процент успеха зависел от ее гениальности, ее научно-технических достижений. Не понимаешь, что Макс никогда не станет тем, кем была она, никогда не сможет ее заменить. И, похоже, ты совсем не понимаешь, что ее с нами больше нет, некому прощать твои постоянные промахи. Нет! – продолжает он. – Теперь моя очередь. Я сам все улажу, потому что только у меня осталась голова на плечах. Только я, похоже, могу постичь всю чудовищность того, что ждет нас впереди. Только я вижу, насколько близки мы к полнейшему краху. Я преисполнен решимости все исправить, Парис, даже если в результате придется вывести из игры тебя. Поэтому отойди в сторону.

– Будь благоразумен, – просит Андерсон. – Я не могу взять и отойти. Мне важно наше движение, все, над чем мы так усердно трудились. Я тоже хочу, чтобы все получилось. И ты не можешь этого не понимать. Ты не можешь не понимать, что я бы не стал зря тратить свою жизнь; не можешь не понимать, что я верен и тебе, и совету, и Оздоровлению. Но ты также должен знать, что ценность Джульетты крайне велика. И я не вправе так просто отступить. Мы проделали слишком большой путь. Мы все пошли на такие огромные жертвы, что нельзя сейчас все взять и испортить.

– Не провоцируй меня, Парис.

Джей делает шаг вперед, хочет что-то сказать. Андерсон снова отталкивает ее за себя.

– Я приказал тебе стоять молча, – говорит он, бросая на нее взгляд. – Мой новый приказ – выжить любой ценой. Ты слышишь меня, Джульетта? Ты ме…

Когда раздается звук выстрела, я не верю.

Разум меня обманывает. Какая-то жуткая интермедия – странный сон, сиюминутное замешательство, я все жду, когда сменят декорации.

Стереть все. Поставить заново.

Этого не происходит.

Никто и не думал, что может случиться нечто подобное. Никто и не думал, что Верховные главнокомандующие уничтожат сами себя. Никто и не думал, что Андерсон падет от рук соратника, никто и не думал, что, зажимая окровавленную грудь, он потратит свой последний выдох, чтобы сказать:

– Беги, Джульетта. Беги…

Раздается еще один выстрел, и Андерсон умолкает.

– Джульетта, – обращается к ней Ибрагим, – ты идешь со мной.

Джульетта не двигается.

Застыв на месте, она не может отвести взгляда от неподвижной фигуры Андерсона. Как странно. Я все жду, что он очнется. Я все жду, когда проявятся его целительные способности. Все жду этот раздражающий миг, когда он вернется к жизни, зажав рану нагрудным платком…

Андерсон не шевелится.

– Джульетта, – резко обращается к ней Ибрагим. – Теперь ты подчиняешься мне. Я приказываю тебе следовать за мной.

Джей переводит взгляд на него. На ее лице ничего не написано. Глаза пустые.

– Так точно, сэр.

И тут я понимаю…

Ясно понимаю, что произойдет дальше. Чувствую, чувствую странные электрические разряды в воздухе прямо перед тем, как Уорнер делает свой ход. Перед тем, как он разоблачает наше присутствие.

Уорнер становится видимым.

Он стоит, ничего не предпринимая, всего лишь миг, ровно столько, чтобы Ибрагим его заметил, взревел и потянулся за оружием.

Только он не успевает.

Он внезапно обмякает, задыхается, пучит глаза, пистолет выскальзывает из его руки. Прямо посередине лба появляется тоненькая красная полоса, ужасающий кровавый подтек, чему предшествует глухой звук раскраиваемого черепа. Звук рвущейся плоти, безобидный звук – будто снимаешь кожуру с апельсина. И практически сразу Ибрагим падает на колени. Изящности в этом нет, тело просто прекращает функционировать.

Я знаю, что он мертв, потому что смотрю точно внутрь его черепушки. Ошметки мозгового вещества разлетелись по полу.

На такой кошмар, приходит мне в голову, способна лишь Джей.

То, на что она всегда была способна. Но была слишком добра, чтобы применять эту силу.

Зато Уорнер…

Ему, похоже, плевать, что он только что раскроил человеку череп. Ему по барабану, что мозговое вещество сочится на пол. Нет, он не сводит глаз с Джей, а та растерянно смотрит на него в ответ. Она переводит взгляд с поникшего тела Ибрагима на поникшее тело Андерсона, с отчаянным криком выбрасывает вперед руки и…

…ничего.

Робот-Джей не в курсе, что Уорнер может поглощать ее силу.

Уорнер делает шаг к ней навстречу, и она, прищурившись, впечатывает в пол кулак. Комнату потряхивает. Пол начинает раскалываться. Мои зубы стучат так отчаянно, что я спотыкаюсь, врезаюсь в стену и случайно скидываю невидимость.

Джульетта замечает меня и кричит.

Одним махом я убираюсь из зоны видимости, бросаюсь вперед и ныряю под стол. На пол летит и разбивается стекло, куда ни кинь взгляд – осколки.

Слышу чей-то стон.

Я вовремя выглядываю между ножек стола и замечаю, что Андерсон шевелится. Вот теперь-то у меня на самом деле отвисает челюсть.

Мир будто поставили на паузу.

Андерсон с трудом поднимается на ноги. Выглядит не очень, бледный – жалкое подобие былого «я». Видимо, что-то случилось с его целительными силами, он словно полуживой, из двух дырок на теле сочится кровь. Он встает, покачиваясь, кашляя кровью. Кожа сереет. Рукавом вытирает кровь с губ.

Джей устремляется к нему, Андерсон тормозит ее движением руки, и она замирает. Его холодное лицо на миг отображает удивление, когда он бросает взгляд на мертвое тело Ибрагима.

Он смеется. Кашляет. Снова вытирает кровь.

– Твоих рук дело? – спрашивает он, вперясь взглядом в собственное дитя. – Ну что ж, ты оказал мне услугу.

– Что ты с ней сделал? – Уорнер требует ответа.

Андерсон улыбается.

– Почему бы не показать?

Он переводит взгляд на Джульетту.

– Джульетта?

– Да, сэр.

– Убить их.

– Да, сэр.

Джей идет вперед. Андерсон тем временем что-то вынимает из кармана, целится в Уорнера, направляя на него ярко-синий свет. И когда Джей выбрасывает вперед руки, Уорнер взмывает в воздух, потом всем телом крепко впечатывается в каменную стену.

Задыхаясь, он падает на пол – такой удар способен выбить из легких весь воздух. Воспользовавшись моментом, я кидаюсь к Уорнеру, накидывая невидимость на нас обоих.

Он меня отпихивает.

– Ты что, дружище? Надо делать ноги… силы явно неравны…

– Ступай, – бормочет он, схватившись за бок. – Найди Назиру, а потом остальных. Все будет хорошо.

– Ничего не будет, – шиплю я. – Она тебя размажет.

– Тоже неплохой вариант.

– Не дури…

Металлические столы, под которыми мы укрываемся, взлетают и разбиваются о противоположную стену. Бросаю последний взгляд на Уорнера и молниеносно принимаю решение.

Сам кидаюсь в бой.

По моим подсчетам, у меня секунда, потом мои мозги присоединятся к размазанным по полу мозгам Ибрагима, поэтому стараюсь изо всех сил. Вытаскиваю из кобуры пистолет и стреляю три раза, четыре.

Пять.

Шесть.

Засаживаю всю обойму в тело Андерсона, пока он не оседает на пол, отрывисто кашляя кровью. Джей бросается ко мне, я исчезаю, метнувшись под стол, а когда оружие из руки Андерсона клацает по полу, его я тоже расстреливаю. Оно трескается и раскалывается, занявшись пламенем.

Джей с криком падает рядом с Андерсоном на колени.

– Убей их, – выдыхает он; с уголков губ капает кровь. – Убей их всех. Убей любого, кто встанет у тебя на пути.

– Да, сэр.

Андерсон снова закашливается. Из ран сочится свежая кровь.

Джей встает на ноги и поворачивается, осматривая комнату. К счастью, я успел набросить невидимость на нас с Уорнером. Тот слегка ошалевший, но, главное, живой.

Пытаюсь помочь ему подняться на ноги, и впервые он не отталкивает мою руку. Слышу, как он втягивает носом воздух. Потом выдыхает.

Его все-таки чуть задело.

Жду, когда он что-то сделает, хотя бы поделится мыслью. А он просто стоит и смотрит на Джей. А потом…

Снова сбрасывает невидимость.

Я заорать готов.

Джей, заметив Уорнера, делает крутой разворот и бежит в нашу сторону. Хватает по дороге стол, швыряет в нас.

Уворачиваясь, мы так резко под него подныриваем, что я почти ломаю об пол нос. Вокруг нас разбиваются вещи.

– О чем ты думал, черт возьми? – говорю я. – Только что профукал шанс отсюда выбраться.

Уорнер сдвигается, под ним хрустит стекло. Он тяжело дышит.

– Я не шутил, Кишимото. Уходи. Разыщи Назиру. А мне надо остаться.

– Хочешь сказать, тебе надо, чтобы тебя прибили? Это тебе надо? Ты вообще себя слышишь?

– Что-то не так. – С этими словами Уорнер поднимается на ноги. – Ее разум в ловушке, его что-то сдерживает. Какая-то программа. Вирус. Ей нужно помочь.

Джей кричит, провоцируя в комнате еще одно землетрясение. Я врезаюсь в стол, живот простреливает острая боль, я аж задохнулся. Клянусь.

Уорнер, опершись рукой о стену, пытается успокоиться. Еще секунда, и он ринется прямо в бой. Хватаю его за руку, одергиваю.

– Я и не говорю, что мы сдаемся и бросаем ее здесь, слышишь? Я лишь говорю, что должен быть иной способ. Нам надо отсюда выбраться, перегруппироваться. Придумать план получше.

– Нет.

– Дружище, ты, похоже, не понимаешь. – Я смотрю на Джей, та идет вперед, глаза горят, пол раскалывается под ее ногами. – Она тебя как пить дать прикончит.

– Тогда я умру.

Вот так.

Последние слова Уорнера. И он идет вперед.

Они встречаются в центре комнаты, и Джей без колебаний жестко бьет его по лицу.

Он ставит блок.

Она снова бьет, сбоку. Он ставит блок. Она бьет ногой. Он уходит от удара. Он с ней не дерется. А лишь подыгрывает, движение за движением, отражает удары, предвосхищает ее мысли. Напоминает бой с Андерсоном там, в Прибежище, тогда он тоже ни разу не ударил отца, только защищался. Тогда было ясно, что он пытался разозлить Андерсона.

А сейчас…

Все по-другому. Понятно, что ситуация не доставляет ему удовольствия. Он не пытается разозлить Джей, как и не пытается защищаться. Он ведет с ней борьбу за нее саму.

Спасти.

Понятия не имею, сработает ли такой ход.

Джей сжимает кулаки и кричит. Стены трясутся, полы продолжают вздыматься. Я спотыкаюсь, держусь за стол.

Стою как полный придурок, ломаю голову в поисках выхода, пытаюсь сообразить, что бы сделать, как помочь…

– Мать честная, – произносит Назира. – Что, черт возьми, тут у вас творится?

Вздыхаю с облегчением. Приходится бороться с порывом заключить ее невидимое тело в объятия. Прижать крепко-накрепко к своей груди и никогда не отпускать.

Вместо этого делаю вид, что я – само спокойствие.

– Как ты сюда попала? – задаю я ей вопрос. – Как нас нашла?

– Я, между прочим, систему взламывала, забыл? Увидела вас на камерах. К тому же вы, мальчики, тут не как мышки себя ведете.

– Ага. Дельное замечание.

– У меня, кстати, новости, я наш… – Она резко замолкает, ее слова гаснут, исчезая в никуда. А потом, спустя пару секунд, тихо спрашивает: – Кто убил отца?

Желудок сжался до состояния камня. Делаю вдох полной грудью и произношу:

– Уорнер.

– Ясно.

– Ты как?

Слышу, как она медленно выдыхает.

– Не знаю.

Джей снова кричит.

Она в ярости.

Даже отсюда я вижу, что она злится, ощущая свое бессилие. Ей не удается направить свою мощь непосредственно на Уорнера, а он слишком хороший боец и будет биться до последнего. Прибегнув к другой стратегии, она кидает в него очень большие и очень тяжелые вещи. Все, что под руку подвернется. Медицинское оборудование. Куски стен.

Плохо дело.

– Он не уйдет, – объясняю я Назире. – Решил остаться. Считает, что может ей помочь.

– Надо дать ему шанс, – вздыхает Назира. – А ты тем временем поможешь мне.

Разворачиваюсь к ней лицом, на миг позабыв, что она невидима.

– Чем помочь?

– Я нашла остальных. Поэтому так долго отсутствовала. Обеспечить для вас, парни, нужную категорию допуска оказалось намного проще, чем я думала. И я чуть задержалась, покопалась в данных с камер и обнаружила, где они прячут остальных. И дополнительные руки не помешали бы.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть напоследок на Уорнера.

На Джей.

Они исчезли.

Элла

Джульетта

Беги, Джульетта

беги

быстрее, беги, пока не сломаются кости, не отвалятся ноги и не атрофируются мышцы

Беги беги беги

пока не исчезнут шаги за спиной

Беги, пока не свалишься замертво.

Твое сердце должно замереть до того, как до тебя доберутся. До того, как до тебя дотронутся.

Беги.

Слова сами собой возникают в голове. Я не осознаю, как они появляются, не осознаю, откуда их знаю, но я иду – отбивая по земле шаг, в голове сумбур – и повторяю их про себя. Я не понимаю, что со мной происходит. Я совсем ничего не понимаю.

Этот парень слишком близко.

Не ожидала от него такой резвости. Удивлена. Не думала, что он сможет выдержать мои удары. Не думала, что он так легко встретится со мной лицом к лицу. Меня изумляет, что он невосприимчив к моей силе. Не знала, что такое возможно.

Не понимаю.

Ломаю голову, как такое вообще могло произойти – могла ли я стать виной такой аномалии, ничего дельного на ум не приходит. Его присутствие – нелогично. Его отношение тоже. Даже то, как он дерется.

То есть: он не дерется.

Не хочет со мной драться. Не желает моего поражения. Хотя мы оба хорошие противники. Он всего лишь отбивает мои удары, пытаясь себя защитить. А я до сих пор не могу его убить.

Есть в нем что-то непонятное. Что-то, что пробирает меня насквозь. Нервирует.

Когда я швырнула в него очередной стол, он исчез из виду и с тех пор бежит.

Похоже на западню.

И все же я считаю необходимым его разыскать. Встретиться лицом к лицу. Уничтожить.

Внезапно замечаю его в дальнем конце лаборатории, он смотрит мне в глаза так безмятежно, что я прихожу в ярость. Бросаюсь в атаку, однако он проворно исчезает за соседней дверью.

Напоминаю себе, что это западня.

Только вот я не уверена, важно ли это вообще. Я выполняю приказ, мне надо его найти. Убить.

Иду следом.

С тех пор как я встретила этого парня – с первой секунды, когда мы стали обмениваться ударами, – я старалась не замечать то пьянящее чувство, что заструилось по телу. Старалась не замечать, что щеки покраснели, а руки затряслись. Когда же от накатившей тошноты меня начинает мотать из стороны в сторону, тяжело отрицать то, что я боюсь:

Со мной что-то не так.

Я снова мельком замечаю его золотистые волосы, и зрение туманится, перед глазами все плывет, сердце замедляет ход. На секунду мышцы будто сводит судорогой. Легкие сжимает в кулак ползущий ужас, а я не понимаю, продолжаю верить, что ощущение изменится. Пройдет. Исчезнет. Тем не менее спустя несколько минут странные симптомы не уходят и подкрадывается паника.

Я не устала, нет. У меня очень выносливое тело. Я его чувствую – чувствую свои мышцы, их силу, их твердость. По моим расчетам, я могу так драться часами. Днями. За это я не переживаю.

Зато переживаю за свою голову. За помутненное сознание. Распространяясь подобно яду, меня охватывает ощущение неопределенности.

Ибрагим мертв.

Андерсон на грани.

Поправится ли он? Или умрет? Кем я буду без него? Что хотел Ибрагим сделать со мной? От чего Андерсон меня защищал? Кто эти дети, которых надо убить? Почему Ибрагим назвал их моими дружками?

Вопросов тьма.

Я убью их.

Отпихиваю от себя целый ряд стальных столов и боковым зрением замечаю того парня прямо перед тем, как он ныряет за угол. Меня охватывает гнев, впрыскивая адреналин прямо в мозг, и я снова бегу, все мысли захватывает цель. Продираюсь через тускло освещенную комнату, расчищая себе дорогу сквозь море врачебного инвентаря. Останавливаюсь, и опускается тишина.

Идеальная тишина, даже оглушает.

Поворачиваюсь кругом, ищу его. Парень исчез. Я в замешательстве, моргаю, оглядываю комнату, мой пульс зашкаливает от страха. Проходят секунды, которые ощущаются как минуты, как часы.

Западня.

В лаборатории – идеальное затишье, идеальная полутьма. Я будто попала в сон. Чувствую себя неуверенно, начинается паранойя. Наверняка тот парень – плод моего воображения. Ночной кошмар. Андерсон вернется в свой кабинет, Ибрагим окажется каким-то незнакомцем, и завтра я проснусь в своей капсуле для сна.

А вдруг, приходит мне на ум, это лишь очередная проверка.

Симуляция.

Возможно, Андерсон в последний раз испытывает мою верность. Возможно, моя задача – не высовываться, оставаться в живых, как он и приказал, и уничтожать любого, кто встает у меня на пути. Или, возможно…

Стоп.

Засекаю движение.

Движение столь легкое, что и не уловить. Движение столь плавное, что это мог бы быть ветерок, если бы не одно «но»:

Я слышу, как бьется сердце.

Здесь кто-то есть, кто-то недвижный, кто-то коварный. Распрямляю плечи, чувства обострены до предела.

Здесь кто-то есть здесь кто-то есть здесь кто-то есть…

Но где?

Там.

Он появился будто из грез, застыл передо мной, точно статуя, точно отлит из холодной стали. Смотрит на меня зелеными глазами серовато-зеленого оттенка, оттенка морской волны.

До сих пор мне не подворачивался шанс разглядеть его лицо.

Сердце начинает бешено колотиться, когда я его оцениваю: белую рубашку, зеленый пиджак и золотистые волосы. Фарфоровую кожу. Он не горбится, не суетится, и на секунду я утверждаюсь в мысли, что он просто мираж. Программа.

Очередная голограмма.

Я протягиваю руку, вся в сомнениях, кончиками пальцев едва касаюсь его обнаженной шеи, и из его груди вырывается резкий, неровный вздох.

Все-таки настоящий.

Прижимаю ладонь к его груди и чувствую, как стучит его сердце. Быстро, невероятно быстро.

Он явно нервничает.

С очередным вдохом приходит и определенная степень контроля. Парень отступает от меня на шаг, качает головой, поднимает взгляд к потолку.

Он не нервничает.

Он расстроен.

Я должна убить его прямо сейчас, приходит мне на ум. Убить прямо сейчас.

Тошнота накрывает меня с такой силой, что почти сшибает с ног. Пошатнувшись, делаю пару нетвердых шагов назад и опираюсь на стальной стол. Пальцы вцепляются в холодный металлический край, и я держусь, стиснув зубы, мечтая о том, чтобы в голове прояснилось.

Тело бросает в жар.

Жар, мучительный жар сжимает легкие, нагревает кровь. Приоткрываю рот. Меня словно поджарили. Поднимаю взгляд, парень прямо напротив, а я бездействую. Бездействую, наблюдая, как он сглатывает возникший в горле комок.

Бездействую, пожирая его глазами.

Ноги становятся ватными.

Задумчиво рассматриваю мягкую линию его подбородка, пологий скат там, где шея переходит в плечи. У него такие мягкие губы. Высокие скулы, тонкий нос. Густые золотистые брови. Он прекрасно сложен. Красивые, сильные руки. Аккуратные, короткие ногти. На левом мизинце он носит нефритовое кольцо.

Вздохнув, парень встряхивает пиджак, осторожно перекидывает его через спинку ближайшего стула и остается в обычной белой футболке. В тусклом свете в глаза бросается четкий рельеф его обнаженных рук. Передвигается он неторопливо, движения неспешны. Он начинает мерить шагами комнату, а я наблюдаю. Не удивлена, что и двигается он прекрасно. Он меня заворожил, его фигура, размеренные шаги, доведенные до совершенства мышцы. Он вполне может быть моего возраста или чуточку старше, однако во взглядах, что он кидает на меня, есть что-то такое, из-за чего он выглядит намного старше.

Мне нравится.

Размышляю, что делать дальше. Это и правда испытание? Если так, зачем подсылать именно такого человека? Зачем выбирать столь благородное лицо? Столь идеально сложенное тело?

Мне надо получать от этого удовольствие?

Последняя мысль вызывает странное, безумное ощущение. Что-то древнее. Что-то прекрасное. Мне почти жаль, что придется его убить. И жар, что я чувствую наряду с притупленностью и необъяснимым оцепенением разума, вынуждает меня произнести вслух…

– Где они тебя сделали?

Парень вздрагивает. Не думала, что он так отреагирует. Он поворачивается ко мне лицом, похоже, смущен.

Объясняю:

– Ты исключительно красив.

Он делает большие глаза. Приоткрывает рот, плотно сжимает губы, потом они, дрожа, чуть изгибаются, что меня удивляет.

Он улыбается.

Он улыбается, а я пялюсь: на ямочки на щеках, на ровные зубы, на искрящиеся глаза. Внезапно и беспричинно начинает гореть кожа, я вся в огне. Лихорадит так, что становится плохо.

Наконец парень нарушает молчание.

– И все-таки ты здесь.

– Кто?

– Элла, – говорит он, теперь уже более мягким тоном. – Джульетта. Они сказали, ты исчезнешь.

– Я никуда не исчезла. – У меня трясутся руки, пока я пытаюсь собраться с мыслями. – Я – Джульетта Феррарс, личный солдат Верховного главнокомандующего Северной Америки. А ты кто?

Парень подходит ближе. Смотрит на меня, и его глаза темнеют, хотя истинной темноты в них нет. Я пытаюсь казаться выше, стоять ровнее. Напоминаю себе, что у меня есть задача, что вот он, подходящий для нападения, для исполнения приказа, миг. Наверное, мне сле…

– Любовь моя, – шепчет он.

Кожа снова горит. Голова раскалывается от боли, возникает смутное ощущение, будто я что-то упустила. Внутри все трепещет от неясного переживания, я его подавляю.

Один шаг вперед, и он берет мое лицо в ладони. Надо переломать ему пальцы. Перехватить запястья.

Я не двигаюсь. Сердце выскакивает из груди.

– Ты не должен ко мне прикасаться, – на выдохе произношу я.

– Почему?

– Потому что я тебя убью.

Он нежно запрокидывает мою голову; движения его рук властные, убедительные. Мышцы сводит от боли, боль удерживает меня на месте. Глаза машинально закрываются. Я всей грудью вдыхаю его аромат и чувствую даже вкус – свежий воздух, душистые цветы, его внутренний пыл и счастье. В голову приходит нелепейшая мысль: мы уже здесь были, в моей жизни уже был подобный момент, я уже знала этого парня. А потом я чувствую, да, чувствую его дыхание на своей коже, и это ощущение, оно…

дурманит,

сбивает с толку.

Теряю всяческую способность трезво мыслить, пытаюсь отыскать свою цель, сосредоточиться, когда

он наклоняется,

его губы скользят по моему подбородку, и я невольно издаю звук, отчаянный звук, который изумляет меня саму. Кожа лихорадочно пылает. Знакомое тепло заражает мою кровь, температура подскакивает, лицо горит.

– Я…

Пытаюсь что-то сказать, он целует меня в шею, и я задыхаюсь; его пальцы все еще ласкают лицо. Я не могу дышать, сердце колотится, пульс зашкаливает, голова тяжелая. Он ласкает меня так, словно знает меня, знает, что я хочу, знает, что мне нужно. Я схожу с ума. Говорю каким-то чужим голосом:

– Я тебя знаю?

– Знаешь.

Сердце подпрыгивает в груди. Простота его ответа сдавливает мой разум, позволяет докопаться до истины. Похоже на правду. Похоже, я и знаю эти руки, эти губы, эти глаза.

– Знаешь, – повторяет он, и его голос чуть срывается от нахлынувших чувств.

Он убирает руки от моего лица, и я чуствую растерянность; словно заблудшая душа, я тянусь за теплом. Тянусь к нему, умоляю о чем-то, чего не понимаю сама. Потом он скользит пальцами мне под рубашку, прижимает к моей спине ладони, и я вспыхиваю от интенсивности внезапного телесного контакта.

Сейчас взорвусь.

Я приблизилась слишком близко к опасному краю и все равно льну к его телу, ослепленная инстинктами, не слыша ничего, кроме бешеного ритма собственного сердца.

Он отстраняется, всего на пару сантиметров.

Его ладони все еще под моей рубашкой, обнаженные руки обнимают мое обнаженное тело, его губы так близко к моим, а возникший между нами жар грозит воспламенить все вокруг. Он притягивает меня еще ближе, я с трудом подавляю стон, теряя голову, когда ко мне прижимается его мускулистое тело. Он везде – его запах, его кожа, его дыхание. Ничего, кроме него, я не вижу, ничего, кроме него, не чувствую, не чувствую ничего, кроме его рук, от бережного, но обжигающего касания которых перехватывает дыхание. Отдаюсь ощущениям без остатка. Его пальцы поглаживают живот, поясницу. Он прислоняет свой лоб к моему, и, встав на носочки, я льну сильнее, прошу его о чем-то, молю…

– Что… – выдыхаю я, – что происходит…

Он целует меня.

Мягкие губы, взрыв ощущений. Эмоции перехлестывают через край. Руки трясутся. Сердце бьется так часто, что, когда он побуждает меня раскрыть рот и проникает внутрь, я едва могу устоять на ногах. На вкус он похож на жаркую мяту, на солнце и лето.

Я хочу еще.

Беру его лицо в свои руки и притягиваю ближе, отчего он издает мягкий, но такой отчаянный грудной звук, что мозг фиксирует скачок удовольствия. Истинный возбуждающий жар воодушевляет меня, заставляет выйти за рамки своего «я». Я плыву, отдавшись этому странному моменту. Схожу с ума. Меня обуревает потребность узнать больше, потребность, которую я даже не понимаю.

Когда мы отстраняемся друг от друга, его грудь и лицо разгорячены, он возбужден. Говорит…

– Возвращайся ко мне, любовь моя. Возвращайся.

Я не могу отдышаться, отчаянно ловлю его взгляд в поисках ответов. Объяснений.

– Куда?

– Сюда, – шепчет он, прижимая мои руки к своему сердцу. – Домой.

– Но я не…

Перед глазами замелькали вспышки света. Полуослепшая, отшатываюсь назад; я словно во сне, заново проживаю ласки из позабытого воспоминания. Похоже на боль, которую нужно успокоить, на раскаленную сковородку, которую швырнули в ледяную воду, на разгоряченную щеку, прижатую в жаркую-жаркую ночь к прохладной подушке. А жар накапливается, застилает глаза, искажая образы, приглушая звуки.

Здесь.

Сейчас.

Моя плоть к его плоти. Вот мой дом.

Содрогнувшись, я чувствую себя дико, неуверенно. Сердце сжимается, легкие бьются за глоток воздуха. Он не отводит взгляд; свет в помещении делает его глаза такого интересного бледно-зеленого оттенка, что на секунду мне думается: он не человек.

Что-то происходит в моей голове.

В крови сгущается боль, ссыхается коркой вокруг сердца. Я сражаюсь сама с собой, заблудившаяся и раненая.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

Парень делает шаг вперед, подходит так близко, что наши губы соприкасаются. Приоткрываются. Его дыхание ласкает мою кожу, отчего нервы у меня гудят и искрят.

– Ты знаешь, как меня зовут, – тихо отвечает он.

Хочу отрицательно покачать головой, и он ловит меня за подбородок. Теперь не столь бережно. Теперь он в отчаянии. Теперь, целуя меня, он прорывает мою оборону; от него волнами исходит жар. На вкус он словно родниковая вода с оттенком сладости и чем-то обжигающим.

Я потрясена. Я как в бреду.

Когда он отстраняется, меня трясет, сотрясаются и легкие, и даже сердце. Я словно во сне смотрю, как он стягивает футболку, бросает ее на землю, а затем возвращается ко мне. Он снова со мной, заключает меня в объятия и целует столь страстно, что слабеют колени.

Обхватив меня двумя руками, он поднимает меня и усаживает на длинный стальной стол. По разгоряченной коже бегут мурашки, холод от металла пробирает даже через штаны, и я, закрыв глаза, вздыхаю, когда он нависает надо мной, требуя поцелуя. Он прижимает мои ладони к своей груди, проводит моими пальцами по своему обнаженному торсу, и у меня вырывается отчаянный, захлебывающийся звук; удовольствие и боль оглушают меня, парализуют.

Он расстегивает мне рубашку, целует шею, щеки, губы, снова шею, а в это время его проворные руки двигаются с неимоверной скоростью. Поцелуи спускаются все ниже, исследуя, изучая мое тело, и от этих перемещений я вскрикиваю. Распахнув две половинки моей рубашки, он обжигает губами мою кожу, а потом льнет ко мне обнаженной грудью, в мгновение ока стирая дистанцию. И мое сердце взрывается.

Что-то внутри щелкает.

Разрывается.

Слышу свой надломленный всхлип. Непрошеные слезы жгут глаза, стекают по лицу, пугая. Внутри вздымаются неведомые ранее эмоции, увеличивая сердце, путая мысли. Он притягивает меня близко-близко, наши тела сливаются воедино. А потом, уткнувшись лбом в мою ключицу и сотрясаясь всем телом от нахлынувших эмоций, он просит…

– Возвращайся.

В голове песок, звуки, ощущения, все кружится без остановки. Не понимаю, что со мной происходит, не понимаю эту боль, это невероятное удовольствие. На его коже – следы от моих слез, а он лишь притягивает меня еще ближе, соединяя вместе наши сердца, пока возбуждение не запускает свои коготки в мою плоть, раскалывая надвое легкие. Я хочу с головой погрузиться в этот миг, а его хочу вобрать в себя полностью, хочу вытащить из себя самое нутро… однако что-то не так, что-то блокируется, глушится…

Что-то сломано.

Мягкими волнами накатывает понимание, теории плещутся и нахлестывают друг на друга у берегов моего сознания, пока я отмокаю в нестройных мыслях.

В ужасе.

– Ты знаешь, как меня зовут, – нежно повторяет он. – Ты всегда меня знала, любовь моя. А я всегда знал тебя. И я так… так отчаянно тебя люблю…

Боль начинается с ушей.

Она накапливается, усиливается, нарастает до такой степени, что превращается в острую муку, сердце от нее буквально останавливается.

Сначала я глохну и коченею. Потом слепну, тело обмякает.

Сердце снова запускается.

Прихожу в себя и так резко и страшно вбираю воздух, что давлюсь им, кровь приливает к ушам, к глазам, течет из носа. Я чувствую ее вкус, чувствую во рту вкус собственной крови и начинаю понимать: внутри меня что-то есть. Какая-то отрава. Что-то жестокое. Что-то плохое что-то плохое что-то плохое.

А потом слышу, как кричу, но слышу так, словно нахожусь далеко отсюда.

Под коленями – холодный кафель, в костяшки пальцев впиваются бугры бетонной стяжки. Я кричу в тишину, силой воздвигая силу, электричество заряжает мне кровь. Мой разум частично разделяется, пытаясь распознать отраву, отыскать поселившегося внутри меня паразита.

Его надо убить.

Я кричу, направляя свою силу внутрь, кричу до тех пор, пока взращенная в глубине энергия взрыва не повреждает барабанные перепонки. Кричу до тех пор, пока из ушей не начинает сочиться, стекая по шее, кровь. Кричу до тех пор, пока лампочки в лаборатории не начинают хлопать и взрываться. Кричу до тех пор, пока не начинают кровить зубы, пока под ногами не расходится пол, пока не растрескивается на коленях кожа. Я кричу до тех пор, пока сидящий внутри монстр не начинает подыхать.

И лишь тогда…

Лишь когда я точно уверена, что убила эту крохотную часть себя, я падаю.

Задыхаюсь, откашливаюсь кровью, грудь ходит ходуном. Комната плывет. Вращается.

Прижимаю лоб к холодному полу и сдерживаю тошноту. А потом чувствую у себя на спине тяжесть знакомой руки. Невыносимо медленно, но мне удается поднять голову.

Перед глазами появляется, а затем исчезает золотистый блик.

Я моргаю, моргаю снова и пытаюсь встать, опершись на руки. Меня тут же ослепляет острая, обжигающая боль в запястьях. Опускаю взгляд, изучая странный, подернутый дымкой вид. Моргаю еще раз. Еще десять раз.

Наконец-то могу различать детали.

Кожа на правой руке разорвана изнутри. Кровь размазана, капает на пол. В свежей ране синим светом пульсирует стальная, круглая коробочка, края которой и раздвинули мою разорванную плоть.

Последним усилием вырываю это мигающее устройство, этот рудимент, оставшийся от жившего во мне монстра. Выскользнув из моих трясущихся пальцев, коробочка бряцает по полу.

Теперь, подняв взгляд, я вижу знакомое лицо и выдыхаю:

– Аарон.

Он падает на колени.

Обвивает руками мое кровоточащее тело, и я разваливаюсь, разваливаюсь на куски, рыдания вскрывают мне грудь. Я плачу до тех пор, пока не взрастает по спирали, доходя до пика, боль, рыдаю до тех пор, пока не начинает пульсировать голова и не опухают глаза. Рыдаю, зарывшись лицом в его шею, впившись ему в спину пальцами, нуждаясь в точке опоры. В доказательстве.

Он обнимает меня, молчаливую и притихшую, собирая мою кровь и плоть на своем теле, даже когда слезы утихают, даже когда меня начинает бить дрожь. Он обнимает меня крепко, когда меня колотит, прижимает сильно, когда заново льются слезы, держит в своих объятиях, гладит по волосам и повторяет, что все будет хорошо.

Кенджи

Мне было поручено стоять на стреме у двери снаружи, что изначально считалось хорошей идеей – я помогаю спасательной операции и все такое. Однако чем дольше я тут жду, охраняя Назиру, пока она взламывает системы, из-за которых дети главнокомандующих находятся в каком-то причудливом гиперсне, тем больше все идет не так, как задумывалось.

Все вокруг разваливается на части.

В буквальном смысле.

Искрят и трещат на потолке лампочки, стонут гигантские лестницы, лопаются огромные окна.

С криками куда-то бегут медики. Лихорадочно мигают сигналы тревоги, завывают сирены. По громкой связи механический голос сообщает о чрезвычайной ситуации, причем таким тоном, словно это самая обыденная вещь в мире.

Что творится, я не понимаю; если бы пришлось выдвигать предположение, я бы поставил на то, что все дело в Эммелине. Впрочем, я должен стоять здесь, вжиматься в дверь, чтобы меня случайно не растоптали, и ждать, когда то, что происходит, подойдет к своему логическому концу. Проблема в том, что я не в курсе, конец будет счастливый или печальный…

Для всех нас.

С тех пор как мы разделились, Уорнер не дает о себе знать, и я пытаюсь, изо всех сил пытаюсь об этом не думать. Предпочитаю сосредоточиться на положительных моментах сегодняшнего дня, например на том, что мы умудрились убить трех Верховных главнокомандующих, даже четырех, если считать Иви, а еще на том, как гениально Назира справилась со взломом, потому что без нее значительных успехов мы не достигли бы.

После кратковременного пребывания в вентиляционной трубе нам с Уорнером удалось спуститься незамеченными в самое сердце штаба. Оказавшись в гуще событий, мы уклонялись от камер; помещения здесь располагались ближе друг к другу, а в некоторых из них (хотя самые секретные объекты имеют самый защищенный доступ) и камер меньше. Пока мы избегали определенных углов, нас не засекли, а с фальшивым уровнем допуска, который для нас подготовила Назира, везде прошли без проблем. Именно благодаря ей мы и попали в нужное место, случайно кокнув одного суперважного ученого, когда вокруг нас толпами начали носиться Верховные главнокомандующие.

Благодаря Назире мы смогли ликвидировать Ибрагима и Андерсона. И именно благодаря ей Уорнер оказался заперт где-то наедине с Роботом-Джей. Если честно, даже не знаю, как ко всему этому относиться. Я не допускал и мысли о том, что Джей, может, никогда не вернется, что я, может, никогда больше не увижу своего лучшего друга. Если я слишком долго об этом задумываюсь, я перестаю дышать, а перестать дышать я сейчас себе позволить не могу. Еще не время.

Поэтому стараюсь об этом не думать.

Но Уорнер…

Уорнер либо выйдет из сложившейся ситуации живым и счастливым, либо умрет, делая то, во что верит.

И здесь я поделать ничего не могу.

Проблема в том, что я не видел его уже более часа и понятия не имею, что из этого следует. Быть может, это очень хорошо, а быть может, очень и очень плохо. Он ни разу не поделился со мной тем, что задумал – сюрприз-сюрприз – поэтому я не ведаю даже приблизительно, что он собирался предпринять, оставшись наедине с Джей. И хотя я его прекрасно знаю и не сомневаюсь в нем ни капли, приходится признать, что какая-то крохотная часть меня задается вопросом: жив ли он?

Мои мысли прерывает древний, оглушающий стон.

Задираю голову вверх, ищу источник странного звука. Падает потолок. Проваливается крыша. Стены начинают крошиться. Длинные коридоры опоясывают внутренний дворик, в котором растет гигантское, доисторического вида дерево. Причины я не понимаю, но стальные перила, расположенные вдоль коридоров, вдруг плавятся. Занимается древесина, языки пламени взмывают все выше и выше, на невиданную высоту. Дым стелется, завитками устремляясь в моем направлении, загораются коридоры; я оглядываюсь по сторонам, сердце бешено колотится, нервы сдают. Стучу в дверь.

Тут, черт возьми, мир катится в тартарары.

Я кричу, зову Назиру, умоляю ее выйти, выбираться пока не поздно, а сам уже кашляю, дым забивает легкие, однако не теряю надежды, что она услышит. Как вдруг с силой…

…распахивается дверь.

Меня отбрасывает назад. Подняв воспаленные от дыма глаза, я вижу Назиру. А с ней Лену, Стефана, Хайдера, Валентину, Николаса и Адама.

Адама.

Что происходит дальше, точно объяснить не могу. Все что-то кричат. Куда-то бегут. Стефан пробивает сквозную дыру в крошащейся стене, Назира помогает всем перелететь в безопасное место. Все происходит словно в тумане. Языки пламени и крики – так разворачиваются для меня эти события.

Глаза жжет, они слезятся.

Я плачу, скорее всего, из-за огня. Все дело в жаре, небе, ревущем пламени, пожирающем все вокруг.

Я смотрю, как вспыхивает и горит столица Океании.

А с ней и Уорнер с Джульеттой.

Элла

(Джульетта)

Для начала мы находим Эммелину.

Я мысленно обращаюсь к ней, и она тут же отвечает. Жар, горячие пальцы, обвивающие мои кости. Искры, возрождающиеся в моем сердце. Она всегда была здесь, со мной.

Сейчас я понимаю.

Понимаю, что эти спасительные моменты подарила мне сестра, зная, что тем самым уничтожает саму себя. Теперь она намного слабее, чем две недели назад, она истратила слишком много жизненной силы ради того, чтобы выжила я. Чтобы их махинации не затронули мое сердце. Мою душу.

Теперь я помню все. Мой разум обострился до неведомого ранее предела, обострился до ясности, которую я не испытывала прежде. Я вижу все. И все понимаю.

Я нахожу сестру довольно быстро.

Я не извиняюсь за то, что по пути расшвыриваю людей, крушу стены. Не извиняюсь за гнев и боль. Не останавливаюсь, когда встречаю Татьяну и Ази. Мне и не требуется. Я сворачиваю им шеи на расстоянии, одним движением разрывая тела пополам.

Когда я добираюсь до сестры, мучительная боль внутри меня достигает пика. Эммелина вяло плавает в резервуаре, высохшая рыбка, умирающий паучок. Свернулась клубочком в самом темном уголке. Из резервуара доносятся тихие причитания.

Она плачет.

Она такая маленькая. Напуганная. Она напоминает другую сторону меня самой, человека, которого я сейчас слабо помню, брошенную в тюрьму девочку, так сильно переломанную этим миром, что ей сложно понять: силы, чтобы вырваться, у нее были всегда. Силы, чтобы завоевать землю.

У меня такая роскошь есть.

У Эммелины – нет.

От одного ее вида я буквально разваливаюсь на куски. Сердце мечется от ярости, от опустошения. Когда я думаю о том, что с ней сделали… что они с ней делали…

Не стоит.

И я не думаю.

Делаю глубокий вдох, пытаюсь себя контролировать. Аарон берет меня за руку, и я с благодарностью сжимаю его пальцы. Меня успокаивает то, что он здесь. Рядом. Со мной.

Напарник по жизни.

Я обращаюсь к сестре:

Скажи, что ты хочешь. Проси, что угодно. Что бы ни было. Я все сделаю.

В ответ тишина.

Эммелина?

Внезапно меня пронзает отчаянный страх.

Ее страх, не мой.

Перед глазами проносятся искаженные зрительные образы – цветные вспышки, скрежет металла; ее паника нарастает. Крепнет. Я чувствую, как она зудит, щекочет мне спину.

– Что не так? – вслух громко говорю я. – Что случилось?

Там. Сзади.

Ее молочное тело исчезает в резервуаре, погружаясь на глубину. По моим рукам бегут мурашки.

– Похоже, про меня-то ты и забыла.

В комнату входит мой отец, глухо вышагивая в высоких резиновых сапогах. Я мгновенно выбрасываю руки вперед в надежде вырвать его селезенку, однако он слишком ловок… его движения слишком проворны. Отец нажимает единственную кнопку на маленьком портативном устройстве, и я не успеваю вздохнуть, как тело начинает биться в конвульсиях. Я кричу, глаза слепит чудовищный фиолетовый свет, через невыносимую муку мне удается чуть-чуть повернуть голову.

Аарон.

Мы оба, и он, и я, скованы по рукам и ногам, залиты отравляющим светом, идущим с потолка. Ловим ртом воздух. Бьемся в припадке. Мысли путаются, я отчаянно пытаюсь придумать хоть какой-то план, найти какую-то лазейку, какой-то выход.

– Я удивлен твоей самонадеянностью, – говорит отец. – Удивлен, что ты решила, будто сможешь просто так сюда войти и помочь сестре совершить самоубийство. Думала, это плевое дело? Думала, не будет последствий?

Он подкручивает регулятор, и мое тело, будто сжимая в тисках, отрывает от пола. Боль слепит. Перед глазами мелькают молнии, оглушая разум, притупляя способность мыслить. Я зависла в воздухе, голову не повернуть. Неведомая сила тянет мое тело в разные стороны, угрожая оторвать конечности.

Если бы я могла кричать, то кричала бы.

– Тем не менее хорошо, что ты пришла. Лучше покончить со всем прямо сейчас. Мы слишком долго ждали. – Он кивает в сторону резервуара с Эммелиной. – Ты, очевидно, уже убедилась, что нам срочно нужно новое тело.

НЕТ

Кто-то кричит прямо у меня в голове.

Макс цепенеет.

Он поднимает лицо, уставившись в никуда, в глазах виден едва контролируемый гнев. И только сейчас я понимаю: он тоже ее слышит.

Конечно, слышит.

Эммелина колотит по стенкам резервуара, звуки глухие, и сама попытка ее выматывает. Она все равно тянется к поверхности, прижимаясь впалой щекой к стеклу.

Макс в нерешительности, не знает, что предпринять.

Скрывать эмоции он не умеет, и его неуверенность видна невооруженным глазом. Ясно, даже с моего кривого ракурса, что он пытается решить, с кем из нас ему надо разобраться в первую очередь. Эммелина снова бьет кулаком по стенке резервуара, уже слабее.

НЕТ

Еще один крик в моей голове.

Со сдерживаемым вздохом Макс останавливает выбор на Эммелине.

Смотрю, как он резко поворачивается и шагает к резервуару. Прижимает ладонь к стеклу, и оно вспыхивает неоново-голубым. Свет распространяется, рассеивается по всей комнате, неспешно выявляя сложную серию электрических цепей. Неоновые вены случайным образом переплетаются, хорошо видны. Напоминают сердечно-сосудистую систему, не сильно отличающуюся от той, что в моем теле.

В моем теле.

Во мне что-то пробуждается. Разум. Рациональное мышление. Я в ловушке, боль заставляет меня считать, что мои силы мне не подвластны, но это неправда. Во мне все еще говорит моя сила. Слабеньким, отчаявшимся шепотком… и все же она есть.

Шаг за шагом, каждый из которых дается мучительно, я собираю по кусочкам свой разум.

Стискиваю зубы, фокусирую мысли. Медленно скручиваю воедино разрозненные жилы энергии, изо всех сил держусь за эти нити. И еще медленнее протыкаю свет рукой. От моей попытки трескаются костяшки, раскраиваются кончики пальцев. Свежая кровь стекает по руке, струится вниз по запястью, а я поднимаю руку, медленно и мучительно вырисовывая дугу над своей головой.

Словно с расстояния в кучу световых лет я слышу какое-то пиканье.

Макс.

Вводит новые коды на панели резервуара Эммелины. И я понятия не имею, чем это грозит сестре. Однако догадываюсь, что дело плохо.

Быстрее.

Быстрее, говорю я себе.

С силой проталкиваю руку сквозь свет, еле сдерживая крик. Один за другим пальцы раскрываются у меня над головой, с каждого стекает кровь, сначала на запястье, затем на глаза. Рука открыта, ладонь смотрит в потолок. Струйки свежей крови петляют по моему лицу, а я направляю энергию на свет.

Потолок разлетается вдребезги.

Мы с Аароном падаем, жестко приземляемся; что-то хрустит у меня в ноге, адская боль пронзает тело.

Я ее подавляю.

Лампочки с визгом взрываются, гладкий бетонный потолок начинает трескаться. Макс разворачивается, его лицо искажает гримаса ужаса, когда я выбрасываю вперед руку.

И сжимаю кулак.

Резервуар Эммелины с четким хрустом покрывается трещинами.

– НЕТ! – кричит Макс.

Он лихорадочно вытаскивает пульт из кармана белого халата и жмет ставшие уже бесполезными кнопки.

– Нет! Нет, нет…

Стекло стонет и поддается, издает сердитый зевок и раскалывается с последним, оглушительным ревом. Макс комично застывает на месте.

Он в шоке.

А потом он умирает, с абсолютно таким же выражением лица. И его убиваю не я. Эммелина.

Эммелина, высвободив перепончатую руку из-под осколков стекла, прижимает пальцы к голове отца. И убивает его всего лишь силой разума.

Разума, которым он ее и наградил.

Его череп раскалывается. Кровь сочится из мертвых глаз. Зубы выпадают изо рта на рубашку. Тело разорвано, из жуткой раны вываливаются внутренности.

Я отвожу взгляд.

Эммелина валится на пол. Она дышит через вживленную в лицо маску-регулятор. Ее и так слабые конечности начинают дрожать, очень сильно, и она издает звуки, которые, вероятно, должны складываться в слова.

В ней больше от земноводного существа, чем от человека.

Я понимаю это лишь сейчас, когда своими глазами вижу доказательство ее несовместимости с нашим воздухом, с окружающим миром. Я ползу к ней, волоча за собой сломанную кровоточащую ногу.

Аарон пытается помочь, мы встречаемся взглядами, и он отходит.

Понимает: я должна это сделать сама.

Обнимаю маленькое, сморщенное тело сестры, укладываю ее мокрые конечности на свои колени, прижимаю ее голову к своей груди. И спрашиваю, во второй раз:

– Скажи, что ты хочешь. Проси, что угодно. Не важно что, я все сделаю.

Скользкими пальцами она обхватывает мою шею, цепляется изо всех сил. Голову наполняют образы, все вокруг в огне. Этот штаб, ее тюрьма, исчезает. Она хочет, чтобы его разрушили до основания, обратили в прах.

– Считай, уже сделано, – обещаю я.

У нее есть еще просьба. Только одна. И в ответ я очень долго молчу.

Пожалуйста

Ее голос звучит в моем сердце, умоляет. Отчаянно. Ее боль разрывает. Ее ужас можно потрогать.

Слезы брызжут у меня из глаз.

Я прижимаюсь щекой к ее влажным волосам. Говорю ей, как сильно ее люблю. Как много она для меня значит. Как сильно я хочу, чтобы у нас было будущее. Я говорю ей, что никогда ее не забуду.

Что буду скучать. Каждый день.

А потом прошу разрешения забрать ее тело, когда все закончится.

Мою голову тут же наполняет нежное тепло, пьянящее чувство.

Счастье.

Конечно, соглашается она.

Когда все закончилось, когда я вырвала из нее трубки, когда обхватила ее мокрые, дрожащие косточки, когда прижала свою смертоносную щеку к ее впалой щеке, когда высосала те жизненные крохи, что еще оставались в ее тельце…

Все закончилось, и я, рыдая, обнимаю холодное тело, словно со всех сторон его защищая.

Внутри ревет чувство несправедливости происходящего, разрывает меня на кусочки. С ее уходом я потеряла часть себя.

А потом я кричу.

Кричу до тех пор, пока земля под моими ногами не приходит в движение, кричу до тех пор, пока ветер не меняет направление. Кричу до тех пор, пока не рушатся стены, пока не начинает искрить электричество, пока не загораются, взрываясь, лампочки. Пока не раскалывается земля, пока все вокруг не летит в тартарары.

А потом мы несем сестренку домой.

Эпилог

Уорнер

Глава 1

На редкость белая стена.

Белее, чем обычно. Люди часто считают белые стены по-настоящему белыми, правда же в том, что они только кажутся белыми, а на самом деле вовсе не белые. В оттенках белого цвета по большей части присутствует желтый, он помогает смягчить остроту кипенно-белого, делая его больше серовато-бежевым или оттенком слоновой кости. Вариациями на тему кремового. Даже цвета яичного белка. Кипенно-белый, как цвет, для глаз почти невыносим, он такой белый, что отдает в голубизну.

Конкретно эта стена не настолько белая, чтобы вызывать отторжение, однако достаточно едкого оттенка, чтобы возбудить мое любопытство, что иначе как чудом не назовешь, честно, потому что я пялюсь на эту стену уже почти час. А точнее, тридцать семь минут.

Меня держит в заложниках традиция. Банальная формальность.

– Еще пять минут, – произносит она. – Обещаю.

Я слышу, как шуршит ткань. Звуки застежки-молнии. Шорох…

– Это что, тюль?

– Не подслушивай!

– Любовь моя, мне пришло в голову, что в жизни у меня бывали настоящие ситуации с заложниками, но, знаешь, они все же намного менее мучительные.

– Ладно, ладно, сняла уже. И запаковала. Дай секундочку, я только оде…

– Не обязательно, – говорю я, разворачиваясь. – Этот пункт я пропустить никак не могу.

Я прислоняюсь к кипенно-белой стене, рассматриваю, а она хмурится, губы приоткрыты, словно хочет что-то сказать.

– Не останавливайся, – прошу я, кивнув ей ободряюще. – Чем бы ты там ни занималась.

Она продолжает хмуриться чуть дольше, чем положено, ее глаза выражают досаду, что, разумеется, чистой воды притворство. Она усугубляет фарс, прижав к груди одежду, разыгрывая саму скромность.

Я и не против, нисколечко.

Упиваюсь ею, ее мягкими изгибами, гладкой кожей. Ее волосы прекрасны при любой длине; сейчас они отросли. Густые, они ласкают шелком ее кожу, а порой, когда везет, и мою.

Она медленно роняет рубашку.

Я вытягиваюсь в струнку.

– Вот это я должна надеть под платье, – замечает она, позабыв про свой фальшивый гнев.

Она перебирает пальцами косточки кремового корсета, потом рассеянно задерживается на поясе, на отделанных кружевом чулках. Она не может посмотреть мне в глаза. И вдруг смущается, на сей раз по-честному.

Тебе нравится?

Слышу я невысказанный вопрос.

Я подозревал, что она позвала меня в примерочную не для того, чтобы созерцать вариации цвета на исключительно белой стене. Я подозревал, что она хочет мне что-то показать.

Себя.

Теперь я понимаю, что был прав.

– Ты очень красивая, – признаюсь я, и в моем голосе отчетливо слышится восхищение.

Я слышу его – по-детски наивное благоговение, которое смущает меня самого. Знаю, не следует стыдиться того, что я способен на глубокие чувства. Способен растрогаться.

И все-таки неловко.

Точно я зеленый юнец.

– Боюсь, я только что испортила сюрприз, – тихо говорит она. – Ты вроде как не должен видеть наряд до брачной ночи.

Сердце на миг замирает.

Брачная ночь.

Она подходит ближе и обвивает меня руками, выводит из минутного паралича. Мое сердце, когда она рядом и так близко, бьется быстрее. И хотя непонятно, как она догадалась, что я нуждаюсь в ободрении, что ко мне нужно прикоснуться, я ей за это благодарен. Выдыхаю, притягивая ее к себе, и наши тела, вспоминая друг друга, становятся податливыми.

Зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхаю сладкий аромат шампуня, ее кожи. Прошло всего две недели. Две недели с тех пор, как старый мир закончился. И начался новый.

Она до сих пор кажется мне сном, и я шепчу:

– Это происходит с нами на самом деле?

Резкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Элла хмурится.

– Да?

– Простите, что беспокою вас в такой момент, мисс, но один джентльмен страстно желает побеседовать с мистером Уорнером.

Мы с Эллой переглядываемся.

– Хорошо, – быстро отвечает она. И обращается ко мне: – Только не сердись.

– С чего мне сердиться? – сощурившись, удивляюсь я.

Элла отстраняется, чтобы получше меня рассмотреть. Ее глаза такие яркие, прекрасные. И крайне озабоченные.

– Это Кенджи.

Еле сдерживаю порыв гнева, столь сильный, что вполне возможен инсульт. У меня кружится голова.

– Что он здесь забыл? – умудряюсь выдавить я. – Как, черт возьми, он узнал, где нас найти?

Элла закусывает губу.

– Мы взяли с собой Амира и Оливье.

– Ясно.

Ну, конечно. Мы взяли дополнительную охрану, а значит, наша прогулка отмечена в общественном бюллетене службы безопасности. Элла кивает, подтверждая мою мысль.

– Он разыскал меня перед самым отъездом. Переживал, хотел узнать, почему мы возвращаемся в старые регулируемые земли.

Пытаюсь что-то сказать, вслух поразиться неспособности Кенджи делать простые выводы, несмотря на обилие явных подсказок… но Элла поднимает палец.

– Я рассказала, – признается она, – что мы искали новые костюмы, и напомнила, что пока эти центры снабжения – единственное, где можно найти еду, одежду и… – Она делает неопределенный жест, хмурится, – все, что надо. Не важно. Он сказал, что попытается нас здесь найти. Сказал, что хочет помочь.

Я делаю удивленные глаза. Чувствую, грядет еще один удар.

– Он сказал, что хочет помочь?

Она кивает.

– Поразительно. – У меня заходили желваки. – И смешно одновременно, ведь он уже так сильно помог… вот прошлой ночью так старался, так старался, что испортил мне пиджак, а тебе платье. И теперь нам приходится покупать одежду в обычном… – я оглядываюсь, обвожу все вокруг рукой, – магазине, причем ровно в день нашего бракосочетания.

– Аарон, – шепчет она. И снова подходит на шаг ближе. Кладет мне руку на грудь. – Он очень переживает.

– А ты? – спрашиваю я, изучая ее лицо, ее чувства. – Разве ты не переживаешь? Алия с Уинстоном расстарались, создали такую красоту специально для тебя…

– Мне все равно, – пожимает она плечами. – Всего лишь платье.

– Твое свадебное платье. – Голос меня подводит.

Она вздыхает. Поворачивается и расстегивает огромный портплед, висящий на крючке у нее над головой.

– Ты не должен видеть. – С этими словами она вытаскивает метры тюля из сумки. – Мне кажется, для тебя это значит больше, чем для меня, поэтому… – Она поворачивается ко мне, улыбаясь. – Я разрешу тебе помочь выбрать то, что на мне будет сегодня ночью.

Вспомнив об этом, я почти издаю стон.

Ночная свадьба. Кто, черт возьми, женится по ночам? Несчастные бедолаги. Неудачники. Хотя мы, я полагаю, пополнили их стройные ряды.

Вместо того чтобы перенести весь праздник, мы лишь сдвинули его на несколько часов, чтобы купить новую одежду. Ну ладно, у меня костюм есть. К тому же не столь он и важен.

А вот ее платье… Кенджи испортил ее платье за ночь до нашей свадьбы. Чудовище.

Я его прибью.

– Нельзя, – произносит Элла, продолжая вытаскивать из сумки метры ткани.

– По-моему, вслух я ничего такого не говорил.

– Не говорил, – признается она, – зато подумал. И очень искренне. Его нельзя убивать. Ни сейчас, ни потом.

Я тяжело вздыхаю.

Она все еще пытается достать платье на свет божий.

– Прости, любовь моя, но если все это… – Я киваю на портплед, в котором взорвался тюль, – для одного платья, боюсь, я уже знаю свой ответ.

Она прекращает тянуть ткань. И поворачивается с широко раскрытыми глазами.

– Тебе не нравится? Ты же еще не видел!

– Я видел достаточно, чтобы понять: что бы это ни было, это точно не платье. Тут какие-то слои полиэстера, сшитые случайным образом. – Я разминаю ткань меж пальцев. – А в этом магазине не найдется шелка? Может, стоит обратиться к швее?

– Здесь нет швеи.

– Но ведь это магазин одежды, – говорю я, выворачиваю наизнанку корсаж и хмурюсь при виде строчек. – Здесь точно должна быть швея. Не суперпрофи, конечно…

– Эти платья пошили на фабрике, – отвечает Элла. – В основном на станках.

Я выпрямляюсь.

– Знаешь, у большинства людей обычно нет личных портных, готовых прибежать по первому зову, – говорит она с улыбкой на губах. – Нам приходилось покупать уже готовую одежду. Сшитую заранее. Ужасного кроя.

– Да, – выдавливаю я, чувствуя себя дураком. – Конечно. Прости меня. Очень милое платье. Наверное, надо подождать, пока ты его примеришь. Я поспешил с выводом.

По какой-то причине такой ответ только усугубляет ситуацию.

Застонав, она бросает на меня взгляд человека, потерпевшего полный крах, и пытается уместиться в крохотном кресле.

У меня падает сердце.

– Оно и правда ужасно. – Опустив голову, Элла закрывает лицо руками.

В дверь снова застучали.

– Сэр? Тот джентльмен, похоже, очень сильно хочет…

– Никакой он не джентльмен, – резко отвечаю я. – Пусть подождет.

Секундное колебание, а потом следует тихий ответ:

– Конечно, сэр.

– Аарон.

Мне не нужно смотреть ей в глаза, я и так понимаю, что моя грубость ей не понравилась. Владельцы центра специально закрыли весь магазин и были к нам невыносимо добры. Я веду себя ужасно, знаю. Однако ничего не могу с этим поделать.

– Аарон.

– Сегодня день нашей свадьбы. – Я не в силах поднять взгляд. – Кенджи испортил нам праздник. Испортил нам свадьбу.

Элла вподнимается. Чувствую, ее отчаяние тает. Изменяется. Ерзает, натыкаясь на уныние, счастье, надежду, страх и наконец…

Смирение.

Одно из самых неподобающих чувств в радостный, как предполагается, день. Смирение хуже отчаяния. Намного хуже.

Мой гнев крепнет.

– Ничего он не испортил, – в конце концов возражает она. – У нас еще все получится.

– Ты права. – Я заключаю ее в объятия. – Конечно, ты права. Мелочи не имеют значения.

– Но это же моя свадьба, – напоминает она. – А надеть мне нечего.

– Точно. – Я целую ее в макушку. – Я его прибью.

Внезапно кто-то начинает барабанить в дверь. Напрягаюсь, потом разворачиваюсь кругом.

– Эй, ребята? – Снова стук. – Знаю, вы на меня сильно злитесь, но, клянусь, у меня хорошие новости. Я все улажу. Я хочу загладить свою вину.

У меня почти слетает с языка язвительный ответ, однако Элла тянет меня за руку, одним движением заставляя промолчать. Она смотрит на меня, и в ее глазах читается:

Дай ему шанс.

В теле поселяется гнев, плечи проседают под его тяжестью. Неохотно отхожу в сторону; пусть сама разбирается с этим идиотом так, как ей угодно.

В конце концов, это ее свадьба.

Элла подходит к двери, выкрашенной кипенно-белой краской. Тыкает в нее указательным пальцем и говорит:

– Надеюсь, это что-то важное, Кенджи, иначе Уорнер тебя прикончит. А я помогу.

И тут ни с того ни с сего…

Я снова улыбаюсь.

Глава 2

Мы возвращаемся в Прибежище в черном бронированном внедорожнике с высокой проходимостью, однако и авто, и его тонированные стекла лишь привлекают внимание, что не может не беспокоить. С другой стороны, как любит замечать Касл, иное решение я предложить не могу, поэтому ситуация тупиковая.

Стараюсь скрывать свою реакцию, когда мы едем через лесистую местность рядом с Прибежищем, однако не могу не морщиться, не зажиматься, готовясь к бою. Оздоровление пало, теперь повстанческие группировки выходят из тени, чтобы примкнуть к этому миру…

Но не к нам.

На прошлой неделе мы расчистили грязное месиво для проезда внедорожника, чтобы подобраться как можно ближе к нашему скрытому входу. Толпа обступила нас так плотно, что мы плетемся как черепахи. Хотя по большей части люди здесь с добрыми намерениями, они кричат и стучат по машине с пылом враждебно настроенной толпы. И каждый раз, наблюдая сей цирк, я с трудом держу себя в руках. Тихо сижу на месте, игнорируя порыв вытащить пистолет из кобуры под пиджаком.

Я знаю, Элла в состоянии себя защитить – она доказывала это более тысячи раз, – и все-таки волнуюсь. Она стала притчей во языцех, что пугает. До определенной степени мы все стали известны. Однако Джульетта Феррарс – а ее знают под этим именем – не может ни выйти, ни сделать что-то, не привлекая внимания толпы.

Говорят, это народная любовь.

Пусть так, бдительность терять нельзя. Земля большая, и еще остаются те, кто с радостью возродил бы к жизни скудные остатки Оздоровления, а злодейское убийство избранного героя было бы весьма эффектным началом. В Прибежище, конечно, беспрецедентно высокий уровень неприкосновенности частной жизни. Нурия может сделать так, что нас никто не увидит и не услышит, что гарантирует нам ту свободу, которая невозможна больше нигде. Тем не менее нам не удалось скрыть наше местонахождение. Люди понимают, где приблизительно нас искать, и эта малость воодушевляет их уже несколько недель. Жители стоят здесь и ждут – тысячи и тысячи людей – каждый божий день.

Только чтобы взглянуть на нас хоть одним глазком.

Мы не можем разобрать баррикады. Нам пришлось нанять еще охрану, завербовать из соседних секторов вооруженных солдат. Местность не узнать: небо и земля по сравнению с тем, что было месяц назад. Совершенно другой мир.

И по мере приближения ко входу я напрягаюсь. Почти приехали.

Поднимаю глаза, хочу что-то сказать…

– Не переживай. – Кенджи перехватывает мой взгляд. – Нурия усилила охрану. Нас будет ждать целая команда.

– Не понимаю, зачем все это? – замечает Элла, выглядывая из окна. – Почему нельзя остановиться на минуту и с ними поговорить?

– Потому что в последний раз тебя почти растоптали, – раздраженно отвечает Кенджи.

– «Почти» не считается.

Кенджи сердится и делает большие глаза, и в этом я с ним полностью согласен. Откинувшись на спинку сиденья, смотрю, как он считает, загибая пальцы.

– В тот же день, когда тебя почти затоптали, кто-то пытался отрезать у тебя клок волос. На следующий день куча фанатов полезли целоваться. Люди в буквальном смысле кидали в тебя новорожденных. Я насчитал шестерых, обмочившихся в твоем присутствии. Должен сказать, неутешительно, к тому же еще и негигиенично, особенно когда они, не прекращая процесс, лезут к тебе обниматься. – Он качает головой. – Толпа слишком большая, принцесса, слишком восторженная. Люди орут прямо в лицо, дерутся за шанс до тебя дотронуться. И порой мы не в силах тебя защитить.

– Но…

– Знаю, они чаще действуют из лучших побуждений, – говорю я, взяв ее за руку. Элла поворачивается и смотрит мне в глаза. – И в большинстве своем это люди добрые. Любопытные. Их переполняют благодарность и страстное желание встретиться лично с тем, кто олицетворяет их свободу. Я все это знаю. Потому что всегда контролирую толпу, сканирую энергию, проверяю, есть ли там злоба или жестокость. И хотя большая часть этих людей – добрые… – я со вздохом качаю головой, – милая, ты приобрела кучу врагов. И такие гигантские беспорядочные толпы несут угрозу. Пока. А может, и всегда будут ее нести.

Элла делает глубокий вдох, а потом медленно-медленно выдыхает.

– Знаю, ты прав, – тихо признается она. – Но мне кажется, не общаться с людьми, ради которых мы воевали, как-то неправильно. Я хочу, чтобы они поняли: мы еще многое планируем сделать, чтобы все заново выстроить, чтобы все наладить.

– Так и будет, – киваю я. – Я прослежу, чтобы у тебя был шанс обратиться к людям. Однако, любовь моя, прошла всего пара недель. И прямо сейчас у нас нет возможности это устроить.

– А мы стараемся?

– Мы работаем, – встревает Кенджи. – и, вообще-то… не то чтобы я тут оправдываюсь… но если бы вы не попросили меня уделить первоочередное внимание комитету по реконструкции, я, скорее всего, не отдал бы приказ снести часть ветхих зданий, в одном из которых оказалась студия Уинстона и Алии… – Он поднимет руки в знак примирения, – и это, под запись в протоколе, мне было неизвестно. Здание официально зарегистрировано как ветхое, подлежащее сносу…

– Ребята понятия не имели, что его планируют снести, – поясняет Элла с легким нетерпением в голосе. – Они переделали его под студию именно потому, что никто его не использовал.

– Да. – Кенджи показывает на Эллу пальцем. – Только я этого не знал.

– Уинстон и Алия – твои друзья, – недобро замечаю я. – Разве ты не должен быть в курсе увлечений своих друзей?

– Послушай, чувак, у нас мир развалился, две недели сплошная суматоха. Я был занят.

– Все были заняты.

– Так, хватит! – Элла поднимает руку. Выглядывает из окна и хмурится. – Кто-то идет.

Кент.

– А что Адам здесь делает? – интересуется Элла. Она разворачивается к Кенджи. – Ты знал, что он придет?

Если Кенджи что-то и отвечает, я не слышу. Я выглядываю из сильно затемненных окон на разворачивающуюся снаружи сцену, смотрю, как Адам пробивается к машине. Похоже, он безоружен. Кричит что-то в море людей, но их никак не унять. В конце концов они успокаиваются. Тысячи лиц поворачиваются к нему и смотрят.

Силюсь разобрать его слова.

Потом Адам медленно отступает, в то время как десять вооруженных до зубов мужчин и женщин идут к нашей машине. Своими телами они выстраивают баррикаду между автомобилем и входом в Прибежище. Первым выпрыгивает Кенджи, он, став невидимым, прокладывает путь. Делится своей способностью маскироваться с Эллой, защищая ее, я же заимствую его силу для себя. И мы трое – в невидимом состоянии – аккуратно пробираемся ко входу.

И только оказавшись по ту сторону, в безопасности, внутри границ Прибежища, я наконец-то выдыхаю.

Немного.

Оборачиваюсь, как и всегда, смотрю на толпу, которая собралась прямо перед невидимым барьером, защищающим наш лагерь. Уже несколько дней я просто стою там и изучаю их лица, ищу что-то. Хоть что-то. Угрозу, еще неизвестную, неназванную.

– Да… впечатляет, – внезапно прозвучавший голос Уинстона выводит меня из задумчивости.

Поворачиваюсь и вижу, как он подруливает к нам, весь вспотевший и запыхавшийся.

– Ужасно рад, ребята, что вы вернулись, – говорит он, отдуваясь. – Никто из вас случайно не умеет чинить трубы? В одной из палаток проблемы с канализацией, у нас там аврал.

Мы молниеносно возвращаемся к реальной жизни.

Элла делает шаг вперед и тянется к гаечному ключу в руке Уинстона, а я не верю глазам. Обхватываю ее за талию и тащу назад.

– Любовь моя, пожалуйста. Давай не сегодня. В любой другой день. Но не сегодня.

– Что? – оглядывается она. – А почему нет? Я хорошо умею пользоваться ключом. И да, кстати, – разворачивается она к остальным, – вы знали, что Иан круто работает по дереву, но держит это в тайне?

Уинстон смеется.

– В тайне только от тебя, принцесса, – объясняет Кенджи.

Она хмурится.

– Ну, мы на днях чинили одно из еще пригодных для жизни строений, и он научил меня пользоваться инструментами. Я помогала ему латать крышу, – закончила Элла, сияя улыбкой.

– Надо же, какое необычное оправдание, чтобы провести пару часов перед свадебной церемонией, выкапывая фекалии из туалета. – Кент неторопливо идет в нашу сторону. И смеется.

Мой брат.

Так странно.

Теперь он выглядит здоровым и счастливым. Когда мы его привезли, на восстановление ушла целая неделя. Наконец он пришел в сознание, и мы рассказали ему, что произошло, убедили, что Джеймс в безопасности.

Он снова отключился и еще два дня провалялся в койке.

С тех пор его как подменили. Он ликует. За всех счастлив. Ко всем нам все еще липнет темнота… возможно, она никогда не отлипнет…

Однако Адам, похоже, изменился.

– Я хотел вас предупредить, ребята, – начинает он, – что мы затеяли кое-что новое. Нурия хочет, чтобы я провел широкую деактивацию, прежде чем кто-то войдет или выйдет отсюда. В качестве меры предосторожности. – Он смотрит на Эллу. – Джульетта, ты не против?

Джульетта.

Так много всего изменилось, когда мы вернулись домой. Вот и она снова взяла себе свое имя. Вернула себе. Сказала, что боялась, стерев Джульетту из своей жизни, дать призраку моего отца слишком много власти над собой. Она поняла, что не хочет ни забывать все те годы, что она провела как Джульетта… ни уничтожать ту молодую женщину, которой она была, которая сражалась вопреки всему, стараясь выжить. Мир узнал ее под именем Джульетта Феррарс, и она хочет, чтобы так и оставалось.

И лишь мне теперь дозволено называть ее Эллой.

Это наше, личное. Ниточка, связывающая наши истории, намек на наше прошлое, на любовь, которую я всегда к ней испытывал, не важно, под каким именем она жила.

Я любуюсь, как она смеется со своими друзьями, как тянет молоток с пояса Уинстона и делает вид, что сейчас ударит им Кенджи – нет сомнений, заслужил. Откуда ни возьмись появляются Лили и Назира; в руках у Лили собачка, которую они с Ианом вытащили из-под развалин соседнего здания. Элла, вскрикнув, роняет молоток, а Адам испуганно отпрыгивает. Она берет в руки грязное, немытое существо, зацеловывает одичалую псину, хотя та свирепо лает в ответ, затем поворачивается ко мне, животное еще скулит ей в ухо, и я вижу в ее глазах слезы. Она плачет из-за собаки.

Джульетта Феррарс, одна из самых грозных, самых прославленных героев нашего времени, плачет из-за собачки. Наверное, никто больше не поймет, но я-то знаю – она впервые держит собаку на руках. Без страха и опасения причинить невинному существу страдания. И для нее это – истинная радость.

Для всего мира она бесподобна.

А для меня?

Для меня она – весь мир.

И когда она сует это существо мне в руки, я неохотно, но крепко держу его, не жалуюсь, когда эта тварь лижет мне лицо тем же языком, которым, без сомнения, вылизывала свою задницу. Стою спокойно, не выдаю истинных чувств, даже когда теплые слюни текут по моей шее. Не шевелюсь, когда грязные лапы впиваются в мое пальто, цепляясь когтями за шерстяную ткань. Я настолько неподвижен, что в конце концов существо затихает, упирается лапами мне в грудь. Оно скулит, глядя на меня, скулит, пока я наконец не глажу его по голове.

Я слышу, как она смеется, и я счастлив.

Примечания

1

Pendejos – засранцы (исп.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Послушай, <…> не знаю, получится ли. Это сообщение для экстренной ситуации.

Content

Тахира Мафи
Вообрази меня (сборник)

Найди меня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Вообрази меня

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла Джульетта

Кенджи

Элла (Джульетта)

Эпилог Уорнер

Примечания