Р. Л. Стайн

Пропавшая девушка

Посвящается Карин Филдгас

Берегись голодных лошадей

Часть первая

Шейдисайд – 1950

1

Что мне больше всего запомнилось тем вечером – это расцвеченный золотом и багрянцем небосвод, как будто даже небо сияло в честь нашего семейного торжества. Солнечный свет искрился на укрывшем тротуары двухдневном снегу, словно кто-то усыпал улицы крошечными бриллиантами.

Мне кажется, я запомнила этот день до мелочей.

Помню, как неслась домой из прачечной «Пчелка-чистюля», где подрабатывала в выходные, по слякотным тротуарам. Помню крахмальный запах химчистки, приставший к одежде и коже. Помню, как от быстрого бега кровь стучала в висках, и было такое чувство, что стоит раскинуть руки – и я оторвусь от земли, понесусь над переполненными улицами Олд-Виллидж и воспарю прямо в полыхающее красками небо.

Я на удивление чувствительна к цвету и свету. Особенно влияет на меня серебристое сияние луны. А солнечные лучи наполняют меня энергией. Иногда я чувствую, как по всему моему телу пробегают электрические разряды.

Сегодня был самый счастливый день семьи Пальмьери.

Помню, я думала о своих бабушке и дедушке, Марии и Марио – такой идеальной супружеской паре, что даже имена у них почти не отличались. Они перебрались в Штаты из Италии в начале двадцатых и всю жизнь вкалывали как проклятые, чтобы прижиться на новом месте и обеспечить семье процветание.

Жаль, что они не дожили до звездного часа моего отца, Анжело Пальмьери. Проделать путь от помощника конюха до конезаводчика – есть ли больший повод для гордости?

Родители уже которую неделю были на седьмом небе от счастья. Не раз я замечала, как они хихикают и заговорщицки кивают друг дружке, а их обычно грустные лица сияют улыбками.

– Над чем хихикаем? – спрашивала я.

– Просто мы счастливы, Бет, – отвечал папа. – Сделка по конюшне почти завершена. Отчего нам не радоваться?

Как здорово было видеть их такими веселыми и оживленными – не описать словами. Жизнь вообще-то нас не баловала. Семейство Дули, владевшее «Ранчо братьев Дули», огромной конюшней в Норт-Хиллс, никогда не отличалось великодушием к моему отцу.

Мальчишкой папа служил у их конюха на побегушках. Отмотал два года в колледже – и обратно к Дули. В конце концов он дослужился до помощника управляющего. Дули тем не менее обходились с ним, будто короли с прислугой, не давая забыть, что начинал он с уборки навоза. Мартин Дули, конезаводчик, постоянно напоминал моему отцу о своей к нему щедрости и о том, что тот ничего бы не достиг без милостей Дули.

Тем чудеснее сегодняшний день, день открытия «Конюшни Пальмьери». Победа. Не просто успех – мы утерли нос Дули.

– Выходит, пап, мы разбогатеем? – спросила я на прошлой неделе за ужином. Воображение уже рисовало мне парочку новеньких свитеров в моем шкафу. Еще не помешает один из тех классных проигрывателей, которые можно носить с собой. А там, глядишь, я и работу в прачечной смогу бросить.

Мама передала миску с салатом.

– Бет, тебе уже шестнадцать, – напомнила она. – Ты бы думала хорошенько, прежде чем спрашивать.

Я закатила глаза и выпятила челюсть:

– А разве я обязана?

На той неделе мы с мамой слегка поцапались. Она не пустила меня на школьные танцульки в стиле сок-хоп[1] и концерт Патти Пейдж[2] – я, видите ли, схватила трояк на экзамене по геометрии.

Все знают: мы, девочки, с математикой не дружим. И чего маме стукнуло в голову, будто я какая-то особенная?

– Я хочу выйти замуж и быть домохозяйкой, как ты, мам, – заявила я тогда. – Мне что, так нужна для этого геометрия?

В ответ мама насупилась. Взгляд ее темных глаз сделался тяжелым – того и гляди даст по мозгам лазерным лучом на манер Флэша Гордона[3].

– Домохозяйкой, Бет, ты и без геометрии станешь, – сказала она мягко, – но умной все равно быть обязана.

Ой.

В тот момент меня так и подмывало заставить тарелку взмыть из маминых рук и разбиться о потолок у нее над головой.

Но родители не знают о моих способностях. Я их называю «моими приемчиками», это моя маленькая тайна. Тайной пусть и остаются, а то мама с папой и так считают меня проблемным ребенком.

Папа выскочил из-за стола и включил радио. Он не выносил, когда мы с мамой закатывали сцены.

– Сегодня Трумэн выступает, – сообщил он. – А вы знаете, что начинал он простым фермером?

– Ой, пап, все, – сказала я с ехидством. – Ты никогда нам этого не говорил. Разве что тыщу раз. Как простой фермер выбился в президенты Соединенных Штатов.

Мама встала, сложив свою салфетку, и принялась убирать со стола.

– Послушай себя, Анжело. Ты решил стать первым помощником конюха, который выбьется в президенты?

Когда папа смеется, его черные усы так и ходят ходуном.

– Только если позволят взять с собой лошадей. – Его улыбка отразилась в мерцающем циферблате радиоприемника «Филко» – самом ценном, что у него было.

Все это было неделю назад. Сейчас-то мы с мамой снова дружим.

Когда мы рука об руку прогуливаемся по улице, прохожие принимают нас за сестер. Обе изящные, ростом примерно пять футов шесть дюймов, у обеих большие серьезные глаза и черные локоны. Мне льстит, когда нас сравнивают, потому как я считаю маму красивее. Рот у меня, на мой взгляд, кривоват, и губы слишком пухлые, а подбородок, наоборот, слишком маленький.

В общем, мама перестала действовать мне на нервы, и мы снова зажили душа в душу.

Сегодня у семьи Пальмьери был великий день. День открытия. Тропинки и дорожки расчистили от снега, конюшни выкрасили свежей краской, денники выстлали сеном, а мешки с овсом лежали горой, дожидаясь четвероногих постояльцев. Папа сказал, что из газеты могут прислать репортера, поскольку наша конюшня первая, открывшаяся в Шейдисайде за почти сорок лет с основания конюшен Дули.

Шарфик порхал у меня за спиной, когда я рысью неслась сквозь толпы прохожих, точно чистокровная скаковая. Несмотря на зимний холод, пальто у меня было нараспашку. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара, сердце выпрыгивало из груди – мне не терпелось скорее попасть домой.

Я знала, что родители уже заждались. Отец одолжил у мистера Шоу, жившего в конце квартала, фургон, чтобы отвезти нас всех к конюшне.

Долговязый черный пес, сидевший на привязи у фонарного столба, облаял меня, когда я пробегала мимо. Я чуть не споткнулась о двух малышей, волочивших за собой громоздкие санки.

Свернув за угол, на Роуд-Виллидж, я взвизгнула: чьи-то руки сгребли меня за талию. Мои туфли заскользили по грязному асфальту. Руки крепко удерживали меня, не давая упасть.

– Эй! – Обернувшись, я ахнула. – Аарон! Пусти, дурак.

С колотящимся сердцем, моргая от солнца, я уставилась в ухмыляющуюся физиономию Аарона Дули. На его взъерошенные темные патлы была нахлобучена красно-синяя шерстяная шапка. Несмотря на холод, лицо его сияло зефирной бледностью, будто у вурдалака, отродясь не видевшего свет дня, голубые глаза сверкали, словно мраморные шарики, вмерзшие в лед.

Я не люблю Аарона Дули. Чего там, я его на дух не переношу.

Однако это не мешает ему меня преследовать. Я ему сто раз говорила, что так девушку не завоюешь. Но он такой нахал, что думает, будто я просто строю из себя недотрогу.

Большинство уроков у нас с ним общие. Он пялится на меня через весь класс, изображая губами поцелуйчики, лыбится тонкой улыбочкой, каковая, по-видимому, должна растопить мое неприступное сердце. Только меня от одного ее вида тошнит.

Я попыталась вывернуться, но он запустил руки в перчатках под мое расстегнутое пальто и крепко удерживал меня за талию.

– Аарон, отвали! – рявкнула я. – Ну-ка лапы убрал. Я тороплюсь.

Его голубые глаза-льдинки засверкали от возбуждения. Усилив хватку, он оттащил меня к стене многоквартирного дома.

– Мне надоело играть с тобой в игры, – прорычал он. Он всегда так разговаривает, небось косит под Джона Уэйна[4].

– Это не игры, Аарон, – отрезала я. – Я тебе уже говорила: я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Я снова принялась извиваться, но вывернуться не смогла.

– Отстань. Я правда спешу.

Он притянул меня к себе и прижался холодной щекой к моей щеке.

– Ты должна дать мне шанс, Бет.

– Ничего я тебе не должна, – сказала я. От прикосновения к его коже меня замутило. – Отвали от меня. Пошел вон. Я не шучу. Меня не привлекают всякие…

Он угрожающе зарычал. Его бледное лицо побагровело, губы растянулись в кровожадном зверином оскале.

– Нет уж, никуда я не пойду! – выкрикнул он сквозь стиснутые зубы и вдруг толкнул меня. Я споткнулась. Схватив за запястья, он грубо притянул меня к себе.

– Аарон… – У меня перехватило дыхание. – Нет!

Он потащил меня в тенистый крошечный скверик между двумя домами. Ну, как скверик – занесенный снегом пятачок с парой деревьев, росших у самой улицы.

Подтаявший снег сковала корочка льда, по которому скользили мои туфли, пока Аарон тащил меня за толстый ствол ближайшего дерева. Дышал он тяжело, со свистом, изо рта валил пар, застилая его горящие голубые глаза. Лицо его стало диким, как у буйнопомешанного.

– Ты должна дать мне шанс. Ты обязана, – бормотал он, обдавая мое ухо жарким дыханием. А потом прижался лицом к моему лицу. Его рот елозил вслепую, пока не отыскал мои губы. Он впился в них поцелуем, да так, что я ощутила сквозь его губы твердость его зубов.

Я пыталась отдернуть голову, но он облапил меня по-медвежьи и прижимался ртом к моим губам, заставляя меня целовать его. Вдруг он с силой отшвырнул меня. Потеряв равновесие, я поскользнулась на каблуках и упала навзничь на скованную льдом землю.

Не успела я пошевелиться, как Аарон уже взгромоздился сверху. Он крепко держал меня за руки, обхватив ляжками мои бока. Наконец он опустил голову и принялся осыпать мои щеки жадными поцелуями.

– Нет! Пожалуйста! – завопила я. – Аарон, слезь! Слезь с меня!!!

2

Он не останавливался. Оседлав меня, он прижимал мои руки к земле. Его губы, горячие, жесткие, мусолили мне лицо. Я знала, что у меня не хватит физических сил его сбросить.

А еще я знала – надо что-то делать. Выбора не осталось. Придется пустить в ход мои «приемчики».

Я зажмурилась, хорошенько сосредоточилась и стала мысленно проговаривать слова. Через пару мгновений его яростные, отчаянные поцелуи прекратились. Я открыла глаза. Аарон выпрямился, распахнув глаза от изумления. И ужаса.

Отпустив мои запястья, он потянулся к своему горлу. Из его рта вырвалось болезненное бульканье. А еще через мгновение он издал животный хрип, осознав, что не может дышать. Его глаза вылезли из орбит. Лицо побагровело.

– Ай-ай-ай, Аарон, – сказала я. – Никак язык проглотил? Эк тебя угораздило!

Аарон сполз с меня. Он поднялся на колени, отчаянно шлепая себя ладонями по горлу. Снова издал этот отвратительный хрип, будто пытался втянуть хоть немного воздуха. Его глаза вытаращились на меня с немой мольбой. Они просили меня сделать что-нибудь, как-то помочь ему.

Но я слишком наслаждалась моментом, чтобы прерывать его мучения.

– Так тебе и надо, и ты это знаешь. – Я поднялась на ноги и встала над ним, наблюдая, как его лицо становится фиолетовым, как он давится и хрипит. Его руки бестолково болтались из стороны в сторону. Он застонал, сдавленно квакнул. Я увидела его толстый розовый язык, свернувшийся узлом в распахнутом рту.

– Бе-е-едненький, – протянула я с притворным сочувствием. – Ужасно, наверное. Что, в зобу дыханье сперло?

Он замотал головой. Все его тело билось в конвульсиях. Сдернув перчатку, он запустил пальцы в разинутый рот, отчаянно пытаясь вытащить язык на место. Но тот забился глубоко в глотку, наглухо перекрыв трахею.

Аарон терял силы. Его хрипы звучали все слабее. Лицо стало синее ясного неба. Он с мольбой протягивал ко мне руки.

– Ладно, ладно, – сжалилась я. – Вытащить твой язык обратно?

Он кивнул. Голова его поникла. Он задыхался.

– Руку подними, – велела я. – Подними правую руку и дай клятву, что никогда больше не прикоснешься ко мне.

Подождала несколько секунд. Наконец Аарон нашел-таки в себе силы поднять руку. А потом застонал и зрачки его закатились.

Неужели я слишком долго тянула?

Наклонившись, я запустила пальцы ему в рот и вытащила язык на положенное ему место.

Аарон не шевелился. Я ждала. Через несколько секунд его грудь заколыхалась. Открыв глаза, он принялся с шумом втягивать в себя воздух. Лицо его мало-помалу принимало нормальный цвет. Взгляд был устремлен вперед, на ствол дерева. Аарон заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. И все время растирал горло.

Я стояла над ним, застегивая пальто и наслаждаясь страхом в его глазах.

Да, Аарон Дули, драгоценный племянничек Мартина Дули, боялся меня. Я бы рассмеялась, не будь так зла.

Наконец его дыхание окончательно восстановилось. Не вставая с колен, он поднял на меня глаза, и его лицо исказилось от ярости.

– Ведьма! – прошептал он, тыча в меня трясущимся пальцем. – Ведьма! Ты – ведьма!

Тут уж я не выдержала. Расхохоталась ему прямо в лицо, как, наверное, и положено порядочной ведьме. А потом развернулась, напоследок осыпав Аарона снегом из-под каблучков, и со всех ног помчалась домой.

3

Я влетела в квартиру как раз вовремя, чтобы тут же отбыть на церемонию открытия. Родители и кузены уже успели надеть пальто и стояли у дверей в полной боевой.

Мама выразительно посмотрела на меня, после чего перевела взгляд на наручные часы.

– Бет, как можно опаздывать в такой важный для твоего отца день?

– Я скажу вам, почему я опоздала! – крикнула я. – У самого дома хватает меня Аарон Дули, тащит в закуток, валит на землю и давай лапать. Ну ничего, я ему один из своих приемчиков показала. Он у меня живо язык проглотил. Думаю, это научит его хорошим манерам. Но из-за этого я опоздала.

Неужели я так и сказала маме?

Нет, конечно.

Во-первых, они с отцом о моих приемчиках ни сном ни духом. А во-вторых, зачем омрачать такой важный день? Все-таки большой праздник. Расскажи я им, как Аарон меня домогался, папа бы взбесился и начал кулаками махать, а мама бы расплакалась – в итоге весь день коту под хвост.

Словом, я решила держать рот на замке. Пожав плечами, я сказала:

– Извините. Задержали в прачечной. Я бежала всю дорогу.

Маму объяснение вроде бы устроило. Подойдя к зеркалу, она поправила голову лисьей горжетки, обернутой вокруг шеи.

Я обняла своих кузенов, Дэвида и Марианну. Питер, их четырехлетний сынишка, прятался у Марианны за спиной, обнимая мать за ногу, и здороваться со мною не стал. Он ужасно застенчивый.

– А где тетушка Ханна? – спросила я.

– Заберем по дороге, – отозвался отец. Он нахлобучил на свою лысеющую голову мягкую фетровую шляпу – по-видимому новую, раньше я у него такой не замечала. Из-за ленты на тулье торчало красно-черное перо, а поля были шире, чем на тех шляпах, что папа обычно носит. Всем шляпам шляпа!

Он надел свой единственный однобортный костюм, черный и сверкающий (пожалуй, даже чересчур), с широкими лацканами. Я ему всегда говорила, что в таком виде он вылитый гангстер из кино. Ну, знаете, Аль Капоне там и прочая подобная братия. Папе это, похоже, чрезвычайно льстило.

Мама тоже принарядилась – на ней было платье из алого атласа, которое она надевает на вечеринки, крестины и, разумеется, Рождество. Она была дивно хороша со своими темными волосами, собранными в высокую прическу, которую удерживала красивая диадема со стразами.

Сегодня знаменательный день – все это понимали. Набившись в фургон мистера Шоу, мы болтали наперебой.

– Машина почти новенькая, – сообщил отец, втискиваясь за руль в своем громоздком пальто. – Модель 1948 года. – Он был так горд, будто она наша. – «Паккард Коммодор». Очень вместительная.

Я уселась между мамой и папой, и мы тронулись в путь, благо ехать было недалеко. Конюшня находилась у Ривер-Роуд, на пологом склоне, что спускается к реке Конононка – минут пятнадцать езды.

Сидевший на заднем сиденье кузен Дэвид ржал по-лошадиному, пытаясь рассмешить Питера. Но надутый как всегда, Питер никак не хотел проникнуться общим весельем.

– Утихни, – бросил он своему отцу.

– Ты позволяешь ему так с собой разговаривать? – удивился папа. Он свято верит, что все родители должны быть строгими. (Сам-то он – редкостный добряк.)

– Твоему дяде Анжело не нравится, как ты со мной разговариваешь, – сказал Дэвид сынишке.

– Утихни, – повторил Питер.

Дэвид снова заржал.

– Знаешь, что я сделаю? Куплю конька и назову его Питер.

– Нет! – возмутился Питер.

– Почему нет? – поддразнивал его Дэвид. – Будут у меня два Питера – Питер-мальчик и Питер-конь.

– Нет! Не хочу-у! – заныл Питер.

Дэвид не унимался:

– Вот купим лошадку, и твой дядя Анжело будет ухаживать за ней бесплатно, да, Анжело?

От притворного возмущения отец аж поперхнулся. Он вырулил неповоротливый фургон на Ривер-роуд.

– Я, Дэвид, раньше на карачках выиграю скачки в Кентукки, чем стану задаром обихаживать твою клячу.

Все сочли это жутко остроумным.

Я задумчиво смотрела в лобовое стекло, пытаясь вернуть праздничное настроение, но из головы не выходил Аарон Дули. Что он себе позволяет? Он что, всерьез считал, что может завоевать меня вот так – затащив в укромный уголок и там набросившись?

У, троглодит.

Одни и те же вопросы не давали мне покоя. Неужели Аарон Дули совсем слетел с катушек? Интересно, далеко бы он зашел, не примени я свои «приемчики»?

А вдруг у меня теперь проблемы? Стоит ли считать Аарона Дули серьезной угрозой?

Огромный фургон захрустел по гравию дорожки, которая вела к конюшне. А вот и флаг – трепещет на верхушке высоченного флагштока. Красно-сине-белые полотнища украшали въездные ворота.

Народ уже подтянулся. Двое малышей в голубых комбинезончиках возились в снегу. Фотограф в сером тренче, спрятав голову в будку фотоаппарата, наводил на них объектив.

В толпе я разглядела шестерых-семерых представителей нашей родни. Они сгрудились у входа, прихлопывая руками в перчатках, чтобы те не зябли. Еще я заметила несколько учителей из средней школы, где мама работала библиотекаршей.

Отец остановил машину в конце подъездной дорожки, и мы высыпали на мороз. Толпа приветственно загалдела, на что папа отвесил легкий поклон и приподнял шляпу. Он буквально лучился гордостью и счастьем.

Наслаждайся праздником, Бет, твердила я себе. Выкинь все из головы. Хватит думать об Аароне.

И надо сказать, что во время короткой праздничной церемонии мне это вполне удавалось. Как и во время отцовской речи, в которой он благодарил всех, кто пришел, и всех, кто, не жалея сил, помогал ему, чтобы этот чудесный день состоялся.

Когда он отдельно поблагодарил мою маму, у нее на глаза навернулись слезы. Она украдкой смахнула их пальцем в перчатке, а с лица не сходила растроганная улыбка. Мама никому не хотела показывать свои чувства. Потом мы все пили шампанское и игристый сидр, провозглашая тосты за новую конюшню.

Я была готова расслабиться и наслаждаться жизнью, болтала с гостями и совершенно выбросила из головы Аарона Дули.

Пока не появился дядя Аарона, Мартин.

И тогда наш счастливый день обернулся кошмаром.

4

Я увидела Мартина Дули через несколько минут после того, как все уселись в машины и разъехались по домам. Отец остался в конторе, чтобы оформить несколько документов от мистера Клейнера из банка.

Дожидаясь, пока папа развяжется с делами, я решила побродить по конюшне. Сладкий запах сена наполнял меня радостью, и я уже представляла, как все денники вскоре будут заняты лошадьми.

Услышав перестук сапог по утоптанному снегу, я выглянула в окно и увидела, что к конюшне шествует Мартин Дули, сжимая кулаки в лиловых перчатках.

Я затаила дыхание. Он-то что здесь забыл?

Мартин Дули не отличается ни ростом, ни статью, однако впечатление производит внушительное. Это трудно объяснить: с виду-то он – ну ни кожи ни рожи. Серые птичьи глазки, нос вздернутый, губы мучнисто-бледные, да и все лицо такое же. Ему около сорока, но колючий ежик волос у него на голове абсолютно седой, отчего она напоминает мне щетку-расческу.

Я никогда не видела, чтобы он улыбался.

Папа сказал как-то, что мистер Дули очень похож на акулу. Всегда действует без оглядки. Стиснет зубы и прет напролом.

Он заказывает в Нью-Йорке дорогущие костюмы и широкие галстуки кричащих тонов, которые ему совсем не к лицу. А еще он с ног до головы поливается одеколоном, из-за чего от него постоянно лимоном пахнет.

Из окна конюшни я разглядела его длинное черное пальто с меховым воротником и начищенные до блеска черные сапоги; он топал по снегу к папиной конторе. Сперва я решила отсидеться в теплой и безопасной конюшне, но любопытство взяло свое, и я подкралась к двери, где можно было подслушивать разговор.

В двери было окошко, расписанное морозным узором. Я остановилась чуть поодаль, опасаясь, что меня заметят. Сквозь затуманенное стекло я видела размытую фигуру отца. Он быстро поднялся из-за стола.

– Мартин? Какими судьбами? – не сумел он скрыть удивления.

Мартин пересек комнату, половицы под его сапожищами жалобно поскрипывали.

– Сдается мне, что ты забыл кое-кого пригласить, Анжело, – промолвил он.

Голос у него низкий, но говорит он всегда тихо, будто сдерживаясь. Его родители приехали из Ирландии, вот он и подпускает нарочно толику ирландского акцента. Папа говорил, что он делает это специально – думает, что это придает ему обаяния.

– Слушай, я удивляюсь… – начал отец.

– А уж я-то как удивляюсь, тебе ли не знать, – перебил Мартин. – Я, Анжело, ждал благодарности, а получил предательство.

Отец растерялся.

– Предательство? Это слишком сурово сказано, Мартин. Я в жизни никого не предавал, а уж тебя тем более. Если речь о конюшне, я… я это с тобой обговаривал и…

– И мы пришли к тому, что вся твоя затея – дохлый номер, – хмыкнул Мартин. – Опрометчивость, я бы даже сказал.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось завопить. Я затаила дыхание, чтобы не выдать себя ни звуком.

Даже через дверь я могла чувствовать повисшее в комнате напряжение. Искаженный замерзшим стеклом силуэт Мартина Дули оперся руками о стол, приближая лицо к лицу моего отца, словно бросал ему вызов.

– Анжело, неужели ты действительно считал, что я могу это допустить?

Отец с мгновение помолчал.

– Да уж придется, – отрезал он наконец. Папа умеет быть твердым, когда захочет.

– Придется, значит? – невесело усмехнулся Мартин. – Да твоя эта конюшня года не продержится. Это не прогноз. Это факт.

Отец поднялся ему навстречу, лицом к лицу.

– Я… я думаю, нам больше не о чем разговаривать, – пробормотал он. – По-моему…

Мартин Дули грянул кулаком по столу.

– Ты правда думаешь, что я позволю какому-то помощнику конюха разрушить мой бизнес?

– Я думаю, что тебе пора уйти, – проговорил отец дрожащим от гнева голосом. – Вот что я думаю. Я управлял твоими делами. Я вел твой бизнес. Я заслужил мало-мальского уважения. Я больше не мальчик на побегушках, Мартин. Тебе, наверное, нужны очки. Я не…

– А как ты объяснишь поведение своей дочери? – вдруг сменил тему Мартин.

Я охнула и отступила от двери еще на шаг. Он что, заметил меня? Я-то тут при чем?

От изумления папа только и смог вымолвить:

– Объясню?

– Аарон жалуется, что она им пренебрегает. Неужто Бет возомнила, будто она слишком хороша для свидания с Дули? – прорычал Мартин. – Ты забил ей голову всяким вздором, Анжело! Вредным вздором. Девчонка твоя ни черта не понимает. Ну да не беда. Мой племянник ей живо разъяснит, что к чему.

До этого момента отцу удавалось держать себя в руках, но тут уже и он сорвался на крик:

– Да при чем здесь Бет? С какой стати ты приплел мою дочь?! И ничего твой племянничек-лоботряс ей разъяснять не будет! Шел бы ты, Мартин! Кто тебе дал право говорить о моей дочери? Кто тебе дал право…

– Ты помощник конюха, Анжело! – рявкнул в ответ Мартин. – Помощник конюха, черт тебя подери! Ты рожден разгребать навоз! Только знаешь что? Как по мне, тебе и дерьмо убирать за моими лошадьми – много чести! Поучить бы тебя уму-разуму…

Договорить он не смог. Раздался звук удара. Ахнув, я поняла, что папа ему врезал.

Зычный рев Дули огласил всю конюшню.

Дрожащей рукой я приоткрыла дверь. Сердце колотилось так, что заболела грудь.

Мартин Дули, набычившись, потирал челюсть. Он медленно поднял слезящиеся глаза, его лицо пылало.

Отец замер за столом, по-прежнему сжимая кулак. Его грудь под расстегнутым пиджаком судорожно вздымалась.

Мартин наклонился, чтобы поднять с пола шляпу. Продолжая массировать челюсть, он сузил глаза и посмотрел на моего отца холодным, угрожающим взглядом.

– Я вернусь, помощник конюха, – промолвил он. – Ох, напрасно ты это сделал.

Это не было пустой угрозой. Два дня спустя моей семье пришлось дорого заплатить за удар по физиономии Мартина Дули.

Два дня спустя моя жизнь кончилась.

5

В тот вечер должны были привезти первых лошадей. После обеда отец собрал всех наших шестерых работников, чтобы раздать поручения.

Я была там потому, что в школе вышел из строя котел отопления и занятия отменили. У отца нашлось дело и для меня. В большом деревянном ящике лежала охапка спутанных уздечек и поводьев. Папа попросил меня достать их и распутать.

К тому времени как отец закончил собрание, я управилась только наполовину. Рабочие поспешили к своим машинам, чтобы немножко передохнуть до того, как привезут лошадей и начнется настоящая суматоха.

Черные кожаные вожжи переплелись, словно змеи. Я склонилась над ящиком, расплетая их обеими руками, как вдруг с дорожки донесся шум подъезжающего автомобиля. Удивленная, я поднялась и подошла к двери конторы.

У меня перехватило дыхание: в кабинет с грохотом вломились двое в черных пальто. Я заморгала, не веря своим глазам. Лица громил скрывали черные шерстяные маски, поверх которых были нахлобучены широкополые шляпы.

Отец в испуге поднялся из-за стола:

– Какого…

Налетчики бросились вперед и грубо схватили его за руки. Он корчился и извивался, пытаясь вырваться, но без толку.

– В чем дело? Это ограбление? Денег я здесь не держу. Вы что себе позволяете?! – Папа сумел высвободить одну руку, но человек в маске тотчас перехватил ее и с силой заломил ему за спину.

Отец закричал:

– Вы… Вы мне руку сломаете! Какого черта? Что вы делаете?

– Привет от Мартина Дули, – прохрипел один из налетчиков.

Я чуть сама не закричала, когда он хватил папу ребром ладони по затылку, наотмашь. Отец застонал, голова его мотнулась вперед. Его ботинки скребли по полу, когда бандиты поволокли его к выходу.

Я оцепенела. Я не могла дышать. Лишь стояла и смотрела, напрягшись всем телом, будто каждый мой мускул завязался узлом.

Этого не может быть. Не верю. Такое бывает только в кино, правда?

На полпути к двери папа опять застонал, и один из мужчин снова врезал ему по шее. Голова отца запрокинулась, а потом упала на грудь. Руки обессиленно легли на плечи тащивших его бандитов.

Грохот захлопнувшейся за ними двери вырвал меня из оцепенения. Я проковыляла в опустевший кабинет, хватая ртом воздух. Куда они его потащили? Что они хотят сделать? Что делать мне?

Мой взгляд упал на ключи от отцовской машины, лежавшие на краю стола. Я поняла, что придется ехать за похитителями. Я смогу ему помочь. Конечно, смогу. Я обязана. Я схватила ключи дрожащей, взмокшей от пота рукой.

С колотящимся сердцем я заковыляла к двери. Я понимала, что должна успокоиться. Меня всю трясло. Кровь стучала в голове. В ушах звучал стон, который издал отец, когда тот подонок ударил его.

«Если не успокоишься – не сможешь вести машину. Надо мыслить трезво. Надо преодолеть панику».

Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного. Полагаю, всем нам приходилось переживать страшные моменты; но такой ужасной, парализующей паники я не могла даже вообразить.

«У тебя есть твои приемчики, Бет. Помни: ты наделена особой силой».

Мысль эта приободрила меня – достаточно, чтобы я снова смогла дышать, а в голове перестало стучать так, будто она вот-вот взорвется.

Из окна кабинета я видела, как похитители швырнули папу на заднее сиденье длинного черного «седана». Закатное солнце садилось за деревьями. Длинные тени ложились на крышу автомобиля, который, взвизгнув шинами, сдал назад, круто развернулся и рванул вниз по грунтовой дороге.

Глубоко дыша и борясь с паникой, я ждала, пока они не скрылись из виду. Потом выскочила за дверь и сломя голову бросилась к нашему маленькому «форду», проваливаясь в мокрый снег. Порыв ледяного ветра бросил меня в дрожь, но в то же время привел в чувство. Я уселась за руль и с трудом попала ключом в зажигание.

– Пожалуйста, заведись. Пожалуйста, заведись, – упрашивала я машину. Среди множества недостатков проклятого драндулета была скверная привычка заводиться только с пятой-шестой попытки. Я потянула дроссель, повернула ключ в зажигании и нажала ногой на газ. Автомобиль кашлянул раз, другой, и мотор с рычанием завелся.

Я развернула машину и дала по газам. Она забуксовала, бестолково вращая колесами по скользкому насту. Годами папа твердил, что нужно обновить покрышки – эти были стерты чуть ли не до ободов. Я бешено крутила руль, пока колеса не нашли сцепление, после чего погнала автомобиль вниз по склону, полная решимости настичь бандитов, захвативших моего отца.

Я не ожидала, что движение на Ривер-Роуд окажется столь оживленным. Горожане возвращались домой с работы. Заложив слишком лихой вираж, я чуть не вписалась в зад красному «меркурию». Водитель загудел на меня клаксоном. Я убрала ногу с педали тормоза и еще раз глубоко, прерывисто вздохнула.

Ты справишься, Бет. Ты сможешь выручить своего отца.

Черный «седан» маячил впереди, отделенный от меня тремя-четырьмя машинами. Я боялась упустить его из виду. Но когда он свернул на Парк-Драйв и устремился в сторону Норт-Хиллс, я поняла, куда они едут. Мне не нужно было за ними следить.

Они держали путь к конюшне Дули.

Кабинеты, служебные помещения, сараи, конюшни, склады и прочие хозяйственные постройки смотрели фасадом друг на друга, образуя широкий квадрат. Ездовые дорожки уводили в леса улицы Страха, начинавшиеся сразу за огромным амбаром. На площади между зданиями хватало места, чтобы проводить конные прогулки и скачки.

Широкая заасфальтированная дорога, ведущая к главному зданию, была расчищена от снега. Я проехала две трети дороги – отсюда неплохо просматривалась парковка. Черный «седан» стоял под углом к стене. Приглядевшись в умирающем вечернем свете, я увидела, что салон пуст.

– Папа, куда они тебя потащили? – пробормотала я вслух.

Я выключила зажигание, решив, что здесь мою машину точно никто не заметит, и вылезла из салона, выдыхая облачка пара.

Я чуть не задохнулась, услышав крик – подумала, что отец кричит. Но это всего лишь заржала одна из лошадей в длинном ряду денников.

Я с шумом выдохнула. Усилием воли заставила сердце биться не так часто. Взгляд мой обшаривал парковку и фасад служебного здания. Кругом – ни души.

Утопая ногами в снегу, я направилась к зданию, стараясь держаться в тени деревьев, росших вдоль подъездной дороги.

Куда его потащили? Что хотят сделать с ним? А вдруг я опоздала?

Я привалилась к стене. Длинные серебристые сосульки свисали со сточного желоба у меня над головой, будто сверкающие мечи. Я двинулась вперед, по-прежнему прижимаясь спиной к стене и не отрывая глаз от главного входа.

Стоит ли так рисковать – зайти с парадного хода и поискать отца в служебных помещениях?

Я помедлила. Приблизилась еще на несколько шагов к дверям, но тут же остановилась, услышав голоса. Мужские голоса. Похоже, они доносились с внутреннего двора за зданием.

За день солнце успело подтопить снег, отчего он сделалался мокрым и скользким. К внутреннему двору я наполовину шла, наполовину скользила. Лиловые отсветы заката играли на заиндевелой земле.

Увидев папу между двумя громилами в масках, я едва не окликнула его. Он вырывался изо всех сил, но они крепко держали его за плечи. Руки его были связаны за спиной. Отец споткнулся и чуть не упал, но похитители удержали его.

Я приблизилась на несколько шагов, щурясь в неверном сером свете. О нет! Они раздели его до белья, оставив только майку и белые боксерские трусы. Обуви он тоже лишился и ступал по снегу босиком.

Отец кричал и осыпал проклятьями похитителей. Опустив плечо, он попытался садануть одного из них в бок. В ту же секунду тяжелый сапог припечатал к земле его босую ступню, и отец завыл от боли.

Я увидела, что из снега торчат два невысоких колышка. Похитители толкнули отца на снег. У каждого в руках было по мотку веревки.

– Пожалуйста… – Теперь папа уже умолял. – Пожалуйста… отпустите меня. Что вы делаете? Это безумие. Вы же понимаете, что это неправильно. Отпустите меня. Я не стану звонить в полицию. Я никому не скажу. Только отпустите. – Никогда я не слышала, чтобы он так говорил: сбивчиво, лихорадочно.

Один из похитителей повалил его спиной на снег и удерживал на месте. Второй обмотал веревки вокруг папиных запястий и начал привязывать их к колышку.

– Что вы делаете? Хотите бросить меня замерзать? Вы же понимаете, что это убийство. Вы в самом деле…

Похититель отвесил ему затрещину тыльной стороной ладони. Голова отца мотнулась. Мужчина отвернулся и продолжал возиться с веревками.

«Чего ж я стою? – спрашивала я себя. – Почему просто смотрю, как они собираются оставить моего папу замерзать в снегу?»

Я знала, что должна действовать.

– Пустите меня! Пустите! – Папины крики огласили двор, и будто в ответ разразились ржанием лошади, заглушая его мольбы. Эхом разносило их истошные вопли между зданиями – звук нарастал, становясь оглушительным, пока не превратился в неистовую, ревущую симфонию ужаса и отчаяния.

Я зажала руками уши, но ничто не могло заглушить душераздирающего ржания. Я с трудом дышала, чувствуя, как кровь гремит в висках.

У меня есть сила. Пора применить ее.

Я закрыла глаза. Зашептала слова, которые давным-давно выучила назубок. Я шептала их, повторяя скороговоркой. Крепко зажмурившись, ничего не видя, выбросив из головы все мысли и образы, творила я заклинание, шепотом повторяя слова и призывая свои чары скорее подействовать.

Снова послышались полные ужаса крики отца. И снова их заглушило отчаянное ржание лошадей. Я услышала грохот – они молотили копытами в стены денников. Порыв ледяного ветра пронесся над двором.

А я все шептала и шептала слова, повторяла их снова и снова… Наконец, стоя на пронизывающем ветру, под топот и ржание лошадей, я открыла глаза, чтобы увидеть, чего добилась… и от ужаса у меня перехватило дыхание.

6

Я вглядывалась в серые сумерки. Папа по-прежнему корчился на спине, отбиваясь ногами. Вытянутые над головой руки были привязаны к колышку. Двое похитителей склонились над ним, прикручивая ко второму колышку его ноги.

Я с трудом выдохнула. Мои чары не подействовали. Может, я была слишком напугана, слишком парализована ужасом, чтобы взывать к своей магии?

Похитители вдруг подняли головы. Я распласталась по стене здания. Затаила дыхание. В голове стучало. После ворожбы у меня всегда кружилась голова.

Почему мои чары не сработали?

Отец отчаянно звал на помощь. В ответ на его крики снова хором заржали лошади. Похитители оставили его лежать, а сами зашагали к складу, хрупая сапогами по снегу.

Оттолкнувшись от стены, я сделала несколько шагов к отцу, но тут же остановилась, осознав, что вряд ли успею отвязать его до возвращения похитителей. А если меня тоже поймают, нас никакая магия не спасет.

Поэтому я заставила себя остаться в укрытии и смотрела, как похитители шагают обратно с тяжелыми канистрами в руках. Канистры… что в них?

– Что вы делаете? – завопил отец, когда бандиты опрокинули над ним канистры, из которых полилась вязкая желтая жижа. – Бензин?! Это бензин, да?! Вы хотите сжечь меня заживо?..

– Не боись, Анжело. Разве мы похожи на таких извергов? – ухмыльнулся тот, что повыше, поливая жидкостью папину грудь.

– Что это? Отвечайте! Что это?! – потребовал отец.

– Это мед, – сказал второй бандит. – Сладенький медок. Смотри, какой ты стал сладенький да медовенький.

Бандиты дружно расхохотались, продолжая поливать медом его ноги, грудь… Опорожнив канистры, они отшвырнули их через двор и посмотрели на папу, явно довольные проделанной работой.

Это безумие, думала я. Что они собираются делать?

Я снова зажмурилась. Надо заставить магию действовать. Этот кошмар нужно немедленно прекратить. Но слова не приходили. Они потерялись, растворились где-то в глубине моего бедного измученного сознания.

Я изо всех сил стиснула кулаки от отчаяния, а открыв глаза, увидела, как тот из похитителей, что повыше, занес над моим отцом джутовый мешок.

– Овес, – объявил он. – Разве мы могли забыть про овес?

Он развязал шнурок. Подельник помогал ему удерживать мешок на весу. Они накренили его и стали осыпать моего папу овсом – грудь, живот, ноги…

Отец умолк. Он перестал извиваться и дергаться. Его голые руки и ноги покраснели от холода. Теперь он лежал неподвижно, весь покрытый налипшим на мед овсом. Оттуда, где я стояла, казалось, будто папа укутан в коричневое одеяло.

– Я… я не понимаю, – тихо, почти шепотом, обратился он к своим похитителям. Это был голос обреченного, потерявшего всякую волю к сопротивлению. – Что вы делаете? Я не понимаю.

– Ты ведь хочешь покормить коняшек, не так ли, Анжело? – глумливо спросил тот, что повыше.

– Да, ты ведь любишь кормить коняшек, – добавил его подельник. – Как в старые добрые времена.

– Нет. Постойте… – взмолился отец.

– Лошадки голодные, – сказал высокий. – Их давненько не кормили.

– Нет. Прошу вас… – Тут только папа сообразил, что они хотят сделать, а вместе с ним дошло и до меня.

Они хотели выпустить оголодавших лошадей, чтобы те начали пожирать овес, которым был облеплен мой папа.

Я представила, как лошади опускают головы, как клацающие челюсти вгрызаются в папину грудь… Нет! Прочь эту картину из головы!

Закрыв глаза, я отчаянно пыталась вспомнить слова заклинания. Увы. Они не шли мне на ум. Они были утеряны. В панике все слова вылетели у меня из головы. И теперь…

Открыв глаза, я увидела, что кто-то мчится через заснеженный двор. Похитители повернулись ему навстречу. Аарон. Аарон Дули. Его куртка в красно-черную клетку была распахнута, открывая серый свитер. На голову поверх длинных темных волос была натянута красная шерстяная шапка.

О, слава богу, подумала я. В тот момент у меня напрочь вылетела из головы наша с ним жестокая стычка два дня назад. Я несказанно обрадовалась, когда он бросился к похитителям.

«Ты остановишь их, не так ли, Аарон? – думала я. – Ты прекратишь это. Ты им не позволишь, да?»

7

Я смотрела на Аарона, не дыша, беззвучно умоляя его хоть что-нибудь сделать. Он подбежал к людям в масках, дыхание струйками пара поднималось у него над головой. Скрестив руки на груди, он посмотрел на моего отца и что-то сказал похитителям, но что именно – я не расслышала.

Я подалась вперед, мысленно умоляя его, заклиная.

Пожалуйста, Аарон. Пожалуйста.

Он обернулся. Неужели заметил? Я резко отдернула голову.

Когда я собралась с духом, чтобы посмотреть снова, то увидела, как двое в масках идут к конюшне. Они стали распахивать двери денников. Аарон не двинулся с места, он стоял, скрестив руки на груди и повернувшись к моему отцу спиной.

Лошади с визгом хлынули на свободу. Их копыта с грохотом взбивали снег, головы запрокидывались, жуткие вопли напоминали вой сирен, душераздирающие, отчаянные. Дико вращая глазами, они вскидывались на дыбы и истерически ржали в меркнущее небо.

Но даже это громогласное ржание заглушил крик моего папы, когда лошади набросились на него. Они подскакали к нему галопом, опустили головы, скаля огромные зубы, и принялись грызть. Всхрапывая, щелкая зубами, топча и лягая его копытами, они жадно пожирали овес, раздирая папино тело, и с чавканьем вырывая зубами огромные куски кожи и мяса.

Отец завопил в агонии, заглушая визг и вопли лошадей. Они месили его ногами, кусая и обгладывая плоть – грудь, руки… Кровь хлестала фонтанами, собираясь в лужи на снегу.

Крики отца оборвались. Я видела, как его руки расслабились, как запрокинулась голова, словно он не мог больше смотреть, как его пожирают.

А лошади, шумно всхрапывая, все глодали моего папу, разрывали его на части, сдирая кожу, глотали жадно и все глубже и глубже впивались зубами в еще недавно живое тело…

Парализованная ужасом, я не могла смотреть, но и взгляда отвести не могла. Чудилось мне, будто собственная душа покинула меня и со стороны взирает на что-то невообразимое, чего и на свете-то не бывает.

Но безмолвная неподвижность отца, озеро крови на снегу, кровоточащие куски мяса, раскиданные по земле, – все это выдернуло меня из оцепенения. Разве еще не поздно привести помощь?

Возможно.

Только сперва найти бы еще хоть кого-то.

Совершенно потеряв голову, я вырвалась из своего укрытия. Я надеялась найти помощь в здании для персонала. Но, сраженная ужасом – у меня на глазах моего отца сожрали заживо лошади! – кинулась не в том направлении.

Не успела я шарахнуться назад, как один из убийц закричал:

– Эй, гляди! Там дочка его!

Я чуть не задохнулась. И услышала, как второй проорал:

– Не дай ей улизнуть! Лошади еще не наелись!

8

Я не стала поворачивать назад – так и пронеслась мимо них, очертя голову.

– Только свидетелей нам не хватало! – взревел один из убийц. Потом я услышала за спиной дробный топот. Оглянувшись, я увидела, что за мной гонится Аарон – полы пальто хлопают за спиной, холодные голубые глаза сузились, полные решимости.

– Не-е-ет… – Юркнув за угол конюшни, я со всех ног бросилась вниз по ездовой дорожке, что вела в леса улицы Страха. Снега здесь было гораздо больше – никто его не разгребал. Ветер намел сугробы почти по колено.

– Бет, стой! – надсаживался Аарон. – Ты же знаешь, тебе не убежать от меня!

Я перемахнула через отломанную ветку старого дерева, поднырнула под заснеженные лапы ежевики и бросилась в лес.

Позади вскрикнул Аарон. Обернувшись, я увидела, что он запнулся о ту же самую ветку и грохнулся наземь. Но тут же вскочил, стряхивая снег со свитера.

Ветер качал деревья, осыпая снег с ветвей. Опустив голову, я продолжала бежать.

– Бет! Бет! Бет! – выкрикивал Аарон на бегу мое имя.

Неужели он думал, что я повернусь и отвечу ему? Неужели всерьез рассчитывал, что я буду говорить с ним после… после того, как…

Ветка хлестнула меня по лицу. Вскрикнув от боли, я развернулась и бросилась по тропинке, вьющейся к подножию холма через высокие заросли кустов.

Крики Аарона неожиданно стали звучать тише. Может, он отстал?

Может, я сумею от него оторваться.

Наклонясь вперед, я припустила быстрее. Но тропинка шла под уклон, и мои ноги вдруг оказались на ледяном заснеженном пятачке. Я заскользила, отчаянно размахивая руками, в тщетной попытке сохранить равновесие.

Уже падая, я исхитрилась обхватить руками тоненькую березку, крутанулась вокруг ствола и сумела-таки остановиться.

Тяжело дыша, прислушалась, не приближается ли Аарон. Ни шагов, ни криков. Может, отчаянный бег через лесную чащу помог мне от него оторваться?

В боках пульсировала боль, я не могла унять бешеный стук сердца. Торопливо огляделась. У меня не было ни малейшего представления ни о том, где я нахожусь, ни о том, как найти дорогу из леса.

По правую мою руку тянулись ряды белых берез. Заснеженная тропка прорезала заросли кустов и камышей по левую руку. Я побрела по ней, еле переставляя ноги и не обращая внимания на боль в боках. Не пробегала ли я здесь раньше? Я не могла вспомнить.

То и дело я оглядывалась, высматривая Аарона. Неужели он действительно отстал? А вдруг он до сих пор преследует меня?

Нужно выбраться из леса. Только вот… как?

Я достигла конца тропинки, обернулась посмотреть, где я… и нос к носу столкнулась с Аароном.

– Ха! – торжествующе гаркнул он и, облапив меня за талию, сжал в объятиях. – Думала, сбежишь от меня?

– Аарон, отпусти меня, – выдавила я. – Зачем ты это делаешь? Они же меня убьют. Тебе это нужно?

Дожидаться его ответа я не стала – изо всех оставшихся сил врезала коленкой ему по яйцам. Аарон ошалело взвыл, вытаращив глаза, его руки соскользнули, и он рухнул на колени, задыхаясь от боли.

Оклематься я ему не дала. Разбрызгивая ногами снег, я рванула к зарослям низеньких деревьев впереди. Их ветви тянулись вниз, многие почти касались земли. Наклонив голову, я продиралась сквозь чащобу в надежде укрыться среди переплетения ветвей и сучьев.

Что там, за ними?

К моему удивлению, заросли обрывались перед невысокой пещерой, которая зияла в серой скале. Поднырнув под ветви ближайшего дерева, я ворвалась внутрь. Здесь было гораздо холоднее, чем снаружи.

Я углубилась в пещеру на несколько футов, потом оглянулась. Видел ли меня Аарон? Без сомнения, он рыщет где-то неподалеку. Если он продерется сквозь сплетение ветвей, то увидит пещеру и догадается… догадается …

Я попятилась вглубь, прямо в глухую стену черноты. Пещера оказалась куда глубже, чем я полагала. Воздух становился все холоднее… все тяжелее.

Я задрожала от нестерпимого холода.

Пожалуйста… пожалуйста, только бы не нашел.

Я задыхалась. Тьма будто вилась вокруг меня водоворотами, захлестывая… утягивая вниз, все глубже и глубже в пещеру. Поглощая. Меня заглатывала чернильно-черная темнота. Внезапно я разучилась дышать. Не могла даже пошевелиться. Я чувствовала, что тону в тенях… тенях среди теней… тени плясали и перекатывались среди теней…

Я беспомощно падала во тьму, какой в жизни не видывала. И, падая, понимала, что пропадаю, пропадаю, пропадаю…

Не так ли приходит смерть?..

Часть вторая

Наши дни

9

– Майкл? Майкл Фрост!

Услышав свое имя, я оторвался от телефона. Я разглядывал эсэмэску от Пеппер Дэвис, моей подружки, пытаясь сообразить, что же там написано. Вместо нормальных слов Пеппер предпочитает отправлять набор букв типа «ОМГ» или «ППЦ», за которым следует длинная вереница смайликов. Ну а я, знаете, никогда не был силен в языках. Вот хоть мистера ЛеФора спросите, нашего препода по французскому. Расшифровываешь сообщение от Пеппер минут эдак двадцать, а в итоге там всего-то: «Давай к тебе после уроков?»

– Дарова, Майкл!

Я опустил телефон, обернулся и увидел, что из молочного отдела мне улыбается какой-то парень. Сперва я его не узнал. Вроде немного постарше меня, где-то чуть за двадцать. Волосы на висках выбриты, одет в канареечно-бордовую фуфайку с надписью «Мировое турне-2009», выпущенную поверх мешковатых брюк цвета хаки.

Он переложил в другую руку корзину с продуктами и подошел ко мне.

– Слышь, это же я, Бадди Гриффман. Помнишь? Стажировался у твоего отца в магазе пару лет назад.

– А, точно! – сказал я. – Как жизнь?

– Жизнь бьет ключом. – Он указал на корзину. Внутри я увидел огромную упаковку памперсов и несколько бутылочек с надписью «Симилак». – Спиногрызом вот обзавелся, – он как-то странно улыбнулся, будто стесняясь чего-то. – Больше не стажируюсь, понимаешь?

Я кивнул. Телефон снова пискнул, но я не стал обращать внимания. Небось еще одно нечитабельное послание от Пеппер.

– Где работаешь, Бадди?

Он пожал плечами.

– Да так, то там, то здесь, знаешь, как оно бывает. Кантуемся с моими предками в Мартинсвилле. – Он переминался с ноги на ногу. – А твой старик как поживает? Как у него с делами? Неплохо, да? Зимой-то нынче…

Я кивнул:

– Точно, снега навалило тонну. Ясное дело, для снегоходов самое то. Папа, небось, единственный в городе человек, который молится, чтобы зимой намело побольше.

Бадди расхохотался. Пожалуй, чересчур громко. Ничего такого смешного я не сказал. Последовал неловкий момент, когда никто из нас не знал, о чем говорить дальше.

Я помахал телефоном.

– Мне тут, это… ответить бы…

– Лады, Майкл, бате привет. – Он снова переложил корзину в другую руку и пошел дальше по проходу. Снегу на улице намело по щиколотку, однако он был в сандалиях!

«Вообще не помню этого малого, – подумал я. – Неужели я когда-то был с ним знаком?»

Я покатил тележку в другом направлении. В ней уже лежали куриные грудки и овощи, которые просила мама. Теперь предстояло отыскать маслины. Даже не спрашивайте. Все это было нужно для какого-то очередного кулинарного чуда, которое мама вознамерилась сварганить на скорую руку сегодня вечером.

Мне постоянно приходится бегать сюда, в «Фуд-Март», за покупками для мамы. А я далеко не лучший в мире покупатель. Да что там, я в этом деле полный профан. Но мама вкалывает на двух работах, так что я не прочь подсобить.

Нужный стеллаж обнаружился напротив прилавка с колбасами. Пришлось обогнуть лысого мужика, державшего над головой по целому свиному окороку. Сперва я решил, что это он так качается. А что, дешевле, чем ходить в качалку, верно? Потом уж сообразил, что он показывает их своей жене, стоявшей в другом конце прохода.

Я покатил тележку мимо колбасного прилавка и вот тогда-то заметил девушку.

Она была… красотка. Ну, как красотка… не так, чтобы прям умереть не встать. Но было в ней нечто сверхъестественное, нечто волнующее, так что я глаз не мог оторвать от нее.

Я неплохо владею словом. Мы с Пеппер ведем ежедневный блог Шейдисайдской школы. Кроме того, я буду делать основной упор на английский, когда поступлю в университет Дьюка[5] следующей осенью.

Но нужен литературный дар повыше моего, чтобы описать эту девчонку. Что же было в ней такого привлекательного? Наверное, дело в ее глазах. У нее были большие, мерцающие кошачьи глаза. Как у той кинозвезды, как ее, Эмма Стоун? Большие дивные глаза, только у нее они были темные. На ее бледном лице они блестели, подобно маслинам, – ха, смотрите, все-таки я не забыл про них! Тугие черные локоны обрамляли лицо.

Она не улыбалась. На самом деле вид у нее был озабоченный. Губы поджаты, словно она на кого-то дулась. На ней были черная толстовка с откинутым капюшоном и самые заурядные джинсы.

– Разрешите, пожалуйста? Будьте любезны… – Какая-то дама хотела прокатить мимо меня свою тележку. Ей пришлось повторить свой вопрос трижды, пока я понял, что это ко мне обращаются. На меня будто ступор напал.

Откатив тележку в сторону, я снова повернулся к девушке. Она так и не замечала меня. Взгляд ее был прикован к пакетам с колбасной нарезкой.

Я приблизился на несколько шагов. Сам не знаю зачем. Будто невидимая сила влекла меня к ней. Но я остановился, увидев, как она подняла вместительную холщовую сумку. Стрельнула глазами туда-сюда. Потом торопливо схватила упаковки с ветчиной и индейкой и запихала в сумку.

Я моргнул. Мне ведь почудилось, да?

Раз-раз – и готово. Закрыла сумку, повесила на локоть – и в хлебный как ни в чем не бывало. Я – за ней. Что тут будешь делать! Смотрю, а она уже сныкала в сумке буханку хрустящего хлеба.

А главное – не моргнув глазом. Взгляд – сама невинность. Улыбнулась мимоходом паре сотрудников в белых фартуках. Я смотрел, как она не спеша минует раздвижные двери и выходит на парковку.

Никто в погоню не бросился. Никто не видел, как она воровала продукты. Кроме меня.

Почему я пошел следом? Почему бросил тележку прямо посреди прохода и выбежал из магазина следом за ней?

Не знаю. Решил, наверное, что смогу ей помочь. Нет, я не собирался тащить ее назад в магазин. У меня и в мыслях не было пытаться ее остановить. Я подумал, что ей, видимо, нужна помощь, а почему бы не помочь такой загадочной красавице?

Кое-кто из моих друзей говорит, что я весь из себя эдакий благодетель. Скаутом даже прозвали. Ну, знаете, типа бойскаут. Им это кажется забавным, ну а я не обижаюсь.

Может, она очень бедная и голодает, думал я. Может, кошелек посеяла. Может, она сбежала из дома…

У стены сидела на привязи моя собака. Девушка нагнулась ее погладить, и тут-то я ее и нагнал. Она подняла глаза и впервые заметила меня.

– Твоя собака?

Я кивнул.

– Ага. – Внезапно я лишился дара речи.

– А что за порода?

– Смесь бульдога с носорогом, – отвечал я. – Тут не обошлось и без лабрадора.

– Симпатяга. Сколько ей?

– Скоро три года.

– Ма-аленькая. – Она почесала собаке уши. – А как звать?

– Минди, – ответил я.

Девушка засмеялась:

– Минди? Да ладно? Меня тоже так зовут! – Она выпрямилась, сжимая ручки холщовой сумки. Я все поглядывал на эту сумку, представляя, как девушка крадет продукты.

– Нет, серьезно, – сказал я. – Тебя зовут Минди?

Она кивнула с лукавой усмешкой.

– Да. Я Минди. Минди Гавкинс.

– Эй, – сказал я. – Гавкинс? Минди Гавкинс?

Ее хихиканье было невероятно обворожительным.

– Ну ладно. Хватит. Как тебя по правде зовут?

Она пожала плечами, а глазищи при этом так и сверкали. Видно, нравилось ей меня поддразнивать.

– Минди Гавкинс – отличное имя, ты не находишь?

Вот не видеть бы, как она ворует! Я снова покосился на ее сумку. Не мог я обличить ее, сознаться, что застукал ее на горячем.

Ведь тогда она убежит.

А мне не хотелось, чтобы она убегала.

– Я не встречал тебя в школе, – сказал я. – Ты ходишь в Шейдисайдскую школу?

– Я новенькая. Только начала.

– Тоже в выпускном?

Девушка потянула себя за красную пластиковую сережку, выглядывавшую из-под роскошных волос.

– Угу.

– Тяжело, наверное, в новой школе в выпускном классе.

Она закатила глаза.

– Ай, кому ты это рассказываешь! – И вдруг переменилась в лице. – Что ты так глазеешь на мою сумку?

Я заморгал.

– Я? Вовсе нет. Честно. – А сам весь покраснел.

Незнакомка погладила Минди на прощание.

– Пора бежать. Увидимся в школе, Майкл.

Отвернулась – и бежать, через парковку. А холщовая сумка на боку мотается.

Я стоял рядом с Минди и смотрел, как девушка убегает. Ни разу не оглянувшись, она скрылась за последним рядом припаркованных машин.

– Чудно, – пробормотал я. – Чудная она какая-то, Минди.

Тут я вдруг вспомнил про оставленные продукты. Убедившись, что Минди по-прежнему крепко привязана, я зашагал обратно к магазину. Когда двери уже открылись, до жирафа вдруг дошло.

Откуда, черт возьми, девчонка узнала, как меня зовут?

10

В следующий раз я увидел эту девушку на следующий день, в конце большой перемены. Мы с моим другом, Гейбом Дилером, отобедали пораньше. Гейб скачал на телефон новую игрушку, и ему не терпелось мне ее показать. У каждого, думаю, найдется приятель, которого хлебом не корми – дай резаться в игры сутки напролет. В моем случае это Гейб.

Он утверждает, что игры – отличная тренировка для глаз и рук. Но поскольку со спортом Гейб не дружит, я не понимаю, зачем ему их тренировать.

Мы слонялись по коридору перед библиотекой, стараясь не светиться перед преподами. Потому как приносить мобильники в школу можно, но вот пользоваться – ни-ни, больно уж мы, молодежь, безответственные. Ха.

Коридор был погружен в тишину. Большинство ребят все еще обедали. Гейб запустил игру на своем здоровенном айфоне. Размер экрана у него – самое то для заядлого игрока. Я засмеялся, обнаружив, что он играет в гонки на снегоходах.

Магазин моего отца называется «Снежное ранчо Фроста». Отец продает снегоходы и внедорожники, сдает их напрокат. За ужином он только и говорит, что про снег да снегоходы, и порой мне кажется, что я живу в одном из этих снежных шаров – ну, тех, знаете, которые встряхиваешь, и внутри снег сыплется. Просто спасу нет!

Гейб наклонил телефон, показывая, как нужно разгонять снегоходы. Его снегоход сорвался с обрыва и разлетелся на куски в бешеной вспышке.

Гейб растерянно заморгал.

– Вот сейчас не специально было.

– Ты водил Рэйчел Мартин на свидание в пятницу? – осведомился я.

Он сощурился на экран, перезапуская игру.

– Да по правде-то, никуда мы не ходили.

Я двинул ему кулаком в бок.

– А что делал? Дома в «Ваху» воевал?

– Как ты угадал? – ухмыльнулся Гейб, бешено работая большим пальцем. Снегоход на экране с ревом завелся. – Скучная она какая-то, Рэйчел.

– Так ты, наверное, больше ее не увидишь?

– Наверное, нет.

– А я думал, она тебе нравится.

– Нравится, – отозвался он, прилипнув глазами к экрану. – Обалденная девчонка. Но… на войне как на войне. – Он расхохотался. Я тоже. Любили мы хорошо посмеяться.

Он сунул мне телефон.

– Хочешь попробовать?

Не успел я ответить, как увидел ту девушку. Она брела нам навстречу, разглядывая двери классов. Ее черные волосы выбивались из-под свободной вязаной шапочки, а одета она была в серый свитер, короткую юбку в клеточку и черные леггинсы.

– Минди! – окликнул я ее.

Она обернулась и сразу узнала меня.

Я видел, как Гейб вылупил глаза. Когда она поспешила к нам, он бесстыдно на нее пялился.

– Знакомься, Гейб, это Минди Гавкинс, – сообщил я.

Она скорчила гримаску.

– Это не мое настоящее имя, Майкл. Так зовут мою собаку.

– Как же зовут твою кошку? – спросил Гейб. – Кошка-в-Сапожках? – И захохотал над собственной шуткой. С ним очень весело, пока он сам не пытается хохмить.

Она перевела взгляд на него:

– Ого, да ты телепат! Как догадался?

Гейб пожал плечами.

– Просто повезло. Как тебя на самом деле зовут?

Пропустив его вопрос мимо ушей, она обратилась ко мне:

– Я тут совсем пропадаю. Только и делаю, что блуждаю по коридорам. Эта школа слишком большая. Ничего не найдешь.

– Во всяком случае, ты нашла нас, – сказал я.

– Это, конечно, здорово, – она разгладила шапочку на волосах, – но вот художественный класс я найти не могу. А хорошо было бы успеть до звонка. Он на этом этаже?

– Нет. На втором. От столовки и дальше по коридору. – Я отдал Гейбу айфон. – Давай провожу.

– Вот спасибо. Ты настоящий рыцарь. А то я тут совсем заплутала.

– Пока, – бросил Гейб.

Я направился к лестнице.

– И насчет субботы! – крикнул я ему через плечо. – Обещали метель нехилую. Отец сказал, если останутся снегоходы, можно взять один, погонять по холмам.

– Заметано, – отозвался Гейб. – Скажу Диего. И Кэтрин заодно.

Вместе с девушкой мы поднялись на второй этаж. До звонка оставалось всего ничего. В коридорах было шумно и людно. Поэтому она волей-неволей жалась ко мне, когда мы шли по коридору.

– Это так мило с твоей стороны. А то я так бы тут и блуждала.

От нее пахло цветами. Розами, что ли? Я в цветах как-то не очень…

Девушка одарила меня восхитительной улыбкой и снова пристроилась сбоку. Прочь сомнения: она со мной заигрывала. То есть беззастенчиво. А я что? Сами понимаете. У меня отчаянно потели руки. Я был словно под гипнозом.

– Слушай, ну как тебя зовут на самом деле? – спросил я.

– Мэри. Мэри Насамомделе.

– На самом деле твоя фамилия – Насамомделе?

Она рассмеялась.

– Лиззи Уокер, – сказала она. – Кроме шуток.

Я повел ее за угол. Мой дружище Диего помахал нам рукой, пробегая мимо, и вдруг резко развернул башку в нашу сторону. Увидел, какая красотка со мной идет, – глаза на лоб вылезли.

– Вот он, художественный класс, – сказал я. – Можешь запомнить. Комната в конце коридора с огроменным окном.

Лиззи сжала мою руку.

– Еще раз спасибо. – Она закинула на плечи рюкзак и поспешила в класс.

Я до сих пор чувствовал прикосновение ее руки к моей. Меня по-прежнему окружал цветочный аромат ее духов. Я повернулся и побрел в сторону своего класса французского этажом ниже. Но стоило мне сделать несколько шагов, как за спиной послышался голос:

– Та-ак, Майкл, кто твоя новая подружка?

Испугавшись, я обернулся.

– Ой. Пеппер. Привет.

11

Пеппер рыжая, а рыжим на роду написано быть вспыльчивыми, чувствительными и ревнивыми. Такой вот стереотип. И Пеппер старается идти с ним в ногу. Должен сказать, что имя Пеппер – Перчинка – подходит ей на все сто.

У нее волнистые волосы до плеч, цвета расплавленной меди, теплые серо-зеленые глаза и конопатый вздернутый носик, который она ненавидит.

«Скажи, ведь я прелесть, – как-то заявила она мне вскоре после того, как мы с ней сошлись поближе. – А какому нормальному человеку хочется быть прелестью?»

«Ты не просто прелесть, – сказал я тогда (ведь ничего другого она от меня и не ждала). – Ты очень похожа на… э… на Эми Адамс».

Мы как раз обжимались в моей тачке, и тут Пеппер как шарахнется!

«Что-о?! Эми Адамс?! Ты чего, она ж стару-у-уха!»

«Ты знаешь, о чем я», – промямлил я.

Пеппер мне здорово нравится. Она веселая, с ней не соскучишься. Однако я быстро заметил, что с ней мне все время приходится за что-нибудь извиняться.

Вот хоть сейчас: ну почему я должен чувствовать вину за то, что проводил новенькую, Лиззи Уокер, до художественного класса?

Я поспешил к Пеппер. Она взирала на меня с подозрением. Будто я только что замочил ее котика или сотворил еще какую-нибудь, не меньшую гнусность.

– Это новенькая, – пустился я в объяснения. – Вот… заблудилась. Просила показать ей художественный класс.

– Она калека, что ли? – осведомилась Пеппер, шмыгая носиком. – Поэтому так на тебе висла?

– Ерунда. Ничего она не висла, – сказал я. – Ну разок пожала руку, если ты об этом. Слушай, я с ней не встречаюсь. Она заблудилась, а я просто хотел проявить участие.

Пеппер надула губки.

– Майкл, я бы хотела, чтобы ты проявлял участие ко мне, – протянула она капризно. А потом схватила меня за шею, притянула к себе и крепко-крепко прижалась губами к моим губам.

Народу в коридоре, кстати, еще хватало. Кто-то одобрительно засвистел. Я попытался отстраниться, но Пеппер лишь усилила хватку и продолжала меня целовать.

И когда я ее целовал… когда я ее целовал… ну вот хоть убейте. Я ловил себя на том, что все равно думаю о Лиззи.

* * *

– Здорово, Скаут! – Диего протаранил меня сзади. Уроки закончились. Я стоял, склонившись над своим шкафчиком, и искал учебник, а от толчка аж врезался во внутреннюю стенку. Диего – настоящий амбал, косая сажень в плечах, словно у профессионального борца, – силушку рассчитывать не умеет в принципе. Честное слово, в игривом настроении он опасен для общества.

Гейб как-то раз назвал его бандюгой, так Диего стал весь красный и чуть Гейба не пришиб. У него дед, он рассказывал, был известный в Мексике гангстер, и его, еще до рождения Диего, однажды нафаршировали свинцом на глазах у всей семьи. В общем, бандюгой нашего Диего лучше не называть.

Диего утверждает, что не приемлет насилия ни в каком виде, а если вы иного мнения, он мигом вышибет из вас эту дурь. Ха. Хохмач, блин. Но вообще он друг что надо. И девчонка его, Кэтрин Лэйн, тоже входит в нашу компанию. Она лучшая подруга Пеппер. Следующей осенью они вместе отправятся в университет Пенсильвании.

Диего вытащил меня из шкафчика и могучей лапищей отряхнул меня спереди.

– На субботу все еще обещают снег, – сказал он.

– Спасибо за прогноз, – сказал я. – А спортивные репортажи делаешь?

Он ущипнул меня за щеку. Уй!

– Остряк ты наш, Майкл, самоучка. Я к тому, что если снега навалит, твой батя как, даст нам… – Он поднял руки, словно держался за руль снегохода, и басовито загудел.

Я кивнул.

– Папа как раз получил несколько новых «Барсов» с четырехтактными двигателями.

Диего восхищенно выдохнул:

– Иди ты. И много «лошадок»?

– Говорит, сто двадцать пять.

Диего ухмыльнулся и снова загудел. Стоявшие у шкафчиков на другой стороне коридора девчонки захихикали. Уж не знаю, с какой стати. Сто двадцать пять лошадиных сил на одной из этих красоток (я имею в виду «Барсов», конечно, а не девчонок) – это вам не хиханьки.

– Эх, погоняем! – сказал Диего.

Я захлопнул дверцу шкафчика и запер его.

– Единственная проблема: к тому времени как мы туда доберемся, «Барсов» могут расхватать.

Диего ткнул меня кулаком в плечо:

– Твой батя не придержит их для нас?

– Ты моего батю знаешь. Не станет он заворачивать клиента с баблом только потому, что нам приспичило погонять.

Диего покачал головой.

– Эх, не те у него приоритеты, не те… Так кто едет в субботу? Кэтрин, верно?

– А то как же, – ответил я. – Только мы. Ты, Кэтрин, я, Пеппер и Гейб.

– Снежная вечеринка. Сперва накатим по маленькой у меня дома, чисто для разогреву, а уж опосля… – Он опять загудел.

– Чем не план? – отозвался я. Мы стукнулись кулаками. Кулачина у него, кстати, размером с добрую дыньку.

Диего развернулся и потопал прочь.

Я поднял рюкзак и увидел, что передо мной стоит Лиззи.

И снова на ее бледном лице застыло озабоченное выражение.

– Майкл, мне жутко неудобно, – она схватила меня за руку, – но я опять потерялась. И так весь день. Честное слово.

– Я бы мог нарисовать тебе карту, – сказал я. (Как можно было отвести взгляд от этих потрясающих глаз?) – Ну, знаешь, там были бы все классы и красный крестик с пометкой «Вы находитесь здесь».

Она покачала головой.

– Нет, для этой школы мне нужен навигатор. На телефоне. Я бы просто вводила следующий пункт назначения. Только здесь не разрешают пользоваться телефонами. А кроме того… – На ее лице промелькнуло смущение. – Кроме того… у меня нет телефона.

– Родители не разрешают?

Она нахмурилась.

– Не по карману.

Я мысленно вернулся в продуктовый магазин и опять представил, как она украдкой кладет продукты в свою холщовую сумку. Неужели я действительно это видел?

– Я буду твоим навигатором, – сказал я и добавил механическим голосом: – «Пожалуйста, задайте новый маршрут…»

Она игриво толкнула меня.

– Я просто ищу спортзал. Думала, знаю, где он, а в итоге круги наворачиваю.

– Ну-у, это просто, – я указал пальцем. – Спускаешься вон по той лестнице. Спортзал будет справа. Ты его без проблем узнаешь. На двери табличка: «Спортзал».

Она засмеялась и снова пихнула меня.

– Премного благодарна. Я, знаешь ли, может, и пропащая, но не дебилка.

Ее рука скользнула к моей ладони. Она переплела свои пальцы с моими.

– Ай! – вскрикнул я, почувствовав укол в подушечку большого пальца.

В испуге попятившись, я увидел в руке у Лиззи серебристую булавку. Поднеся палец к лицу, я смотрел, как на подушечке проступает капелька алой крови.

– Эй! – воскликнул я. – Что за?..

Лиззи вонзила булавку в собственный указательный палец. И вытащила не раньше, чем по нему побежала струйка крови.

Тогда она подняла руку и соединила наши кровоточащие пальцы.

А потом приблизила свое лицо к моему.

– Теперь мы с тобой связаны кровью, – прошептала она.

Отвернулась и побежала к лестнице.

Слыша стук ее каблучков, я разглядывал кровавый мазок на пальце.

Это что вообще было?

12

Ежегодник Шейдисайдской школы называется «Ежегодник». Название, конечно, не блещет выдумкой, зато никто не спросит: «Ачоэта, ежегодник?» И так понятно.

В этом году делать его поручили нам с Пеппер. Мы верстаем печатное издание, которое выпустят к концу учебного года, а заодно ведем блог, где постим школьные и/или спортивные новости, а иногда и досужие сплетни – когда больше не о чем писать.

Для работы нам выделили каморку на втором этаже в углу коридора, сразу за спортзалом. Подозреваю, что раньше ее использовали как чулан для метел или, может, телефонную будку, потому что теснотища там страшная. Мы с Пеппер сидим за столом друг напротив друга, практически соприкасаясь крышками ноутбуков. Там есть еще один столик для других сотрудников. И шкафчик с единственным рабочим ящиком.

В пятницу после уроков я уже склонился над своим ноутом, когда в кабинет вошла Пеппер. Ее медные волосы были стянуты в «конский хвост» на затылке, придавая ей сходство с двенадцатилетней девочкой. На ней были ее любимая бархатная жилетка поверх изумрудно-зеленой футболки и джинсы с прорезями на коленках.

– Привет, Майкл. – Пеппер скинула на пол рюкзак, уселась за стол рядом со мной и наклонилась поцеловать, но я отдернул голову, и поцелуй пришелся в шею.

– Как дела? – спросил я. – Пережила контрольный тест, которым осчастливил нас Герман?

– Да мистер Герман их не очень-то проверяет. Так что я и не парилась. – А сама глаз не сводила с экрана моего ноутбука. – Фейсбук?

Я кивнул.

– Угу. У нее нет профиля на Фейсбуке.

Пеппер недобро прищурилась:

– У кого? О ком ты говоришь?

Я моргнул.

– Ой. У той новенькой, Лиззи Уокер, нет профиля на Фейсбуке.

– Да кому какая разница? – вспыхнула Пеппер, скрестив руки на груди. – Тебе-то что за дело?

– Ну… нужно внести информацию о ней в ежегодник. Правильно?

– Заведем досье, тогда и внесем, – сказала Пеппер. – Фейсбук для этого не нужен. В чем дело, Майкл? Что ты так сохнешь по этой девице?

– Кто? Я? Сохну? Да не сохну я, Пеппер. Что за словечко вообще, «сохну»? Мужики не «сохнут». «Сохнут» только женщины.

– Майкл, ты от нее просто в осадок выпал. Что в ней такого особенного?

– Ничего, – поспешно ответил я. – Я не говорил, что она особенная.

– Тогда почему ты краснеешь?

– Я не краснею. Жарко тут…

Пеппер склонилась надо мной и обеими руками взяла меня за плечи.

– Колись давай. Между тобой и этой девицей точно ничего нет?

Я оттолкнул ее руки:

– Каким, интересно, образом? Она в школе без году неделя. Я ее вообще не знаю.

Мне отчаянно захотелось сменить тему.

– Что мы делаем сегодня?

Пеппер по-прежнему сжимала кулачки, готовая устроить драку. Говорю же, она очень серьезно относится к своему «рыжему» статусу. Я всегда знаю, когда она в бешенстве: у нее сразу темнеют веснушки.

– По-моему, просматриваем старые ежегодники, – буркнула она.

Напротив библиотеки мы обнаружили чулан, загроможденный этими ежегодниками от пола до потолка. А поскольку нынешний ежегодник должен был стать юбилейным, сотым по счету, мы с Пеппер решили, что было бы действительно круто разместить в блоге немножко старых фотографий. И, пожалуй, опубликовать несколько страниц из старых ежегодников со всеми этими ребятами, такими удивительно взрослыми в своих нелепых старомодных костюмах.

– Давай-ка просмотрим их. – Я закрыл Фейсбук, встал, обнял Пеппер за плечи, и мы отправились к чулану за ежегодниками…

* * *

– …Я чихнул дюжину раз, – сообщил я. – Мы с Пеппер вели счет. Думал, башка лопнет. БАЦ! Как воздушный шарик.

– И весь ветер улетучится, – вставил папа и засмеялся.

– Не смешно, Митчелл, – укорила мама.

– Ясненько. Ты считаешь, что у меня ветер в голове. – Я бросил вилку на стол. – Смешно.

– У Майкла, вероятно, тяжелая аллергия на пыль, – продолжала мама. – Наверное, ему следует показаться аллергологу.

Мама чуть что готова бежать к докторам. Когда я был маленький, она таскала меня по врачам, если мои молочные зубки выпадали на пару недель позже обычного.

Папа проглотил кусок лососины.

– Из-за того, что чихнул пару раз? Тут уж сразу звать службу спасения! – Он умеет блеснуть остроумием, особенно по поводу маминых закидонов. Он не прочь устроить ей нелегкую жизнь. Она же благополучно пропускает его подначки мимо ушей. Золотой характер.

Мы как раз заканчивали ужинать. Лососина, запеченная с лингуини, – мое любимое блюдо, потому что там есть расплавленный сыр. Я рассказывал предкам, как мы рылись в чулане, собираясь посмотреть старые книги. Но тут на меня напал бешеный чих, я поднял ногами пыльную бурю, так что Пеппер пришлось вызволять меня из чулана и ждать, пока я не прочихаюсь.

Папа возвел очи горе.

– В следующий раз бери «Клинекс», – посоветовал он и подцепил вилкой еще лингуини.

– Так что насчет старых ежегодников? – осведомилась мама, протягивая мне миску со стручковой фасолью. – Ты просто решил бросить эту затею?

Я отмахнулся от миски. Мама знает, что я терпеть ненавижу стручковую фасоль, но никогда не сдается.

– Мы с Пеппер вытащили целую кучу и отнесли в наш кабинет. Она хочет вытрясти из них пыль. Почистить, знаешь ли, хорошенько. А потом попробуем еще раз. Ну а пыль в основном осталась в чулане, так что…

В дверь позвонили.

Родители оглянулись в сторону гостиной. Я вскочил.

– Это Пеппер, – сказал я. – Мы сегодня хотели вместе позаниматься.

Я вытер салфеткой губы и подбородок, отодвинул стул от стола и поспешил к дверям.

В дверь позвонили снова.

Я распахнул ее – и обомлел.

– Лиззи? А ты-то как здесь?

13

Стоя в дверях, я поежился от нежданного холода. Бледный месяц плыл в вечернем небе сквозь занавеси облаков. Свет фонаря над крыльцом выхватывал из темноты крупные снежные хлопья, сыпавшие на землю. Уже с добрый фут навалило.

На Лиззи были все та же свободная шапочка, в которой я ее видел в школе, короткая курточка, расстегнутая на груди и открывавшая темный свитер, джинсы. Я заметил на снегу ее следы, тянущиеся цепочкой через двор. Причем она была не в сапожках, а в кроссовках.

– Майкл, ты, конечно, будешь смеяться, но я опять потерялась. – На ее лице играла виноватая улыбка. Виноватая или лукавая? Глаза ее смотрели на меня, словно умоляя о чем-то. Вот только о чем?

Я шагнул на крыльцо.

– Лиззи… – Порыв ветра хлестнул меня по лицу мокрым снегом. – Откуда ты узнала, где я живу?

Она лишь пожала плечами в ответ, а странная улыбка с чертовщинкой так и застыла на ее лице.

– Это Пеппер? Почему она не заходит? – крикнула из столовой мама.

Я отошел назад и распахнул дверь.

– Входи. Небось замерзла.

Лиззи потопталась на половичке с надписью «Милости просим!», отряхивая снег с подошв, и проследовала за мной в дом.

– Бр-р-р-р! – Она встряхнулась всем телом, как делают собаки, когда намокнут. – Мне б хоть сапоги раздобыть завалящие. А то кроссовки хоть выжимай.

Плечи ее курточки облепил снег, на спине расплывалось мокрое пятно. Куртка была явно не из непромокаемых. Лиззи сняла шапочку и распустила свои густые черные локоны по плечам.

– Т-ты опять заблудилась? – промямлил я.

Она кивнула.

– Не туда свернула. Я…

В гостиной появилась мама. Обнаружив, что наша гостья – не Пеппер, она вытаращилась во все глаза.

– Ой. Здравствуйте.

– Мам, это Лиззи, – сказал я.

Мама кивнула:

– Очень приятно.

– Она новенькая в Шейдисайде и постоянно теряется, – добавил я.

Лиззи поежилась.

– Извините. Я замерзла. Аж зубы стучат.

– Давайте-ка снимем мокрое, – засуетилась мама. Она подошла и помогла Лиззи избавиться от куртки. – Проходите в столовую, обогрейтесь.

Лиззи смутилась.

– Вы уверены? Мне бы не хотелось прерывать ваш ужин. Я просто сбилась с пути и…

– Заходи-заходи, – перебила мама. Курточку она вручила мне. – Иди повесь в гардероб. Там быстрее высохнет.

Возвратившись с этого ответственного задания, я обнаружил, что Лиззи успела познакомиться с моим папой и теперь занимает место за столом подле моего. Она встретила меня сияющей улыбкой:

– Мама у тебя замечательная. Я сказала ей, что сегодня еще не ела, и она…

Появилась мама с тарелкой в руках.

– У меня еще много лингуини осталось. Да ты не стесняйся, Лиззи, бери фасоль. – Взяв большую миску с макаронами, она наполнила тарелку Лиззи.

– Твоя семья недавно переехала? – поинтересовался папа, приканчивая бокал красненького.

Лиззи кивнула.

– На той неделе.

– А где ты жила раньше? – спросил папа.

– Вы, наверное, о таком месте и не слышали, – сказала Лиззи. – Это совсем крохотный городишко. Мэрилэндинг.

Папа покачал головой:

– Действительно, никогда не слыхал о таком.

Лиззи принялась наворачивать свой ужин. Она запихивала в рот огромные порции лингуини. Вскоре ее щеки и подбородок были перемазаны в соусе, но она не прервалась, чтобы вытереть их салфеткой, а знай себе жевала и всасывала макароны, шумно глотая, будто целый месяц не ела.

Мама с папой переглянулись и дружно сделали вид, что ничего не замечают.

Минди гавкнула и ткнулась носом Лиззи в колени. Она любит, когда гости уделяют ей внимание. Но Лиззи была слишком занята едой, чтобы приласкать песю.

– Где ты живешь? В наших краях? – спросила мама.

Лиззи кивнула, судорожно глотая.

– На Вересковой улице, – отозвалась она. – Я думала, это она и есть. Но из-за этого снегопада…

– Это Ткаческая, – объяснил папа. – Ткаческая переходит в Вересковую. Стоит пропустить один квартал…

– Мне жутко неудобно, – сказала Лиззи, сжав мою руку. – Майкл, должно быть, считает меня идиоткой. Всякий раз, как он меня видит, оказывается, что я потерялась. – Она снова набросилась на лингуини, запихивая их в рот и не прерываясь даже на то, чтобы отдышаться.

– Тебе нужно родителям позвонить? – спросил папа, наблюдая, как она ест. – Они, наверное, будут волноваться?

Лиззи отмахнулась свободной рукой:

– Ничего страшного.

Папа повернулся ко мне.

– Забыл тебе сказать: у меня пара завтрашних сделок накрылась. «Барсов» не осталось, но парочка «Ямах» для вас с друзьями найдется.

– Класс! – воскликнул я. – Спасибо, пап. Это замечательно. И снег будет что надо. Ребята от счастья с ума посходят.

Лиззи отложила вилку. На ее тарелке не осталось ничего, кроме лужицы соуса. Она сняла макаронину со щеки.

– Вы про снегоходы?

– У папы магазин снегоходов в Норт-Хиллс, – объяснил я. – Завтра мы с компанией хотим погонять вдоль Ривер-роуд.

– Ух ты. – Она наконец вытерла рот салфеткой. А потом снова сжала мою руку. – Никогда не каталась на снегоходе. Можно мне с вами?

Я замялся.

– Ну-у…

– Это значит «да»? – выпалила Лиззи.

– Пожалуй, – сказал я. – Хорошо.

– Спасибо! – воскликнула она и, наклонившись, чмокнула меня в щеку.

Тут я как раз поднял глаза и обнаружил, что в дверях столовой стоит Пеппер и глядит на нас глазами-блюдцами.

14

Лиззи тотчас отпрянула от меня.

Глаза Пеппер на мгновение превратились в щелочки. Капюшон ее длинной куртки все еще был на голове. Она устремила на меня сумрачный взор, после чего напустила на себя безразличный вид.

– Майкл? Я думала, мы собирались позаниматься…

Мама вскочила.

– Здравствуй, Пеппер, – сказала она. – Мы не слышали, как ты звонила в дверь.

– А я и не звонила, – ответила Пеппер, буравя меня взглядом. – Парадная дверь стояла нараспашку, вот я и…

– Нараспашку? – встрепенулся папа. – То-то я думаю, откуда сквозняк…

– Я дико извиняюсь, – покачала головой Лиззи. – Наверное, я не закрыла ее за собой. Я плохо соображала и… и… вчера просто не выспалась. – Она положила голову мне на плечо.

Это вызвало у Пеппер соответствующую реакцию. Ее глаза округлились на долю секунды и тут же снова превратились в мрачные щелочки.

– Снимай куртку, Пеппер, – велела мама. – Кстати, цвет очень приятный. Это фиолетовый?

– Кажется, потемнее, – отозвалась Пеппер. – Хорошо к волосам подходит? Не слишком вызывающе?

– Ничего подобного. Мне нравится. – Бросив взгляд на Лиззи, мама снова повернулась к Пеппер. – Ой, извини. Где мои манеры! Ты знакома с Лиззи?

Пеппер неотрывно глядела на меня.

– Нет. Нет, не знакома.

– Привет, – сказала Лиззи, помахав рукой. – Рада знакомству.

Я поднялся.

– Пеппер, в шкафу ужасный беспорядок. Давай я помогу тебе повесить куртку. – Взяв ее за локоток, я отвел ее к гардеробу в прихожей. – Знаю, это может показаться странным… – прошептал я.

Пеппер сняла капюшон и боднула меня в грудь.

– Ты же мне сказал, что не знаешь ее! – прошипела она. – Ты же сказал!

– Ну, да, да, но…

– Ты сказал, что не знаешь ее. А она тут расселась, как у себя дома, ужинает, да еще и с тобою лижется…

– Да она как снег на голову свалилась, – прошептал я, не отрывая глаз от дверей в столовую. – Я ее специально не приглашал.

– Майкл, с каких пор ты стал лгуном? Вот так просто появилась и села ужинать с твоей семьей?

– Дык да, – настаивал я. – Ничего я не лгу, Пеппер. Честно. Я…

Я умолк: в прихожую вышла Лиззи, держа курточку на сгибе руки. Должно быть, мама ей отдала.

– Я побегу, – сказала Лиззи. – Вы уж извините, что я так, нежданно-негаданно. – Она засмеялась. – Наступит день, когда ты встретишь меня и я не буду потеряшкой.

– В Шейдисайде вообще заблудиться проще простого, – сказала Пеппер. Она указала в окно гостиной. – Снег перестал, так что тебе будет лучше видно, куда идешь.

Лиззи натянула шапочку.

– Рада была с тобой познакомиться, Пеппер.

– Взаимно, – безо всякого энтузиазма отозвалась Пеппер.

Лиззи протиснулась мимо меня.

– До завтра.

– До завтра? – Пеппер подняла глаза на меня.

– Где встречаемся? – как ни в чем не бывало продолжала Лиззи.

– Почему бы тебе не встретиться с нами у папы в магазине? – предложил я. – Это на Ривер-роуд. Ты не заблудишься. – Я засмеялся. – Даже ты не заблудишься. Там не дальше квартала.

Пеппер не смогла скрыть удивления в голосе:

– Ты завтра едешь с нами?

Лиззи кивнула. И улыбнулась Пеппер странной улыбкой:

– Майкл пригласил меня.

Это было не совсем правдой – Лиззи сама себя пригласила. Но не успел я и слова вставить, как она уже скрылась за дверью.

Порыв ледяного воздуха проник в комнату, однако взгляд Пеппер был еще холоднее. Я захлопнул дверь.

– Не кипятись, – сказал я. – Она в городе новенькая, никого не знает. Что плохого в том, чтобы проявить к ней участие?

Пеппер кивнула и взяла меня за руку:

– Ты прав. Ты совершенно прав. Что плохого? Ну подумаешь, сногсшибательная красотка…

У меня отпала челюсть:

– Не понял? Ты считаешь ее сногсшибательной?

Пеппер ткнула меня кулаком в бок.

– Да ладно, Майкл. Не делай вид, будто не заметил. – Она подняла рюкзак, и мы направились к моей комнате, чтобы приступить к занятиям. Но у окна гостиной я остановился. Уличный фонарь в начале подъездной дорожки освещал тротуар.

– Эй, посмотри, – сказал я.

Пеппер склонилась к окну и проследила за моим взглядом.

– Это Лиззи, – сказал я. – Она идет не в ту сторону. Вересковая в другой стороне. Она идет не в ту сторону.

15

Утро субботы выдалось что надо. На ярко-голубом небе – ни облачка. Солнце не поднялось еще высоко, и снег под его лучами переливался расплавленным золотом. Воздух был свеж и чист, морозец приятно пощипывал лицо. Один из тех восхитительных зимних дней, когда весь мир погружается в тишину, словно укутанный в огромное одеяло, и не может случиться ничего плохого.

Мы стали подтягиваться к Диего примерно через час после обеда. Родичей Диего не было дома – впрочем, им все равно по барабану, что он пьет пиво. Так что мы растянулись на животах на полу его гостиной, играли в «Безумный футбол» на его приставке и приговорили несколько баночек. Чисто для разогреву и чтобы положить хорошее начало нашей снежной вечеринке.

Кэтрин рассказывала историю о том, как налетела в спортзале на мисс Кёрди и как, оказывается, неловко заниматься спортом в компании своей учительницы английского. Кэтрин, как я уже говорил, девушка Диего. Она меньше его в два раза. Серьезно. Едва достает головой ему до груди.

У нее светлые волосы, которые она стрижет довольно коротко, светлые бровки, огромные голубые глазищи и чудесный горловой смех. Классная девчонка. Может рассказать глупейшую историю о том, как врезалась в училку в спортзале так, что мы все будем по полу кататься от хохота.

Диего вскочил и сплясал победный танец, вскидывая кулаки над головой. Его команда только что забила гол. Гейб расплющил пивную банку о собственный лоб. Гейб есть Гейб – не дай бог кто подумает, что он повзрослел.

– Когда выходим? – спросила Пеппер, вставая, чтобы передать Диего большой пакет с попкорном. Ей, как всегда, не сиделось на месте. – Нам нужно, чтобы весь снег растаял?

– Кто-нибудь хочет еще пива? – У Пеппер свои приоритеты, у Гейба свои.

Я выглянул в окно. По заднему двору Диего вилась поземка. Снег еще не успел слежаться. Допив пиво, я запулил банку в мусорное ведро в углу.

– Ладно, выкатываемся.

Поездка на «Снежное ранчо» много времени не заняла. На дороге нам попалась парочка скользких участков, но в целом ее успели расчистить. Я тем не менее вел осторожно, крепко держась обеими руками за руль и следя за скоростью. Не хватало еще, чтобы нас тормознули копы. Учуют в моем дыхании запах пива – и привет.

Пеппер сидела рядом со мной. Машина была мамина, «королла», и Диего занял почти все заднее сиденье. Кэтрин пришлось пригнуть голову и усесться к нему на колени, чему он, ясное дело, был только рад. В отличие от Гейба, который оказался зажат между дверцей и тушей Диего.

– Мне… нечем… дышать… – сипел он. Увы, мы оставались глухи к его страданиям.

Я въехал на подъездную дорожку перед магазином. Разумеется, Лиззи была там – она ждала нас со стороны черного хода. Когда я припарковался, она помахала нам рукой в красной перчатке.

Я повернулся, чтобы увидеть реакцию Пеппер.

– Не беспокойся. Я не стану ее обижать, – сказала та. – Ты был прав, Майкл. Она новенькая, друзей у нее нет, и… есть в ней что-то такое, трогательное.

Я кивнул, чувствуя радость и облегчение от ее слов. Пеппер бывает ревнивой и вспыльчивой злючкой, но сердце у нее золотое.

Я выбрался из машины и распахнул заднюю дверцу.

– Диего, мне принести клещи, чтобы тебя вытащить?

Он заржал. Я взял Кэтрин за руку и вытащил ее первой. За ней с громким стоном вывалился Диего. Гейб уже стоял по другую сторону машины, жадно дыша.

Лиззи рысью подбежала к нам. На ней была красная лыжная шапка из шерсти в тон красным шерстяным перчаткам, синий пуховик и коричневые сапожки-угги на меху, выглядевшие с иголочки.

– Я так волнуюсь! – защебетала она. – В жизни не каталась на снегоходе. Как ты его водишь, Майкл? Это как велосипед?

– Не совсем как велосипед, – сказал я.

– Педали жать не нужно, – услужливо добавил Диего.

– Мой папа даст тебе самоучитель, – пообещал я.

– Ничего тут хитрого нету, – заявил Гейб. – Даже Диего справится.

Диего отвесил ему такого тумака, что тот врезался в автомобиль:

– Пошути у меня еще.

– Не шали, – сказал Гейб. – А то мамочке пожалуюсь.

Кэтрин держалась за живот.

– Ну вот зачем я выпила натощак два пива. А пообедать забыла…

– Ничего, вот помчимся через Ривер-Ридж, сразу все болячки забудешь, – пообещал Диего. – А если поплохеет, смело высовывайся и блюй в снег.

Кэтрин взяла Диего за руку:

– Какой ты чуткий.

Отец заранее все подготовил к нашему выезду. «Барсы», как он и говорил, были все сданы в прокат, но и «Ямахи» смотрелись что надо. Папа показал Лиззи, как усесться, куда ставить ноги и какие кнопки нажимать.

– Сильно-то не гони, – напутствовал он меня. – Пускай насладится моментом.

– Не вопрос, – сказал я.

Папин магазин находится у подножия Ривер-роуд. Место просто зашибись. Широкие трассы начинаются сразу за магазином и тянутся вдоль основной дороги – для катания на снегоходах лучше и не придумаешь.

Дорога проходит вдоль реки Конононки, а дальше взбирается на холмы Ривер-Ридж, самого высокого места в Шейдисайде. Там, наверху, простираются дремучие леса. Нигде никакого жилья. Это заповедная территория. Можно стоять на вершине скалы и любоваться вьющейся лентой реки и городом далеко внизу.

А что за восторг – с ревом нестись через бескрайний белый простор! По одну сторону громоздятся речные скалы, по другую – черный лес стеной, а ты мчишься, скользишь сквозь сугробы, вздымая снежные волны, и кажется, будто ты затерялся в собственном мире, сияющем ослепительной белизной!

Ха. Поэтично, не правда ли? Во-от, я же говорил, что хочу овладеть писательским ремеслом.

Мы сорвались с места разом, все шестеро. Ширина трассы не позволяла ехать бок о бок, так что Диего с Кэтрин возглавили гонку. Эти двое настоящие профи. Гейб и Пеппер мчались у них на хвосте, поднимая снежные вихри. Я держался позади, ведя свой снегоход рядом со снегоходом Лиззи. Мы выбрали собственный темп. Водила она пока еще неуверенно: то сбавляла ход, то вновь набирала скорость.

– Скользи! – кричал я. – Жми на газ, потом отпускай! Не бойся скользить!

Она кивала, но темные глаза ее были распахнуты, а на лице застыла сосредоточенность. Остальные вырвались далеко вперед. Они скрылись за первым поворотом дороги, когда я еще только поднимался на холм.

Я не сомневался, что Лиззи усвоит все на лету. Помню свою первую попытку. Тогда у меня было такое чувство, будто я оседлал дикого зверя или, может, необузданного, брыкучего мустанга. Зверь ревел, торжествуя свое превосходство, и уносил меня, совершенно беспомощного, с собой…

У Лиззи на лице было сейчас то же самое паническое выражение. Но уже через несколько минут я увидел, что напряжение с ее лица как рукой сняло. Теперь она с улыбкой неслась со мной наравне, и вместе мы легко взрезали рыхлые снежные сугробы.

Вскоре мы уже мчались над рекой. Глянув вниз, я увидел водную гладь, скованную льдом от берега до берега.

Мы приближались к вершине, почти достигнув Ривер-Ридж. Впереди раскинулся белый простор. По правую нашу руку выстроились рядами вдоль горизонта высокие сосны, а за ними на многие мили простиралась лесная чаща.

Диего и Кэтрин нарезали на своих снегоходах широкие круги. Они дико скользили и вращались волчком, вздымая тучи снежной пыли. Гейб и Пеппер присоединились к веселью. Они кружились, словно на катке.

Рев наших моторов разносился среди деревьев. Мы с воплями воздевали кулаки в воздух, вздымая волны снега до небес, и серебрящиеся снежные хлопья окатывали нас ледяным душем.

Лиззи заметно отстала. Я заметил, что она тоже пробует вращаться, но новичку это, пожалуй, не очень-то по плечу. Она медленно скользила по кругу, глядя на наши лихачества.

Я вышел из крутого разворота и жестом предложил Лиззи следовать за мной. Выровняв ход, я взялся за руль и помчался к нетронутым снежным просторам, что тянулись вдоль опушки леса.

Что там за красная птица парит у нас над головой? Ястреб, что ли?

Опустив глаза, я увидел, как Лиззи мчится ко мне. Потом обернулся… и охнул, потому что в этот момент кто-то вышел из-за деревьев.

Сощурившись от летящего снега, я смог его разглядеть. Это был парень моих примерно лет, а может чуть постарше, в длинном черном пальто с капюшоном, из-под которого выбивались темные патлы до плеч.

Он шел широким шагом, удаляясь от леса. Прошло несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что мой снегоход несется прямо на него. Столкновение казалось неизбежным. Почему он не видит меня? Почему не слышит треск и рев мотора?

Я вцепился в руль, отчаянно пытаясь повернуть.

– Эй! – воскликнул я. Что-то пошло не так. Что-то не так было со мной. На меня напал столбняк. Руки ослабели. Я пытался… пытался… Но не мог ни свернуть вбок, ни развернуться в другую сторону.

Я попытался снова. Руки соскользнули с руля и безвольно повисли вдоль туловища. Я даже поднять их не мог от слабости.

Что со мной происходит?

Я пытался ударить по тормозам. Внезапно мне показалось, что мой ботинок весит не меньше тонны. Нога отказывалась подчиняться. По мышцам разлилась слабость. Я… просто не мог остановить снегоход. И свернуть тоже не мог. Не мог уклониться. Даже напрягая все силы, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой!

Парень тащился, опустив голову, отмахивая руками в такт шагам. Он не слышал меня. Не видел.

Я беспомощно смотрел, как мой снегоход врезался в него с яростным грохотом. Удар пришелся парню в бок и отшвырнул его назад. Я видел, как его ноги отрываются от земли, как он взмывает в воздух, подброшенный ударом.

Я видел, как его глаза сделались дикими, слышал его отчаянный вопль. Вопль, который буду слышать до конца своих дней. Вопль боли и ужаса.

Мой снегоход пронесся мимо него. Внезапно я снова обрел возможность двигаться. К рукам вернулась подвижность. Я сжал и разжал пальцы. Действуют. Ноги тоже работали.

У меня не было времени выяснять причину этого необъяснимого паралича. Я заглушил мотор и скользил по инерции, пока не остановился, въехав в высоченный сугроб. Посидел несколько секунд, пытаясь отдышаться, чувствуя, как кружится голова, весь дрожа от пережитого потрясения. Потом встал, встряхнулся, прогоняя головокружение, и обернулся. Молодой человек распростерся навзничь, вывернув ногу под неестественным углом. Капюшон его слетел, длинные темные волосы разметались на снегу вокруг головы.

Лиззи уже стояла возле него на коленях. Склонившись над молодым человеком, она прижимала ладонь к его груди. Увидев, что я подбегаю, она повернулась ко мне. Глаза ее были широко раскрыты.

– Он мертв, Майкл! – закричала она. – Ты убил его!

16

Ее вопли звенели у меня в ушах. Голова трещала. Я зажал уши ладонями, чтобы не слышать ее слов.

«Он мертв, Майкл. Ты убил его!»

У меня вырвался протяжный стон. Тут подъехали и остальные, выстроившись перед нами в шеренгу. Они остались сидеть на снегоходах, словно боялись слезть.

Пеппер обхватила себя руками за плечи. Я видел, что ее всю трясет. Диего угрюмо навис над рулем. Кэтрин и Гейб приставили ладони козырьком к глазам, чтобы лучше разглядеть тело на снегу.

– Майкл, ты же прямо на него несся. Ты что, не видел его? – спросил Гейб.

– А он почему не видел меня? – огрызнулся я. Мне не хотелось никому рассказывать, как мои руки и ноги вдруг онемели. Я сам этого не понимал. Никогда в жизни я не испытывал такой паники. – Я… я не мог остановиться, – добавил я. – Я пытался, но…

– Когти надо рвать, – произнес, озираясь, Диего. – Пока никто не пришел.

– Ты обалдел? – вскричала Пеппер. – А его бросить тут?!

– Он мертв. Ему уже ничем не поможешь, – настаивал Диего. – Слушай, нельзя нам тут болтаться. Мы пили пиво, помнишь? Копы нас заметут.

– Это был несчастный случай, – возразил я.

– А им пофиг, – отрезал Диего. – Заставят дыхнуть – и привет.

– Это был чисто несчастный случай… – твердил я, по-прежнему ощущая слабость и головокружение. Снег слепил глаза. Все казалось каким-то нереальным.

– Диего прав, – промолвил Гейб. – Нас арестуют. Нажрались, скажут, школьнички, полихачить решили, вот и сбили парня. Про универ можно тогда забыть. Все полетит к чертям собачьим. Наши жизни пойдут прахом.

– Но нельзя же его бросить, – не сдавалась Пеппер. – Он точно мертв? Лиззи, он не дышит? У него только голова слегка кровоточит. Может быть…

– Поехали! Валим к черту! – заорал Диего, заводя мотор.

– Нет. Подождите! – уперлась Пеппер. – Подождите. Всем сохранять спокойствие. Нужно подумать здраво.

– Я здраво думаю о нашем будущем, – сказал Гейб. – Смысл себе жизнь ломать? Парень погиб. Ему уже ничем не поможешь. Себя спасать надо.

Неожиданно вмешалась Лиззи. Она все еще стояла на коленях в снегу, склонившись над телом.

– Я… я, кажется, его знаю, – проговорила она, смахнув со лба молодого человека темную прядь. Его глаза бессмысленно уставились в небо.

На снег пала тень. Подняв глаза, я увидел того самого красного ястреба, пикирующего вниз. На полпути он круто развернулся и полетел в сторону леса.

Повисла тишина. Мы стояли, оцепенев, и ждали, что Лиззи продолжит.

– О боже. Да. Я его знаю, – повторила Лиззи. – У него кличка – Ангел. Он… он учился в моей прежней школе, пока… – Ее голос сорвался. Отвернувшись от парня, она подняла глаза на меня. – Он, Майкл, учился в моей прежней школе, но влип в неприятности. Причем по-крупному.

Я сглотнул.

– В смысле, неприятности?

– Двух ребят избил. До полусмерти. Все знали, что это его рук дело, но он каким-то образом выкрутился.

– Ого, – пробормотал Диего. – Вот гад.

– Он конченый психопат, – продолжала Лиззи. – Серьезно. Все от него просто стрелялись. Самый злобный тип из всех, кого я знала. Однажды он схватил в столовой учителя и разбил его головой стеклянную дверь. Учитель после этого бросил преподавать.

– Все, поехали, – сказал Диего, вновь заводя мотор. – Валить отсюда нужно.

– Он прав. – Лиззи вскочила и обеими руками отряхнула джинсы от снега. Она оседлала снегоход. – Это был конченый негодяй. Едем. Скорее.

На сей раз никто спорить не стал. Мы развернули снегоходы и погнали вниз по склону Ривер-Ридж. Никто не оглядывался.

Я убил человека, крутилось у меня в голове. Я все представлял себе ошеломленное лицо Ангела, когда мой снегоход врезался ему в бок. Видел, как он взмывает в воздух, суча руками и ногами. Как мне выбросить эту сцену из головы?

Вдобавок, снова и снова прокручивая ее, я не мог забыть и то необъяснимое чувство: как меня будто парализовало, какими вдруг слабыми и беспомощными сделались руки и ноги. Столбняк. С перепугу на меня напал столбняк. Как это еще объяснить?

Мы неслись под гору по широкой трассе вдоль Ривер-Роуд. Впереди – мы с Лиззи, за нами – Диего и Кэтрин, Гейб и Пеппер замыкали.

Солнце еще стояло высоко в небе. Мы летели вниз по склону, без труда вписываясь в повороты.

Внезапно я поднял руку и дал по тормозам.

– Подождите! – крикнул я, перекрикивая рев моторов. Обернувшись, я увидел, как остальные тоже затормозили, образовав неправильный круг. Со стороны это выглядело как авария на шоссе, когда одновременно сталкивается несколько машин.

Авария. Совсем как авария. Это слово не давало мне покоя.

– Майкл, в чем дело? – крикнул Гейб. – Зачем ты остановился?

– Мы должны вернуться, – сказал я. – Мы были идиотами.

Все заговорили одновременно. Я опять поднял руку, пока они не умолкли.

– Мы совершили чудовищную ошибку! – прокричал я; эхо разнесло мой голос над склоном холма. – А вдруг он еще жив? Плевать, какой он человек! Нельзя бросить его умирать в снегу! Это будет уже не несчастный случай. Это будет убийство.

– Слишком поздно, Майкл, – заспорил Диего. – Мы не можем…

– Мы не можем покидать место происшествия, – перебил его я. – Голову включи. Думаешь, копы не заметят следы снегоходов? Заметят как пить дать. А чтобы выяснить, кто их оставил, много времени не нужно.

– Майкл прав, – подхватила Пеппер. – Шесть снегоходов из магазина его отца? И часу не пройдет, как нас всех уже вычислят. И будет еще хуже, потому что мы оставили парня там лежать.

– Разворачиваемся – и обратно, – сказал я. – Вызовем полицию. Расскажем, как дело было. Все согласны?

Возражений ни у кого не нашлось.

Мое внимание привлекла Лиззи. Она сидела, опустив голову, словно напряженно думая о чем-то. Затем она подняла взгляд. Ее темные глаза некоторое время изучали меня, а потом она кивнула, соглашаясь с моим решением. У меня возникло странное чувство – как будто между нами возникла некая связь, как будто мы с ней вдруг сделались очень близки.

Мы развернули наши снегоходы и поехали обратно в гору. Теперь ледяной, порывистый ветер хлестал нам в лицо, до боли в щеках. Я натянул пониже лыжную шапку, но лицо защитить не мог.

Казалось, прошло не меньше часа, прежде чем мы снова взобрались на Ривер-Ридж. Страх, разливавшийся тяжестью в животе, казался мне холоднее бушующего ветра.

Я первым достиг рокового места у лесной опушки. Остановился. Заморгал. Пригляделся получше.

– Где он? – закричала Лиззи. Остальные, не веря своим глазам, что-то невнятно забормотали.

Парень исчез, оставив лишь отпечаток в снегу. Вот тут была его голова, тут – спина, тут – нога, выгнутая под неестественным углом. Вот тонкая полоска розового снега – это кровь натекла из разбитой головы.

Но никакого тела. Никакого тела, распростертого на снегу.

– Ну, хотя бы мы знаем, что он жив, – с трудом вымолвил я.

– Но он психопат, Майкл, – проговорила Лиззи тоненьким голоском. – И он знает, кто мы такие. Он знает, кто мы. Мы… боюсь, теперь мы влипли по-крупному.

Часть третья

Шейдисайд – 1950

17

Увидев на крыльце двух полицейских, Джина Пальмьери почувствовала облегчение.

Вот уже пять дней она ждала хоть каких-нибудь известий, не в силах заняться ничем другим. В доме царил беспорядок. В раковине громоздились немытые тарелки. Джина даже не застилала постель.

Да и спать она не могла. Как уснуть без Анжело рядом? Бет тоже исчезла. От обоих не было ни слуху ни духу.

Родственники без конца приезжали составить ей компанию, но у нее не было сил на разговоры с ними. Разве она обязана вести светские беседы? Может, они ждут, что она еще и кормить их будет?

У нее самой кусок не лез в горло, а желудок превратился в тугой узел. Сейчас она сидела на диване, держа в руках нераскрытый журнал, рядом на столике остывала чашка забытого чая. Тут-то она и увидела за окном гостиной двух полицейских в черной униформе, идущих по дорожке к дому. Не успели они позвонить в дверь, как Джина уже открыла ее.

Они сняли фуражки, и по выражению лиц стало понятно: добрых вестей можно не ждать.

Да и как могло быть иначе?

Анжело и Бет не могли вместе уехать на отдых. Они не стали бы праздновать открытие конюшни без нее.

Несомненно, с ними случилось что-то ужасное.

Джина отвела мрачных офицеров в гостиную, молча указала на низкую коричневую кушетку. Сама она встала позади кресла, вцепившись руками в спинку, словно в спасательный круг.

– Миссис Пальмьери, полагаю, вам нужно присесть, – произнес тот, кто представился сержантом О’Брайеном, сделав жест рукой.

Она покачала головой. Ее темные глаза избегали его взгляда.

– Мне и здесь хорошо.

О’Брайен кивнул. Его напарник, офицер Манелли, ерзал, словно на иголках. Джина знала, что кушетка уже старая и сидеть на ней неудобно, но тут причина явно крылась в другом.

– Вы нашли моего мужа? – Собственный голос показался ей похожим на сдавленное карканье. Она ни с кем не говорила с утра. – А мою дочь Бет?

Офицеры переглянулись.

– У нас плохие новости, – произнес О’Брайен, теребя в руках фуражку. – Ваш муж мертв, миссис Пальмьери.

Джина ничего другого и не ожидала, но все равно ее дыхание оборвалось. Она знала: голос офицера, произнесший слово «мертв», отпечатается у нее в памяти навечно. Знала и то, что это воспоминание она никогда не сможет стереть.

О’Брайен склонился над кофейным столиком:

– Мы нашли тело вашего мужа в лесах Фиар-стрит.

Джина почувствовала, что ноги ее не слушаются. Обойдя кресло, она упала в него. Сердце будто рвали клещами. Так недолго и отдать Богу душу. Присоединиться к Анжело. О, смерть стала бы сейчас избавлением.

– В лесах? Что он мог делать в лесах? – Слова вырывались у нее как-то сами собой, наобум. Ей будто снился сон, ужасно реальный сон, в котором она покинула тело и со стороны видела себя, сидящую в гостиной и говорящую о мертвом Анжело в лесу.

– Мы не знаем, м-м… мадам, – промямлил Манелли. – Наше расследование только началось и…

– Могу я увидеть его? – Ее голос по-прежнему звучал как хриплое карканье.

– Не думаю, что это будет разумно, – снова промямлил Манелли.

– Какие-то животные, по-видимому, добрались до тела, – пояснил О’Брайен. – Вероятно, волки. Оно… э-э… там… боюсь, от него не слишком много осталось.

У Джины вырвался задушенный всхлип. Я не заплачу, твердила она себе. Не заплачу, пока они не уйдут. Только тогда я буду тебя оплакивать, Анжело. Оплакивать нас обоих. Долго, долго…

– Я понимаю, это страшный удар, – мягко говорил между тем О’Брайен, – но нам придется искать убийцу. Вашего мужа связали и затащили в лес. Еще до того, как до него добрались животные.

Джина вздохнула, горло ее сжалось, каждый мускул в теле окостенел.

– Понимаю, сейчас вам не до разговоров, – продолжал О’Брайен, – но нет ли у вас предположений… кто?.. – Его голос прервался.

Джина стиснула подлокотники так, что заболели руки.

– А моя дочь? – спросила она, пропустив вопрос О’Брайена мимо ушей. – Где она? Что случилось с Бет?

– Мы не знаем, – отвечал О’Брайен, понизив голос почти до шепота. – Возможно, она убежала куда-то, спасаясь от убийцы. Также убийца вашего мужа мог поймать ее, связать и похитить, увезти с собой.

Сузив глаза, Джина посмотрела на О’Брайена.

– Убежала? Если бы Бет убежала, она бы уже позвонила мне, где бы ни находилась. Она не могла пропасть на пять дней и ни разу не позвонить. И почему вы говорите о похищении? Я… я не получала никаких звонков с требованием выкупа.

У нее снова вырвалось рыдание.

– Моя девочка не придет домой. Моя девочка умерла.

О’Брайен вздохнул:

– Всегда остается надежда, миссис Пальмьери.

Надежда, подумала она. Да на лицо его поглядеть только. Какая уж тут надежда.

– Все эти пять дней мы прочесывали леса в поисках вашей дочери, – проговорил Манелли, нервно сжимая и разжимая кулаки. – Никаких следов. Боюсь, мы вынуждены свернуть поиски.

– Значит, вы все же считаете, что она мертва, – заключила Джина.

Они пожали плечами. Их форменные рубашки казались жесткими, неудобными. У обоих лица блестели от пота.

– Моего мужа убил Мартин Дули, – произнесла вдруг Джина сухим, погасшим, безжизненным голосом. Сквозь зубы.

Полицейские уже вставали с дивана. Но, услышав эти слова, тут же снова сели.

– Простите, что вы сказали? – спросил Манелли.

– Вы меня слышали, – сказала она шепотом. – Мартин Дули убил моего мужа и, скорее всего, мою дочь тоже.

– Почему вы так говорите? – спросил Манелли.

– Я уже говорила это другим офицерам несколько дней назад, – взъярилась Джина. – Вы друг с другом вообще общаетесь? Я… я не понимаю, почему никто меня не слушает, почему никто не воспринимает меня всерьез.

О’Брайен поскреб ежик седых волос на затылке. Ранняя седина, усталые глаза и глубокие складки на лице свидетельствовали о том, что он уже немало лет провел на страже закона.

– Вы сообщали, что Мартин Дули угрожал вашему мужу.

Джина кивнула.

– И весьма недвусмысленно, офицер. Он говорил, что не позволит Анжело открыть собственную конюшню. Обещал позаботиться, чтобы его конюшня не продержалась и года.

– Но Дули не угрожал вашему мужу насилием? – уточнил О’Брайен.

– Дело… кончилось перепалкой, – сказала Джина. – Боюсь, Анжело вышел из себя. Он ударил Мартина Дули, чуть в нокаут не отправил.

– И тогда Дули пригрозил его убить? – спросил Манелли.

Джина покачала головой.

– Он сказал, что заставит его заплатить. И заставил, офицер. Еще как заставил. Не стал откладывать в долгий ящик. Он убил моего мужа и мою дочь, и я не возьму в толк, почему вы двое просиживаете тут штаны, говоря со мной, пока он разгуливает на свободе как ни в чем не бывало!

Манелли подал было голос, но О’Брайен жестом велел ему замолчать.

– Мы допрашивали Мартина Дули несколько раз, миссис Пальмьери, – произнес он, глядя ей в глаза. – Не надо про штаны.

– У Мартина Дули есть алиби, – добавил Манелли. – Он весь вечер провел дома со своей семьей и двумя соседями. Он никуда не выходил.

– Он лжет! – Джина вскочила на ноги. – Он гнусный лжец!

– Его семья ручается за это, как и соседи, – возразил О’Брайен. – Они устроили скромный званый ужин. Послушали по радио Боба Хоупа[6]. Потом играли в карты, примерно до начала десятого. Мы всех допросили поодиночке, и все показания сходятся. Мартин Дули не мог расправиться с вашими мужем и дочерью.

Джина сжала холодеющие руки в кулаки.

– Вы ошибаетесь. Я знаю, что он это сделал. Я знаю, что он убил их. – Она встала перед офицерами и потрясла кулаком перед ними. – Что мне прикажете делать? Доказывать это самой?!

18

Часовня была убрана цветами, длинные разноцветные букеты лежали на алтаре, пышные венки украшали боковины двух сосновых гробов, венок поменьше покоился на кафедре.

Джина дала себе зарок не плакать на похоронах, но от сильного аромата лилий у нее все равно слезились глаза. Она опустила пониже траурную вуаль – не хотела, чтобы кто-то видел ее лицо.

Утро серое, беспросветное, думала она, мокрый снег с дождем, будто нарочно по такому случаю. Не важно, сколько вокруг цветов – отныне жить мне вечно в этом сумрачном, лишенном красок мире…

Мысль провести двойные похороны пришла ей в голову отнюдь не из экономии. Она не сомневалась, что Бет мертва. К чему терзаться надеждами? К тому же, Бет наверняка хотела бы упокоиться рядом с отцом. Эти двое были не разлей вода, думала Джина, это со мной у нее была сплошная мыльная опера.

И все-таки… Бет знала, что я люблю ее. Она всегда это знала.

Алтарный служка с лоснящимся от пота лицом сопровождал по проходу тетушку Ханну. В последнее время старушка передвигалась еле-еле, опираясь на две тросточки.

Достигнув передних рядов, Ханна взяла руки Джины в черных перчатках и крепко сжала. Ни одна из женщин не произнесла ни слова. Да и что тут можно было сказать? Это до убийства им случалось болтать по два-три раза на дню.

Ханна надолго задержала руки Джины в своих. Потом отвернулась и побрела назад, чтобы занять свое место во втором ряду возле кузена Дэвида и Марианны. Их сынишке, как обычно, на месте не сиделось, он без конца дергал и теребил галстук в черно-белую полоску, который с трудом нацепили на него родители.

– Почему мне нельзя увидеть дядю Анжело? – требовательно спросил он.

От его вопроса Джину передернуло, но она не повернулась к Питеру. Она до боли закусила нижнюю губу, чтобы не зарыдать. Как ужасно, что бедному невинному Питеру в столь раннем возрасте пришлось столкнуться со смертью… Как он, должно быть, растерян и напуган…

– В церкви нужно вести себя тихо, помнишь? – увещевала его Марианна.

– Почему мне нельзя увидеть дядю Анжело? – повторил малыш, на этот раз громким шепотом.

Джина повернулась на скамье.

– Не тревожься, – сказала она Питеру. – Дядя Анжело видит тебя. С небес.

Питер вытаращил на нее глазенки. Должно быть, ее слова озадачили его. Впрочем, пускай – лишь бы он перестал задавать этот вопрос.

Прежде чем снова повернуться вперед, Джина обвела взглядом собравшуюся толпу. Часовня была почти переполнена. У Анжело хватало и друзей, и родных. Печальные, безмолвные лица свидетельствовали о том, какими любовью и уважением пользовался он в городе.

Но постойте…

Джина сощурилась под вуалью. Должно быть, ее зрение исказили черные кружева. А может, ее начинают мучить галлюцинации.

Сердце скакнуло вдруг из груди к самому горлу. Отбросив вуаль, Джина вскочила на ноги и обезумевшим взором уставилась на Мартина Дули.

Мартин Дули в черном костюме, в руках – шляпа. Он сидел у прохода в заднем ряду, беззаботно беседуя с человеком, которого Джина не знала.

У нее вырвался хриплый возглас. Не помня себя, бросилась она к нему, расталкивая людей на пути, спотыкаясь, выкрикивая что-то и сама не слыша себя из-за ярости, ревущей в ушах.

Она налетела на Мартина Дули, выхватила шляпу у него из рук и попыталась разодрать ее, разорвать пополам.

– Как ты посмел?! Как ты посмел явиться на его похороны?!

Зловещая тишина повисла в часовне. Народ стал оборачиваться. Органист прекратил играть. Из вестибюля заглянул испуганный священник – отец МакКэн.

Джина швырнула шляпу в лицо Мартину Дули.

– Как тебе духу хватило сюда явиться? – Она положила дрожащие руки на пояс, ее грудь ходила ходуном.

Дули и глазом не моргнул. Он взирал на нее с безупречным спокойствием. Лишь пунцовые пятна, проступившие на гладко выбритых щеках, выдавали его волнение.

– Я пришел отдать дань уважения, – спокойно произнес он.

– Дань уважения? Ты, убийца! – Джина кинулась на него, метя ногтями в лицо, но двое подбежавших служек схватили ее за руки и удержали на месте.

– Я пришел отдать дань уважения, – повторил Дули, даже не пытаясь встать. – Вы судите обо мне превратно, миссис Пальмьери. Анжело работал на мою семью еще когда сам был мальчишкой. Я любил его, как родного сына.

– ЛЖЕЦ! – завопила Джина. – Лжец! – Она рвалась из хватки юных служек, но оба паренька держали ее крепко.

– Вы что, забыли? – продолжал Дули. – Я сам в ту ночь лишился племянника. Аарон пропал без вести.

Джина нависла над ним, тяжело дыша. Если бы только она могла убить его взглядом! Метнуть молнию в голову, разнеся вдребезги эту самодовольную физиономию…

– Я потерял Аарона в ту ночь, помните? – повторил Дули. – Ничуть не сомневаюсь, что ваша Бет как-то к этому причастна. Все знают, что она была ведьмой!

Боль пронзила виски Джины; она обхватила голову руками, словно пытаясь избавиться от этого страшного слова. Что-то в ней надломилось. Она чувствовала, как внутри вспыхнуло что-то свыше ярости, свыше всего, что ей когда-либо доводилось испытать.

Со звериным воплем она извернулась так, что оба перепуганных служки отлетели:

– УБИЙЦА! УБИЙЦА!

Шатаясь, она отступила назад. Выдернула из подсвечника в проходе горящую свечу. А потом устремилась вперед и с размаху всадила ее в левый глаз Мартина Дули.

Дикий вопль прокатился под стропилами. Дули вскочил на ноги, и тут же, вторя ему, разразились воплями окружающие.

Он заковылял по проходу со свечой, горящей в глазнице. Руки Мартина беспомощно молотили воздух, словно он был слишком напуган, чтобы соображать, слишком напуган, чтобы схватить свечу и вытащить ее.

Отступив назад, Джина смотрела, как умащенное одеколоном лицо занялось огнем. Через мгновение с трескучим свистом вспыхнули и волосы.

– Сделайте что-нибудь! – голосила какая-то женщина у нее за спиной. – Кто-нибудь, сделайте же что-нибудь!

Скрестив руки на груди, Джина смотрела…

Часть четвертая

Наши дни

19

– Во что я только что вляпался?

Гейб засмеялся.

– Да это грязь, Майкл. Здесь почва такая топкая, что в могилах запросто утонешь.

– Ну офигеть теперь, – буркнул я.

Склонив голову набок, Диего вытянул руки перед собой и неуклюже заковылял вдоль ряда могил.

– Зомби-апокалипсис, – прорычал он. – Хочу мяса! Хочу крови! – Он куснул Гейба за рукав парки.

Гейб зарычал в ответ, щелкая зубами.

– Я вижу мертвецов! – завопил он. – Они повсюду! Покойнички! Смотрите: я хожу по ним. – Он затопал по кругу, утопая ботинками в мягкой земле.

Я покачал головой:

– Парни, вас никуда брать нельзя. Будто первый раз на кладбище.

– Ну что, нашли уже свои могилы? – крикнула нам мисс Бич. Она стояла, обозревая наш класс с пологого склона, усеянного покосившимися серыми надгробиями.

– Нет еще! – откликнулся я. – Пока ищем.

Совершенно в духе мисс Бич: вытащить нас в самый холодный, самый промозглый, самый туманный, самый жуткий зимний день. Самое подходящее времечко, видимо, чтобы снимать оттиски с надгробий.

Пеппер помахала мне рукой, стоя в конце длинного ряда могил. Мощный порыв ветра хлопал полами куртки у нее за спиной.

– Поди сюда, Майкл. Мы с Кэтрин нашли совсем старые. Кажется, 1790 года.

– Слишком старые, – возразил я, покачав головой. – Они давно истерлись.

– С каких это пор ты стал экспертом? – огрызнулась Пеппер.

– А я мечтаю стать разорителем могил, – сказал я. – С первого класса черепа собирал. Мамочка заставила это дело бросить. Мол, негигиенично.

– Ты больной!

Я засмеялся:

– Не веришь, что ли?

Скорчив рожу, Пеппер отвернулась к Кэтрин и маленькому квадратному надгробию, которое они вдвоем отыскали.

– Эй, ребята, время зря не теряем! – прокричала мисс Бич. Ветер сдул с нее капюшон и трепал ее длинные светлые волосы.

– Хороша, – сказал Диего.

Гейб засмеялся:

– Да ладно?

Диего пожал плечами:

– Это я так, к слову.

Гейб сидел на корточках перед высоким надгробием. Сверху были выгравированы два ангела, а по бокам красовались причудливые завитушки. Подойдя к нему сзади, я прочел имя, высеченное в камне:

ПОЛКОВНИК

ФРИДРИХ ДЕВРО

Под именем еще можно было разобрать слова: «Командир. Джентльмен. Полководец».

Диего отпихнул меня в сторону:

– Вот этот шикарный. Мисс Бич чокнется от восторга.

Гейб поднялся и извлек из рюкзака листок кальки.

– Лады. Делаем эту. Помоги держать, Майкл. Дует – капец просто.

Мы с Гейбом прижали бумагу к камню. Диего принялся тереть ее кусочком угля. Мы уже почти закончили, когда Гейб повернулся ко мне с озабоченным видом.

– В чем дело? – спросил я. Верхняя часть бумажного листка хлопала на ветру, словно он хотел вырваться и улететь.

– Тебе разве не страшно здесь? – спросил Гейб, и по его лицу я понял, что он не шутит.

– Слушай, дай мне закончить, – попросил Диего, перегибаясь через Гейба, чтобы дотянуться до подножия могильного камня.

Гейб смутился:

– Да я просто все о том парне думаю, которого ты сбил. Ну, знаешь, об Ангеле. Как это он так взял и исчез?

– Встал и ушел, – проворчал Диего. – И хватит об этом. Заткнись.

– Но… Лиззи сказала, что он был мертв, – не унимался Гейб. – Она проверяла, помнишь? Она сказала, что он был мертв.

– Давно ты ее в доктора записал? – спросил Диего, ткнув Гейба в бок кусочком угля. – Она что, светило медицины? Раз сказала, что он мертв, значит, он непременно должен быть мертв?

– Но я же видел его, – твердил Гейб. – Он и был мертв. Сто пудов.

Обернувшись, я увидел, что мисс Бич наблюдает за нами со склона.

– Парни, – сказал я, – нельзя сейчас об этом. Серьезно. Ветер разносит наши голоса. Мы же не хотим…

Я умолк, заметив Лиззи чуть поодаль, у кладбищенской ограды. Она одиноко стояла там, спиной ко всем, перед двумя узкими надгробиями, а в ее руке колыхался листок бумаги.

Я зашагал к ней, чавкая ногами по грязи. Клочья испарений висели над землей, а за ними подступал стеной густой туман.

– Эй, – окликнул я.

Лиззи была так занята надгробиями, что не услышала. Я подошел и коснулся ее плеча, заставив ее подскочить.

Она обернулась, часто-часто моргая.

– О, Майкл, привет.

– Что ты нашла? – спросил я. – Что-нибудь интересное?

С мгновение ее карие глаза разглядывали меня, и мне показалось, что на лице ее промелькнула печаль. Она показала рукой:

– Посмотри на эти надгробия.

Я встал рядом с ней и наклонился, чтобы прочесть надпись на первом из могильных камней. За долгие годы слова истерлись, однако надпись легко было разобрать:

АНЖЕЛО ПАЛЬМЬЕРИ. 1912–1950

Затем я повернулся и посмотрел на второй камень:

БЕТ ПАЛЬМЬЕРИ. 1934–1950

– Друг подле друга, – прошептала Лиззи. – И оба умерли в один и тот же год.

– Муж и жена? – предположил я.

Темные волосы Лиззи трепетали на ветру. Она даже не пыталась привести их в порядок, и они свободно колыхались вокруг лица.

– Нет. Очевидно, она была его дочерью, – сказала она. – Посмотри на даты.

Да. Бет Пальмьери было около шестнадцати лет, когда она умерла.

– Какое несчастье, – промолвила Лиззи. И вдруг прижалась щекой к моей щеке. – Ого. Ты такой же холодный, как я.

Мне хотелось, чтобы она и дальше прижималась ко мне щекой, стоя так близко. Я скользнул рукой вдоль ее талии…

Но она тут же отвернулась и подняла руку с широким листом кальки.

– Помоги сделать оттиск. Может, мисс Бич будет так тронута, что позволит нам вернуться в теплую школу.

Я забрал у нее листок и прижал его к надгробию Анжело Пальмьери. Щекой я до сих пор ощущал прикосновение ее щеки. Лиззи порылась в рюкзаке и вытащила кусочек угля.

Она уже собиралась делать оттиск, как вдруг я выпрямился. Мне показалось, я что-то увидел. Что-то двигалось среди могильных плит.

Туман закручивался на ветру; легкий поверху, у самой земли он набрякал свинцово-серой тяжестью, словно живое существо – чудовищных размеров тварь, расползшаяся по земле бесформенной тушей. Я присмотрелся. Это было все равно что вглядываться в темную оконную занавеску.

– Майкл? Что там? – голос Лиззи звучал словно издалека.

Приглядевшись, я увидел человека. Да. Человека, который поднимался из клубящегося марева. Он казался сгустком черноты на фоне серой стены тумана, но я видел его совершенно отчетливо. Видел, как он поднимается из могилы.

20

– Эй! – вскрикнул я.

Я узнал его. Узнал черное пальто, длинные темные волосы, развевающиеся на ветру. Ангел. Да. Никаких сомнений – это был тот самый парень, которого Лиззи называла Ангелом. Окутанный пеленой тумана, наплывавшего из-за высокого монумента.

Он стоял и смотрел на меня, неподвижный, словно окружающие его могильные камни. Стоял, наблюдая. А может, угрожая?

– Лиззи, ты его видишь? – воскликнул я.

Ответа ждать не стал. Сорвавшись с места, я с колотящимся сердцем бросился к нему, утопая ногами в густых серых клубах тумана. Я не думал. Не колебался. Просто бежал к нему, чавкая ботинками по грязи и выкрикивая:

– Эй! Эй, ты!

Но когда я добрался до монумента, высокого прямоугольного изваяния из блестящего мрамора, увенчанного высоченным крестом – тяжело дыша и вглядываясь в густую мглу, – незнакомец уже исчез.

Я обхватил надгробие руками в перчатках и держался за него, пытаясь отдышаться. Прислонившись к холодному мрамору, я озирался, высматривая хоть малейшее движение, хоть какой-нибудь след. Но нет. Ангел как сквозь землю провалился.

Вернулся в могилу?

Вернулся в могилу, откуда, как мне показалось, он и вылез?

Наконец я отпустил монумент. И уже поворачивался к остальным, как вдруг кто-то схватил меня за плечо.

Вскрикнув, я обернулся.

– Лиззи…

Ее взгляд был устремлен мне прямо в глаза. Она обняла меня.

– Майкл, у тебя такой испуганный вид… Что ты увидел? Что это было?

– Точно не знаю, – сказал я, держа ее в объятиях.

* * *

Диего протопал через нашу кухню и распахнул дверцу холодильника. Согнувшись в три погибели, он проинспектировал каждую полку, после чего повернулся ко мне:

– Пивчанского нет?

Я покачал головой:

– Диего, ты же знаешь, что мои родичи бухла в доме не держат.

Он вытащил баночку колы и захлопнул дверцу.

– Чо так? Алкаши в завязке?

– Нет, – сказал я. – Боятся, что ты придешь и все выдуешь.

Гейб и Кэтрин, сидевшие за столом напротив меня, засмеялись. Пеппер сидела в конце стола, скрестив руки на груди. Она заявилась мрачнее тучи, но обсуждать это не пожелала. Лиззи примостилась за кухонной стойкой с огромным пакетом чипсов из тортильи. Диего плюхнулся на высокий стул рядом и принялся в две руки таскать у нее чипсы.

– Все уже поужинали? – спросил я. – У нас осталось немного ветчины, если кто-нибудь хочет сэндвич.

– Какой ты у нас, Майкл, гостеприимный, – пробормотала Пеппер.

– А где твои предки? – осведомился Диего с полным ртом чипсов. – За пивасиком поехали?

– Ты сегодня особенно неостроумен, – сказала Кэтрин.

– Да лан, ты издеваешься? Я классный! – заявил Диего.

– Уехали к родственникам, в Мартинсвилл, – объяснил я. – Хотели и меня с собой потащить, но я сказал, что в школе слишком много задали.

– Соврал родителям, – покачал головой Гейб.

– А сам-то своим всегда говоришь правду? – вскипел я. – Что я должен был им сказать, Гейб? Что в субботу насмерть сбил парня снегоходом, а сегодня он поднялся из могилы на кладбище, и я решил, что нужно собраться вместе и подумать, как нам быть?

– Все равно не поверят, – сказал Гейб. – Ври дальше.

– Короче, делать-то что будем? – не выдержала Пеппер, обеими руками приглаживая свои рыжие волосы.

– Раз он зомби, придется снова его грохнуть, – сказал Диего и засмеялся над собственной шуткой.

– Я не думаю, что он зомби… – начал я.

– Ты сказал, что видел, как он поднялся из могилы, – вставил Гейб.

– Был туман, – возразил я. – Я сам не уверен в том, что видел. Я лишь уверен, что узнал его. Это был Ангел, и он смотрел на меня. Просто стоял и смотрел.

– Он был мертв, – вмешалась Лиззи. Соскочив со стула, она подошла к столу. – Я уверена, что он был мертв.

– Но, Лиззи, если после этого он ушел… – начала Кэтрин.

– Он не мог быть живым, – настаивала Лиззи. – Я его проверяла. Ошибки быть не могло. Он не дышал. Глаза были неживые, будто стеклянные. Как у куклы. И он не дышал.

– В таком случае… что ты хочешь этим сказать? – спросила Пеппер. – Что этим утром Майкл видел призрак Ангела?

– Дух, – ответила Лиззи. – Наверное, это его дух. Может, его дух поселился на этом кладбище.

Довольно долго никто из нас не говорил ни слова. Все таращились на Лиззи, пытаясь понять, шутит ли она.

Она не шутила.

Диего прыснул:

– Ты веришь в духов?

– Конечно, – сказала Лиззи. – У всех у нас есть дух. Душа ведь есть у каждого. Ты никогда не думал, что наши души могут существовать отдельно от тел? Ты не веришь, что…

Внезапно она умолкла. Задрожала всем телом. Ее руки затряслись.

Я выскочил из-за стола.

– Лиззи? Ты в порядке?

У нее вырвалось рыдание:

– Он мертв, Майкл. Ангел мертв. И теперь он станет нас преследовать. Я знаю. Не будет ему покоя. Он и при жизни-то был больным ублюдком. Теперь точно стал еще хуже. Он не вернется в могилу, пока… пока с нами не разделается. Разве ты не боишься? Неужели никому из вас не страшно?

Она снова содрогнулась.

– Мне так страшно, так страшно… – И, громко всхлипнув, залилась слезами.

Не думая, я бросился к ней и крепко обнял. Все, о чем я мог думать тогда – это успокоить ее.

Подняв глаза, я встретил испепеляющий взгляд Пеппер.

Я держал Лиззи в объятиях. Ее слезы согревали мою щеку.

Неужели я становлюсь одержимым ею?

Вот что промелькнуло у меня в голове.

Я совсем не знаю ее. Это все равно как… как будто я под гипнозом. Только и думаю, что о ней.

– Майкл, – прервал мои мысли голос Пеппер. – Майкл, нам с тобой придется… серьезно поговорить.

21

– Знаю, знаю, – сказал я. – Я обнял Лиззи. Я понимаю, почему ты злишься, Пеппер.

Она покачала головой:

– Я злюсь не потому, что ты с ней обнимался, Майкл. Я злюсь потому, что ты простофиля. Потому, что ты болван. Потому, что ты повелся на ее брехню.

Остальные уже ушли. Так мы ни на чем и не сошлись. Гейб и Кэтрин голосовали за то, чтобы позвонить в полицию и рассказать о том, что случилось в субботу. Мы с Диего были категорически против. Как звонок в полицию мог помочь нам в ситуации с Ангелом?

Спорили битый час и сошлись на том, что ни на чем не сошлись. Лиззи была больше всех напугана. Должно быть, из-за того, что хорошо знала Ангела по прежней школе. А может, потому, что не сомневалась в том, что он мертв.

Она опять завела речь о злых духах на кладбище. Гейб с Диего на нее наорали. Она отыскала свою куртку и пулей вылетела из дома. На этой возвышенной ноте и закончилось наше собрание.

Как же нам быть? Я понятия не имел.

Теперь мы с Пеппер сидели в гостиной. Обычно мы с ней уютно устраивались в углу большого кожаного дивана. Но сегодня она примостилась на краешке кресла напротив меня.

– Она играет с тобой, Майкл, – сказала Пеппер, подтягивая рукава желтого свитера.

– Она правда была напугана, – твердил я. – Так что…

– Она прикидывается. Хочет внимания. Неужели ты не видишь?

– Нет, – начал я. – Я не думаю, что…

– Ты будто ослеп, – заявила Пеппер, склоняясь ко мне через невысокий кофейный столик. Она взяла стопку деревянных подстаканников и принялась перетасовывать их, глядя мне прямо в глаза. – «О, Лиззи, бедняжечка! Как ты напугана! Давай я обниму тебя, чтобы тебе стало лучше!»

– Ты ведешь себя как дура, – сказал я.

– Кто здесь дурак, так это ты, – огрызнулась она и грохнула подстаканники обратно на стол. – Все эти ее разговорчики о духах и душах, слоняющихся по кладбищу… Ты что, на это купился? Неужели ты веришь в этот бред?

– Успокойся, Пеппер, – сказал я, примирительно подняв обе руки. – Ты не в себе. Кроме шуток.

– Знаю. Знаю. Я психическая. Я рыжая, а следовательно – вспыльчивая, ревнивая и чувствительная, так? Ты, кроме как стереотипами, Майкл, мыслить умеешь?

– Так мы ни к чему не придем. Хочешь, чтобы я извинился за то, что обнял ее?

– Я хочу, чтобы ты извинился за то, что ты болван. За то, что не замечаешь, как Лиззи всеми правдами и неправдами добивается твоего внимания.

Я тяжело вздохнул:

– Я еще раз повторяю, Пеппер. Лиззи была напугана. Она ничуть не притворялась. Ты совершенно напрасно обвиняешь ее. Ей было страшно. А бояться есть чего.

Пеппер вскочила, поддав коленями кофейный столик. Подстаканники разлетелись по полу. Впервые в жизни я увидел на ее глазах слезы. Злые слезы.

– Раз тебе с ней лучше, то я от тебя ухожу.

Я тоже встал, пораженный тем, как часто колотится сердце. Приблизил лицо к ее лицу.

– Если ты собираешься все время злиться и ревновать, – произнес я, – то скатертью дорожка!

Она потупилась:

– Значит, разрыв?

– Похоже на то, – сказал я. Странно это прозвучало. Совсем на меня не похоже. Я был слишком зол, чтобы оставаться самим собой.

– Ты и впрямь придурок.

Ей обязательно нужно, чтобы последнее слово осталось за ней.

Я смотрел, как она взяла куртку из гардероба и выбежала из дома, хлопнув дверью.

Долго стоял я в прихожей, глядя на дверь. Может, ждал, что Пеппер вернется? Придет назад и попросит прощения?

Не бывать этому. Уж я-то знаю. Я стоял, пытаясь собраться с мыслями, сжимая-разжимая кулаки. И обнаружил, что думаю о Лиззи. Как она дрожала, когда я обнял ее. Каким теплым было ее лицо, прижимавшееся к моему.

Не могу сказать, как долго трезвонил мой сотовый. Погруженный в собственные мысли, я даже не чувствовал, как он вибрирует в кармане джинсов. Наконец я спохватился и вытащил его.

– Алло?

– Ты убил меня, – прошептал хриплый, надтреснутый голос.

Я заморгал и отнял телефон от уха, чтобы посмотреть, от кого звонок. Но на экране было лишь: «Номер не определен».

– Кто это? – спросил я.

– Твой злейший враг, – каркнули мне в ответ.

– Подожди… – начал я. Голова пошла кругом. Гейб обожал дурацкие телефонные розыгрыши. Может, это опять его штучки?

– Ты убил меня и оставил лежать в снегу. – Шепот затрещал в ухе, сразу разрушив это предположение. – Теперь мой черед.

Телефон чуть не выскользнул у меня из руки. Я перехватил его получше и вдавил в ухо.

– Постой, что ты имеешь в виду? Давай нормально поговорим.

Короткая пауза. Затем:

– Поговорим? Ты убил меня, а теперь хочешь поговорить?

– Ты не мог умереть, – возразил я. – Чего тебе нужно? Зачем ты мне звонишь?

– С кого мне начать?

– Что? Я не понимаю. Чего ты хочешь?! – Мой голос сорвался на визг. Я глубоко вдохнул. И слушал.

– Кто станет первым? – хрипел он. – Кто первым заплатит за то, что вы сделали?

– Так. Постой, – сказал я. – Послушай меня…

– Как насчет девушки-красавицы с черными кудрями и темными глазищами, по которой ты с ума сходишь?

Я сглотнул.

– Что? Лиззи? Что ты собираешься сделать с Лиззи?

Наступила долгая тишина.

А потом – щелчок отбоя.

22

Я сидел в кабинете, склонившись над ноутбуком и тупо уставившись в пустой экран. Я знал, о чем хочу написать в очередном выпуске нашего блога, но никак не мог найти в себе силы приступить к работе.

Дверь я оставил открытой, из коридора до меня доносились голоса, смех, шарканье ног, хлопанье шкафчиков, крики и обрывки разговоров – ребята собирали свои манатки и расходились по домам.

– Эй, Майкл?

Я обернулся: в кабинет заглянул Гейб.

– Как дела? – спросил я.

– Ты домой? – Он держал в руке скатанный в трубочку плакат. Гейб – художник от бога. Рисует с детства. Он рассчитывал выбить бюджетное место в академии Пратта в Нью-Йорке, но не срослось.

– Я должен задержаться и написать статью в блог, – сказал я. – Мы с Пеппер собирались порыться в старых ежегодниках. Ну, знаешь, для юбилейного выпуска. Но не уверен, что она будет со мной разговаривать.

Гейб кивнул.

– А что ты решил насчет того парня, который тебе звонил?

Я пожал плечами:

– Постараюсь не думать об этом.

– Но он тебе угрожал, – напомнил Гейб. – Он всем нам угрожал.

Я побарабанил пальцами по столу.

– Знаю, Гейб, ты хочешь, чтобы я обратился в полицию. Но я не хочу давать делу ход. Это наш выпускной год. Еще один семестр, и мы разъедемся кто куда. Смысл ставить все под удар? Если мы сумеем хранить молчание…

Гейб скривился:

– Все мы в одной лодке. Никто не хочет неприятностей. Это само собой. Но если нас станет преследовать какой-то взбесившийся псих…

– Это одна болтовня, – сказал я. – Чувак фильмов насмотрелся. Не знаю, что у него с башкой, но зачем ему тратить время на охоту за нами? Он просто любит названивать людям и строить из себя крутого.

Гейб пристально поглядел на меня.

– Что-то не слышу уверенности в голосе. Ты сам себя успокаиваешь.

– Ты у нас теперь психолог? – бросил я с досадой.

– Почему ты не расскажешь хотя бы отцу? – спросил Гейб.

Пеппер, с охапкой старых ежегодников в руках, бесцеремонно ворвалась в кабинет, отпихнув Гейба с дороги.

– Что не расскажешь отцу? – раздраженно спросила она.

– Выходит, мы все-таки разговариваем? – сказал я.

Она протиснулась мимо меня и грохнула альбомы на противоположный конец стола.

– Нет. Не разговариваем. – Стащив с плеч рюкзак, она швырнула его на пол, чудом не попав мне по ноге.

– Покеда, – Гейб отсалютовал мне свернутым плакатом и смылся от греха подальше.

Пеппер мотнула головой, отбрасывая волосы с лица.

– Так что ты не расскажешь отцу?

– Что Ангел звонил мне вчера вечером и всячески запугивал.

– Кэтрин мне говорила. Уж теперь-то ты точно поверил Лиззи и думаешь, что нам нужно трястись и бояться нос показать на улицу? О, Лиззи была права. Злой дух вышел на охоту.

– Ты берешь уроки по выбешиванию?! – рявкнул я.

– С кем поведешься…

Я занес пальцы над клавиатурой.

– Овяжись от меня. Я пытаюсь вести блог.

Пеппер выдвинула стул, нарочно стараясь скрежетать ножками по полу как можно громче.

– Коль скоро мы сотрудники и вынуждены работать вместе, тебе, наверное, следует сообщить мне, о чем ты хочешь писать.

Я пожал плечами:

– Прочти и узнаешь.

Она улыбнулась:

– Проще говоря, ты не знаешь, о чем писать. У тебя в голове ни одной идеи. Слишком занят мечтами о прекрасной Лиззи?

– По-моему, нам надо заключить перемирие, – сказал я. – Режим тишины.

Она бахнула на стол толстенный ежегодник. Стол затрясся. Сделав вид, что не заметил, я повернулся к экрану и снова занес пальцы над клавиатурой.

У меня появилась смутная идея, о чем я хочу написать. О нашем походе на кладбище, о том, каково это – находиться среди старых могил. Мне пришло в голову, что большинство людей, похороненных там, когда-то так же, как мы, ходили по коридорам нашей школы, оставляли свои фотографии в ежегоднике и… и…

В общем, на большее мне ума не хватило. Я понятия не имел, какой из этого следует вывод. Наверное, что отголоски истории звучат и в наши дни. Но вот как свести одно с другим? В голове царил полный раздрай.

– Ладно, сегодня писать не буду, – буркнул я.

И только стал закрывать крышку ноутбука, как в коридоре поднялся шум. Я услышал топот бегущих ног. Затем – высокий, истошный визг. Потом – грохот, будто что-то уронили. И снова – топот.

А потом какая-то девчонка испуганно заверещала:

– Кто-нибудь, помогите ей! Приведите помощь! На нее напали!

23

Я вскочил, опрокинув стул, и сломя голову бросился в коридор. Снова послышались крики о помощи.

Повернув за угол, я увидел Эмми Мур, знакомую девчонку классом младше. Она стояла на коленях, вытаращив глаза от ужаса, и, сложив ладони рупором, звала на помощь.

– Эмми?! – выкрикнул я. Опустив глаза, я увидел, что она склонилась над кем-то. Темноволосой девушкой. Она распростерлась на спине, разметав руки и ноги. Неподвижная. Неподвижная.

На мгновение вся сцена расплылась у меня перед глазами. Глаза отказывались признать увиденное. Потом Эмми и девушка на полу снова вернулись в фокус. Я упал на колени напротив Эмми.

– Лиззи? – произнес я, сам не узнавая своего голоса. – О нет! Лиззи?

Ее глаза были закрыты. На лбу алел порез. На полу возле головы набежала кровавая лужица. Превозмогая шок, я позвал Лиззи по имени еще несколько раз, но она не отвечала.

– Ребята за медсестрой побежали, – пролепетала Эмми, вытирая ладонью лоб Лиззи. – Кажется, она без сознания. – Она подняла глаза на меня: – Ты ее знаешь?

Я кивнул:

– Да. Она новенькая. Ее зовут Лиззи Уокер. Ты видела, что случилось?

– Нет, – сказала Эмми. – Я была в кабинете музыки. Подбирала репертуар для джазового оркестра. Услышала какую-то возню и… выхожу, а она на полу. И никого.

– Я вроде слышал, как кто-то убегал, – сказал я.

Глаза Эмми сделались шире.

– Ты хочешь сказать?..

Обернувшись, я увидел стоявшую сзади Пеппер. Она смотрела на Лиззи, разинув рот.

– Глазам не верю, – пробормотала она. – Она… она?..

Застонав, Лиззи открыла глаза. Через несколько секунд она меня узнала и тут же схватила за руки.

– Майкл, – прошептала она. И снова застонала. – Он… он пришел за мной. Я только… я только мельком его увидела…

Отпустив мою руку, она потерла голову. Посмотрела на окровавленную ладонь.

– Моя голова, – прошептала она. – Ужасно болит.

– У тебя порез, – сообщила ей Эмми. – Но, вроде, неглубокий. Мы послали за медсестрой.

Лиззи закрыла глаза.

– Я видела его всего секунду. Пока… пока он меня не ударил. Это был он. Это был Ангел.

Я задохнулся:

– Нет. Он сказал по телефону…

– Он меня чем-то стукнул, – шептала Лиззи, вперив в меня широко распахнутые глаза, словно молившие о помощи. – Я, кажется, упала. А он стал шептать мне на ухо. Склонился надо мной и шепчет. Он был не в себе, Майкл. Совершенно невменяемый. Все твердил: «Одного за другим… Одного за другим…» Он имел в виду, что достанет нас всех, одного за другим.

24

Раздавив в кулаке банку кока-колы, Диего кинул ее на стол.

– Так что Лиззи сказала полиции? – спросил он.

Я закатил глаза:

– Будь добр, не свинячь на столе. Сколько можно? Иди в мусорку выбрось.

Диего рыгнул.

– Хорошо, мамуля. – Оттолкнувшись от стола, он отвесил мне подзатыльник и пошел на кухню.

– С Лиззи все в порядке? – спросил Гейб, не отрываясь от сцены, которую рисовал. Черный фломастер шоркал по бумаге.

Мы трудились над проектом для учительницы английского, мисс Кёрди. Нам не хотелось писать традиционное унылое сочинение о «Макбете». Всю эту дребедень про то, какой он был тряпкой, какой честолюбивой была его супруга… Скукотень.

Поэтому мы делали раскадровки для видеоигры по мотивам «Макбета». Наш Гейб – лучший художник в группе. Когда он был моложе, то всерьез мечтал стать иллюстратором комиксов. Так что он делал наброски сцен, а мы с Диего помогали.

– Ага. У нее синяк на лбу, но порез не слишком глубокий, – сказал я.

– А копам она что сказала? – спросил Диего, возвращаясь с новой баночкой колы.

– Соврала, – ответил я. – Она не хотела говорить, как мы сбили парня и бросили умирать в снегу. Сказала, что это был тип в маске, которого она не узнала. Пытался, мол, обчистить шкафчики. Она, значит, увидела, подняла крик, он ей врезал и сбежал.

– Складно врет, – сказал Диего. Он поднес банку ко рту и шумно отхлебнул. – Все, чтобы защитить вот этого симпатяжку. – Он пребольно ущипнул меня за щеку. – Да тут, по ходу, настоящая любовь.

– Заткнись, – отгрызнулся я, оттолкнув его руку. – Ничего смешного. Если этот псих Ангел говорил всерьез…

– Что «ничего смешного»? – В столовую вошла мама. В руках она несла шкатулку с украшениями, отделанную красным бархатом.

– «Макбет», – поспешно ответил я. – «Макбет» точно не комедия.

Мама поставила шкатулку на другой конец стола.

– Я играла одну из ведьм в студенческой постановке в Миддлбари, – сказала она. – До сих пор помню, как обожгла руку сухим льдом в ведьмовском котле.

По-моему, мама помнит все свои «боевые ранения». Большинство рассказов о своей юности она заканчивает тем, как заработала очередную травму. Взять хоть ту историю, где она сломала руку, впервые катаясь на двухколесном велосипеде.

– Вы играли в театре? – удивился Гейб.

Мама сдула со лба прядь волос.

– Это долгая и грустная история. Я хотела поступать в театральный, но родители сказали, что это пустая трата времени и они не станут оплачивать мое обучение.

– И куда же вы поступили? – спросил Гейб.

Мама хохотнула:

– На филфак.

Мы тоже засмеялись.

– Ничего, если я почищу свои украшения, пока вы работаете? – спросила мама. Не став ждать ответа, она уселась на другом конце стола, открыла шкатулку и принялась вынимать оттуда кольца и серьги.

– Мы подходим к убийству, – сообщил Гейб, потянувшись за чистым листом бумаги.

– А не сделать ли так, чтобы игрок мог выбрать себе жертву? – предложил Диего. – Ну, знаете, типа «кого Макбет грохнет первым?». Дадим ему автомат, чтобы он носился по замку и…

– Давай-ка ближе к тексту, – перебил я.

– Ну-у, так не круто, – обиделся Диего. Он покачал головой. – Возможно, вся идея лажовая.

Гейб глянул на него исподлобья:

– Мы отлично начали. Тебе пороху не хватает что-либо закончить.

Диего помахал кулаком перед его носом:

– Я тебя закончу.

– Так, ребята, – вмешалась мама, – без драк.

– Да я шучу, – сказал Диего и стиснул загривок Гейба.

Мама уже разложила свои украшения. Она подняла браслет:

– Вот, полюбуйтесь. Не полируешь серебро – оно чернеет. Когда я в последний раз его чистила?

– А если автомат будет у миссис Макбет? – не сдавался Диего.

– Она не миссис Макбет. Она леди Макбет, – сказал я. Почему я постоянно должен его поправлять?

Мама вздохнула.

– Мне нужно больше очистителя для серебра. – Она встала и вышла из столовой.

Мгновение спустя входная дверь с грохотом распахнулась, и в столовую влетела Лиззи – пуховик нараспашку, волосы растрепаны.

– Вы его видели? – выпалила она на одном дыхании.

Мы втроем повернулись к ней.

– Кого? – спросил я.

– Ангела, – выдохнула она, держась за бок и пытаясь отдышаться. – Не видели, значит? А я его с подъездной дорожки заметила. Он следит за вами через окно. Там, снаружи. Он все еще там!

Не говоря ни слова, мы с Гейбом и Диего дружно вскочили. Я повернулся к окну столовой. Бледный лунный свет отражался в стекле. За окном никого не было.

Сорвавшись с места, мы пронеслись мимо Лиззи, миновали гостиную и выскочили на крыльцо. Стояла ясная холодная ночь. Огромная полная луна низко висела над крышами домов, и в ее свете пятна снега на лужайке сверкали ярко, как днем.

Я спрыгнул с крыльца, выдувая облачка пара. Взгляд остановился на толстом старом платане, что рос у дорожки. Не следит ли этот гад из-за дерева?

– Ангел? – крикнул я. – Ангел?

Стылый воздух приглушал мой голос.

Никакого ответа. Никого не видать.

Я прошел несколько шагов по лужайке, тихо постукивая ботинками по скованной морозом земле. Гейб с Диего следовали за мной по пятам.

Вдоль стены дома метнулась какая-то тень. Кошка? Енот?

– Ангел? Ты тут? Тут?

Ответом мне был порыв ледяного ветра.

– Нету здесь никого, – услышал я бормотание Гейба.

А в следующий миг на моей шее сомкнулись могучие руки. Я почувствовал, как они вцепились в меня сзади. Пальцы сжимались и сжимались, выдавливая из меня хрип.

– Ох-х-х! – только и вскрикнул я, когда нападающий, навалившись сзади, облапил меня за пояс и повалил наземь.

25

Я крепко приложился плечом. Боль прострелила руку, отдавшись во всем теле. Я застонал.

Нападающий слез с меня. Извернувшись, я перекатился на спину. И узрел своего ухмыляющегося приятеля.

– Диего, ты скотина!

Он протянул мне руки, чтобы помочь встать.

– Никак встряхнул тебя слегонца, Скаут?

Я оттолкнул его руки и вскочил, сжимая кулаки.

– Ничего смешного. У нас тут серьезная проблема.

– Пардонте-с, – а у самого ухмылка так и приклеилась к морде. – Неизвестность меня убивает. Вот я и решил, что не помешает немножко разрядить обстановку. – Он расхохотался. – Нехило ты заклокотал. Можешь повторить?

Я занес кулак, но Диего с легкостью увернулся. И заржал еще громче.

Гейб покачал головой:

– Майкл прав. Не смешно, Диего. Если этот отморозок где-то рядом…

Я потирал плечо. Боль так и пульсировала в руке. Я смерил Диего свирепым взглядом:

– Зачем я только с тобой общаюсь?

Он пожал широченными плечами:

– Потому что я прикольный?

Я толкнул его обеими руками.

– Потому что друзей выбирать не умею. – Продолжая растирать пострадавшее плечо, я зашагал к дому.

Лиззи по-прежнему была в куртке. Она стояла у порога.

– Ну что? Видел его?

– Он, должно быть, сбежал, как только мы появились, – ответил я.

Мама снова сидела за обеденным столом.

– Зачем вы побежали на улицу? – всполошилась она.

Мы втроем переглянулись.

– Мне… э… показалось, что я забыл кое-что в машине, – быстро нашелся Гейб.

Мама подняла взгляд с браслета, который полировала:

– И вам понадобилось бежать за этим втроем?

Гейб смешался.

– Ну… трудно найти что-нибудь в темноте, – выдал он наконец.

Мама уставилась на него:

– Что именно ты забыл?

– Не знаю, – брякнул Гейб. – Мы не нашли.

Тут уж и я засмеялся, стараясь отвлечь мамино внимание от его дебильного ответа.

Сузив глаза, мама долго изучала нас. Потом принюхалась:

– Я надеюсь, вы не курить ходили?

Я закатил глаза:

– А то как же, мама. Обожаем курить на морозе без курток. Лично я целую пачку высмолил.

Мама скривилась:

– Сарказм – худшая форма остроумия. Тебе это кто-нибудь говорил?

– Ты говорила, – сказал я. – Но всего-то раз сто.

Покачав головой, мама снова занялась украшениями. Мы с Гейбом и Диего уселись на другом конце стола перед рисунком Гейба.

– Вернемся к «Макбету», – сказал я. – Мы дошли до убийства, помните?

По моей спине пробежал холодок. Я поглядел в окно. Оттуда за нами никто не следил.

Неужели я теперь каждый день буду проживать в страхе?

Лиззи бросила пуховик на диван в гостиной и вернулась в столовую, приглаживая руками волосы. Она подошла к моей маме и поглядела на украшения, разложенные на столе.

– Может, вам помочь?

– Конечно, – сказала мама. – Давай я схожу за новой тряпочкой, и ты сможешь тоже почистить их.

Как только мама вышла из комнаты, Лиззи повернулась к нам.

– Я сегодня уже видела Ангела, – призналась она, понизив голос. – Он стоял через дорогу от школы. Прислонился к дереву в своем длинном черном пальто и следил за всеми, кто выходит. Я даже слышала, как он ругается себе под нос. Меня он не видел. Я развернулась и дала деру.

– В полицию звонить надо, – заявил Гейб. – Я без конца это твержу, а вам как о стенку горох.

– Вот теперь я согласен с Гейбом, – сказал Диего. – Я передумал. Лиззи этот шизик уже отдубасил. Он…

– Подумайте о нашем будущем, – перебил я. – Я боюсь этого парня не меньше вашего. Но не дай бог полиция узнает…

Я умолк: в столовую вернулась мама.

Лиззи присела на стул рядом с ней и стала полировать серебряную брошь. Мы с ребятами попытались вернуться к нашим раскадровкам, но без толку. Настроения не было. Да и сама идея, пожалуй, оказалась не очень.

– А если сделать кроссовер «Макбета» с чем-то еще? – предложил Диего. – Ну как «Мстители». Игра получилась бы лучше. Больше действия.

– Мисс Кёрди любит Шекспира, – возразил я. – Сомневаюсь, чтобы ей нравились «Мстители».

– В «Макбете» и так хватает действия, – сказала мама, разглядывая крупную брошь на просвет. – А вы, между прочим, могли бы придумать игру «Вымой руки». – К ее огорчению, эта идея была встречена угрюмым молчанием. – Все-все. Умолкаю.

Через некоторое время Гейб с Диего ушли, расстроенные и подавленные. Мы так и не закончили наши раскадровки. И даже не поняли, хороша идея или все-таки нет.

Мама поблагодарила Лиззи за помощь. Собрав украшения, она бережно сложила их обратно в коробочку и отнесла наверх. Вскоре начинался «Закон и порядок», который они с папой смотрят по вечерам.

Мы с Лиззи перебрались в гостиную. Я думал, она хочет взять куртку, но она вместо этого повернулась ко мне и прижала свой указательный палец к моему.

– Мы с тобой связаны кровью, помнишь? – тихо сказала она.

А потом обвила меня руками за шею, привлекла к себе и прижалась губами к моим губам. Ошарашенный, я не сразу смог ответить. Ее губы скользили по моим, все сильнее прижимаясь в долгом, настойчивом поцелуе, таком долгом, что мне стало трудно дышать. Но едва я хотел отстраниться, как она удержала мою голову руками, и мы продолжали, пока оба не начали задыхаться.

Наконец она отпустила меня. Сердце у меня колотилось, я до сих пор ощущал вкус ее губ. Она не сказала ни слова. Только склонилась над диваном и взяла свою курточку.

– Давай я подкину тебя до дома, – предложил я.

– Нет, со мной все будет хорошо.

– Нет, ну правда, – настаивал я.

– Мне недалеко, Майкл.

Я понял, что так и не узнаю, где она живет.

Она снова сомкнула наши пальцы. У меня возник порыв схватить ее и повторить этот восхитительный, нескончаемый поцелуй. Но она отвернулась и, не сказав больше ни слова, выбежала за дверь.

Я смотрел, как она бежит по дорожке к тротуару через заснеженные участки. Она ни разу не оглянулась.

Пять минут спустя, сидя у себя в комнате, я получил еще один звонок от Ангела.

26

– Здорово, Майкл. Небось думал обо мне?

– Ангел? Ты шнырял у моего дома? Ты был здесь? – Мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывал. Я не хотел выказывать страха, но во рту вдруг ужасно пересохло, словно его ватой набили.

– Значит, все-таки думал, – хриплым шепотом заключил он.

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, – процедил я. – Я хочу, чтобы ты оставил в покое моих друзей.

– Так же, как ты оставил меня лежать на снегу? – отвечал он. – Так же, как ты бросил меня, убил и умчался в закат?

– Во-первых, я тебя не убивал… – начал я.

– Слушай сюда, мразь. – Он начал терять самообладание. Его шепот перешел в рык. – Ты убил меня. На черта мне лгать? И потом, разве ты со своими дружками не наведался ко мне домой, на кладбище?

– Это бред, – сказал я. – Я видел тебя там, но…

– Заткнись и слушай. Теперь мой черед. Вы все должны заплатить за содеянное. Один за другим… один за другим…

Я глубоко вздохнул. И прижал телефон к уху.

– Нет! Хватит, Ангел. Ты должен остановиться.

– Остановиться? Остановиться? – Он захохотал – холодным, безрадостным смехом. – Как я могу остановиться? Я ведь только начал.

– Нет. Так не пойдет. – Сам не знаю, откуда я находил в себе мужество продолжать разговор с этим ненормальным.

– Кто будет следующим? – спросил он. – Я позаботился об этой цыпочке, которой ты так увлечен. Но это была просто дружеская оплеуха. Я еще не так могу. Вот увидишь.

Я представил себе Лиззи, распростертую без сознания на полу в коридоре, ее рассыпавшиеся волосы, кровь, сочащуюся из рассеченного лба.

– Подожди… – сказал я. – Пожалуйста…

– Приглядывай за пакетом с завтраком, Майкл.

Я не был уверен, что правильно расслышал.

– Не понял?

– За пакетом с завтраком, говорю, приглядывай, понял?

– При чем тут пакет?! – заорал я. – Плевать мне на…

– До встречи, человече. – Он дал отбой.

Я взревел. После чего зашвырнул телефон через всю комнату. Тот приземлился на кровать и отскочил к стене.

Мне хотелось рвать и метать. Почему-то я был больше взбешен, чем напуган.

Что мне делать с этим ублюдком?

Обдумать это я не успел. Громкий стук в дверь спальни напугал меня, заставив резко обернуться.

– Да?

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мама:

– Ты разговаривал? Извини.

– Нет, уже закончил, – сказал я. – В чем дело?

Мама покачала головой:

– Аметистовое колечко пропало. Я почистила его и положила на край стола. А теперь нигде не могу найти.

Я нахмурился:

– Ты про то колечко, которое каждый день надеваешь?

Она кивнула:

– Да. Мое любимое.

– А под столом ты смотрела? – спросил я. – На ковре поищи. Может, упало?

– Я уж везде смотрела. Каждый дюйм столовой обшарила. И три раза перерыла шкатулку. Как сквозь землю провалилось.

В голове у меня мелькнула картина: Лиззи в продуктовом магазине. Первый раз, когда я увидел ее. Запихивает колбасную нарезку к себе в сумку.

С тех пор многое произошло. Казалось, тот день был давным-давно. Я думал о нашем долгом поцелуе, когда она сжимала меня в объятиях и ни в какую не хотела отпускать.

Она ведь не могла стащить колечко моей матери… или все-таки?..

27

– Расскажи мне еще раз о вашем проекте по «Макбету», – попросила мисс Кёрди.

Кэтрин ткнула меня кулаком под ребра. Мне здорово повезло, что в этом семестре ее посадили со мной. Она всегда готова тычком разбудить меня или вернуть к реальности, если я считаю ворон.

У меня не было никакого настроения слушать урок мисс Кёрди. Все мои мысли были о Лиззи. Я пришел в школу пораньше, надеясь перехватить ее у шкафчиков. Но так и не увидел, и на уроках ее тоже не было. Я продолжал высматривать ее: вдруг она проспала и позже украдкой проберется в школу? Однако время шло к девяти, а Лиззи так и не появилась.

– Ваш проект, Майкл! – повторила мисс Кёрди. Присев на край своего стола, она наклонилась вперед и посмотрела на меня через стекла очков без оправы. Она невысокая и сухощавая, ей где-то под полтинник. У нее волнистые седеющие волосы, разделенные прямым пробором, бледное лицо и приятная улыбка. Она носит вязаные лыжные свитера и длинные юбки до щиколоток, и все ее любят, поскольку она неглупа, остроумна и легка в общении.

Я откашлялся. Кэтрин изготовилась ткнуть меня еще раз.

– Ну… мы вроде как планировали видеоигру, – сказал я. – Основанную на пьесе. Мы с Гейбом и Диего. Мы делаем раскадровки. Ну, знаете, планировку игры.

Мисс Кёрди наморщила нос. Свет потолочных ламп играл в ее очках, скрывая глаза.

– Это для дополнительных баллов? – спросила она.

Я покачал головой:

– Нет. Это и есть наш проект. Вместо сочинения. Мы подумали…

– Хорошая попытка, ребята, – перебила она. – Это весьма остроумный способ отвертеться от сочинения.

– Но… но… – забормотал я. – Игра продемонстрирует наше понимание пьесы. Вот увидите…

Мисс Кёрди засмеялась.

– «Купи слона»? – спросила она.

Я подался вперед:

– Что, простите?

– Ну, раз ты полагаешь, что я куплюсь на подобные увертки, почему бы и слона не продать?

Тут уж грохнул весь класс. Кэтрин почему-то тоже сочла это уморительным. У нее своеобразное чувство юмора. Впрочем, если встречаешься с Диего, без этого никуда.

Я подождал, когда все угомонятся.

– То есть вы хотите сказать?..

Миссис Кёрди хищно улыбнулась:

– Я хочу сказать, что мне не терпится прочесть твое сочинение. А если вы, ребята, хотите ради дополнительных баллов сделать еще и игру, это вообще будет зашибись.

Я кивнул.

– Заметь, словечко «зашибись» я ввернула лишь для того, чтобы казаться моложе вам, молодым, – добавила она. – Дома я так не выражаюсь.

На это я не нашелся что ответить. И опять кивнул. Все, что я знал, так это что мы с Гейбом и Диего крупно облажались. Кучу времени ухлопали, а в итоге наши раскадровки так и останутся незаконченными.

На что нам дополнительные баллы? Мы выпускники. Скоро нас здесь уже не будет.

Остаток утра прошел нормально. Мы занимались физкультурой, что помогло мне взбодриться. Через четверть часа, в половине двенадцатого, наступил перерыв на обед – рановато, но к тому времени я уже проголодался как волк.

По дороге в столовку я остановился поболтать с Керри Ричером и Эриком Финном[7], двумя моими приятелями. Они затеяли нечто вроде «предвыпускной» вечеринки за шесть месяцев до выпуска.

– Чтобы, так сказать, подготовиться, – сказал Эрик. – Ну правда, какой смысл ждать?

Керри считал, что было бы здорово посвятить день гонкам на снегоходах. Беда в том, что за эту неделю большая часть снега успела сойти. Я пообещал им, что, если опять наметет, потолкую с отцом.

Признаться, разговоры о снегоходах меня напрягали. Интересно, смогу ли я когда-нибудь снова наслаждаться гонкой, не вспоминая о том, как врезался в этого чокнутого Ангела, подкинув его вверх тормашками?

«Ты убил меня, Майкл».

Его хриплый шепот звучал у меня в голове. Звучал постоянно.

«Ты убил меня, Майкл».

Из столовой доносились аппетитные запахи. Иногда там пекут отменные пиццы. Они такие маленькие, что приходится брать штук шесть, но больно уж они вкусные…

Только я вошел в столовую, откуда ни возьмись выросла Кэтрин и преградила мне путь.

– В чем дело? – спросил я.

Ее карие глаза впились в мои:

– Это неправда, да?

Я моргнул:

– Что?

– Скажи мне, что это неправда.

– Ладно, – сказал я. – Это неправда. Не пойму, о чем ты говоришь, Кэтрин, но это неправда.

Я попытался обойти ее, но она тут же снова встала передо мной.

– Ты действительно дал Лиззи то кольцо? – спросила она.

А вот это уже интересно.

– Кольцо? Какое кольцо?

Кэтрин откинула волосы назад.

– Которое она носит на цепочке на шее. Аметистовое. Она всем его показывает и говорит, что это ты подарил.

28

Вероятно, я побледнел, потому что Кэтрин схватила меня за плечи.

– Ты в порядке?

На мгновение столовая и все вокруг поплыло у меня перед глазами. После чего окрасилось красным. Красным цветом ярости. Я натурально увидел все в красных тонах!

– Она не могла!!! – взревел я.

Большинство ребят обернулось на крик, но мне было плевать. Казалось, моя голова сейчас разлетится от злости на тысячу кусков.

Я осознал, что Кэтрин все еще придерживает меня за плечи и лицо ее полно сочувствия.

– Что такое, Майкл? Ты не дарил Лиззи кольцо?

– Это… это недоразумение, – промямлил я.

А что мне еще оставалось? Сказать Кэтрин, что Лиззи прикарманила кольцо моей матери? Что это его она сейчас всем показывает, говоря, будто я его подарил, а на самом деле это бессовестное вранье и она его украла?

Кэтрин отпустила меня, но продолжала смотреть мне в глаза.

– Так ты объяснишь или нет?

– Потом. Долгая история, – пробормотал я. Не хватало впутать в это дело Кэтрин. Я сам должен разобраться с Лиззи. Надо найти ее и узнать, зачем она выкидывает такие штучки. Я так и не сказал ей, что видел, как она воровала продукты. Но тут совсем другое дело.

– Ты видела Лиззи? – спросил я, обшаривая взглядом переполненную столовую. – Утром ее не было. Где ты ее видела?

Кэтрин пожала плечами:

– Наверное, она пришла с опозданием. Я наткнулась на нее на втором этаже, у художественного класса. Она была вся такая возбужденная. Отвела меня за угол и показала кольцо на цепочке. Когда она сказала, что ты подарил его ей вчера вечером, я… ну… у меня не нашлось слов. Я думала, вы с Пеппер… Ну, вроде как вместе. Не знала, что у вас с Лиззи такое дело.

– Там вышла путаница, – сказал я. В животе заурчало. Мне снова стало нехорошо. Опять помутилось в глазах. – До встречи, ладно?

Кэтрин кивнула и вышла из столовой. Есть мне совершенно расхотелось. Желудок скрутило узлом. Но я все-таки встал в очередь.

Обеденный перерыв подходил к концу. В очереди стояло всего несколько ребят. Осталось несколько сэндвичей да курица «второй свежести» под сливочным соусом. Пиццу я уже прошляпил – противень был пуст.

Я пытался понять, как мне быть, как вдруг меня робко потрогали за плечо. Обернувшись, я увидел незнакомую девчонку. Симпатичную, с круглыми голубыми глазами и коротким хвостиком светлых волос. Должно быть, девятиклассница, хотя выглядела она и вовсе на двенадцать от силы.

– Привет, – сказал я.

Она протянула мне коричневый бумажный пакет.

– Это тебе, – сказала она и сунула его мне в руки.

Я не мог скрыть удивления:

– Что? Не понимаю, я…

– Тот парень попросил меня передать его тебе. – Она махнула рукой в сторону дверей.

Я увидел двух девушек, направлявшихся к выходу, но никакого парня не оказалось.

– Ой, ушел уже, – девчонка снова повернулась ко мне. – Он тебе обед принес, да?

– Не знаю. – Я поднял пакет. Он оказался совсем легким, как будто внутри ничего не было. Даже сэндвич весил бы больше.

– Ну, пока. – Девчонка повернулась и пошла прочь, мотая хвостиком на затылке.

Ангел предупреждал меня насчет пакета с едой, вспомнил я. Неужели началось?

Вертя его в руках, я направился к свободному столику в углу. Кто-то окликнул меня с другого конца зала, но я даже не остановился, чтобы ответить.

Я сел за стол и развернул верхнюю часть пакета. На боку обнаружились дрожащие буквы, выведенные жирным красным фломастером:

Ты следующий

Трясущимися руками я открыл пакет и заглянул внутрь. Сперва я даже не понял, на что смотрю. Шерсть какая-то? Я полез в пакет и достал немного этой массы.

Она была цвета меди, оранжево-рыжая. Очень мягкая. Ком волос. Да. Да…

Наконец я понял, что держу в руках.

Я запустил пальцы в пакет и извлек большую часть его содержимого.

Волосы. Пакет был полон медно-рыжих волос.

Я сжал их в руке. Потом позволил им просыпаться сквозь пальцы.

А потом я бросил пакет и вскочил, окончательно сообразив, что это было.

Волосы Пеппер. Пакет был доверху набит волосами Пеппер.

29

Главная городская больница находится на Ривер-роуд, в нескольких милях от магазина моего отца. После уроков я смог дозвониться до матери Пеппер, которая сообщила, что Пеппер положили туда залечивать травмы. Вероятно, она останется там на всю ночь.

У меня накопился миллион вопросов, но задавать их я не стал. Сказал, что уже еду, и дал отбой. После чего побежал домой, чтобы взять мамину машину.

Весь день шел снег, температура упала до минус десяти, и улицы в моем районе еще не успели расчистить. На дорогах стояла гололедица. Но мне не терпелось добраться до больницы и увидеть, в каком состоянии Пеппер.

У меня ушло немало времени, чтобы соскрести снег с ветрового стекла и заднего окна машины. Я уже сдавал назад с дорожки, хрустя шинами по свежевыпавшему снегу, как вдруг увидел, что к дому, размахивая руками над головой, бежит Гейб.

Я дал по тормозам. Машина проскользила задом несколько дюймов, прежде чем остановиться. Гейб постучал в окошко рукой в перчатке. Я опустил стекло. Он шумно пыхтел от быстрого бега, выдувая облачка пара.

– Я в больницу, – сообщил я.

Он кивнул. Его синяя лыжная шапка была натянута почти до самых глаз. Лицо разрумянилось от мороза.

– Я слышал о Пеппер. Я с тобой.

Обежав машину, он распахнул дверцу, закинул рюкзак на заднее сиденье, а сам плюхнулся рядом со мной.

– Слышал, на нее напали.

Машина с хрустом съехала с дорожки и выкатила на улицу.

– Не сомневаюсь, что это Ангел, псих, постарался. – Я стал поворачивать на Парк-Драйв. Машина пошла юзом, резко накренившись на правый бок. Я жал на тормоз, одновременно выворачивая руль, пока не восстановил управление.

– Да уж, поездочка нас ждет… – сказал Гейб, поправляя ремень безопасности.

– Может, Ривер-Роуд уже расчистили, – возразил я, тормозя перед светофором.

– Ты говорил с Пеппер?

Я покачал головой:

– Нет, только с ее мамой. Говорит, Пеппер не сильно пострадала. Но ужасно угнетена. Боюсь, она не совсем еще отошла от шока.

– Что это значит? – Гейб пытался протереть окошко рукой в перчатке. – Быть в шоке. Мне всегда было интересно, что это значит.

– Думаю, это значит, что твой разум не может принять то, что с тобой случилось, – сказал я.

Гейб помрачнел:

– Значит, этот парень куда-то затащил Пеппер и отчекрыжил ей все волосы? Он что, сперва оглушил ее?

– Без понятия, – отозвался я. – Не хотелось висеть на телефоне с ее матерью. Поскорей бы туда добраться.

Гейб покачал головой:

– Теперь у нас нет выбора. Нужно заявить на Ангела в полицию.

Огромные хлопья снега бомбардировали лобовое стекло – метель разгулялась не на шутку. Всего четыре часа пополудни, а темно было, как поздним вечером. Свет фар упирался в сплошную стену снегопада.

Я вздохнул:

– Видимо, ты прав, Гейб.

Мы миновали магазин моего отца и начали извилистый подъем на Ривер-Роуд, с ее лихими поворотами и опасными обрывами по правую сторону. Этот пейзаж живо напомнил мне о нашей субботней гонке, которая так скверно закончилась. Снова я почувствовал, как мой снегоход на полном ходу таранит Ангела, снова увидел его черное пальто, его ошарашенное лицо, когда страшный удар взметнул его в воздух.

«Ты убил меня, Майкл».

То и дело огни встречных автомобилей заливали желтым сиянием лобовое стекло, отчего становилось трудно что-либо разглядеть. Вьюга бушевала вокруг машины, заливаясь истошным воем. Ощущение было такое, будто мы движемся внутри снежного смерча.

Гейб говорил что-то о «Макбете», но я слишком сосредоточился на вождении и слишком переживал за Пеппер, так что его слова звучали для меня где-то на периферии сознания. Я даже не пытался слушать. Я как можно дальше подался вперед, вглядываясь в запорошенное снегом стекло и обеими руками вцепившись в руль.

А потом я почувствовал резкий удар сзади. Судорожно подскочив, машина проскользила несколько метров.

Глаза Гейба расширились:

– В нас кто-то врезался.

Дорога делала крутой поворот. Свет фар выхватил из темноты невысокое ограждение.

– Забуксовал, наверное, – сказал я. – Бывает.

– Останавливаться будешь? – спросил Гейб.

Следующий мощный удар вытолкнул машину на встречную полосу. На мгновение у меня оборвалось сердце. Я крутанул руль, поворачивая обратно. В ту же секунду еще один сокрушительный удар швырнул нас вперед.

– Это не случайность! – заорал Гейб.

Я вперился в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть, кто сидит за рулем преследующей нас машины. Однако заднее стекло было безнадежно заметено снегом. Я ничего не мог разглядеть.

– Тормози! – кричал Гейб. – Тормози! Он пытается нас убить!

– Здесь негде тормозить, – проговорил я срывающимся от страха голосом. – Нет обочины.

БУМ-М-М-М.

Мощный толчок сзади отправил машину юзом прямо к ограждению, за которым находился крутой обрыв.

– Не может быть! Не верю! – Я вывернул руль влево, резко крутанул, и машина вернулась на дорожную полосу.

Гейб крепко зажмурился, вцепившись руками в колени.

– Не может быть, – бормотал он, – это тот самый больной кретин…

Договорить он не успел.

Я вцепился в рулевое колесо, замедляясь до почти черепашьей скорости, моя нога замерла над педалью тормоза. Но осторожность нас не спасла.

Очередной сокрушительный удар от преследователя – и мы неудержимо заскользили вперед. Впереди выросло защитное ограждение. В свете фар возникли низенькие железные перила, в которые машина врезалась с оглушительным звоном и скрежетом.

Удар пришелся со стороны Гейба. Я видел, как его подбросило на сиденье. Видел, как запрокинулась его голова. Он испуганно вскрикнул.

Железная ограда высекла из борта сноп искр – потерявший управление автомобиль стремительно набирал скорость. Дребезжащий грохот ворвался в уши. Словно вопль. Вопль металла, раздираемого о металл. Я, как безумный, выкручивал руль…

Но было уже поздно.

Сквозь занесенное снегом лобовое стекло я видел, как ограждение лопнуло, пропуская машину. Автомобиль прорвался через пролом и вылетел в пустоту. Ощущение было такое, словно мы взмыли в ночное небо.

Дребезжащий грохот стих, как отрезанный. Воцарилась тишина. С мгновение кругом не было ничего, кроме клубящейся черноты.

А потом мы с Гейбом заорали в голос – машина ухнула вниз. Мы сорвались с обрыва и теперь падали, падали, кувыркаясь, на скалистый берег внизу, во мрак, какого я в жизни не видел…

30

Очнулся я в больнице. Голова шла кругом, перед глазами мелькали вспышки. Тем не менее я сразу сообразил, где нахожусь. Увидел трубку, выходящую из руки, прозрачный пакет с раствором на капельнице у кровати, попискивающий монитор на стене. Я понимал, где я, находился в сознании, но не был уверен в том, что готов… готов говорить с людьми, готов к встрече с окружающим миром…

Как я сюда попал? Сколько я уже здесь? Все ли со мной в порядке? Все ли в порядке с Гейбом? А родители знают о произошедшем?

Вопросы давили нестерпимой тяжестью. Слишком много вопросов… Слишком силен пережитый ужас… Слишком…

Я зарылся в теплые мягкие простыни и закрыл глаза. Спустя какое-то время я услышал голоса родителей, они тихо перешептывались рядом. Один из голосов сказал:

– Кажется, Майкл очнулся. Глаза открыл.

Другой прошептал:

– Слава богу.

Счастье нахлынуло на меня, когда я понял, что родители здесь, со мной. Счастье и облегчение. Я жив, и со мной родители.

Я открыл глаза, прочистил горло:

– Мама? Папа?

Как только их лица возникли надо мной, в памяти вспыхнуло воспоминание о случившемся. Вспомнилось ужасное чувство полета, когда автомобиль, пробив заграждение, вылетел в небо. Вспомнилось, как мы вопили, пока машина летела вниз, а затем сокрушительный удар, скрежет металла, звонкий треск бьющегося стекла, ошеломляющая боль и запредельный шок.

Мама и папа склонились над моей койкой. Глаза у обоих красные, лица усталые, на щеках подсохшие дорожки от слез.

Я несколько раз моргнул. Попытался заговорить, но не смог издать ни звука. Я был так счастлив видеть их, что хотелось сразу и смеяться, и плакать, и кричать.

Через несколько секунд их лица обрели четкость. А ко мне наконец вернулась речь.

– Что у меня сломано? – Вопрос сорвался с губ непроизвольно. Он испугал даже меня самого.

Мама приложила ладонь к моей щеке:

– Ты цел, Майкл. У тебя ничего не сломано. Ты в порядке. И уже очнулся. Слава богу, ты очнулся.

Я кивнул. Голова была как булыжник, но двигал я ею безо всяких проблем. Руки тоже слушались, да и ноги я чувствовал.

– Ты ничего себе не сломал, – подхватил папа со слезами на глазах. Он даже не пытался их вытереть. – Доктор говорит, это просто чудо. Ты будто несокрушимый.

– Какое-то время ты, наверное, будешь страдать от ломоты во всем теле, – сказала мама. – Твои мышцы перенапряглись. Ничего, об этом физиотерапевты позаботятся. А еще, Майкл, ты заработал пару синяков. Но все-таки ничего не сломал и не отбил.

Она нежно похлопала меня по укрытой одеялом груди. В ярком свете больничных ламп я увидел, что ее щеки тоже блестят от слез.

– Ты в порядке. С тобой все будет хорошо, – приговаривала она дрожащим голосом.

– Ты счастливчик, – сказал папа. – Машина разбита в хлам. Ты помнишь, как это случилось?

Я еще раз кивнул.

– Я помню, – проговорил я. – Но… я… так хочу спать… Моя голова… Все будто в тумане…

Мама снова похлопала меня по груди:

– Ничего страшного. У нас будет еще много времени поговорить.

– Да. Потом поговорим, – сказал папа и отступил на пару шагов от кровати.

– Тебе что-нибудь принести? – спросила мама. – Есть хочешь?

– Не-а, – проговорил я и закрыл глаза. И уже проваливаясь в темноту, вдруг спохватился.

– Эй, – проговорил я, – подождите. Вы не сказали… Где Гейб? Как он себя чувствует?

Родители как-то резко втянули в себя воздух. Мама побледнела. Они переглянулись.

– Э… – открыла было рот мама, но тут же умолкла.

– Мне очень жаль, Майкл, – произнес папа, избегая моего взгляда. – Гейб не выжил. Он… он разбился насмерть.

31

Гейб.

Следующие два дня в больнице прошли очень странно. Я то проваливался в сон, то снова просыпался, не понимая, отчего мне так грустно, – и вдруг вспоминал о Гейбе. Гейб, мой верный друг… где же он?

А потом возвращалась память. Гейб умер, твердил я себе снова и снова, и все равно это казалось невозможным. Разве можно смириться со смертью лучшего друга?

Поначалу я лишь сгорал от тоски по Гейбу и от жалости к себе, но со временем горе переросло в гнев. Я хотел найти Ангела, хотел, чтобы он заплатил за содеянное.

Я хотел убить его.

Я понял, что пора признаться. Рассказать обо всем полиции. Принять все необходимые меры, чтобы Ангел не мог больше ни убить, ни искалечить никого из нас.

В день, когда меня выписали, мы с Пеппер встретились с полицейскими. Наши родители тоже присутствовали. Мы все собрались дома у Пеппер.

– Они придут с минуты на минуту, – сообщил отец Пеппер, засучивая рукава серой фуфайки. Он работает на дому – выполняет какие-то исследования для инженерного факультета в муниципальном колледже, и я никогда не видел его одетым во что-нибудь другое, кроме серого спортивного костюма. У него густая седая шевелюра, голубые глаза с прищуром, румяные щеки, а еще весьма своеобразное чувство юмора. Обычно невозмутимый и сыплющий остротами, сегодня он был тих и молчалив, а взгляд его тревожно блуждал из стороны в сторону.

Войдя в гостиную Дэвисов, я уселся между мамой и папой на черный кожаный диван. Отец Пеппер стоял у окна, выглядывая во двор через щель между занавесками.

Сама Пеппер сидела на краю тахты напротив нас, сцепив руки на коленях. Ее голову покрывала просторная голубая шапка. Пеппер не хотелось, чтобы кто-то видел порезы и кровоподтеки на ее голове, да и клочья некогда прекрасных рыжих волос, уцелевшие после нападения Ангела, смотрелись безобразно и жалко.

– Сегодня мы все расскажем, да, Майкл? – спросила она, не сводя с меня гневного взгляда.

– Я давно подозревала, что ты от нас что-то скрываешь, – сказала мне мама. – Не знаю отчего. Сердце подсказывало.

Папа переводил взгляд с Пеппер на меня:

– Я так понимаю, у вас есть соображения, откуда ноги растут?

– А вот и полиция, – сообщил мистер Дэвис. Задернув занавеску, он побежал открывать и через несколько секунд вернулся в сопровождении двух полицейских.

Офицер Гонсалес оказалась высокой, стройной молодой женщиной с длинными темными волосами, стянутыми в хвост на затылке, темными серьезными глазами и строгим лицом. Войдя, она тут же окинула комнату цепким взглядом.

Ее напарник, офицер Нова, был на целую голову ниже. Он снял фуражку, обнажив шапку седеющих кудрей. Его круглую упитанную физиономию украшали аккуратно подстриженные седые усы и козлиная бородка. В руке он держал небольшой айпод и, как только мы все представились, начал быстро печатать на нем.

Усевшись на кушетку напротив нас, копы дружно поправили кобуры. Рубашка Новы натянулась на объемистом пузе. Он прочистил горло:

– Итак, кто хочет начать?

– Расскажите, что, по-вашему, происходит, – произнесла Гонсалес. – Не спешите. Не упускайте ни малейших деталей. Мы с офицером Новой решим, что имеет значение для этого дела.

Мы с Пеппер переглянулись. До этого момента я старался не говорить родителям слишком много. Они умоляли меня рассказать все без утайки, а мне не хватало духу…

Я не сомневался, что папа на стенку полезет, узнав о происшествии со снегоходом. И поэтому предпочел бы держать его в неведении как можно дольше. Теперь мои руки взмокли и стали холодными, а сердце колотилось как безумное. Настал момент истины.

– Я считаю, что начать должен Майкл, – сказала Пеппер. Мне показалось, что в ее голосе прозвучала горькая нотка. Как будто в том, что случилось, была целиком моя вина.

Чего уж там, я знал, что она права.

С тяжелым вздохом я принялся рассказывать обо всем, начиная с субботней гонки на снегоходах.

Пока я говорил, в комнате царила гробовая тишина. Чем больше я рассказывал, тем сильнее нервничал. Горло сжималось, во рту пересохло, как в пустыне, и мне пришлось прерваться на глоток воды.

Отец не сдержал резкого возгласа, когда я описал катастрофу со снегоходом.

– Майкл, ты обязан был все рассказать, – прервал он мою исповедь. – Надо было сразу прийти ко мне. Мы бы вместе обратились в полицию, и ничего этого, глядишь, не случилось бы.

Он не сердился, скорее был подавлен.

– Прости меня, папа, – пробормотал я. – Понимаю, ты прав. Но… мы испугались последствий и… и… ну, мы просто не знали, что нам за это будет.

– Пожалуйста, Майкл, не прерывайся, – сказала Гонсалес, подняв руку. Нова продолжал заносить мои показания на айпод. – Ты дал нам очень ценные сведения.

– Попрошу не перебивать, пока он не закончит, – строго добавил Нова, глядя на моего папу.

– Извините, – пробормотал тот. – Просто не люблю подобные сюрпризы.

– Сюрпризы только начинаются, – признался я. И, глотнув еще воды, продолжил. Я рассказал, как мы оставили Ангела лежать в снегу, решив, что он мертв, и как потом вернулись и обнаружили, что он исчез.

– Так он не был мертв? – ехидно уточнил Нова, оторвавшись от айпода. – Или все-таки был мертв, а теперь стал зомби?

Гонсалес сурово посмотрела на своего партнера.

– Я просто спросил, – пожал плечами Нова.

– Он стал названивать и угрожать, – продолжал я. – Говорил, что я убил его. Ты, мол, меня убил, а теперь я всем вам отплачу.

Нова снова перебил меня:

– Так и сказал? Это не звучало как шутка? Он действительно считал себя мертвецом?

– Не знаю, – ответил я. – Он настаивал, что я убил его. И… я действительно видел его на кладбище. Мы пошли туда всем классом. День был туманный. Ну, издали ничего толком не разглядеть. Но я видел его, и мне показалось, что он выбрался из могилы.

Нова сдавленно хрюкнул. Пробормотав что-то себе под нос, он повернулся к Пеппер, которая за все время не проронила ни слова.

– Ты видела этого парня, Ангела, на кладбище? Ты была там в то утро?

Пеппер кивнула. Шапка съехала ей на лоб.

– Я там была, но его не видела.

Все снова повернулись ко мне. Только папа с угрюмым видом уставился в одну точку. Должно быть, до сих пор переваривал услышанное. Я обманул его доверие. Скрыл от него правду. И теперь он уперся взглядом в стену, словно ему стыдно было смотреть людям в глаза.

– В общем, этот парень, Ангел, решил расправиться с нами по одному, – закончил я. – Он звонил и предупреждал меня. Говорил о своих намерениях.

Гонсалес покачала головой:

– Майкл, ты же умный мальчик, верно? Почему ты держал это в тайне? В голове не укладывается, что ты не позвонил в полицию. Мог бы хоть родителям рассказать! Ты допустил непростительную ошибку.

– Знаю, – прошептал я и повесил голову. Я думал о Гейбе. Возможно, сейчас он был бы жив, обратись мы в полицию, как только Ангел начал свои угрозы?

Нова вперился мне в глаза.

– Нужно было позвонить нам. Ты что, так боишься своего отца, что не решился все ему рассказать? – Он перевел подозрительный взгляд на моего папу.

– Н-нет, – промямлил я. – Нет. Дело вовсе не в этом. Я… просто я не хотел неприятностей. Мы все подумали…

– У тебя сохранился на телефоне номер этого Ангела? – перебила меня Гонсалес.

Я покачал головой:

– Там всегда высвечиваются слова: «Номер не определен». И, естественно, никакого номера.

– Нам может понадобиться твой телефон для исследования, – сказала она. – Значит, он предупредил тебя, что будет действовать?

– Да. Сам он меня не слушал. Ни оправданий, ни извинений не принимал. Заладил, что я его убил, что он до нас всех доберется. Ну и вот… сперва он прямо в школе стукнул по голове Лиззи. Потом напал на Пеппер и срезал ей почти все волосы. Потом… потом… Он столкнул нас с Ривер-роуд. Он пытался меня убить.

Меня всего трясло. Я всхлипнул. Ничего не мог поделать. Я собой уже не владел.

– Неужели вы не видите?! – закричал я. – Это должен был быть я! Я должен был погибнуть, когда мы сорвались с обрыва! А вместо меня погиб Гейб. Он… он не должен был умирать. Это должно было случиться со мной. Понимаете, каково мне?!

Слезы хлынули по щекам. Не в силах унять дрожь, я заметил, что Пеппер отвернулась. Она тоже плакала.

Повернувшись ко мне, папа обнял меня рукой за плечи и крепко прижал меня к себе, нашептывая:

– Успокойся. Дыши глубже. С тобой все хорошо.

Уж куда лучше. Подумаешь, потерял лучшего друга! И да, это я был виноват – я, и никто другой. Если бы только мы помогли Ангелу, вместо того, чтобы трусливо сбежать…

Только через несколько минут я смог худо-бедно взять себя в руки. Пеппер прятала лицо в ладонях. Ее шапчонка сползла, открыв безобразные красные струпья на голове.

– Думаю, мне больше нечего вам сказать, – закончил я. – Я рассказал все, что знал.

– Давайте поговорим об этом парне, Ангеле, – сказала Гонсалес. – Прежде всего, как его на самом деле зовут?

Мы с Пеппер озадаченно переглянулись и сказали хором:

– Не знаю.

– Мы вообще ничего о нем не знаем, – сказала Пеппер. – Та девушка, что была с нами в субботу… Она сказала, что его кличка – Ангел. Что он учился в ее прежней школе, но его вышибли за то, что он кого-то там избил.

– Следовательно, он вполне может проходить у нас по базе, – оживился Нова. – Нам нужна его фамилия.

– Лиззи, наверное, знает, – сказал я.

Гонсалес подняла на меня глаза:

– Лиззи?

Я кивнул:

– Лиззи Уокер. Это она его тогда опознала. И на нее первую он напал.

– Лиззи Уокер, – пробубнил Нова, набирая имя на айподе. – Нам срочно нужно поговорить с ней.

– У тебя есть ее номер? – спросила Гонсалес.

Я сглотнул и крепко задумался.

– Нет. Нет, не знаю. Она… ни разу мне не звонила. Говорит, у нее нет телефона. Не может себе позволить.

Пеппер сощурилась на меня.

– То есть она никогда тебе не звонила и не писала? – И опять в ее голосе слышалась горечь.

Я покачал головой:

– Простите. У меня нет ее номера. Она новенькая. Только недавно переехала. Мы знакомы от силы пару недель.

– А электронная почта? – спросил Нова.

– Нету, – сказал я. – Она никогда мне не писала. Я… у меня ее нет.

Пеппер смотрела на меня с подозрением. Неужели думала, что я вру? Зачем-то покрываю Лиззи?

– Честное слово, – сказал я ей.

– Стало быть, у тебя нет ни ее номера телефона, ни адреса электронной почты, – подытожил Нова. – Но ты хотя бы знаешь, где она живет?

– Г-говорила, что где-то неподалеку, – промямлил я. – Но… нет. Я не знаю ее адреса.

Они повернулись к Пеппер.

– На меня не смотрите, – отрезала та. – Я к ней в гости не хожу. Уверяю, мы с ней и близко не подруги.

Потирая бородку, Нова смерил Пеппер пристальным взглядом.

– Враждуете?

– Еще чего, – поспешно ответила Пеппер. Она бросила взгляд на своего отца, который стоял у окна и молча смотрел на нас. – Мы с Майклом… мы раньше встречались. А потом появилась Лиззи и… сама стала встречаться с ним. Ну и… мы с ним порвали.

Нова кивнул:

– И она опознала этого самого Ангела, когда он лежал на снегу?

Пеппер кивнула:

– Она сказала, что он психопат. Что он избил в ее прежней школе учителя. Разбил его головой стеклянную дверь.

Нова повернулся к Гонсалес.

– Нужно поговорить с этой девочкой, – он взглянул на айпод, – Лиззи Уокер. И немедленно.

– Поищем ее контакты в школе, – ответила Гонсалес.

Они поднялись с кушетки.

– Мы разыщем этого Ангела, – пообещала Гонсалес.

Мистер Дэвис отошел от окна. Он указал рукой на нас с Пеппер.

– А с ними как быть? То есть им ничего не грозит? Не следует ли нам…

– Можете возвращаться к занятиям, – сказала Гонсалес. – Мы организуем в районе школы регулярное патрулирование. Тем не менее допоздна не задерживайтесь. Никуда не ходите поодиночке. Старайтесь держаться в группе.

– Будьте осторожны, – добавил Нова, – будьте крайне осторожны.

32

В ночь на пятницу снега намело чуть ли не по колено – настоящего, плотного снега, что так восхитительно хрустит под ногами. Когда же наконец взошло солнце, весь город засиял мириадами снежных искр.

В субботу я помогал отцу в магазине. Ехали мы туда в почти полном молчании. Ривер-Роуд успели расчистить, но нашу колымагу все равно слегка заносило на поворотах. Папа отыскал свою любимую радиостанцию, крутившую музыку кантри, и врубил на полную громкость. Наверное, ему просто не хотелось со мной разговаривать.

Он даже не сказал мне, что наш магазин разжился двумя новенькими «Полярисами». Когда-то я смерть как хотел погонять на таком. Видите ли, эти красавцы способны пройти где угодно. Божественные штуковины.

Но я понимал, что сейчас лучше даже не просить. Должно пройти еще много-много времени, прежде чем отец снова станет мне доверять. Всю неделю он хранил суровое молчание. Не бушевал, не читал долгих нотаций, не предлагал перетереть по душам, «как мужчина с мужчиной». Сказал только, что очень во мне разочарован.

Мама же, по ее собственным словам, больше испугалась, чем разозлилась. Конечно, ее здорово огорчило, что я не был откровенен ни с ней, ни с отцом, даже когда попал в серьезную передрягу. Папа же радовался и тому, что я уцелел. Оба они понимали, что моя жизнь висела на волоске, а человек, подстроивший автокатастрофу, до сих пор разгуливает на свободе.

Дел в магазине оказалось невпроворот – кому не хочется погонять по свежему снегу? Сначала я долго стоял за кассой. Потом разъяснял новым покупателям разницу между моделями саней.

То и дело я проверял телефон – надеялся, что позвонит Лиззи. С того вечера, как она украла кольцо моей матери, от нее не было ни слуху ни духу.

Может, следовало рассказать об этом полиции?

А впрочем, какая разница. Это никак бы не помогло в розыске и поимке Ангела. К тому же я до сих пор лелеял дурацкую надежду, что Лиззи сможет все объяснить. Я не мог выбросить из головы наш долгий поцелуй, как она удерживала мою голову, как отчаянно льнула ко мне…

Я не хотел, чтобы она оказалась воровкой. Не хотел, чтобы она пострадала. Я не из тех ребят, что витают в облаках. Хоть кого спросите. Вам скажут, что я самый что ни на есть приземленный, рассудительный человек. И тем не менее я буквально грезил о Лиззи.

Короче, я не мог выбросить ее из головы.

Ну почему она не выходит на связь? Почему не пришла меня навестить? Она ведь наверняка слышала об аварии, о том, что случилось с Гейбом…

Пожилая пара в одинаковых синих пуховиках с капюшонами – такие небось только на Аляске носят – взяла напрокат двух «Барсов». Я принял у них кредитку. Дядька обстоятельно объяснил, что они катаются на снегоходах впервые. Я кивал, а сам почти не слушал. Я убеждал себя сосредоточиться на работе, но куда там.

Вернувшись домой около пяти, я обнаружил, что в гостиной меня дожидаются Диего и Кэтрин. Мама угостила их горячим какао с зефиром, и они сидели рядышком на зеленой кушетке с зелеными чашечками в руках.

Я кинул куртку на стул и прошел в комнату.

– Привет, как дела?

Волосы Кэтрин свисали на лицо, словно она забыла причесаться. На ней были лыжный свитер в красно-голубую полоску, синяя юбка и черные леггинсы. Диего был в обычном своем прикиде – безразмерной бордовой толстовке в серую полоску с эмблемой нашей школы и потертых джинсах.

– Твоя мама сказала, что ты был в магазине, – сказала Кэтрин. – Все хорошо?

Мне кажется, Кэтрин восприняла смерть Гейба тяжелее, чем любой из нас. Я и не знал, что они были так близки. Нестерпима была сама мысль, что кто-то, кто был нам так дорог, кого мы видели каждый день, взял и покинул нас. Ушел безвозвратно.

Кэтрин, казалось, сейчас разревется. У Диего на верхней губе застыли шоколадные «усы». Он даже не пытался их стереть.

Я упал в кресло напротив них.

– В магазине полный капец. Сами знаете, свежий снег. Всем охота покататься.

– С того катания на снегоходах я никогда больше не была счастлива, – проговорила Кэтрин, уткнувшись взглядом в кружку, стоявшую у нее на коленях.

Диего обнял ее рукой за плечи, пытаясь утешить.

– Есть что новенькое по этому выродку? – спросил он. – Полиция не напала еще на след? Ты хоть что-нибудь слышал обо всем этом?

Я покачал головой:

– Вообще ничего.

– И что нам пока делать? – спросила Кэтрин срывающимся голосом. – Делать вид, что все хорошо, прекрасная маркиза, нет никакого чокнутого маньяка, которому невтерпеж всех нас поубивать?

Ответить я не успел. Мы дружно повернулись на громкий стук во входную дверь. Я вскочил и побежал открывать. На всякий случай я сперва выглянул в окно гостиной, но оно настолько замерзло, что разглядеть посетителя я не смог.

Мама поспела к двери одновременно со мной. Приоткрыв дверь, я уставился на полицейского. Уже сгустились лиловые сумерки, а фонарь над крыльцом не горел. Лишь через несколько секунд я узнал в фигуре на крыльце офицера Гонсалес. Тем более что форменная зимняя шапка-ушанка частично скрывала ее лицо.

– Я войду?

Мы с мамой посторонились, пропуская ее. Она отряхнула тяжелые бутсы на коврике с надписью: «Милости просим!», сняла перчатки и распихала их по карманам куртки.

– Простите, что прерываю…

– У вас есть новости? – спросила мама.

– Не совсем, – отозвалась Гонсалес. Тут она увидела Диего и Кэтрин, замерших посреди гостиной. – О, как кстати. Тут и другие ваши друзья. – Она направилась к ним, а мы с мамой последовали за ней.

– Возможно, кто-нибудь из вас сумеет дать мне хоть какую-то информацию об этой девочке, Лиззи Уокер, – произнесла Гонсалес.

– Зачем? – удивился я. – Вы же сказали, что свяжетесь с руководством школы и…

Офицер Гонсалес пристально посмотрела на меня.

– В школе нет записей о Лиззи Уокер, – сказала она. – Вообще никаких.

Часть пятая

Наши дни

33

Следующее утро я встретил с мыслями о Лиззи. Увиденный ночью сон не отпускал меня. На протяжении всего сна мы с Лиззи болтали по телефону. Причем я видел нас обоих одновременно. Мы будто находились в одной и той же комнате, однако продолжали долгий телефонный разговор.

Моргая спросонья, я все пытался вспомнить, о чем мы говорили. Сон выветривался из головы. Я сел и уставился на трепещущие занавески. Комната была выстужена. Не помню, чтобы оставлял окно открытым…

Мой взгляд упал на подключенный к заряднику телефон на столе. Ну почему я никогда не говорил с Лиззи по телефону? Почему мы никогда не переписывались?

У нее нет телефона, вспомнил я. Она сказала, что не может себе его позволить. Я представил ее в тот день, крадущую продукты из супермаркета.

– Может, она действительно бедная, – пробормотал я себе под нос.

Но если она так бедна, то как может жить здесь, в Норт-Хиллс, самом престижном районе Шейдисайда?

Впрочем… может статься, она здесь и не живет.

Я вспомнил другой вечер, когда хотел подвезти ее до дома, а она отказалась. А в первый вечер, когда она появилась в моем доме, сказала, что заблудилась. Притом что якобы живет от меня в паре кварталов.

Скорее всего, она лгала. Но… зачем?

– Может, она в бегах, – сказал я сам себе вслух.

А может, она сумасшедшая.

Она украла кольцо моей матери, а потом показывала его всей школе. Такое поведение никак не назовешь нормальным. Я вспомнил тот день, когда она воткнула мне в палец булавку. «Теперь мы с тобой связаны кровью», – сказала она тогда.

Мы связаны кровью – а я не знаю о ней ровным счетом ничего.

Я наспех принял душ, продолжая думать о Лиззи. Надел джинсы, футболку и свитер. Снизу, из кухни, тянуло запахом кофе и яичницы. Мама любит жарить яичницу по утрам. Я уже натягивал зимние ботинки, собираясь в школу, как вдруг запиликал мобильник.

Сообщение. Я взял телефон и прочел на экране:

«Тебе, видать, нужны уроки вождения. Чтобы катастроф не было».

У меня отвисла челюсть. Ангел.

Я в упор таращился на экран, сжав телефон в руке. Вдруг еще что-нибудь напишет?

Нет. Это было единственное сообщение.

Я вскочил с кровати в одном ботинке.

– Эй, мама! Папа! – заорал я, хромая к лестнице. – Эй, посмотрите!

Я доковылял до кухни. Папа сидел за столом перед тарелкой с яичницей, кофе в его чашке оставалось на донышке. Мама отвернулась от плиты с лопаточкой в руке.

– Майкл? Что там?

Я показал им сообщение от Ангела. Они тоже рты разинули.

– Наверное, его можно отследить, – папа достал свой телефон из кармана брюк. – Я сохранил номер этой полицейской, Гонсалес.

Он набрал номер и стал ждать ответа. Покачав головой, мама снова занялась яичницей. Папа начал рассказывать Гонсалес о послании Ангела. По-видимому, она давала ему указания, как отследить телефонный номер. Папа пробовал и так, и эдак, но всякий раз всплывало одно и то же: «Номер не определен».

Он с хмурым видом протянул мне мой телефон.

– Да, офицер, мы боимся, – сказал он. – Этот ненормальный по-прежнему на свободе. По-прежнему угрожает нашему сыну. Еще бы нам не бояться! – Он умолк и долго слушал ее. – Успокоили! Этот знай себе издевается. Сообщения пишет.

Он вас не боится. А вы до сих пор не продвинулись ни черта.

Она что-то сказала в ответ и отключилась. Папа сел, сердито глядя на телефон.

– Твоя яичница остынет, – напомнила ему мама. – Сейчас ты ничего больше не сможешь сделать.

Папа чертыхнулся себе под нос. Мама поставила на стол еще одну тарелку с яичницей, для меня. Есть мне не сильно хотелось, но еще меньше хотелось спорить. Слишком уж серьезно мама относится к своей яичнице.

Так что я в одном ботинке уселся за стол и постарался съесть столько, сколько смог.

Занятия начинались в половине девятого, а из дому я вышел примерно в четверть. Снова поднялась метель. Свежий слой снега устилал слежавшийся наст. Спустившись по дорожке, я повернул в сторону школы. Внедорожник мистера Нортрапа, стоявший через дорогу, был укрыт снежным одеялом толщиной в добрый фут. Двое молодых людей разгребали дорожку перед домом Миллеров на углу. Скрежет их лопат да скрип снега под ногами – вот все, что я слышал.

Мишен-Стрит еще не успели расчистить. Разрыхленный снег на проезжей части пересекали ребристые дорожки от шин. Впрочем, сейчас я не видел на улице ни одного авто.

Пригибаясь навстречу вьюге, я натянул капюшон пуховика пониже и добрел до Парк-Драйв. Ветер с воем гулял в рощице на углу. Приходилось пригибать голову, так что я не заметил фигуру, вышедшую из-за деревьев, пока чуть не столкнулся с ней.

Подняв глаза, я увидел красный пуховик. Затем – крупные снежинки в распущенных черных волосах, обрамляющих знакомое лицо.

– Лиззи! – воскликнул я.

34

У меня возникло внезапное странное чувство, что она ненастоящая, что я все еще сплю. Она стояла с непокрытой головой – алое пятно среди сплошной белизны, – волосы рассыпались по спине курточки, а глаза, слишком большие, слишком темные, бездонные, смотрели на меня сквозь занавесь снегопада.

– Лиззи?

Протянув руку в перчатке, она схватила меня за рукав. Она была настоящая.

– Майкл, – прошептала она. – Майкл. – И другой рукой стряхнула снег с волос.

– Лиззи, что ты тут делаешь? Ты идешь в школу? – В неподвижном морозном воздухе мой голос прозвучал сдавленно.

Она держала меня за рукав. Ее дыхание обдавало паром мое лицо:

– Майкл, ты должен мне помочь.

Эти невероятные глаза умоляли меня.

– Помочь тебе? Лиззи, полиция… они тебя ищут…

Она не удостоила мои слова вниманием.

– Это Ангел, Майкл. Ты должен мне помочь. Он не прекратит убивать. Он говорит, что у тебя еще остались друзья. Он не оставит их в живых. Он… он просто больной. Он обещал убить и меня. – Она прижалась холодной щекой к моей щеке. – Помоги мне. Пожалуйста.

– Я не смогу тебе помочь, – сказал я. – Мне самому страшно. – Положив руки ей на плечи, я слегка отстранил ее. – Лиззи, послушай меня. Ты должна пойти в полицию.

– Я… я не могу, – прошептала она и вытерла со лба тающие снежинки.

– Придется, – настаивал я. – Они приглядят за тобой. Они постараются защитить и тебя, и всех остальных.

Она яростно замотала головой. Лицо ее вспыхнуло гневом.

– Не будь дураком, Майкл. Если я пожалуюсь в полицию, Ангел точно меня убьет. Это уж несомненно.

– Ну а я-то что могу? – воскликнул я. – Ты должна помочь полиции его найти.

– Нет! – Она снова схватила меня за руку и крепко сжала. – Мы связаны кровью, помнишь? Мы связаны кровью. Ты дал мне свое кольцо, Майкл.

– А, и кстати, – произнес я. – Насчет кольца…

И не смог закончить. Обхватив мою голову руками, она притянула меня к себе, прижалась губами к моим губам и поцеловала отчаянно, напористо. Губы ее оказались на удивление теплыми.

Я пытался отстраниться, но снова угодил под ее чары. Я не мог противиться ей. Я хотел целовать ее. Целовать бесконечно. Когда она вот так прижималась, я ничего не соображал. Я будто напрочь терял рассудок. Словно неведомая сила вторгалась в мою голову, а сам я уносился в небесные дали, оставляя реальный мир далеко-далеко внизу.

Она еще сильнее обхватила меня руками и льнула ко мне всем телом. Я поднял руки и запустил пальцы в ее шелковистые темные кудри.

Когда поцелуй наконец закончился, мы оба дрожали, тяжело дыша, и наше дыхание поднималось маленькими облачками.

Я сглотнул, до сих пор ощущая вкус ее губ.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал, Лиззи? – Слова, вырвавшиеся у меня, мне будто и не принадлежали. – Чего ты хочешь? Я сделаю для тебя все.

Она сурово посмотрела мне в глаза:

– Я хочу, чтобы ты убил Ангела. Я хочу, чтобы ты убил его завтра ночью.

35

– С тобой все хорошо? – Пеппер разглядывала меня, прищурившись.

– Да, кажется. А что? – спросил я.

– Ты разве не должен быть в читальном зале? Что ты слоняешься по коридору?

Я моргнул. Никак не мог сосредоточиться на ее лице. Длинный коридор с рядами шкафчиков по обе стороны, двери классов – закрытые, поскольку звонок уже прозвенел, какие-то ребята на лестнице, цепляющие к потолку бордово-серый транспарант – все было как в тумане.

Все утро я бродил сам не свой, словно в прострации.

Пеппер стояла передо мной, подбоченясь: ждала ответа.

– Я… не знаю, – выдал я.

– Что ты не знаешь? Ты не знаешь, почему шляешься по коридору?

Пеппер сегодня впервые пришла в школу после нападения. На ее голову была натянута все та же голубая шапчонка. Я знал: Пеппер боялась, что ребята засмеют ее за истерзанную лысую голову. Но, разумеется, она оказалась не права – все отнеслись к ней с огромным сочувствием. Вся школа была в курсе, что на Пеппер напали, что она пережила страшное потрясение. Кто над таким смеяться будет?

Даже Диего, любивший резануть правду-матку в лицо и обладавший поистине слоновьим остроумием, подвозя Пеппер до школы, уверял ее по дороге, что в шапке она смотрится восхитительно. Пеппер предположила, что тело Диего захватили марсиане: такая деликатность совершенно не в его духе.

– Я просто как-то странно себя чувствую, – сказал я. – Витаю в облаках. Наверное, по дороге в школу я отморозил себе мозги.

Лиззи сказала, что добыла пистолет.

Согласен, ответил я. Неужели я действительно так ответил?

Как я МОГ?

Она сказала, что даст мне пистолет, и я сказал, что согласен.

Сказал, что убью Ангела завтра ночью.

Мне ужасно захотелось все рассказать Пеппер. Я знал, что она меня остановит. Знал, что она позаботится обо мне. Я знал, что Пеппер… ужаснется.

Я открыл рот, чтобы рассказать ей, как встретил Лиззи в метели. Но не смог произнести ни слова. Лишь что-то вякнул сдавленно.

Взгляд Пеппер сделался еще более пристальным. Она взяла меня за руку.

– Майкл? Может, тебе к медсестре надо? Ну и видок… Ты что, заболел?

«Лиззи сказала, что добыла пистолет».

«Она назначила мне место встречи».

– Нет. Я в порядке. Правда. – Я указал на дверь, за которой находилась парковка для учащихся. – Пойду, что ли, воздухом подышу…

– Снег еще идет, Майкл. Не выходи без куртки.

Я кивнул:

– Спасибо, мамочка.

– Дурак ты, – сказала она.

«Я сказал, что убью Ангела завтра ночью».

– Раз я дурак, чего же ты вместо урока торчишь в коридоре, общаясь со мной?

Пеппер пожала плечами.

– Без понятия. – Она отвернулась и пошла прочь, поправляя на голове шапку. Ее кроссовки пищали по полу. Внезапно она обернулась. – Мы еще будем встречаться после уроков для работы над ежегодником?

Я кивнул:

– Само собой.

Она покачала головой:

– Не броди как неприкаянный. Не сходи с ума, ладно? У нас и так проблем по горло, еще этого не хватало.

– Хорошо, – сказал я. И смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Обернувшись, я подскочил от неожиданности – надо мной нависал директор школы, мистер Олифант. Ростом больше двух метров, а здоровущий – как центральный полузащитник. Собственно, мне говорили, что он действительно играл полузащитником за университет Говарда. Темно-синие костюмы, которые он постоянно носит, всегда растянуты в груди и плечах.

Олифант – первый чернокожий директор Шейдисайдской школы, и все согласны, что он мировой мужик. Дружелюбный, всегда спокойный, он никогда ни на кого не орет, с ним всегда можно встретиться в коридоре и поговорить по душам.

– Не хотел к тебе так подкрадываться, Майкл, – сказал Олифант. Свет отражался в стеклах его очков, скрывая от меня его глаза. От такого здорового дяди ожидаешь раскатистого рыка, однако голос у него всегда мягкий и спокойный.

– Я… мне нужно в читальный зал, – выпалил я.

Зачем я так сказал? Что со мной творится?

– Если у тебя есть пара минут, – он мотнул головой в сторону своего кабинета дальше по коридору, – я бы хотел поговорить с тобой об этой девочке, которую ты, по всей видимости, встречал. Лиззи Уокер, кажется? – Он положил огромную лапищу мне на плечо и повел вниз по коридору. – Насколько я понимаю, в школу проникла самозванка, посторонняя девушка.

– Лиззи говорит, что достала пистолет, – сообщил я ему.

36

Он повернулся и уставился на меня через очки.

– Что ты сказал?

Я сглотнул:

– Я сказал, что не видел Лиззи уже сто лет. Мы вроде как подружились… после того, как я помог ей найти класс. Она постоянно терялась.

Олифант вошел в кабинет, кивнув мисс Грир, секретарше.

– Присаживайся, Майкл. Давай поговорим о ней. Ты догадывался, что она не зарегистрирована?

– Нет. Понятия не имел, – сказал я. – На самом деле я не так чтобы хорошо ее знаю.

Олифант бухнулся в свое кресло за столом. Кожаное сиденье жалобно пискнуло под его весом. Ему бы кресло побольше…

Директор снял очки. Его темные глаза пытливо смотрели на меня.

– Майкл, ты был в школе, когда Лиззи Уокер подверглась нападению, – произнес он. – Но своими глазами не видел…

– Нет, – ответил я. – Я услышал ее крик. Потом выбежал в коридор и… увидел, что она лежит на полу.

Он потер переносицу.

– Мы сотрудничаем со следствием, чтобы найти того молодого человека, который, по всей видимости, на нее напал.

– Его кличка – Ангел, – сказал я.

– Так или иначе полиция, по всей видимости, зашла в тупик. Нет ни малейшей зацепки, подсказывающей, где искать этого субъекта.

Он ждал, а мне было нечего сказать. Повисла неловкая тишина. Я взглянул на фото маленькой девочки у него на столе. Дочка, наверное.

– Насколько мне известно, полицейские полагают, что эта девочка, Уокер, могла бы им помочь, – продолжил наконец Олифант. – Если ты знаешь, как с ней можно связаться…

«Я встречаюсь с ней завтра ночью. Она поможет мне убить Ангела».

– Я не знаю, где она, – сказал я. – Она не вернулась в школу.

Олифант забарабанил пальцами по крышке стола.

– Если она свяжется с тобой или ты услышишь о ней что-нибудь, дай мне знать, договорились?

– Это само собой…

– Уверен, тебе не надо говорить, насколько это важно, – произнес он. – Несколько дней в школе находилась нарушительница, которая вдобавок сама подверглась нападению неизвестного злоумышленника. Причем никто не видел, как этот юноша входил или выходил. Сам понимаешь, это вызвало серьезные нарекания к нашей системе охраны, обеспечивающей безопасность учащихся.

Я встал.

– Буду смотреть в оба, – пообещал я. – Если что-нибудь увижу или услышу…

Он кивнул:

– Благодарю, Майкл. Можешь возвращаться в класс.

Я направился к двери, но он окликнул меня.

– Я знаю, вы с Гейбом были добрыми друзьями, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь? Нет желания переговорить со школьным психологом?..

– Я… в порядке, – пробормотал я. – Я часто его вспоминаю. Но мне не нужно ни с кем говорить.

Он кивнул, и я вышел в коридор.

Я почувствую себя гораздо лучше, как только убью Ангела.

* * *

Диего подошел ко мне после уроков. Точнее, вырос передо мной, как только я запер свой шкафчик, и протаранил пузом. Отлетев назад, я врезался в стену.

– Сдурел, что ли?! – рявкнул я.

– Да вот хотел внимание твое привлечь, Скаут. – Он оттащил меня от стены. – А ну-ка пойдем. Есть у меня задумка для нашего проекта по «Макбету».

– Для проекта? Нет у нас никакого проекта, – сказал я. – Помнишь? Забили мы на проект, ибо отстой.

– То ли будет завтра. У меня чумовая идея нарисовалась. Ты да я, мы добьем его.

– Не могу, – уперся я. – Я обещал Пеппер вместе поработать над ежегодником. Нужно кучу пыльных старых альбомов перелопатить.

– Ничего, подождет твоя куча. Айда за мной.

Куда тут денешься? Он ухватил меня за плечо и повел по многолюдному коридору.

– Зачем ты нацепил плащ? – спросил я. – Где твоя куртка?

– Это костюм, – пояснил он. – Для «Макбета».

Я нахмурился:

– Не понял?

Он показал мне кожаный футлярчик:

– Я принес переносную камеру. Мы сами сыграем несколько сцен. Зачитаем парочку монологов подлиннее. Сделаем так, чтоб все выглядело реально мрачно и жутко. Мисс Кёрди от восторга обалдеет.

– Это ты обалдел, по-моему, – буркнул я.

– Я сыграю сценку, ты сыграешь сценку, – как ни в чем не бывало продолжал Диего. – Потом я отнесу запись домой, а вечером музон наложу. Дело верное. Только смотри будь серьезен. Без дурацких приколов.

– Что-о? – возмутился я. – Это ты мне говоришь быть серьезным? Чья бы корова мычала…

Он развернул меня в сторону лестницы:

– Топай-топай.

– Куда мы вообще идем? Нельзя же торчать в коридоре и разыгрывать «Макбета». Народ сбежится. Только выставим себя на посмешище.

Мы начали спускаться по лестнице.

– Да не в коридоре же, – сказал Диего. – В подвале. Я подыскал идеальное место.

Подвал был тускло освещен, в нем не было ни души. Дверь в каморку смотрителя была открыта, внутри тоже никого не было. Наш путь лежал мимо кладовых и складов с учебниками. Одна огромная комната была целиком заполнена невообразимым переплетением электрических кабелей и проводов, тянущихся от пола до потолка. Трудно было вообще понять, к чему крепятся все эти бесчисленные шнуры. Из дальнего конца подвала доносилось громкое гудение – там была котельная.

– Вчера мисс Кёрди попросила меня сгонять сюда за учебниками, – стал объяснять Диего. – Она всегда посылает за всем меня, потому что я большой, сильный и храбрый, а остальные мало каши ели.

– Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, – пробурчал я, получив за это крепкого тумака.

– Короче, прихожу я сюда, заглядываю в котельную, а там – красота. Темно, трубы жуткие по потолку, а кругом – пар, пар, да всякие механизмы чудные понатыканы. Прямо-таки ужастик.

Мы миновали половину коридора, а я уже ощущал жар, исходивший из широких дверей котельной, и слышал громкое «чух-чух-чух» – должно быть, это пыхтел паровой котел.

– Не по душе мне эта затея, – признался я. – Жарко тут.

– Будь мужиком, – уламывал Диего. – Дело недолгое. Я книгу принес. Сперва я прочту монолог, потом твоя очередь. Ты, главное, к котлу не суйся.

– Думаешь, мисс Кёрди оценит?

– Никто до сих пор не снимал видео, – заявил Диего. – Заодно и проверим. Разве не круто?

Мы прошли через открытые двери в огромное бетонное помещение. Тут и впрямь все было как в фильме ужасов. Подсобку заполняли густые клубы пара. Допотопный паровой котел был совершенно черным и походил на печку-буржуйку, только в сто раз больше. Рядом, словно небольшой дом, пристроилась топка, с боков и верхушки которой разбегались во все стороны толстые трубы, похожие на щупальца осьминога.

– Уф-ф, ну и жарища! – воскликнул я и встал рядом с Диего, стараясь держаться подальше от котла.

– Просто будь осторожен, – сказал Диего. – Стой, где стоишь. Можешь зачитать первым. – Он открыл футляр с камерой, вытащил томик Шекспира. Передал его мне. Затем достал и саму камеру.

– Ну что за бред. Я даже не знаю, что мне читать, – запротестовал я.

– Подбери что-нибудь, – сказал Диего. – На вот, надень. – Он снял свой длинный коричневый дождевик. Под ним оказались свитер с эмблемой нашей школы и мешковатые джинсы. Я взял у Диего плащ, ничуть не сомневаясь, что он окажется мне ужасно велик.

Позади надрывно пыхтел котел, исходя волнами жара. Топка издала громкий, почти человеческий вздох, после чего вновь загудела и затряслась. Дрожало все помещение. По бетонному полу змеились струйки горячего пара.

– Видишь? Настоящий ужастик, – радовался Диего. – Атмосфера-то какая! Для «Макбета» в самый раз.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил я. – Прочесть, что ли, сподобился?

Диего усмехнулся:

– Нет еще.

Я начал бегло листать пьесу. Саму идею я считал безнадежно дурацкой, но поди переспорь Диего! Против лома нет приема. Можете представить себе паровой каток? Вот и Диего такой же.

Так что я решил поскорей с этим разделаться и свалить. Но потом мне пришла в голову одна мысль.

– В художественном классе есть меч, – сообщил я.

Диего уставился на меня:

– Да ладно?

– Какой-то парень выстругал его из дерева и выкрасил в серебристый цвет. На видео будет смотреться шикарно. Понимаешь? Реквизит. Будем выглядеть профессиональнее.

Диего усмехнулся:

– Дело говоришь. Сгоняй по-быстрому, принеси. А я пока разберусь с освещением и всеми делами. Я этой камерой еще ни разу не пользовался.

Я повернулся и вышел в коридор, радуясь, что нашел предлог свалить из этого пекла. Пыхтение котла и рев топки преследовали меня всю дорогу до лестницы.

На первом этаже возле комнаты отдыха для выпускников собрались несколько ребят, болтая и смеясь. Исключая их, коридор был пуст. В школе почти никого не осталось.

Я подошел к художественному классу и уже протянул руку к дверной ручке, как вдруг запиликал мобильник. Сообщение. Я нашарил телефон в заднем кармане джинсов, вытащил и уставился на слова:

«Не терпишь жара – не суйся к печке».

Лишь через несколько секунд я понял, что получил очередную весточку от Ангела. В голове зашумело. Еще какое-то время у меня ушло на то, чтобы сообразить: это не просто слова. Это угроза.

Развернувшись, я сломя голову бросился назад.

«Будь в порядке, Диего, – молился я. – Пожалуйста, будь в порядке…»

37

Я услышал крики Диего, как только оказался внизу. Нечеловеческие крики. Пронзительные и хриплые, они оглашали коридор, словно вой раненого зверя.

Я влетел в котельную навстречу волне невыносимого жара. Дыхание со свистом вырывалось у меня из груди.

– НЕТ! – в ужасе завопил я: мой взгляд остановился на Диего, прикрученном к паровому котлу.

Длинный шнур, прижимавший его спиной к клокочущему котлу, туго натянулся на груди. Диего беспомощно сучил руками, глаза его были закрыты, рот разинут в бесконечном страдальческом вопле.

– Помоги! Помоги мне! Горячо… как горячо… Умоляю… я не могу… не могу больше… Горю… ГОРЮ!!!

Побагровевшее лицо Диего обливалось потом. Он мотал головой, тщетно пытаясь вырваться из пут; на тыльной стороне его шеи я увидел огромные пузыри, которые уже начинали лопаться.

От котла разило волнами жара. Диего снова зашелся звериным воем, а потом уронил голову на грудь, свесил руки и больше не шевелился.

Он зажарится до смерти.

Может, он уже мертв?

Преодолев ужас и шок, я бросился вперед. Жар от раскаленного котла опалил мне лицо. Глаза заслезились. Я с трудом мог дышать.

Вцепившись дрожащими руками в шнур, я нашарил узел, затянутый с другой стороны котла. Слезы не позволяли ничего разглядеть. Казалось, все мое тело охвачено огнем, я будто поджаривался на вертеле.

Я отчаянно сражался с узлом. Мне удалось ослабить его. Да. Я ослабил его и продолжал распутывать, пока шнур, со щелчком развязавшись, не соскользнул на пол.

Голова Диего мотнулась вперед, и он мешком повалился мне на руки. Я подхватил его. Отступая под его тяжестью на подкашивающихся ногах, я изо всех сил тянул его прочь от котла.

Оглушительный треск заставил меня охнуть. Звук отдирающейся липучки. Звук, которого мне никогда не забыть.

Подняв глаза, я заставил себя посмотреть на котел – и разинул рот, не в силах даже закричать от ужаса и отвращения.

Свитер Диего припаялся к металлу. Ткань расплавилась от чудовищного жара. А его кожа – боже милостивый! – вся кожа со спины прилипла к железной стенке котла.

– Не-е-е-е-ет! Господи, не-е-е-е-ет!!! – в ужасе заорал я.

Оттаскивая от котла, я сорвал с Диего кожу… она осталась шипеть на раскаленной металлической стенке… Уже опуская Диего лицом вниз на бетонный пол, я не успел вовремя отвести глаз – и увидел бурлящие ручейки крови, вплавленные в тело клочья свитера…

Его спина… вся спина превратилась в мешанину кровавого мяса.

38

Полицейские оцепили школу. С пистолетами наголо копы в темной униформе осторожно крались по коридорам, останавливаясь, чтобы проверить каждый кабинет. Я, впрочем, полагал, что Ангела давно уж и след простыл.

Я позвонил родителям и попросил их срочно приехать. Руки так тряслись, что я едва удерживал телефон. Говоря с отцом, я слышал сирену скорой, увозившей Диего.

– Он дышит, – сказал кто-то в толпе зевак. – Он все еще жив.

Я до сих пор чувствовал опаляющий жар котла. Всякий раз, закрывая глаза, я видел пульсирующее, сочащееся темной кровью сырое мясо, в которое превратилась спина Диего. Я не мог стереть из памяти треск сдираемой кожи.

Мясо. Его спина – сырое, влажное мясо, залитое кровью, точно непрожаренный стейк под соусом…

За окном багровый шар солнца опускался за голые ветки деревьев. Полицейские до сих пор прочесывали территорию школы, обыскивая каждый этаж, каждый кабинет, каждый дюйм подвала и котельной.

Удалось ли им найти что-нибудь важное? Со мной они этим не поделились.

Мне было паршиво, так паршиво, что совсем не хотелось с ними разговаривать. Но разве у меня был выбор? Я оказался единственным свидетелем, единственным, кто мог рассказать полиции, что произошло.

Закончив давать показания, я не поверил своим ушам: они посоветовали всем вести себя как обычно, будто ничего не случилось.

– Мы напали на его след, – сказали они.

Может, врут?

Они сказали директору не закрывать школу. Сказали, что усилят патрулирование. Сказали, что занятия должны продолжаться. Но как же так?

Когда родители отвозили меня домой, я не в силах был говорить. Странное дело, но я во всем винил себя.

Не тяни я с убийством Ангела…

Теперь я знал, что готов. Знал, что у меня не дрогнет рука. Знал, что смогу убить его завтра ночью. Недрогнувшей рукой.

* * *

Вести себя как обычно? На следующий день в школе ничто не казалось обычным, особенно из-за копов, торчащих под каждой дверью.

Олифант провел собрание на тему того, что случилось с Диего. Это тоже нельзя было назвать обычным. Он много говорил о безопасности в классах. Я слушал его не шибко внимательно. Не могу вспомнить, что он тогда говорил. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь еще смог бы.

В зрительном зале ощутимо веяло страхом, в непривычной тишине сквозило напряжение.

Вести себя как обычно. Ну не бред ли?

После уроков я нашел Пеппер в нашем рабочем кабинете – она стояла за высокой кипой старых ежегодников. Я сбросил на пол рюкзак и прошел к столу.

– Вот, ведем себя как обычно. В точности как сказал Олифант. – Я вздохнул. – Как думаешь, мы сможем когда-нибудь чувствовать себя как обычно?

Пеппер пожала плечами.

– Что слышно насчет Диего? Есть новости из больницы?

– Состояние критическое, но стабильное.

Она оттянула за бока свою голубую шапочку.

– Что это должно означать?

Я покачал головой:

– Не знаю. Но врачи только это и говорят. Наверное, стабильно – это неплохо.

Она накрыла рукой мою ладонь.

– Майкл, ты ужасно бледный.

– Не могу не думать о… – Я не договорил.

– Давай сменим тему. Понимаешь? Чтобы как обычно. Давай поговорим обо мне.

– Как хочешь, – пробормотал я.

– Знаешь, что меня бесит? – спросила она.

– Что?

– Бесит, что все твердят мне день напролет, как я здорово выгляжу в этой шапчонке. Ой, Пеппер, какая клевая! Ой, Пеппер, где такую достала? Ой, как мне нравится! Неужели все мои знакомые такие бессовестные лицемеры?

– Они к тебе со всей душой, – возразил я. – И ты действительно милая в этой шапочке.

– Заткнись.

– Люди к тебе добры, а тебя это злит?

– Меня все злит, – буркнула она и стукнула кулаком по ежегоднику, взметнув тучу пыли. – Со всей душой, как же. Шапка им моя нравится! А сами довольны, что не нужно любоваться лысой страшилкой.

– Неправда, – сказал я. – И вообще, твои волосы потом отрастут.

Пеппер долго молчала, глядя в окно. Наконец она снова повернулась ко мне.

– После всего, что произошло, ты еще грезишь о Лиззи Уокер?

– Давно ее не видел, – солгал я. – Мы будем смотреть эти старые ежегодники, или как? Честно говоря, неохота, но, может, так мы сумеем отвлечься от… всего этого.

– Ладно. Посмотрим ежегодники. На вот, держи подарочек, – Пеппер вручила мне небольшую упаковку.

– Салфетки?

– Ну-у, в последний раз, когда мы смотрели эти старые альбомы, ты весь обчихался. Так что…

– Спасибо, – сказал я, бросив салфетки на стол. – Откуда начнем?

Она сняла с верхушки кипы один из ежегодников и положила на стол между нами.

– Почему не начать с этого? 1950 год.

– Ого. Почти семьдесят лет назад, – сказал я.

– У-у, да ты и считать умеешь.

Я угрюмо посмотрел на нее.

– Пеппер, от твоих шпилек мне лучше не работается.

– Извини.

Она подняла обложку старого ежегодника и раскрыла его где-то на середине. От книги тянуло затхлостью, как из чулана на чердаке. Пеппер указала на страницу с фотографиями.

– «Выпуск 1950 года», – прочитала она. – Тема: «Волшебник страны Оз». – Она прыснула. – Посмотри на этих ребят. Девчонки все так коротко стрижены. Вау. А эти длинные юбки. У меня такое бабушка носит.

– Нужно разместить несколько этих фоток в блоге, – сказал я. – Они такие классные.

Пеппер листала страницы в обратном порядке. Лица, снятые семьдесят лет назад, смотрели на нас.

– Вроде наши ровесники, а с виду гораздо старше…

– Это потому, что парни сплошь в пиджаках и галстуках, – сказал я.

– А девушки все носили чудные белые блузки с воротничком. Ну дела-а… И посмотри. У всех на шее нитка жемчуга.

Я засмеялся:

– Как думаешь, они носили одни и те же бусы? Передавали друг дружке для фото в ежегоднике?

– Ого. На этой свитер в обтяжечку. И посмотри, какая помада темная. Должно быть, она считалась «с приветом».

– А взгляни на этого с галстуком-бабочкой и прыщами по всей морде. Держу пари, он был очень популярен.

Я перевернул страницу.

– Как думаешь, когда-нибудь потом, через семьдесят лет, другие ребята тоже будут смеяться над нашими фотографиями? – спросила Пеппер.

Я не ответил. Я во все глаза глядел на фото наверху страницы.

– Э… Пеппер… – выдавил я и показал пальцем на фото. – Взгляни вот на это.

Она оттолкнула мой палец. Поглядела на фотографию. Несколько раз моргнула. Приблизила лицо к странице.

– Глазам не верю, – прошептала она. – Эта девушка…

– Точная копия Лиззи Уокер, – закончил я.

39

– Это безумие, – пробормотала Пеппер. Подняв ежегодник, она поднесла его к лицу. – Она не просто выглядит как Лиззи. Она по-любому Лиззи и есть.

Я вцепился в альбом.

– Ну-ка дай посмотреть. – Я изучал фото. – Те же темные волосы. Те же большие темные глаза. И лицо такое же серьезное… Может, это мать Лиззи?

– Семьдесят лет назад? – возразила Пеппер. – Мать Лиззи не может быть такой старой.

Мой палец переместился на подпись внизу.

– Тут написано, что ее зовут Бет Пальмьери. – Я повернулся к Пеппер. – Почему это имя кажется мне таким знакомым?

– Без понятия. Бет Пальмьери… Мне оно знакомым не кажется.

Я смотрел на темные глаза, на мрачное лицо девушки на фото. Лиззи ни с кем нельзя было спутать. Но это фото было сделано семьдесят лет назад…

– Бет… Бет… – бормотала Пеппер. Она потянула меня за руку. Лицо ее стало задумчивым. – А знаешь… Бет и Лиззи… Это две части одного и того же имени.

– Что? Ты о чем? – Я никак не мог уловить связь.

– Это две части имени Элизабет. То и другое – уменьшительное от Элизабет. Лиззи и Бет.

Я кивнул, не сводя глаз с фото.

– Верно. И что с того?

И вдруг меня озарило воспоминание. Кладбище. Надгробия, с которых мы делали оттиски для мисс Бич. Лиззи, замершая в печали над двумя могилами…

– Я тут кое-что вспомнил, – сообщил я Пеппер.

– А именно?

– А именно – надгробие, с которого Лиззи хотела взять оттиск. Помнишь тот странный туманный день на кладбище?

– А что? – спросила Пеппер.

– Ты сегодня на машине?

Она кивнула.

– Поехали, – сказал я. – На старое кладбище. Ошибки быть не может, я точно уверен.

Пеппер выглянула в окно.

– Майкл, уже темнеет. И снег того гляди опять зарядит. Да и, если честно, не хочу я на кладбище.

– Поехали, – я положил ей руки на спину и слегка подтолкнул ее к двери. – Эту тайну необходимо раскрыть.

* * *

Пеппер остановила машину у ворот, и мы стали пробираться сугробами ко входу на кладбище. Небо было угольно-серым, штормовые тучи низко висели у нас над головой. Настойчивый ветер завывал среди деревьев, отчего голые ветви дрожали и скрипели.

– Будто в старом ужастике, – пробормотал я, озираясь по сторонам. По спине пробежала дрожь. Я затянул тесемки капюшона.

Пеппер взглянула на меня исподлобья:

– Зачем мы здесь, Майкл? Мог бы и объяснить, не помер бы.

Я натянул ей на лицо капюшон.

– Лучше покажу. Давай за мной.

Снег здесь оказался глубоким. Никто не расчищал дорожку среди могил. Ветер вдруг стих, сменившись зловещей тишиной. Ее нарушали только хруст снега у нас под ногами да мое тяжелое дыхание.

– Какая жуткая тишина, – пробормотал я, взяв Пеппер за руку и поворачиваясь к невысокому холму.

– Заткнись, Майкл. Ты хочешь меня напугать?

Мне вспомнились волны тумана в тот день, когда наш класс был здесь. Клубы тумана поднимались тогда с земли, размывая силуэт Ангела, который выбрался из-за высокого надгробья и замер, подобно миражу, в серой угрюмой мгле – неподвижный соглядатай, безмолвное воплощение холодной угрозы.

Я снова задрожал.

Пеппер толкнула меня с такой силой, что я отступил и споткнулся о ледяной сугроб.

– Зачем мы здесь? Говори уже.

– А вот зачем. – Я подвел ее к двум гранитным плитам, что стояли бок о бок, слегка склоняясь друг к другу. Мы посмотрели на надписи.

– Да. Я прав, – сказал я.

Пеппер вслух прочла имена и даты.

– «Анжело Пальмьери. 1912–1950. Бет Пальмьери. 1934–1950». – Широко раскрыв глаза, она повернулась ко мне. – Майкл, это ее могила. Она умерла в тот самый год, когда вышел ежегодник. Год своего выпуска.

– Это то самое надгробие, с которого Лиззи хотела тогда сделать оттиск, – проговорил я. – Она сказала, что это были отец и дочь. Когда я подошел к ней, она просто смотрела на надгробие девушки, у нее еще лицо было такое странное, печальное…

– Ну тогда… Бет Пальмьери должна быть кем-то из родни Лиззи, – предположила Пеппер. – Может, прабабушка? Та, в честь кого назвали Лиззи.

Я смотрел на слова, выбитые в граните, а ветер между тем разгулялся снова, завывая свою жуткую песню.

– Та, – сказал я, – кто была ее точной копией.

Пеппер отступила на шаг. Она пониже натянула капюшон.

– Майкл, пора домой. Уже поздно.

Кивнув, я последовал за ней к воротам.

– Хочешь, проведем вечер вместе? – спросила она. – Будем готовиться к госэкзамену…

«Лиззи принесет пистолет».

– Нет, не могу, – сказал я. – У меня есть одно дело.

40

За ужином я старался исправно отвечать на вопросы родителей о том, как прошел день, и участвовать в общем разговоре. Все избегали упоминать о том, что на самом деле занимало наши мысли – об Ангеле, о Диего, обо всем этом кошмаре. Родители завели речь о весенних каникулах после того, как я окончу семестр. Что делать – устроить пляжный отдых или сесть в машину и отправиться навстречу приключениям?

Обычно мне нравится обсуждать грядущий отдых. Но сегодня я был отстранен и рассеян, в голове стоял туман. Я знал, что родители могут заметить: со мной что-то не в порядке. То и дело они поглядывали на меня и спрашивали, все ли со мной хорошо. Судя по всему, и впрямь почуяли неладное.

И да, кое-что действительно было неладно.

«Знаете что, мама и папа? Сегодня ночью я встречаюсь с Лиззи в лесах улицы Страха, чтобы пристрелить наконец проклятого Ангела».

Вот какие слова мелькнули у меня в голове. Кроме шуток. Но, разумеется, я ничего не сказал. Я не мог рассказать родителям, что происходит. И уж тем более я не смог бы объяснить, почему так поступаю, почему не могу сказать «нет», опомниться и осознать, что действую безрассудно.

Я был уверен, что Лиззи меня не гипнотизировала. И все равно ходил как заколдованный. У меня не осталось ни выбора, ни собственной воли. Я сделаю это. Я не могу остановиться.

Это за Гейба и за Диего, убеждал я себя. Ангел убил моего лучшего друга. И Диего, возможно, тоже убил. Я должен с ним расквитаться.

После того как родители отправились спать, я выждал с полчаса. К счастью, спят они как убитые. Взяв с вазочки на столе в прихожей мамины ключи от машины, я украдкой выскользнул за дверь.

Застегивая пуховик, я ощутил спиной дрожь. Ночь выдалась холодной, с лилового неба сеяла ледяная изморозь. Снег смерзся ледяной коркой, так что по пути к машине, припаркованной у тротуара, я пару раз поскользнулся.

Вместо разбитой «короллы» мама купила маленькую «хонду». Я водил ее только раз и не сразу смог нашарить ключом зажигание.

Запах новой машины до сих пор не выветрился из салона. Обычно мне очень нравится этот свежий аромат. Но сегодня он будто символизировал, что я отправляюсь в неизведанные дали. Ничто не казалось знакомым – ни машина, ни даже Парк-драйв, по которой я самостоятельно и с родителями ездил почти всю жизнь.

Снег был расчищен, и несколько встреченных мною машин двигались без труда. Я катил по Парк-Драйв всю дорогу до улицы Страха, а потом свернул направо по направлению к лесу. Дома на Фиар-Стрит стояли вдали от дороги, чаще всего на вершинах отлогих склонов, поросших деревьями и кустарниками. Большинство домов скрывались за высокими живыми изгородями.

Попадались огромные особняки, настоящие дворцы. Все в городе знали историю поместья Фиаров, принадлежавшего странной семье, в честь которой и была названа улица. Оно сгорело дотла во время грандиозного званого ужина, устроенного Фиарами. По невыясненным причинам ни хозяева, ни гости, ни слуги не смогли выбраться из огня и сгорели заживо. Пламя захлестывало кричащих людей в жуткой пляске, обугливая кожу и добираясь до костей, пока не остался один лишь прах. И до сих пор вопли погибших звучат над пожарищем.

По крайней мере, такую историю я слышал от учителей. Впрочем, на протяжении многих лет эта легенда так часто переходила из уст в уста, что, думаю, от истины в ней сохранилось немногое. Но почерневшие руины стояли десятилетиями, словно напоминание прохожим о страшном зле, что принесло на нашу землю семейство Фиар.

В конце концов руины снесли. Насколько я знаю, еще до моего рождения. Однако на его месте так ничего и не построили. Там теперь огромный пустырь. Летними вечерами ребята иногда закатывали там вечеринки, как будто это обычный парк.

Сегодня ночью земли Фиаров были темны и пустынны. Когда я проезжал мимо, свет фар выхватил из темноты каких-то маленьких существ. Семейство енотов, пятеро или шестеро, трусило по снегу вдоль дороги, направляясь в сторону леса.

Въехав на тротуар у лесной опушки, автомобиль забуксовал. Других машин на улице не было. Я погасил фары и, с трудом дыша, с колотящимся сердцем, сидел какое-то время, глядя в ночное небо.

Лобовое стекло сразу начало запотевать. Полная луна выкатилась из-за нависших туч, и деревья засияли, словно в лучах прожектора.

Все выглядело каким-то нереальным. В свете луны окружающий мир был словно отлит из серебра. Я вдруг увидел все невероятно ясно: очертания каждого дерева, воздевавшего к небу голые ветви, темный массив кустов на фоне серебрящейся земли.

Нереально.

Распахнув дверцу, я вышел из машины. Охнул, когда волна холодного воздуха пахнула в лицо. Из леса доносился аромат хвои. Моросить перестало, мир замер в безмолвии. Не колыхались ветви деревьев. Ничто не двигалось.

Как будто лес был мертвым.

Только я зашагал по снегу к деревьям, как луну снова заволокли тучи. Чернильно-черный сумрак расплывался по земле, облекая ее темным покрывалом – сперва деревья, потом снег впереди, – пока наконец не поглотил и меня.

После нашего долгого поцелуя Лиззи нашептала мне на ухо кое-какие указания. На мгновение я запаниковал, не сразу обнаружив узенькую тропинку, которую она мне описывала. Тропинка вела на поляну, где, по словам Лиззи, она и будет дожидаться меня. Я знал, что если не отыщу тропу, буду блуждать по лесу всю ночь.

Всю ночь не придется. Тут загнешься еще до рассвета.

Повернувшись, я пошел влево. Взгляд уперся в сплошную стену берез. Я понял, что зашел слишком далеко. Снова развернувшись, пошел направо. Вытащил телефон, зажег фонарик, не слишком яркий, так что далеко свет не проникал. Все же я отыскал тропинку – узкий просвет между двумя могучими деревьями и, пригибая голову под их ветками, бочком-бочком протиснулся в темную чащу.

Я прошел несколько шагов, как вдруг сильная рука схватила меня сзади чуть выше локтя и дернула так, что я чуть не слетел с ног.

Обернувшись, я изумленно вскрикнул:

– Пеппер? Что ты здесь делаешь?

41

Капюшон ее пуховика был туго затянут на голове. В свете телефона я видел только ее глаза, в которых читались осуждение и немой вопрос. Она держала меня за плечо рукой в перчатке.

– Я видела, как ты улизнул из дома, Майкл, – произнесла она тихо. Ее голос приглушали окружавшие нас деревья и неподвижный, безжизненный воздух. – Я приехала одолжить конспекты. Ты разве не прочитал мое сообщение?

– Н-нет, – промямлил я.

– Я видела, как ты улизнул из дома, – повторила Пеппер, – и последовала за тобой. Что происходит? Что ты здесь забыл?

– Я… я не могу объяснить, – сказал я, продолжая светить ей в лицо. – Пеппер, ты должна уйти. Тебе нельзя здесь находиться.

Она нахмурилась.

– Никуда я не уйду, пока не услышу, что тебе понадобилось в лесах улицы Страха посреди ночи. – Она снова схватила меня за руку. – Майкл, я видела, как ты в школе блуждал по коридорам. Ты пережил этот кошмар с Диего. Я все понимаю. Я знаю, как тебе плохо. Но… скажи, в чем дело? Что с тобой?

Я смотрел на нее в дрожащем белом свете телефона.

– Пеппер, умоляю, иди домой. Послушай меня, пожалуйста. Просто уйди, хорошо?

– Ни за что, Майкл. Я…

Нас прервал голос из-за деревьев:

– Майкл? Я тебя вижу. Иди сюда.

– Лиззи! – Я развернулся и пошел на зов.

Пеппер бросилась следом.

– Лиззи тут? Она-то что здесь делает?

– Прошу, уйди, – повторил я.

– Сюда, Майкл! – звала Лиззи. Я вперился взглядом в тропу. Я слышал голос Лиззи, но не видел ее.

– Этого не может быть, – проговорила Пеппер, врезавшись в меня сзади.

А вот и Лиззи: она махала руками, подзывая меня. Капюшон ее куртки был откинут, темные локоны рассыпались по плечам. Я засунул телефон в карман джинсов. Свет мне больше не понадобится.

– Лиззи… – произнес я хриплым шепотом. Моя грудь вздымалась, дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

Лиззи стояла на полянке перед густыми зарослями деревьев. Увидев рядом со мною Пеппер, она изменилась в лице.

– А она что здесь забыла?

Оттолкнув меня, Пеппер подошла к Лиззи, гневно прищурившись и сжимая кулаки.

– Нет, это ты что здесь делаешь, Лиззи? Что все это значит? Зачем ты назначила Майклу встречу именно здесь?

– Тебя не приглашали, – сказала Лиззи, понизив голос почти до шепота. – Так что, милая, шла бы ты отсюда подобру-поздорову, а? Налево кругом и шагом марш.

Пеппер не сдвинулась с места. Я видел, как распахнулись ее глаза. Видел, как удивление на ее лице сменилось гневом. С воинственным кличем она бешеным тигром кинулась на Лиззи.

Лиззи подняла руку в перчатке и начертила в воздухе небольшой круг.

В ту же секунду Пеппер замерла. Ее широко открытые глаза остекленели. Рот застыл в беззвучном крике. Занесенный кулак повис в воздухе. Она стояла как вкопанная. Словно статуя.

Лиззи нарисовала рукой еще один круг. По ее лицу расползалась улыбка, жестокая, самодовольная.

Словно громом пораженный, я смотрел на Пеппер, оцепенело стоявшую передо мной, словно кто-то, управляющий ее телом, нажал на пульте кнопку «пауза». Она не моргала. Казалось, она даже не дышит.

Шок не сразу отпустил меня. Наконец я подошел к Пеппер и схватил ее за плечи:

– Ты в порядке? Слышишь меня?

Ее глаза невидяще уставились в одну точку.

Я стал трясти ее:

– Ты меня слышишь?! Слышишь?!

Если она что-то и слышала, то никак этого не выказывала.

Я повернулся к Лиззи. Сердце рвалось из груди, кровь стучала в висках. Накатило головокружение – я с трудом устоял на ногах.

– Как ты это сделала? Что ты с ней сделала? Как?! Как у тебя это получается?

С ее лица не сходила улыбка. Темные глаза загадочно мерцали в слабом свете, сочившемся сквозь переплетение ветвей.

– Я знаю пару приемчиков, – сказала она. – Со мной, Майкл, шутки плохи.

– Ты что, убила ее? – спросил я срывающимся голосом. – Ты можешь это исправить? Разморозить ее?

Лиззи засмеялась холодным смехом, похожим на перезвон горного хрусталя.

– Отвечай! – заорал я.

– Забудь о Пеппер, Майкл, – сказала Лиззи. – У тебя есть проблемы поважнее, чем она.

Все смешалось у меня в голове.

– Ты меня загипнотизировала, да? Какие-то чары наслала? Как на Пеппер? Поэтому я поперся сюда среди ночи?

– Сколько вопросов, – сказала Лиззи. – Я попросила тебя убить Ангела, помнишь? И ты согласился.

– Я согласился, потому что ты со мной что-то сделала. У тебя есть какая-то сила. Ты…

– Не ломай голову, Майкл. Думаю, скоро все прояснится… совсем скоро…

– Зачем мы здесь? – повторил я. – Скажи мне, Лиззи. Где Ангел? Что все это значит?

Она обиженно надула губки:

– Боюсь, я тебя немножечко обманула…

– Обманула? Что ты имеешь в виду? – крикнул я.

– Обманула, да. О чем искренне сожалею. Тем более что мы с тобой связаны кровью… – Ее глаза вдруг сверкнули. – Но видишь ли, Майкл, на самом деле мы здесь не для того, чтобы убить Ангела. Это мы с Ангелом собираемся тебя убить.

42

У меня отвисла челюсть.

Я испуганно вскрикнул. На мгновение меня сковал столбняк – я прирос к месту рядом с бедной Пеппер.

«Уноси ноги, – скомандовал я себе. – Развернись и беги».

Но я не мог бросить Пеппер. А если бы и попытался, Лиззи наверняка подняла бы руку и наложила на меня точно такое же заклятие.

Со смесью страха и недоверия я смотрел на торжествующее лицо Лиззи, отчаянно пытаясь понять, что же здесь происходит.

Не успел я сдвинуться с места, как из-за деревьев вышел Ангел. Он был с непокрытой головой, спутанные длинные волосы обрамляли его лицо. На нем было все то же длинное черное пальто, в котором я всегда его видел. Снег скрипел под его тяжелыми бутсами.

Он подошел и встал рядом с Лиззи, глядя мне в глаза с мрачной угрозой.

– Я… я не понимаю, – пролепетал я, едва не срываясь на визг. – Скажите, что это значит? Зачем вы это делаете?

Лиззи нежно взяла Ангела под руку. Он в это время не сводил глаз с меня.

Луна снова выглянула из-за туч, посеребрив и без того бледное лицо Ангела. Вылитый призрак, подумалось мне.

Лица обоих, бледные, будто из бумаги вырезанные, казалось, таяли в лунном свете.

– Бедняжка. Ничегошеньки не понимает, – захихикала Лиззи. – Позволь, я дам тебе подсказку. – Она сжала руку Ангела и нежно положила голову ему на плечо.

– Говори, – потребовал я.

– Для начала, никакой он не Ангел. Я сама придумала это прозвище. А зовут его Аарон. Аарон Дули. Тебе это о чем-нибудь говорит, Майкл?

Аарон Дули?

– Нет, – сказал я. – Нет, ни о чем.

Откинув голову назад, Лиззи снова захохотала, но ее темные глаза злобно сверкнули.

– Вы с Аароном родственники, Майкл.

– Перестань надо мной издеваться! – рявкнул я. – Скажи наконец…

– Аарон – племянник Мартина Дули, – сказала Лиззи, снова сжав его руку.

Вот это имя было мне хорошо знакомо. У меня оборвалось сердце.

– Мартин Дули? – воскликнул я. – Мой прадедушка? Это… это безумие. Дедушка Дули умер задолго до моего рождения и…

– Заткнись и слушай, – впервые за все время подал голос Аарон.

Лиззи по-прежнему держала его за руку. Он показал мне кулак.

Сузив глаза, Лиззи сделала шаг ко мне.

– Твой дедушка Дули жестоко убил моего отца, – сказала она. – В 1950 году.

– Ты не в себе, – возразил я. – Это почти семьдесят лет назад. Ты никак не могла жить в 1950 году. Мой прадед никогда никого не убивал. Он…

– Заткнись! Заткнись! – рявкнул Аарон. Глаза его выкатились от ярости. Он подобрался всем телом, готовый кинуться на меня.

– Нет, Майкл, ты дослушай, – голос Лиззи срывался от избытка чувств, горящий взгляд был устремлен мне прямо в глаза. – Твой прадед растерзал моего папу на куски. Я была там. Я видела. Этот ублюдок владел конюшней. Он морил своих лошадей голодом, чтобы они растерзали моего отца. Они разорвали его на части, Майкл. Понимаешь? Разорвали на части и жрали, а я смотрела на это и слышала его крики.

Я опять разинул рот. Я старался найти во всем этом хоть какой-то смысл. Я отчаянно замотал головой, словно пытаясь прочистить ее.

– Нет, – слабо проговорил я. – Дедушка Дули был безобидным тихоней. Да к тому же почти слепым. С ним случилось какое-то несчастье – лицо обгорело, и он потерял глаз…

– Они хотели убить и меня, – продолжала Лиззи, не слушая. Ее лицо светилось в лунном свете, подбородок дрожал от злости. – Но я убежала. Не знаю, где только силы нашла, но я убежала.

– Лиззи, это невозможно. Зачем ты сочинила эту историю? Совсем, что ли, поехавшая?

Эти слова вырвались у меня непроизвольно, и мне тут же пришлось о них пожалеть.

Аарон с ревом ринулся вперед и схватил меня за плечи. Он грубо развернул меня, обхватил рукой за грудь и, удерживая на месте, впечатал кулак мне в спину.

Я стал вырываться, но он оказался поразительно силен.

– Отпусти меня! – заорал я. – Ты ненормальный… Вы оба ненормальные!

Лиззи вскинула руку. Я ахнул, решив, что она сейчас меня заморозит, но она лишь хотела, чтобы я заткнулся.

– Давай я покажу тебе, куда побежала, Майкл. Давай я покажу тебе, как спаслась от подручных твоего прадеда.

Аарон грубо толкнул меня. Споткнувшись, я полетел наземь. Он подхватил меня, поставил на ноги и еще раз с силой толкнул.

– Куда ты меня тащишь? – закричал я. – Куда мы идем?

– Навстречу твоему счастью, – сказала Лиззи, вышагивая впереди. – Только будет оно недолгим. Ты из этого леса живым не выйдешь.

43

Они провели меня через березовую рощу и дальше, вдоль опушки. Лунный свет струился сквозь голые ветви деревьев, отбрасывая на снег тусклые тени. Ветер намел из снега целые холмы и долины. Некоторые сугробы были такими высокими, что целиком покрывали кусты вдоль дороги, придавая им сходство с мультяшными привидениями.

Аарон прижимал мои руки к бокам. Он подгонял меня тумаками, напоминая тем самым, что я в полной его власти.

Охваченный паникой, я не мог выбросить из головы то, что рассказала Лиззи. Она точно сумасшедшая. Ее история не могла быть правдой. Одно только непонятно – как ей вообще такое в голову пришло? Не могла же она всерьез считать, что жила в 1950 году!

Но все-таки… почему она думает, что мой полуслепой прадедушка-горемыка убил ее отца?

Когда мы миновали очередной перелесок, Аарон толкнул меня с такой силой, что я вскрикнул. Впереди разверзлось черное жерло пещеры, похожее на зияющий в скале рот.

– Мы на месте, – сказала Лиззи. – Вот сюда я побежала в тот вечер, Майкл. – Она указала на отверстие пещеры.

– Я… я не понимаю, – выдавил я.

Аарон снова толкнул меня, отчего я распластался на скале у самого края пещеры.

– Завали хлебало и слушай, – сказал он.

– Так я и спаслась, – продолжала Лиззи. – Ты не поверишь, но все это чистая правда. Я не сумасшедшая. Не помешанная. Каждое мое слово – правда.

Я стряхнул снег с куртки. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но вовремя одумался. Стоявший за спиной Аарон охотно двинул бы мне еще разок.

– Пещера, в которую ты смотришь, – это туннель во времени, – сказала Лиззи. – Прямой переход из прошлого в настоящее.

– Прости, – сказал я, – но я не люблю фантастику.

– А я будто люблю! – огрызнулась Лиззи. – Тем не менее я говорю правду. Я вбежала в эту пещеру в тот вечер, когда убили моего отца. Она засосала меня, переместив во времени, и я оказалась здесь, в далеком будущем.

Она подошла ко мне. Ее дыхание обдавало паром мое лицо.

– Представляешь, как мне было страшно, Майкл? Я очутилась здесь, все та же шестнадцатилетняя девчонка, только перескочившая на семьдесят лет в будущее. А при себе ничего. Знаешь, почему я воровала в магазине продукты? – Она горько усмехнулась мне в лицо. – Да, я в курсе, что ты меня видел. Я воровала, потому что у меня ничего не было. Ни денег. Ни жилья. Понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

– Не совсем, – сказал я. – Ты ведь не ждешь, что я в такое поверю?

Ее глаза сверкнули гневом.

– Я говорю тебе правду, – процедила она сквозь зубы. – Я оказалась здесь, в далеком будущем, лишенная всего. – Ветер зашелестел ее капюшоном. Она раздраженно сдернула его, распустив волосы по плечам. – Ну, положим, кое-что у меня все-таки осталось, – продолжала она. – У меня осталось одно желание.

Я вперился в нее взглядом:

– Какое?

– Отомстить. Воздать за смерть моего отца. Отплатить Мартину Дули за то, что он погубил мою семью. Вот чего я хотела. Что-то жгло мне грудь… жгло не переставая… Нужно было заставить Мартина Дули за все ответить…

– Но мой прадед… – начал я.

– Заткнись! – Аарон отвесил мне такую затрещину, что моя голова мотнулась, а звук удара эхом прокатился среди деревьев. От боли я даже зажмурился. – Я тебя предупреждал, – бросил он, сжимая кулаки.

– Но твой прадед умер еще в 1985 году, – закончила Лиззи. – Ты мне это хотел сказать? Да, Мартин Дули давно подох к тому времени, как я сюда прибыла. Не дождался. Я опоздала. Обидно, да?

Я не ответил – до сих пор растирал щеку, пытаясь унять жгучую боль. Украдкой окинул взглядом темную стену леса. Если я смогу добежать до деревьев, удастся ли мне спастись?

– Вот видишь, Майкл, у меня не осталось выбора, – продолжала Лиззи. – Я не могла поквитаться с Мартином Дули. Но зато могла разделаться с его правнуком. С тобой. Я могла заставить тебя и всех, кто тебе дорог, заплатить за то, что он сотворил.

– Ты сумасшедшая! – заорал я. – На всю голову отбитая!

Аарон схватил меня за руку. Я втянул голову, опасаясь очередного удара, но все равно продолжал кричать:

– Ты себя-то хоть слышала?! Слышала, как дико это звучит?!

Она скрипнула зубами.

– Все… это… правда, – произнесла она, чеканя каждое слово. – Чистая… правда.

С перепугу я совсем забыл о старой фотографии в ежегоднике, которую нашли мы с Пеппер. О снимке за 1950 год, девушка на котором была вылитая Лиззи. Нет, только не это, ужаснулся я. Ее безумная история о путешествии во времени – правда.

– Так значит, ты… Бет Пальмьери?

Она кивнула:

– Это мое настоящее имя.

Бет Пальмьери из 1950 года. А на старом кладбище есть ее могила.

– Но… ты же мертва! – завопил я. – Мы видели твое надгробие. Тебя похоронили. Ты мертвая.

Она покачала головой:

– Меня так и не нашли. Видно, решили, что я погибла, как и мой отец. Закопали, думаю, пустой гроб.

Она приблизила лицо к моему лицу:

– Но я живая. Я живая, и мне шестнадцать. Разве я не казалась тебе живой, когда ты целовал меня?

– Да, – сказал я. – Но…

– Мне шестнадцать, и я жива благодаря туннелю во времени. Но хочешь услышать один прискорбный факт? – Она указала рукой на пещеру. – В пещеру можно зайти только единожды. Это билет в один конец. Я застряла здесь, Майкл. Застряла в будущем. Мне не суждено вернуться назад. Одна только вещь меня здорово утешает. Возможность отомстить. Терзать тебя и твоих дружков.

Она поцеловала меня в щеку. Неласковый это был поцелуй – яростный, злой. Поцеловала, а потом лизнула. От этого меня бросило в дрожь. Такого холодного поцелуя у меня еще не было.

– Я вовсе не жестокая, – сказала она. – Но после того, как я видела, что твой прадед сделал с моим отцом, у меня не осталось выбора. Ты понимаешь? Понимаешь, почему должен умереть?

– Нет, – проговорил я, обхватив голову руками. – Нет. Это уж слишком. Слишком безумно. Ты… ты – Бет Пальмьери, ты ходила в нашу школу в 1950 году… И ты что-то вроде ведьмы, так?

Она кивнула, а ее темные глаза сделались вдруг пустыми, безжизненными.

– Моя бабушка научила меня кое-каким… приемчикам.

– Что ты сделаешь с Пеппер? – требовательно спросил я. – Так ее и оставишь?

– Как мило, что ты заботишься о ней, хотя сам влип по уши, – сказала Лиззи. – Не беспокойся. Чары с нее спадут. Может, даже раньше, чем она замерзнет насмерть.

– Давай ближе к делу? – перебил ее Аарон. – Холодно, черт возьми.

Я обернулся.

– А это что за тип – Ангел, Аарон, или как ты хочешь его называть? Тоже гость из прошлого? Небось из каменного века?

– Не смешно, – окрысился Аарон. – Ты здорово влип, приятель, так какого черта остришь?

– Я уже объясняла тебе, Майкл, что вы с Аароном в родстве. Разве ты не рад встретить своего двоюродного деда?

– Нет. Я его ненавижу, – сказал я. – За то, что он сделал с моими друзьями.

– Я тоже его ненавидела, – Лиззи улыбнулась Аарону. – Ненавидела всем сердцем. Считала грязной скотиной. Я видела его… Он смотрел, как умирал мой отец. Стоял и смотрел, как он умирал в муках.

Аарон порывисто шагнул к Лиззи. Она жестом велела ему остаться возле меня. Наверное, она могла читать мои мысли. А может, догадывалась, что я ищу возможности убежать, спастись от этой парочки ненормальных.

– В тот вечер я не знала всей правды, – продолжала она, – что Аарон просто оцепенел от ужаса – то, что они делали с моим отцом, так потрясло его, так напугало, что он не мог даже шелохнуться.

Порыв холодного ветра разметал ей волосы. Она не сводила глаз с Аарона.

– Потом люди Мартина Дули заметили меня. Я бежала, бежала, спасая свою жизнь. Они хотели убить и меня, единственную свидетельницу их чудовищного преступления. Аарон погнался за мной. Я думала, что он хочет поймать меня, притащить обратно к ним… У меня не было причин ему доверять… Мы… мы не ладили… был один скверный случай за несколько дней до того. Я искренне его ненавидела. Но я ошибалась в нем. Аарон любит меня всей душой. Любит так сильно, что последовал за мной в пещеру. В другое время! С того момента, как мы появились здесь, он помогал мне выжить. Помогал осуществить мою месть. Мы все спланировали. Катастрофу снегохода. Все.

Я нахмурился:

– Ты использовала свою силу? Ты заставила меня сбить его ради провокации?

Лиззи запрокинула голову и расхохоталась своим холодным звенящим смехом:

– Ты схватываешь на лету!

– Ну все, хватит объяснений, – вмешался Аарон. – Это тебе не кино. Я сейчас от холода дуба дам. Давай кончать голубчика. Дело сделано.

Я не дал Лиззи ответить. Набрав в грудь побольше воздуха, я развернулся, ринулся на Аарона и с разбегу протаранил его головой в живот.

44

Он разинул рот, задохнувшись от изумления, скорчился в три погибели, отбежал назад и уселся в снег, схватившись за живот.

Я не будь дураком развернулся и дал стрекача, хрустя снегом под ногами. Пригнувшись, как футбольный нападающий, я с колотящимся сердцем мчался навстречу ветру, и дыхание с шумом рвалось у меня из груди.

Но успев пробежать всего несколько метров, я вдруг споткнулся о корягу, предательски скрытую под пушистым снегом, и рухнул ничком. Падение чуть не вышибло из меня дух. Задыхаясь от боли в груди, я попытался встать.

Но в ту же секунду мне на спину обоими коленями обрушился Аарон.

– Хорошая попытка, – сказал он. – Молодец.

Я застонал, влепившись лицом в сугроб. Обхватив рукой мой затылок, Аарон держал мою голову под снегом. Держал, давя изо всех сил… Вскоре я почувствовал, что легкие вот-вот лопнут. Разинув рот, я пытался дышать, но лишь наглотался грязного, смерзшегося снега.

Наконец Аарон запустил пальцы мне в волосы и задрал мою голову кверху. Я жадно глотал воздух, в груди билась боль. Он рывком поднял меня на ноги, толкнул в спину и погнал обратно к Лиззи.

Она стояла в серебряном луче лунного света, скрестив руки на груди, и холодным, ожесточенным взглядом смотрела, как Аарон тащит меня назад.

– Тебе пора в пещеру, Майкл, – промолвила она.

Лицо мое онемело от снега. Меня всего трясло.

– Вы… вы оба спятили! – закричал я. – Ни за что не поверю, что вы из прошлого. По вам психушка плачет. Вы оба больные!

– Ну вот и узнаешь, правду мы говорим или нет, – сказала Лиззи. – Сейчас ты отправишься в пещеру и переместишься назад во времени.

Аарон снова схватил меня сзади и заломил мои руки за спину.

– Жаль, что ты не сможешь рассказать нам, как тебе там, – прошипел он мне в ухо. – Это путь в один конец. В пещеру можно войти только раз.

– Разве ты не взволнован, Майкл? – спросила Лиззи, подойдя ближе. – Неужели не волнительно – в прошлое отправляться?

Я не ответил. Я пытался высвободить руки, но Аарон держал меня крепко и неумолимо толкал вперед.

– Есть одна проблемка, – продолжала Лиззи, сияя глазами. – Скорее всего, ты угодишь в то время, когда еще не родился. Таким образом, ты, вероятно, перестанешь существовать. – Она поцокала языком. – Не станет Майкла Фроста, правнучка Мартина Дули. Какая потеря… Ну что ты, Майкл, неужели даже не поцелуешь меня на прощание? Я же знаю, как ты любишь со мной целоваться.

Я уставился во тьму пещеры.

– Это всего лишь пещера, – сказал я. – Валяйте, втолкните меня туда. Ничего страшного. Вот будет сюрприз, когда я никуда не денусь. Как и проблемы у вас с головой.

Но тут я услышал шум ветра в пещере, похожий на рокот в морской раковине, когда ее подносишь к уху. А за ним пришли голоса, далекие, приглушенные голоса – нестройный хор, подхваченный настойчивым шепотом ветра.

Голоса из прошлого?

– О господи! – Мое сердце оборвалось. Неожиданно я поверил.

Я понял, что Лиззи и Аарон говорили мне правду. Пещера действительно была туннелем во времени. Они действительно прибыли из 1950 года. Фотография Лиззи в старом ежегоднике подтверждала это. Каких еще доказательств я хотел?

Все было правдой. И теперь мне предстояло собственное путешествие во времени. Одно из тех приключений, что заканчиваются, даже не начавшись. Поездка в прошлое, из которой я уже не вернусь.

Теперь я в это верил. Я знал, что это правда. Это происходило прямо сейчас.

Голова буквально трещала. От ужаса меня всего колотило.

Лиззи подошла и взяла меня за руку. Аарон крепко держал меня за другую. Они подталкивали меня вперед. Жерло пещеры вырастало у меня на глазах, словно гигантский разевающийся рот.

– Нет, пожалуйста… – выдавил я. – Умоляю…

Они толкали меня во тьму. Рев ветра в ушах сделался громче. И все громче звучали голоса, такие далекие, такие слабые – дюжины голосов, говоривших наперебой, голоса темной бездны.

Я попытался отпрянуть, но эти двое держали меня крепко. Они толкали меня вперед. Гнали все дальше и дальше в бездонный колодезь темноты.

Я растворяюсь. Я совсем ослаб.

Ну вот и все. Я исчезаю. Сейчас меня не станет.

Вот и все.

45

Ледяная тьма накатывала на меня, словно прибой. Лиззи и Аарон по-прежнему держали меня за руки, но я уже почти не чувствовал этого. Стоя в устье пещеры, я знал, что растворяюсь в порывистом ветре, в бездонной чернильной мгле.

Туннель времени засасывал меня внутрь. Я чувствовал, как непонятная, невероятная сила увлекает меня в пещеру. Я пропадал… пропадал…

А потом отчаянный крик, истошный, будто сирена, разрушил чары.

Крик донесся откуда-то сзади. Уставясь во тьму, я узнал его. Там, на поляне, кричала Пеппер.

Крик застал врасплох и Лиззи с Аароном. Они отшатнулись. Отпустили меня. Всего на мгновение.

Но я не терял времени. Я знал, что у меня есть от силы пара секунд. Выдернутый из оцепенения криком Пеппер, я призвал на помощь все оставшиеся силы.

Я обхватил Лиззи и Аарона за спины – и толкнул. Толкнул их прямо в пещеру. И увидел, как они влетели внутрь.

Все произошло так быстро, что они и вскрикнуть не успели.

Лиззи упала на колени на земляной пол. Аарон взмахнул руками, пытаясь устоять на ногах.

Глядя в водоворот тьмы, я чуть не задохнулся, когда они начали меняться. Их лица обвисли. Волосы полезли с голов густыми клочьями. Глаза Лиззи померкли и ввалились в глазницы. Руки стали короче, усыхая, втягиваясь в рукава куртки.

Я смотрел на ее лицо, сморщившееся, будто чернослив, – и знал, что происходит. Они старели у меня на глазах. Старели на семьдесят лет.

Рот Лиззи распахнулся, зубы выплеснулись наружу вместе с потоком слюны. С лица начала облезать кожа. Лоскуты ее отваливались со лба, со щек, обнажая костяные скулы. Лиззи пыталась закричать, но издавала лишь сиплое карканье.

Я вскрикнул в ужасе, когда ее язык вывалился изо рта и шлепнулся на пол пещеры. Блеклый комок плоти, он еще несколько мгновений подергивался, прежде чем застыть неподвижно.

Аарон совершенно облысел, его руки тряслись, тело усыхало на глазах, превращаясь в скелет. Они оба увядали и распадались. А я все смотрел, оцепенев в ужасе и неверии. Старением дело не ограничилось. Одежда сползла с их тел, сотрясаемых ветрами пещеры, и двумя кучами свалилась на землю. А за нею посыпались кости.

У Лиззи больше не было лица. Рот без языка и зубов зиял черной дырой. Наконец ее череп сорвался с плеч и брякнулся макушкой оземь рядом с усыхающим языком.

От Аарона к тому времени осталась только груда костей, но и она распадалась, превращаясь в прах. Тела уже почти исчезли. Оставшиеся кости вываливались из одежды и рассыпались в мелкое крошево, звонко потрескивая.

Не знаю, сколько я стоял и смотрел. Минуты? Секунды? Вскоре от Лиззи и Аарона не осталось ничего, кроме праха – двух куч серой пыли, похожей на золу в прогоревшем очаге. А потом налетел ликующий пещерный ветер, развеял прах и унес с собой в темную бездну.

Долго стоял я, уставившись в пустоту. Но внезапно в голове у меня прояснилось, и я вспомнил о Пеппер. Вспомнил ее испуганный крик, который помог мне избежать страшной пещеры, не позволив раствориться во времени.

Да. Да. Только теперь я спохватился. Усилием воли отогнав кошмарный образ двух людей, рассыпающихся в прах, я побежал, оглашая лес криком:

– Пеппер! Пеппер, ты в порядке? Пеппер!

46

Я споткнулся о кучу опавших листьев, ноги заскользили по твердому насту.

– Пеппер? Пеппер? – Эхо разносило мои хриплые, отчаянные крики.

Когда, продравшись сквозь заросли, я выбежал на поляну, Пеппер повернулась навстречу и прищурилась, будто не узнавая.

– Майкл? – Она потянулась, разминая затекшие плечи. – Майкл? Что случилось? Я будто заснула… Но это невозможно. Я очнулась от собственного крика и…

– Ты в порядке! – воскликнул я. – Должно быть, чары разрушились. Слава богу, ты в порядке.

Я обхватил ее руками и сжал в объятиях. Щеки у Пеппер были ледяные, куртка от мороза вообще задубела.

– Ты в порядке… Ты в порядке… – твердил я без умолку.

С мгновение я еще обнимал ее, потом отступил.

– Пеппер, ты спасла мне жизнь. Твой крик… он спас меня.

Она встретилась со мной взглядом:

– У меня такое чувство… я будто от кошмара очнулась. Где Лиззи? Помню, здесь была Лиззи. Куда она делась?

– Лиззи больше нет. Кошмар закончился, – сказал я. – Я тебе все объясню. Только сперва давай выберемся отсюда.

Я обнял ее за плечи, и мы вместе поспешили прочь из мрачного леса, к машине.

* * *

Листок кальки трепетал на ветру. Я вцепился в него, чтобы не унесло. У кладбищенской ограды я увидел Пеппер и Кэтрин. Они жестами звали меня, но я лишь отмахнулся. Мне хотелось побыть одному.

Снег не шел уже два дня, температура подскочила почти до плюс четырех, и мисс Бич объявила, что сегодня сам бог велел закончить работу с надгробными оттисками.

Утреннее солнце поднималось в ясном голубом небе. Я обошел несколько лужиц талого снега и подошел к мраморной могиле в конце ряда.

МАРТИН ДУЛИ

Я хотел сделать оттиск с дедовой могилы, а потом написать о нем доклад: как он, совсем мальчишкой, приехал в Штаты из Ирландии, как трудился не покладая рук, пока не стал владельцем самой большой конюшни в Шейдисайде. Но теперь, глядя на слова и даты, высеченные в потускневшем черно-белом мраморе, я колебался.

Слишком много накопилось у меня вопросов. Неужели этот глубоко несчастный, полуслепой человек действительно был жестоким убийцей? Неужели именно дедушка Дули стал причиной всех ужасов, пережитых мной и моими друзьями?

Мелькнула безумная мысль, что он может подняться из могилы. Встанет из занесенной снегом земли, чтобы все объяснить мне, чтобы сказать: «Нет, Майкл. Я никому на свете не делал зла. Жил честно, держал конюшню и очень любил своих родных».

Безумная мысль. Я знал, что никогда не узнаю правды. Я пронесу ужас минувших дней через всю оставшуюся жизнь, так и не узнав, что случилось на самом деле.

Ветер снова зашелестел бумагой. Я скатал ее в трубочку и решил двинуться дальше.

Ноги сами привели меня вверх по пологому склону холма к могилам семьи Пальмьери. До меня долетали беззаботные голоса товарищей, трудившихся над своими оттисками. Они вдруг показались мне ужасно далекими.

Я долго смотрел на могилу Анжело Пальмьери, затем повернулся к точно такому же камню рядом.

БЕТ ПАЛЬМЬЕРИ. 1934–1950

Я опустился на колени перед плитой, и могильный холод просочился сквозь ткань моих джинсов.

Может, я с ее надгробия сделаю оттиск.

Ветер трепал мои волосы, по спине ползли мурашки. И вдруг сквозь завывания ветра я услышал шепчущий тихий голос, будто доносившийся из земли у подножия могильного камня…

МАЙКЛ, МЫ С ТОБОЙ СВЯЗАНЫ КРОВЬЮ. ПОМНИ. МЫ С ТОБОЙ СВЯЗАНЫ КРОВЬЮ.

У меня отвисла челюсть. Листок выпал из ослабевшей руки. Я вскочил и вслушивался, вслушивался, вслушивался в раскаты жестокого смеха, холодного, словно перезвон горного хрусталя.

1

Танец, популярный в США 50-х годов. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Американская певица, звезда эстрады 50-х годов.

3

Флэш Гордон – персонаж научно-фантастических комиксов, герой, спасающий Землю от козней межгалактического императора Минга Безжалостного.

4

Джон «Герцог» Уэйн – американский актер, прославленный ролями крутых ковбоев в многочисленных вестернах.

5

Университет Дьюка – частный исследовательский университет, расположенный в городе Дарем, Северная Каролина, США.

6

Боб Хо́уп – американский комик, актер театра и кино, теле- и радиоведущий.

7

О приключениях Керри и Эрика читайте в повести Р. Л. Стайна «Игры для вечеринки» из серии «Ужастики Р. Л. Стайна. Улица страха».

Content

Р. Л. Стайн
Пропавшая девушка

Часть первая Шейдисайд – 1950

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Наши дни

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья Шейдисайд – 1950

17

18

Часть четвертая Наши дни

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть пятая Наши дни

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

1