Керстин Гир

Зильбер

Третий дневник сновидений

Все права защищены. Любое копирование разрешено только с письменного согласия правообладателей

Перевод с немецкого Марка Харитонова

Original published as: Silber. Das dritte Buch der Träume»

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2015

© ООО «Издательство Робинс», перевод, издание на русском языке, 2016

* * *

Всем мечтателям

и мечтательницам

там, где они сейчас

Всё, что нам приснилось

или снится сейчас,

увидено не во сне.

Эдгар Аллан По

Пролог

– Поговорим о вашем демоне. Слышали ли вы его голос на этой неделе? – Он откинулся в кресле назад, сложив на животе руки, смотрел на неё выжидательно.

Она ответила ему взглядом чудесных бирюзовых глаз, которые сразу его так очаровали. Как, впрочем, всё в ней.

У него, что говорить, за всё время практики ещё не было таких очаровательных пациенток, как эта Анабель Скотт. И ведь как давно он занимался её лечением, но, признаться, так до сих пор и не разгадал причину ее болезни. Каждый раз ей удавалось каждый раз поразить его заново – это ему было неприятно. Его опять и опять раздражало чувство, что она как бы демонстрирует своё превосходство над ним, специалистом с докторской степенью, хотя ей всего-навсего восемнадцать лет и она очень больна.

Но сегодня всё было в порядке. Сегодня он мог всё контролировать.

– Это не мой демон, – ответила она, опустив взгляд. Ресницы у неё были такие длинные, что на щёки от них падала тень. – Нет, я ничего не слышала. И ничего не чувствовала.

– Но ведь тогда это значило бы, что вы… Сколько же времени? Дайте мне быстро прикинуть… Шестнадцать недель не слышали, не видели и не чувствовали демона, не так ли? – Он постарался, чтобы вопрос звучал как бы свысока, ему хотелось её провоцировать.

– Да, – ответила она кротко, и это ему понравилось.

Он позволил себе даже слегка улыбнуться.

– Почему же вы решили, что ваши галлюцинации исчезли?

– Может быть… – Она прикусила нижнюю губу.

– Что? Говорите громче.

Она вздохнула и убрала со лба золотистую блестящую прядь.

– Может быть, дело в таблетках.

– Это мы знаем. – Он наклонился вперёд, делая для памяти заметки: аК, дс, В, хр, ферк – произвольные буквенные сокращения, которые только что для себя придумал.

Он ведь знал, что она их могла прочесть поверх его головы и сейчас спрашивает себя: что это, чёрт побери, может значить? Не без труда ему удалось сдержать торжествующий смех. Да что говорить, она пробудила в нём садистские наклонности и он уже давно вёл себя не как профессионал. Но ему было всё равно. Анабель не обычная пациентка, и ему важно, чтобы она признала его превосходство. Он, в конце концов, доктор Отто Андерсон и когда-нибудь мог бы стать главным психиатром клиники. Дело, которому он посвятил бы остаток своей жизни.

– Таблетки не годятся при лечении полиморфной психотической шизофрении, как у вас, – продолжал он, откинувшись вновь и злорадно наблюдая за выражением её лица. – Впрочем, терапевтическим способом мы многого добились. Мы вскрыли вашу детскую травму и разобрались в причинах ваших болезненных воспоминаний.

Тут он изрядно преувеличивал. От отца девушки он знал, что первые три года жизни она провела в сомнительной секте, где практиковались ритуалы чёрной магии, но сама Анабель ничего об этом не помнила. Даже попытка проникнуть в её память с помощью гипноза – метода, который он непозволительно применял, – не дала результата. На самом деле он был так же далёк от понимания, как и в начале лечения. Он даже не был уверен, действительно ли причины психотических нарушений у Анабель надо искать в детстве, он вообще ни в чём, что связано с ней, не был уверен. Не важно – главное, чтобы она видела в нём опытного врача, который умел проникнуть в её внутренний мир и которого ей надо благодарить за всё, чего удалось добиться.

– Вы должны наконец признать, что ваш демон существует лишь в вашем воображении.

– Ну и не называйте его так больше. – Она отодвинула стул и поднялась.

– Анабель! – строго сказал он. – Всё ведь шло так хорошо. Наш сеанс ещё не закончен.

– Нет, всё, всё, докторишка. Уже звонит мой будильник. У меня назначена встреча с консультантшей, я не хотела бы проспать. Вы можете смеяться, но я собираюсь изучать медицину и когда-нибудь займусь судебной психиатрией.

– Не городите чушь, Анабель!

У него было странное чувство: что-то не получалось. С ней. С ним. С этим помещением. И почему вдруг возник аромат ландышевых духов её матери? Он нервно взял перо. Консультантша – что за вздор? Они находились в закрытом отделении клиники, без его разрешения Анабель никуда отсюда не могла выйти, даже в парк.

– Немедленно сядьте! Вы знаете правила. Закончить сеанс могу только я.

Анабель сочувственно усмехнулась:

– Бедненький! Как будто вы ещё не знаете, что ваши правила имеют силу только для ваших – как вы это называете? – бредовых воспоминаний, ни для кого больше!

У него было чувство, что стало нечем дышать. Какая-то мысль, какое-то воспоминание засели глубоко в нём, какое-то знание, которое надо было проявить. Ибо это было для него важно. Жизненно важно. Но он просто не знал, как это сделать.

– Только не смотрите так перепуганно. – Анабель уже стояла у дверей и тихо смеялась. – Мне, в самом деле, надо уйти, но на следующей неделе я непременно вас опять навещу. Обещаю. А пока посмотрите какой-нибудь приятный сон. – И, не дав ему ничего ответить, захлопнула за собой дверь.

Он слышал звук её шагов на лестнице. Эта бестия знала, что он просто не может за ней побежать. И показывала всем, что он не держит под контролем своих пациентов. Но это последний раз, когда ей удалось его провести. Больше она не завершит сеанс против его воли. В следующий раз он возьмёт себе в помощь кого-нибудь из персонала, пусть даже придётся её связать. Он ещё не использовал всех возможностей.

Он закрыл историю болезни Анабель и вернул её в ящик стола, а в воздухе всё ещё держался аромат ландышевых духов её матери. И на миг ему почудилось, что он слышит, как её плачущий голос произносит его имя.

А потом они обе исчезли. Осталось то же, что всегда.

Глава первая

На десерт был пудинг из тапиоки[1], но аппетит удалось испортить и без него. Для этого оказалось достаточно истории с Расмусом.

– Почему ты не ешь, Лив? – Грейсон показывал на мой пудинг: блёклый и стекловидный, он колыхался на моей тарелке.

Свою собственную порцию бугорчатой слизи с ананасовым компотом он уже проглотил.

Я отодвинула тарелку к нему.

– Нет, тебе это, может, нравится. Что-то в духе британской традиции. Мне это наслаждение, увы, недоступно.

– Темнота… – пробурчал Грейсон с набитым ртом.

Генри засмеялся.

Было начало марта, вторник, солнце светило сквозь немытое, до потолка, окно школьной столовой. Оно создавало нежные узоры на стенах и лицах, покрывало всё тёплым светом. Мне даже почудился в воздухе аромат весны, но он исходил, наверно, от толстого букета нарциссов на учительском столе, за который как раз уселась моя учительница французского, миссис Лоуренс. Вид у неё был такой, будто она спала сегодня ещё хуже меня.

И всё-таки пахло весной. Грейсон, Генри и я сидели на солнце за нашим любимым столиком, в углу возле дверей, и я уже поняла, что тест по истории на завтра отменяется, – словом, об этом можно было бы вообще не думать, если бы не тяжесть в желудке из-за этой истории с Расмусом.

– В пудинге из тапио тоже есть своя прелесть.

Генри, который предусмотрительно не стал пробовать десерт, улыбнулся мне, и я, на несколько секунд забыв про свои проблемы, улыбнулась ему в ответ.

Всё ещё могло получиться. Как это любила приговаривать Лотти? «Нет никаких проблем, есть задачи».

И ведь правда. Как скучна стала бы жизнь без проблем! Хотя проблемы, которые я уже, казалось, решила, росли как снежный ком. К сожалению, именно так у меня и бывает.

Это случилось позавчера вечером, и я совершенно не представляла, как опять выйти из положения.

Генри и Грейсон готовились у нас дома к экзамену по математике, и, когда они уже со всем справились, Генри по пути к выходу заглянул в мою комнату, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

Вот уж кого я действительно не ожидала увидеть! И не только потому, что в это время уже полагалось спать, но и потому, что характер наших отношений до сих пор оставался неопределённым и мы ничего не сделали, чтобы можно было говорить не о «несчастном разрыве», а о «счастливом примирении». Все последние недели мы, правда, без лишних объяснений стали опять держаться за руки, а раз-другой даже поцеловались, так что со стороны могло показаться, будто всё опять идёт, как прежде, или, во всяком случае, на пути к этому. Но было не так. События последнего месяца и то, что Грейсон рассказал мне о любовных историях Генри до меня, оставили свой след в виде стойкого комплекса неполноценности, сознания своей сексуальной неопытности (или, как выражалась моя мать, отсталости).

Хотя я не чувствовала себя вполне счастливой оттого, что мы опять сблизились, я бы, наверно, постаралась разобраться в этом неясном чувстве между влюблённостью и счастьем, и, если бы мне это удалось, с Расмусом не произошло бы того, что случилось.

Но тут я сама оказалась к чему-то не готова.

Когда Генри просунул голову в дверь, я как раз собиралась вставить в рот особые прокладки. Зубной врач, он же Чарльз Спенсер, обнаружил, что я во сне скриплю зубами (и я в это сразу поверила), а эти прокладки не давали повредить ночью зубную эмаль. Каково было их действие, судить не могу, больше всего они усиливали слюноотделение, за что я называла их «мои глупые слюнявчики».

При появлении Генри я сразу незаметно спрятала эти вещицы между матрацем и каркасом кровати. Было довольно некстати, что верхняя часть моей пижамы не соответствовала нижней и я выглядела не лучшим образом, но Генри сказал, что клетчатая фланель ему кажется чертовски сексуальной. Привело это к тому, что я его поцеловала, так сказать, в благодарность за комплимент, а за этим поцелуем последовал второй, более длительный, и наконец (я между тем почти утратила чувство пространства и времени) мы улеглись на моей кровати и бормотали друг другу слова, которые звучали как строки из дешёвых песенок, но мне в тот момент они не казались дешёвыми.

Характер наших отношений явно переходил к стадии «счастливой влюблённости», и я уже готова была поверить словам Генри, что фланель в клеточку делает меня безумно сексуальной. Но он на этом остановился, стал убирать пряди волос с моего лба и говорить, чтобы я ничего не боялась.

– Не боялась чего? – спросила я и слегка отстранилась от его поцелуев.

Хватило нескольких секунд, чтобы понять: всё это происходило в реальной жизни, а не, как обычно, во сне, где нам никто не мог помешать, и потому ощущалось сильней, чем обычно.

Генри приподнялся на локтях.

– Ты сама знаешь. Не боялась, что всё слишком быстро. Что я от тебя чего-то требую. То есть принуждаю к тому, к чему ты ещё не готова. У нас ведь полно времени для твоего первого раза.

Вот тут всё и произошло. Сегодня в ярком весеннем свете школьной столовой я не могла ничего объяснить. Хотя нет… объяснить-то я уже могла, но, к сожалению, от этого не становилось легче. Причиной в любом случае были слова, сказанные Генри. Этот проклятый первый раз!

Те самые слова, которые пробуждают комплекс неполноценности, а с ним и нечто близкое – уязвлённую гордость. То и другое заставляло думать, что Генри тяготит моя неопытность, во всяком случае, его взгляд казался порой соболезнующим.

Ну что ж…

– Ты думаешь, я ещё не спала ни с одним… парнем? – Я поднялась и натянула на себя одеяло. – Так, так, понимаю. – Я слегка засмеялась. – Ты, играя со своим демоном, всерьёз принимаешь эту чушь о девственности, так что ли?

– Ну… да. – Генри тоже поднялся.

Уязвлённая гордость заставляла меня говорить слова, которые меня саму удивляли не меньше, чем Генри. Разбухший комплекс неполноценности при этом восторженно аплодировал.

Замешательство на лице Генри и то, как он вскинул при этом брови, мне очень понравились, от сочувствия и следа не осталось.

– Мы никогда про это по-настоящему не говорили, – продолжала я лепетать, почти забыв, что надо мной сейчас синее небо, – так убедительно звучал мой голос. – Конечно, у меня было не так много приятелей, как у тебя девушек, но были, были эти… парни… с которыми я была. В Претории.

Генри ничего не сказал, только выжидательно смотрел на меня, поэтому я продолжала:

– Это не была большая любовь или что-то такое, мы жили с ним всего три месяца, но секс с ним был…

В этот момент уязвлённая гордость (мерзкая штучка!) резко отступила, я снова осталась наедине с собой. И тотчас страстно себя возненавидела. Зачем я так сделала? Можно было завести искренний разговор, а я всё только испортила. Прежде всего, я дико раскраснелась, потому что не могла закончить начатую фразу.

– Секс с ним был… Ты слышишь?

Только тут я обнаружила, как напряжённо всё это время Генри смотрел мне в глаза.

– Был что надо, – из последних сил пробормотала я.

– «Что на-а-до», – повторил Генри нараспев. – А как… как его звали… этого малого?

Ну да, ещё надо сказать, как его звали… Подскажи, дурацкая уязвлённая гордость! Надо было всё раньше обдумать! Чем дольше задерживаешься с ответом, тем проще тебя поймать на лжи, это знает каждый ребёнок.

– Расмус, – поспешила сказать я.

Не могло мне прийти на ум ничего лучшего, когда я вспомнила о Южной Африке! А ведь я неплохо умела врать.

Расмусом звали астматичного пёсика-чау-чау наших соседей, можно так назвать и человека. Сколько раз я часами гуляла с ним, с мопсом по кличке Сэр Баркс-Алот, и нашей собственной собачкой, Кнопкой.

– Расмус, – повторил Генри, и я с облегчением кивнула.

Звучало не так уж плохо. Для бывшего приятеля можно было придумать имя похуже. Хотя бы Сэр Баркс-Алот.

Но тут Генри неожиданно вернулся к прежней теме, хотя я уже и так чувствовала себя как на допросе. Точнее говоря, он не переменил тему, а снова начал меня целовать. Как будто хотел показать, что он умеет это лучше, чем Расмус. Чего на самом деле совершенно не требовалось. Готова биться об заклад: никакой Расмус в мире не мог целовать лучше, чем Генри!

Это было два дня назад. С тех пор мы ни разу не упоминали этого моего придуманного приятеля. На какой-то момент мой комплекс неполноценности всё-таки возвращался, но вообще-то ложь насчёт Расмуса не дала лечебного результата. Вот почему в тот вторник мне приходилось бороться со спазмами в желудке, и не только из-за пудинга из тапиоки и насмешек Генри.

Грейсон между тем понюхал мою порцию и стал с голодным видом оглядывать столовую, словно ожидал увидеть, не парит ли над нашим столом добрая фея с ещё одним пудингом на блюде.

Но вместо доброй феи мимо нас прошла Эмили, даже не бросив на Грейсона острого взгляда, который для неё был видом оружия. При этом она прямо-таки оттолкнула бедняжку Ванхагена, успевшего отпрыгнуть к учительскому столу, в то время как Эмили продолжала двигаться в сторону раздачи, где её уже ожидала сестра Грейсона Флоранс.

Эмили уже несколько недель можно было считать бывшей подружкой Грейсона. Хотя слово «бывшая» по отношению к ней звучало не совсем убедительно. Можно было лишь восхищаться хладнокровным спокойствием, с каким он встречал Эмили.

– Мне казалось, всю порцию презрительных взглядов я сегодня уже получил на уроках английского.

– Но, похоже, эти порции стали крупней. – Генри наклонился, чтобы лучше рассмотреть Флоранс и Эмили. – Я, конечно, не умею читать по губам, как профессионал, но я почти уверен, что она сейчас рассказывает твоей сестре, что ты видел сегодня во сне. Подожди… Кролика? Так?

Всегда приятно подразнить Грейсона, особенно когда это отвлекает от собственных проблем, поэтому я сразу так и сделала.

– О, значит, какого-то пушистого кролика? Что ещё может Эмили выдать про тебя?

Грейсон положил ложку на тарелку и мягко улыбнулся:

– Сколько же вам объяснять, что вы заблуждаетесь? Эмили ничего не знает про коридор снов. Не говоря уже о том, что она никогда не стала бы шпионить в чужих снах. Для этого она слишком разумна и реалистична.

Можно было бы ответить, что ему самому не хватает фантазии, но сделать этого я не успела, потому что Грейсон продолжил:

– Не понимаю, зачем вы всё время твердите об этом. Уже несколько недель ничего больше не происходило. В любом случае, всё уже позади.

Каждый раз, когда он так говорил (а он говорил это довольно часто, наверно, для того, чтобы убедить самого себя), какая-то часть меня (доверчивая, жаждущая гармонии) хотела верить, что всё так и есть. И ведь действительно: в коридорах снов уже несколько недель царило мирное спокойствие.

– Артур усвоил полученный урок. Он оставит нас в покое, – с нажимом сказал Грейсон.

И доверчивые, жаждущие гармонии голоса во мне тотчас затрубили в те же горны: Конечно же! Не надо всегда ждать худшего! Люди тоже меняются. В каждом есть что-то доброе. Даже в Артуре.

– Понятно, Грейсон. – Генри насмешливо сморщил лоб. – И он тебе наверняка давно простил то, как ты ворвался к нему в сон и здорово его поколотил, добрый ты человек.

Артур сидел совсем недалеко от нас, как раз позади учительского стола, за которым мистер Ванхаген оживлённо беседовал с директрисой Кук. В это время сонливая миссис Лоуренс, казалось, вот-вот уткнётся головой в суп. Артур как раз смеялся над чем-то, что сказал Габриэль, демонстрируя при этом свои превосходные зубы. От побоев, которые нанёс ему Грейсон, не осталось и следа, его лицо оставалось таким же ангельским, как прежде. Он производил впечатление совершенно спокойного, уверенного в себе человека. Я тут же пожалела, что посмотрела на него. Один его вид снова взбесил меня. А другие ведь даже не подозревали, с кем они сидят за одним столом.

– Может, он на меня ещё злится, – предположил Грейсон, – но у него хватает ума, когда нужно, про всё забыть. – Он энергично сдвинул на столе свои тарелки и миски. – Никто не может совсем отделаться от некоторых мыслей, даже если уже перестал бродить по коридору снов, которого вообще-то не должно существовать.

Его явно раздражало, что наши лица выражали сомнение, поэтому он отвёл взгляд, но упрямо выставил вперёд подбородок:

– Всё как нельзя лучше.

Жаждущие гармонии, доверчивые голоса во мне теперь окончательно смолкли.

– Ну конечно же как нельзя лучше! – Я посмотрела на Грейсона. – Если не считать мелочей, вроде той, что Артур поклялся отомстить, после того как ему не удалось убить мою младшую сестру. Или той, что истекающая кровью Анабель отменила жуткий сон своего психиатра и продолжает тут бегать. Или что твоя конечно же разумнейшая и морально неуязвимая экс-подружка ночами пробирается в твои сны. Как уже сказано, это всё мелочи. Всё как нельзя лучше.

– Нет, это неверно. – Хотя я перечислила лишь малую часть наших проблем, Грейсон выделил сравнительно безобидную «экс-подружку». – Даже если в коридоре снов вам встретилась действительно Эмили, это был единичный случай. – Он бросил ненужную ложку на поднос. – Не говоря о том, что ей совершенно неинтересны мои сны. Я позаботился о новых средствах безопасности, которые она преодолеть не сможет, – добавил он немного мрачно.

Я чуть было не сказала: «Что ж, не заставит ли теперь этот страшила Фредди повторять по буквам что-то про пудинг из тапиоки».

Но тут миссис Лоуренс вскочила и взобралась на учительский стол. И нам стало ясно, что всё это время мы были похожи на людей, которые устроили уютный пикник на краю вулкана. И ведь знают, что в любой момент может начаться извержение, но говорят и спорят о том, как это ужасно, и, лишь когда земля под ними начинает трястись, до них доходит, что это действительно серьёзно. И что они упустили время, когда ещё можно было спастись.

Опрокинув кучу посуды, миссис Лоуренс сразу привлекла к себе общее внимание. Несколько учителей вскочили, потому на их одежду попала вода или сок. У директрисы Кук хватило присутствия духа, чтобы отодвинуть в безопасное место вазу с нарциссами, а школьники вокруг начали перешёптываться.

Миссис Лоуренс было около сорока. Тонким лицом, тёмными волосами и длинной изящной шеей она мне напоминала одну французскую актрису и её долговязого пони по кличке, кажется, Софи. Она предпочитала носить светлые блузки, костюмы от Шанель и туфли на высоких каблуках, на которых могла ходить безумно быстро. Её волосы были уложены элегантно и в то же время небрежно, и она умела посмотреть невероятно строго, если кто-то не выполнил домашнего задания. Вообще, она вполне соответствовала расхожим представлениям о французской учительнице, и нам всегда казалось, что у неё это не от природы, а позаимствовано из какого-то известного кино.

Впрочем, сейчас она была на себя не похожа. Не замечая шума и суеты вокруг, она стояла на учительском столе среди грязной посуды, раскинув драматически руки.

В первый момент я подумала, что она хочет держать речь в духе фильма «Клуб мёртвых поэтов» и цитировать Уитмена[2], чьи стихи хотя того и заслуживали, но были неуместны, если иметь в виду предмет, который она преподавала.

– Вы, наверно, знаете, потому что могли прочесть в блоге этой анонимной твари Леди Тайны, что у меня с этим вот Жилем Ванхагеном в последние два года учёбы был роман, – сказала она своим ясным голосом, заставляшим дрожать не только пятиклассников.

Мистер Ванхаген, как раз пытавшийся с помощью салфетки убрать то, чем его испачкал опрокинувшийся стакан, замер, и лицо его побледнело.

В зале повисла мёртвая тишина.

– Роман, – повторила миссис Лоуренс, и уголок её рта презрительно опустился. – Терпеть не могу это слово. Оно всё делает таким жалким, таким мелким, таким достойным презрения, всё, что для меня было таким чистым, таким чудесным, в чём было столько сладости. Я была так влюблена, так счастлива и так уверена, что мы созданы друг для друга.

Оглянувшись, я отметила, что в зале, полном половозрелых подростков, известных своей чувствительностью, никто не хихикнул, не засмеялся, даже не щёлкнул мобильником, чтобы запечатлеть это примечательное мгновение, я видела только шокированные задумчивые лица. Никто не шевельнулся. Наверно, ещё никогда в славной «Академии Джабс» нельзя было увидеть учителя на столе.

– Я ему верила, когда он говорил, что бросит свою жену, – продолжала миссис Лоуренс и дрожащим пальцем показала на мистера Ванхагена, а тот всё раздумывал, спрятаться ли ему сейчас под столом или просто убежать. – А надо было во всём получше разобраться! – Миссис Лоуренс повернулась на каблуках, опрокинув ещё один стакан. – Мужчинам никогда нельзя доверять, вы слышите, девочки? Им нужно только одно: завладеть вашим сердцем, чтобы потом растоптать его! – Она огляделась и воскликнула: – Надо ли вам это доказывать? Продемонстрировать вам, что он сделал с моим сердцем?!

Это, конечно, был риторический вопрос, не требующий ответа, но, если бы прозвучало ясное «нет» или в неё что-нибудь бросили, это могло бы предотвратить катастрофу, которая уже совершалась. Но мы были слишком ошеломлены.

Медленно, очень медленно миссис Лоуренс расстегнула свой жакет от Шанель, дала ему соскользнуть с плеч, и тот упал в салат мистера Дэниела. Затем она стала расстёгивать пуговицы на блузке.

– Посмотрите сюда! Я покажу вам, где он вырвал из груди моё сердце.

Я затаила дыхание. И все другие словно перестали дышать. Ещё две пуговицы – и мы увидим, какого цвета бюстгальтер у миссис Лоуренс.

Только директриса Кук сохранила способность шевельнуться. Она осторожно поставила вазу с цветами на пол и вскинула руку:

– Кристабель, моя милая! Слезьте, пожалуйста, со стола.

Миссис Лоуренс уставилась на неё растерянно.

– Но сердце… – пролепетала она. – Я ведь должна им показать моё сердце.

– Знаю, знаю! – сказала директриса Кук, и голос её слегка дрожал. – Слезайте! Пойдёмте ко мне в кабинет.

– Куда?

Миссис Лоуренс медленно опустила руку и огляделась. Каблук её правой туфли оказался в тарелке мистера Ванхагена, и, когда она его вынула, на стол потекли капли горохового супа.

– Что случилось? Как я?.. Почему?..

На лице миссис Лоуренс был ужас, её немного пошатывало, как бывает с человеком, который во сне куда-то забрался и не может понять, где он.

– Всё хорошо, Кристабель, – заверила её директриса Кук. – Вам надо лишь спуститься с этого стола. Эндрю, не подадите ли вы ей руку?

– Почему?.. Кто?.. – Миссис Лоуренс в панике оглядывалась, её взгляд непонимающе блуждал по нашим лицам.

Точно так же, как после приступа лунатизма, случившегося с Мией, меня вдруг озарило, в желудке появилось неприятное ощущение, а вместе с ним пришло понимание. С миссис Лоуренс всё произошло не случайно – это было какое-то представление для нас. Кто-то использовал миссис Лоуренс как марионетку, чтобы что-то нам показать.

Этот кто-то был намного сильней нас. И он нас опережал.

– Это ведь сон, не так ли? – проговорила миссис Лоуренс. – Конечно же сон.

– К сожалению, нет, – прошептала за моей спиной девушка.

И я почувствовала, что все в этом зале так же, как я, сочувствуют этой заикающейся и шатающейся женщине.

Все. Кроме одного человека.

В то время как мистер Дэниел и всё ещё мертвенно-бледный мистер Ванхаген помогали миссис Лоуренс сойти со стола и повели её к выходу, я медленно повернула голову и встретилась глазами с Артуром. Он, казалось, ожидал этого, взгляд его голубых глаз оставался невозмутимым. Пока на него не стали глядеть и Генри с Грейсоном. Конечно, они подумали о том же, о чём и я.

Артур усмехался. Усмешка его была не просто торжествующей, но какой-то противоестественно удовлетворённой.

Ученики, оправившись от шока, устремились к выходу из зала, Артур слегка поклонился нам.

– Это только начало, друзья мои, – прошептал он несколько мгновений спустя, протискиваясь в толпе мимо нас. – Попробуйте так сами.

Глава вторая

Генри нашёл слова первый:

– Опять этот Артур со своей извращённой душой.

– Дерьмо! – сказал Грейсон и закрыл руками лицо.

Школьная столовая гудела, как пчелиный рой.

– Как он это сделал? – спросила я. Нотки ужаса в моём голосе усиливали чувство страха, который я и так испытывала. – Как он мог так манипулировать сном миссис Лоуренс – заставить её среди дня взобраться на стол и попросту погубить свою жизнь?

Я продолжала смотреть на хаос вокруг учительского стола.

Генри пожал плечами:

– Думаю, это какой-то особо коварный вид гипноза. Достаточно выбрать объект и проникнуть в него.

– Ну да, звучит суперпросто! – насмешливо сказал Грейсон.

– Но почему бедная миссис Лоуренс? Что… – Я ненадолго замолкла, потому что мимо нашего стола к выходу как раз направлялся Сэм, брат Эмили.

После истории с Господином Исполином он имел обыкновение, проходя мимо меня, тихо говорить: «Стыдись». С некоторых пор он говорил это и Грейсону, однако сегодня и он казался слишком шокированным, чтобы думать об этом. Я дождалась, когда он достаточно удалится, потом спросила опять:

– Почему миссис Лоуренс? Что она сделала Артуру?

– Ничего, насколько я знаю. – Грейсон выглядел таким же беспомощным, как и я. – Артур и французским языком перестал заниматься два года назад.

– Думаю, тут нет ничего личного, – сказал Генри.

В отличие от Грейсона, он не казался подавленным, был даже как-то необычно оживлён.

– Миссис Лоуренс он выбрал скорей просто случайно, чтобы продемонстрировать нам свои возможности. – Генри вглянул на часы. – Всё, Грейсон, нам пора обсуждать с миссис Забрински проблемы кубофутуризма и русского авангарда.

Грейсон с глубоким вздохом взял свою куртку:

– Чёрт побери, а ведь у меня до сих пор по всему телу мурашки. Никогда не думал, что буду так бояться Артура. Но зато теперь у меня такое чувство, что в сравнении с ним все злодеи мира – не больше чем детские страшилки.

– Находи во всём что-нибудь позитивное, – сказал Генри и ободряюще похлопал Грейсона по плечу. – По крайней мере мы знаем, почему он все последние недели держался так тихо. Он придумывал способ достичь мирового господства.

Хотя последние слова должны были звучать как шутка, ни у Грейсона, ни у меня они не вызвали желания посмеяться.

– Если Артур может так манипулировать снами людей, заставлять их наяву делать, что он пожелает, отсюда не так уж далеко до мирового господства, – пробормотала я. – И если мы захотим предупредить об этом людей, мы окажемся в психушке раньше, чем произнесём: Дверь сна.

– Ну да! – ухмыльнулся Генри. – Скверно, что мы единственные могли бы его остановить.

– Только не знаем, как это сделать, – добавила я тихо.

– И всё же мы… мы должны что-то сделать. – Грейсон был полон решимости. – Давайте сегодня вечером после тренировки встретимся дома. Нужно разработать план.

Казалось, пока он надевал куртку, ему на ум что-то пришло. Выражение решимости на его лице опять сменилось растерянностью.

– Вот ведь урод! Он действительно отыскал худшее время. Как нам спасать мир и одновременно готовиться к выпускным экзаменам?

Генри коротко хохотнул:

– А ведь у него та же проблема! Сомневаюсь, что он ради мирового господства пожертвует своим выпускным экзаменом.

Хорошо, если в этом он был прав. Хотя для мирового господства необязательно получить диплом с отличием.

На двух следующих уроках после обеда единственной темой оставалась миссис Лоуренс, её нервный срыв и чуть ли не стриптиз. Директриса Кук вполне могла отвезти её прямиком в клинику, так что мы увидим миссис Лоуренс уже не скоро. Урок мистера Ванхагена также был отменён. Возможно, и у него случилось нервное расстройство, как предполагала моя подружка Персефона. Или он поехал домой к жене и собирается искать новую работу. Трудно сказать, кто больше нуждался в сочувствии.

Когда я после уроков шла домой со своей младшей сестрой Мией, оказалось, что эту историю уже давно обсуждали ученики младших классов.

Мия, конечно, хотела узнать подробности.

– Это правда, что она ступила в гороховый суп и разнесла мокрый след по всей школе? – спросила она, едва мы покинули школьный двор.

Я уже собиралась ответить, когда кто-то сзади обнял меня. Я автоматически вскинула кулаки.

– Пожалуйста, без кунг-фу[3], это всего лишь я!

Генри убрал руку. Он всё ещё пребывал в весьма приподнятом настроении. Или просто мне так казалось.

– Привет, Мия! Славная у тебя причёска.

– Лотти называет её «Гнездо Сисси». – Мия потрогала плетёную корону на голове. – А Лив и я называем это «Навозной кучей Сисси».

– Очень практично, – сказал Генри и взял меня за руку. – Что если я немного пройдусь с вами? А почему, кстати, вы не пользуетесь автобусом?

– Потому что на солнце так хорошо. – Мия покрепче взяла меня под руку и нахмурилась.

Прежде чем она успела открыть рот и задать какой-нибудь неприятный вопрос («Вы что, опять сошлись или как? Если нет, почему вы так держитесь за руки?»), я сама поспешила добавить:

– Потому что в автобус с нами всегда садится одноклассник Мии, который называет её Серебряный волос, Гил Уолкер. Да ещё пишет ей любовные стихи.

– Ужасно, конечно! – засмеялся Генри.

Ох уж эти ямочки на его щеках! Они сразу навеяли мысли о поцелуях.

– Не говори. – Мия, к счастью, решила отвлечься. – Наконец-то нашёлся человек, который от этого не в восторге. А то мама и Лив хотели меня убедить, что мне надо поискать деликатные слова, лишь бы не обидеть мальчика.

– И со всей деликатностью сказать ему, что лучше бы он поискал другую принцессу, – пояснила я.

– А ещё добавить, что иначе я пошлю его вместе со стихами куда-нибудь подальше! – Мия, фыркнув, пнула камешек, оказавшийся у неё под ногами. – Да ведь это его ничуть не смутит, только вдохновит на новый стишок.

В самом деле. Даже я бы могла добавить, что от поездки на автобусе невелика радость, если у тебя за спиной кто-то громко ищет рифмы к синим, как небо, глазам и блеску зубов.

– Мы с Мией уже подумывали, не сочинить ли нам в ответ стихи под заглавием «Бедняга-бродяга», – сказала я.

Ямочки в уголках рта Генри никуда не девались.

– Любовь, что тут скажешь! – улыбнулся он и театрально вздохнул. – Влюблённые делают самые странные вещи. Кстати, Мия, ты не встречала в Южной Африке некоего Расмуса?

Сразу стало не до шуток.

– Расмуса? – переспросила Мия.

О господи! Не надо, пожалуйста! Я от страха остановилась как вкопанная. Так всегда оборачивается ложь: рано или поздно она выплывает наружу. Ещё чуть-чуть и Генри убедиться, что своего бывшего дружка я просто выдумала: Расмус была кличка собаки. Вот уж когда можно было ждать от него сочувствия.

– Расмуса? Ты имеешь в виду Расмуса из Вэйкфилда? – спросила Мия.

Я всё ещё не могла сдвинуться с места и пыталась телепатически внушить ей, чтобы она заткнулась. Увы, не подействовало.

Мия и Генри ничуть не были смущены.

– М-м… ну да, Расмус из Вэйкфилда. Расмус из Вэйкфилда, – сказала я и нервно показала на палисадник. – Посмотрите, какие чудные нарциссы!

Жалкая попытка перевести разговор полностью провалилась. Мия и Генри пошли вперёд, не дожидаясь меня. Я беспомощно смотрела им в спины.

– Так как же насчёт Расмуса? – услышала я, как спросил Генри.

– Что ты хочешь знать? – не поняла Мия.

– Да так просто. Он тебе нравился?

Я наконец смогла двинуться дальше.

– Расмус? Ну конечно же! Он был такой милый. Может, немного назойливый. Держался по-хозяйски. Так его в Вэйкфилде воспитали.

О нет! Пожалуйста, не надо! Сейчас она скажет о синем языке[4].

– Назойливый и по-хозяйски держался? – Генри коротко взглянул на меня, вскинув бровь.

– Да подождите вы! – Я втиснулась между ними.

– Лив называла его Маленький головастик. Правда, Ливви? У-уй!..

Мой толчок локтем опоздал на секунду. Деланый смех был попыткой вмешаться в их разговор.

– Было не так. У вас, случайно, нет жвачки?

Бесполезно. Мия увлеклась воспоминаниями, а Генри… Да, выражение его лица опять невозможно понять.

– Да было ведь, Ливви. Ты придумывала для него всегда забавные прозвища. Неужели забыла? Кнопка всегда ужасно ревновала, она покусывала ему лапы, когда ты чесала ему живот…

Вот, всё-таки добралась!

– Вы не могли бы о чём-нибудь другом поговорить? – крикнула я, может быть, слишком резко. И добавила чуть мягче: – Тебе больше не интересно, что было с миссис Лоуренс дальше? Мы с Генри там присутствовали.

На этот раз подействовало. Мия переключилась на меня, и тема бывшего дружка, то есть по-настоящему бывшей собаки, стала не такой важной. Хотя можно было опасаться, что Генри при первой же возможности постарается к ней вернуться.

Мия увлечённо слушала, как миссис Лоуренс взобралась на стол и держала оттуда речь, а я на себе показывала, как мистер Ванхаген собирался вырвать у неё сердце. Говорили то я, то Генри, а Мия вздыхала сочувственно.

– Ужасно, когда от любви сходят с ума, – сказала она, выслушав, как директриса Кук вывела совершенно потерянную миссис Лоуренс из зала. – Нервный срыв перед множеством людей – от такого до конца не оправишься.

– Это не был нервный срыв, – сказал Генри. – И она не сошла с ума от любви, и наркотиков не употребляла. Она была в таком же состоянии, как и ты, когда во время приступа лунатизма готова была выпрыгнуть из окна.

Я взглянула на него испуганно. Не собирается же он посреди дороги рассказывать ей про Артура и сновидения?

– Не пора ли тебе тут свернуть? – сказала я чуть резко.

В одном нам уже давно не удавалось сойтись во мнениях: Генри считал, что мы должны посвятить Мию в тайну ради её собственной безопасности, а мы с Грейсоном были против. Ей уже исполнилось тринадцать, и дело было прошлое. Её подсознание могло само позаботиться о безопасности. (Дверь её снов охранялась, как Форт Нокс[5], да и Артура интересовали уже другие объекты. Знать, что он проник в её сон и воспользуется её лунатизмом с угрозой для жизни – не стоило Мию зря этим пугать и смущать).

– Что ты имеешь в виду? – уставилась она на Генри.

Тот опять посмотрел на меня и вздохнул, увидев каменное выражение на моём лице.

– Об этом спроси свою сестру. А мне здесь надо действительно сворачивать. Приятно было поболтать с вами. – Он чмокнул меня в щёку. – Увидимся вечером.

– Он и вправду считает, что у миссис Лоуренс был лунатизм? – спросила Мия, пока я провожала взглядом Генри.

Его волосы торчали, как всегда, во все стороны. Раньше я считала, что он по утрам специально растрёпывает их пятернями, но смогла убедиться, что на его шевелюре всегда четырнадцать завитков, не требующих специального ухода. Каждый из этих завитков я знала наизусть, трогала их, поглаживала, и…

– И правда ужасно, что делает с людьми любовь, – сказала Мия.

– Да. Бедная миссис Лоуренс… – поспешила поддакнуть я.

– Я имею в виду не миссис Лоуренс. – Мия вскочила на бордюр и пошла по нему, балансируя. – А что у тебя с Генри? Вы опять сошлись или нет?

– В общем, да, – пробормотала я, радуясь, что мы сменили тему. – Хотя мы прямо об этом не говорили. Кое-что надо ещё прояснить. И потом я так глупо э-э…

Мия вздохнула и спрыгнула с бордюра на тротуар.

– Что ты так глупо?

– Придумала бывшего приятеля. С которым я… спала.

Мия взглянула на меня озадаченно:

– Почему?

– Чтобы Генри не думал, что он первый.

Такая откровенность звучала ещё ужасней, чем я думала.

– Почему? – повторила Мия.

– Потому что… потому что… – Я застонала. – Сама точно не знаю. Просто так получилось. Словно говорила не я сама, а кукла чревовещателя, которая в меня пробралась. И теперь Генри думает, что у меня в Южной Африке был дружок. И был секс с ним.

– В самом деле, не хотелось бы опять спрашивать почему, но иначе не получается.

– Он… он всегда так сочувствовал… и потом был этот… Ах, тебе не понять.

– Почему не понять? Боже, пожалуйста, позволь мне никогда не влюбляться и не делать глупости, не понимая, почему я их делаю. – Мия крепко взяла меня под руку. – Что ж, по крайней мере, с тобой и Генрихом не соскучишься. Буду с нетерпением ждать, как ты выпутаешься из этой истории.

Я и сама жду.

– И ещё одна просьба: если Генри опять спросит о Расмусе, не говори, что он так смешно чесался или что-то в этом роде…

Мия остановилась и широко заулыбалась:

– О! Наконец до меня дошло, почему Генри так хочется знать про этого толстого пёсика. – Она захихикала: – Ты дала имя Расмус своему бывшему дружку!

– Это было первое имя, которое пришло мне на ум. – Мне тоже эта история начинала казаться забавной.

– Надо же, Ливви, как ты это умеешь! – ахнула Мия. – Расмус Вэйкфилд. Хорошо, что я не сказала, как он мочился у каждого фонаря.

– Или что от него после дождя ужасно воняло.

– Или как он подвывал, когда ты играла на гитаре.

– И как он заснул на кошачьей подстилке.

Мы уже приближались к дому, но всё ещё не могли справиться со смехом и почти столкнулись с небритым молодым типом, который, балансируя, переносил через тротуар две картонные коробки, настольную лампу и саксофон.

– Вам сюда? – спросила Мия, показывая на соседний дом.

Парень кивнул, что далось ему не так просто, потому что подбородком ему надо было придерживать на верхней коробке две книги.

– Ничего. – Мия ободряюще улыбнулась ему. – Прежние жильцы здесь были ужасно скучными. Хозяйка подметала каждый день дорожку и ругалась с дроздами.

– Моя мама их боялась… – вздохнул парень, и книги выскользнули из-под его подбородка.

– Упс!.. – сконфузилась Мия.

Я успела подхватить книги на лету. Это были тяжеленный том под названием «Процессуальное право» и зачитанный «Отель “Нью-Хэмпшир”» Джона Ирвинга в карманном издании. Парень был, очевидно, студентом-юристом с неплохим литературным вкусом.

– Вы наблюдаете возвращение блудного сына домой.

Возле нас на велосипеде затормозила Флоранс. Выглядела она, как всегда, ошеломляюще, ничуть не потрёпанная после целого дня в школе. Её каштановые волосы были собраны в конский хвост, одна блестящая прядь выбилась, что очень ей шло. Видя её чарующую улыбку, сияющие глаза и эти милые ямочки на щеках, нельзя было поверить, что она может сказать или сделать что-то неприятное. Но впечатление было обманчивым. Последнее время она была особенно раздражённой.

– Я слышала, твоя подружка выгнала тебя из своего дома, – сказала она небритому. – Твоя мама говорила, что в мире ещё не было такой стервы. Ты с ней согласен?

– Есть и похуже, например Пойсон Иви. – Парень усмехнулся, показав при этом прекрасные зубы. Он даже не заметил, что я подхватила его книги. – Привет, Фло! Ты так выросла!

Флоранс убрала за ухо локон.

– А как же, время идёт. Имей в виду, я ещё не сдавала, как ты, юриспруденцию. А ты, я слышала, не ко всем экзаменам подготовился. Твоя мама считает, всё из-за влюбленности в эту стерву.

– Бывшую стерву…

Другого такие слова наверняка бы смутили, но парень выглядел невозмутимым, хотя переселялся к своей маме и в подмышку ему упёрлась настольная лампа.

– Радуйся, что отделался от неё. – Флоранс с показным сочувствием похлопала его по руке, настольная лампа при этом покачнулась. – Она вообще про вас много врала. Будто вы разошлись потому, что ты завёл роман с её лучшей подружкой. Да ещё с сестрой этой лучшей подружки. И что ты больше ходишь по разным клубам, чем занимаешься учёбой. И что последние четыре месяца ты не вносил свою долю квартплаты, задолжав за своё бессмысленно дорогое старьё с капотом в четыре раза длинней чемодана. Не примерно, а именно в четыре.

Она показала на красный автомобиль, стоявший у тротуара, – капот у него был действительно великоват.

– Вот ведь бессовестная лгунья! Это не старьё, это «Morgan Plus-8», выпуск 2012 года, – весело объяснил парень. – Отец одного приятеля продавал его за смехотворно низкую цену, только идиот за него бы не ухватился. Чтобы расплатиться, придётся мне месяц-другой пожить у родителей и каждый день самому себе готовить. Но это я переживу. С такими приятными соседями… – Он подмигнул Флоранс. – Мама, наверно, прятала от меня твои любовные письма. Мы их ещё почитаем с ней вместе.

Теперь Флоранс не без труда удалось изобразить на лице улыбку.

– Мне было тогда двенадцать, – пожала она плечами и покатила велосипед дальше.

Конский хвост на затылке бурно качался.

– А мне помнится, как вчера! – ухмыльнулся сосед, когда Флоранс с велосипедом скрылась во дворе. Потом повернулся к нам с Мией (мы слушали их разговор разинув рот): – А вы кто?

– Будущие сводные сёстры Флоранс, – охотно представилась Мия. – Я Мия, а это Лив.

– Рад с вами познакомиться, Мия и Лив. А я Матт. Тот, кто в ближайшем месяце будет здесь чистить дорожки и воевать с дроздами.

– Приятно знать.

Я положила «Процессуальное право» на верхнюю коробку. Матт снова прижал её подбородком и продолжил свой путь к дому.

– Спасибо, – сказал он, полуобернувшись. – Мы, конечно, скоро увидимся.

Можно было только удивляться, как он всё ещё удерживал коробки вместе с настольной лампой, не говоря о саксофоне, который уже угрожающе накренился.

Мии что-то пришло на ум.

– Твоя мама действительно прятала любовные письма Флоранс? – крикнула она ему вслед. – Может, тогда ты их мне продашь?

Матт засмеялся:

– Почему бы нет? Мне каждый пенни дорог.

– Не смотри с таким упрёком, – заявила Мия, когда мы наконец свернули во двор к Спенсерам. – Мне это только на крайний случай.

– Собираешься стать вымогательницей?

– Лучше вымогательницей, чем воровкой. Я ведь видела, как ты стащила одну его книгу. Зачем?

– Упс!.. – Я вытащила из кармана блейзера книжку Матта, изобразив изумление. – В самом деле. «Отель “Нью-Хэмпшир”». Захотелось просто ещё раз её почитать.

На самом деле я врала: у нас дома был собственный экземпляр, даже с подписью и посвящением маме. Спонтанная мысль, что это может понадобиться, – взять себе какую-нибудь личную вещь Матта. Сама даже не знала, на что её можно употребить. И какая вещь может быть более личной, чем любимая, много раз перечитанная книга?

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

3 марта

J’ai tremblé

tu as tremblé

il/elle a tremblé

nous avons tremblé

vous avez tremblé

ils/elles ont tremblé[6].

О да, мы все дрожали на уроках миссис Лоуренс, когда она велела нам спрягать глаголы. И беда тому, кто не успевал. В первый год я думала, что её строгое «L’exactitude est la politesse des rois»[7] значит «Точно – то есть вежливо» и относилось как к опозданиям, так и к школьной форме. (На самом деле это означает: только те, кто выбрали испанский язык, могут пожаловаться, что «Точность – вежливость королей» слишком усложняет мой блог). И хватит об этом. Может, никто больше не будет потеть на уроках французского у миссис Лоуренс. Последний урок, который она преподала нам, означал: «Не связывайтесь с женатым мужчиной». Очень полезно. Может, даже полезней, чем спряжение неправильных глаголов. Хотя, конечно, никто из нас и представить не мог романа с мужчиной вроде мистера Ванхагена. Даже если бы он не был женат. Правда?

Так или нет – то, что произошло сегодня в столовой, было ужасно, настолько ужасно, что даже будь у меня фото, я бы его не воспроизвела. Пусть миссис Лоуренс называет меня как хочет, я должна бы теперь ей сказать: вы слишком хороши для мистера Ванхагена, миссис Лоуренс. И вы показали: психотропные средства могут творить чудеса. И кто знает, может, вы когда-нибудь ещё вернётесь в нашу школу. Или встретите в клинике любовь своей жизни и будете счастливы как-нибудь по-другому. Я думаю, вы это заслужили. Chaque chose en son temps[8]. (Вставьте, где нужно, ваши французские банальности, я вам не переводчица, а просто анонимная бездельница).

Кстати, ещё новость от этой бездельницы. После сегодняшней драмы в школьной столовой все другие новости, конечно, поблёкли. Поэтому вот только самое интересное: в тот же самый момент Джаспер Грант находился в пути между Кале и Дувром. Хотя ещё до конца триместра он должен был оставаться на своей французской свалке, сегодня отец вынужден его оттуда забрать. Вообще, из-за вопиющего нарушения правил он исключён из школы. Можно только гадать, что такого ужасного он натворил. Но что хорошо: завтра мы сами сможем его спросить.

Я же очень этому рада – Джаспера мне не хватает.

Увидимся!

Ваша Леди Тайна

Глава третья

– Июнь? Уже в этом году?

Миссис Спенсер-старшая, то есть бабушка Грейсона и Флоранс (её также называют Рысей, женщина, которая своим «бентли» занимает на парковке сразу два места), озадаченно смотрела на маму.

– Но к этому сроку нельзя успеть.

– До свадьбы ещё три с половиной месяца.

Мама сидела за кухонным столом перед горой экзаменационных работ, которые надо было проверить. До прихода Рыси она, приподняв ноги, подставляла лицо послеполуденному солнцу.

– Будем относиться к этому спокойно.

– Кто как. – Флоранс принюхалась. – Только не я.

Считая участие Лотти в общем хозяйстве излишним, она иногда заглядывала на кухню и смотрела, что та готовит. Сегодня это были крохотные яблочные кексы с корицей, вид у них был такой же аппетитный, как и запах. Флоранс попробовала, отщипнув кусочек, – на лице её против желания выразился восторг. Но, заметив, что мы с Лотти наблюдаем за ней, сказала быстро и как нельзя равнодушней:

– Мы с Грейсоном в подготовке не участвуем. Нам хватает занятий в школе. В июне будет ещё выпускной бал. Может, действительно стоит сдвинуть срок. На осень или на следующую весну.

– Да, или на 2045 год, как раз к их восьмидесятилетию. – Мия взяла три кекса и некоторое время смотрела в задумчивости, не съесть ли их, что наконец и сделала.

– Не волнуйтесь, ничего не надо планировать. – Мама одарила нас невозмутимой улыбкой. – Будет как будет – всё-таки нет лучшего праздника.

– Но… – Рысе словно стало не хватать воздуха. – Но это же свадьба, а не детский день рождения! Тут не обойтись несколькими воздушными шариками. Один список гостей… У нормальных людей уже есть свои планы на лето.

– Да уж, у тёти Гертруды наверняка, – пробормотала Мия.

– Не имеет значения. У кого есть время, тот придёт, а другие не придут, – сказала мама. – Ничего особенно грандиозного, небольшой, без претензий, праздник…

– У Лотти будет повод надеть свою широкую юбку в сборку.

– А я, по крайней мере, испеку торт. – Лотти сияла. – Трёхслойный.

– Это будет супер, – поддержала мама.

Рыся застонала.

– О помещении в июне можно, конечно, не заботиться. Праздновать будем в саду. – Она коротко засмеялась, чтобы подчеркнуть ироничность своих слов, но мама этого не ощутила.

– Хорошая идея, – кивнула она.

– Но это же катастрофа! – возразила Рыся.

– Нет, если мы не допустим, чтобы распоряжались тётя Гертруда и бабушка Вирджиния, – заметила я.

Рыся побледнела. Мысль, что у нас появится ещё одна семья, до сих пор как будто не приходила ей в голову.

– О, я буду только рада ближе познакомиться с вами. – Флоранс закатила глаза.

Они с Грейсоном были близнецами, но Флоранс любезностью напоминала бабушку, у которой стали набухать жилы на лбу.

– Небольшой пикник в саду! Это можно было бы устроить, если бы речь шла не о свадьбе. Если бы не было ни семьи, ни обязательств. – Она возбуждённо стала ходить по кухне взад-вперёд. – Но мой сын, в отличие от тебя, помнит о принципах и традициях, которые обеспечили ему положение в обществе. Ты о них представления не имеешь.

– У тебя прямо дым из ушей, – весело сказала мама.

– Глупости, – ответила Рыся.

Но мама была права: из ушей Рыси явно поднимались маленькие белые облачка, да ещё слышался шум двигателя. Тут только я поняла, что всё это мне снится. Хотя разговор на кухне действительно происходил сегодня после полудня. А что уши Рыси не дымились и рядом с холодильником не было зелёной двери, это я теперь заметила.

Рыся из сна проследила за моим взглядом.

– Вычурное рукоделие – это для меня слишком. Дверная ручка в виде ящерицы – по-моему, верх безвкусицы… Ах, что это?

Дверная ручка шевельнулась. Мелкие чёрные и красные чешуйки замерцали, в то время как ящерица вытянулась в длину, хвост опустился, а глаза раскрылись.

– Ты – вовсе не безвкусица, – улыбнулась я, как всегда восхищённая её красотой.

Когда я впервые увидела дверь моего сна, ящерица была ещё из латуни и гораздо меньше, чем сейчас. Она весело подмигивала, но не шевелилась. Сейчас же ящерица ползала вверх-вниз по двери и пыталась изобразить удобную дверную ручку, как мне хотелось. Её глаза светились бирюзой и смотрели дружелюбно – в отличие от глаз её сестры на другой стороне двери. Я всё пыталась найти для неё подходящее слово, мистическое, звучное и при этом доверительное. В конце концов, она была создана моим подсознанием, значит, была частью меня самой. Как и её острозубый двойник с другой стороны двери.

– Слишком пестро, – возразила Рыся. – И совсем не реалистично. Пропорции передней и задней части не совпадают.

Я погрозила из своего сна Рысе. Было не очень приятно, что она так часто появляется у нас в настоящем доме, причём явно предпочитает дни, когда Эрнест находится в деловой поездке, а мама свободна от уроков. Нам с Мией это казалось издёвкой, но мама и Лотти с их твёрдой уверенностью, что человек от природы добр, считали, что бедная старушка просто хочет участвовать в жизни семьи и быть полезной.

Ну да. А Земля была диском.

Я осторожно потрогала кончиком пальца чешуйки ящерицы. К моей радости, она замурлыкала, как наш кот Спот. Фантастически, но по-своему восхитительно.

– Назови её Лиз, – предложила Мия.

Она, Лотти и мама стояли рядом со мной, любуясь ящерицей. Флоранс с Рысей просто исчезли.

– По-моему, Лиззи звучит неплохо.

– Нет, это слишком… прозаично, – сказала Лотти. – Может, Саламандрия. Или Никс, как богиня ночи.

– Больше бы подошло Барселона.

Мама увидела наши неуверенные взгляды и добавила:

– Знаете, в честь знаменитой ящерицы Гауди[9], который… Ах, забудьте ваши культурные банальности.

Как часто бывало во сне, я вздрагивала, когда подсознание выискивало в глубине моего мозга информацию, о какой я и не подозревала. Прямо завтра утром я введу слова «Гауди» и «Барселона» в свою поисковую программу. И надеюсь не найду там ящерицу.

Кто-то постучался в дверь с той стороны.

Ящерица ловко скаталась в дверную ручку, в то время как её двойник с другой стороны сунул голову в прорезь для писем и прошипел:

– Это Генри.

– Что-то новенькое для дверного шпионажа, – сказала мама.

– Считай, это Мата Хари[10], – сострила Лотти.

Я наклонилась и спросила в прорезь для писем:

– А чем сегодня пахло в комнате Грейсона?

– Бутылкой «Ветивера[11]», которую Грейсон уронил. Его ковёр теперь вечно будет этим запахом напоминать о его дедушке, – отвечал Генри с другой стороны. – Готов спорить, этой ночью ему дедушка снился.

Я открыла дверь. Генри ухмылялся, держась рукой за притолоку.

– Привет, сырная девочка! Могу я войти?

– Не знаю. Среди ночи… – Я изображала шутливость. – Моя мама не разрешила бы.

– Вздор! – сказала мама за моей спиной.

Генри просунул голову в кухню.

– Ах, уютный семейный сон! И как аппетитно пахнет… Свежей выпечкой… корицей… Твои сны последнее время невероятно ароматны.

Ещё невероятней, что он может ощущать запахи, которые мне снятся. Всё было так необычно, что не стоило долго в этом разбираться. Каждый раз, когда я так делала, меня охватывал страх – страх перед тем, что в конечном счёте для этих снов не существовало научного объяснения. Что, с другой стороны, должно было означать…

– А это что такое? – прервал Генри мои размышления.

Под кухонным столом вдруг появился довольно упитанный чау-чау и оглядывался на нас. Самый настоящий Расмус.

– Он всегда так смотрит, когда хочет угощения, – сказала Мия со злорадным смешком. – Это же маленький Ра…

– У-уй… – Генри потёр руки.

Я вытолкала его в коридор, выскользнула вслед за ним и закрыла за нами дверь – Мия не успела и слова проговорить. Во сне я умела двигаться быстрей супермена, если такое можно представить.

– Маленький разбойник! Давай сделаем контрольный круг. – Я повисла на Генри. – Мы могли бы, например, посмотреть, прав ли Грейсон и действительно ли к нему никто не может прорваться.

– Но там внутри было так уютно. – Генри с сожалением посмотрел на мою дверь. – А тут снаружи, наверно, безобразничают всякие шпионы и психопаты.

Ну да, или ещё демоны. Уверенности ни в чём быть не могло. Коридор с дверями разного цвета и мягким освещением мог казаться приятным и мирным, но это было не так. В тишине что-то таилось, и нельзя было понять, откуда идёт свет, – не было ни окон, ни ламп, да и самого потолка, с которого могли бы свисать лампы, не было. В нескольких метрах над стенами начиналась рассеянная пустота, больше всего напоминавшая светло-серое небо, которое иногда нависает над Лондоном. Множество разветвлённых проходов казались бесконечными и терялись где-то в тени. Но я всё равно любила это место, мне нравилось представлять, что за каждой дверью кто-то видит свои сны, что все люди в мире связаны этим лабиринтом. Это было магическое место, опасное и таинственное, – сочетание, против которого невозможно было устоять.

Я прижалась тесней к Генри и глубоко вдохнула:

– Приятных снов нам хватит до конца жизни, сколько нам захочется. Если мы спасём мир от Артура.

Генри немного отстранился, чтобы можно было меня обнять.

– Вот за что я тебя люблю, Лив Зильбер, – шепнул он мне в ухо. – За то, что ты всегда хочешь приключений.

Я его любила за это же. Не тратя пустых слов, мы превратились в ягуаров и помчались рядом. В другом облике я чувствовала бы себя не так уверенно, но, став ягуаром, я так хорошо владела собой, что не надо было приспосабливаться. Не то что в таких трудных формах, как летающие насекомые, неподвижные предметы или совсем уж особенные, вроде ветра. Ягуаром я могла оставаться часами. Бывало, проснувшись после такого интенсивного сна в облике ягуара, я продолжала оставаться в этой роли настолько, что приходилось подавлять в себе желание облизывать лапы. Однажды я даже зарычала на Флоранс, когда она не давала мне в кухне пройти к кофеварке.

Что касается Флоранс… Элегантная, цвета зелёного тростника дверь, которая сегодня располагалась рядом с дверью Грейсона, была, конечно, её дверью. Блестящие серебряные буквы ФЦЭС на ней могли означать только: Флоранс Цецилия Элизабет Спенсер. Ничего другого.

По какому принципу располагались двери и почему они время от времени менялись местами, этого мы разгадать не могли. Во всяком случае, двери людей, в чём-то близких друг другу, в положительном или отрицательном смысле, никогда не располагались слишком далеко одна от другой. Принадлежность многих дверей можно было определить по внешнему виду. Например, дверь Грейсона была точной копией двери в нашем доме. Или дверь мамы, на которой даже была табличка: «Мэтью. Антиквариат лунного света. Открыто с полуночи до рассвета». Другие можно было определить не так однозначно, но я была уверена, что скромная серая дверь рядом с маминым «Антиквариатом лунного света» принадлежит Эрнесту. Даже если мамина дверь меняла расположение, эта серая дверь оказывалась на той же стороне. И покрытая красным блестящим лаком дверь с роскошным золотым молотком, совершенно соответствовшая характеру Персефоны, становилась всё ближе к моей, когда мы целые дни проводили вместе.

Не то чтобы я испытывала потребность заглянуть за какую-то дверь, но мне всё-таки спокойнее было знать, с кем соседствует моя дверь. Когда с кем-то сталкиваешься в коридоре так часто, как я с Генри, кажутся, по крайней мере, знакомыми двери вокруг наших – даже если они меняют внешний вид и место.

Полдня я мучилась вопросом: как, чёрт побери, Артур мог определить дверь миссис Лоуренс? Здесь было много дверей, которые подошли бы ей, но не было несомненного знака, ну… не знаю… Может, выгравированной Эйфелевой башни или приглашающего коврика «Добро пожаловать» на французском. Или хотя бы дверной ручки от Шанель. Но Артур нашёл, наверно, практичный способ. Он заполучил какую-то из личных вещей миссис Лоуренс и с её помощью проверял любую заинтересовавшую его дверь, пока не заставлял одну открыться. Это, конечно, требовало времени, но показывало, как решительно он преследовал свои мрачные цели. А поскольку подсознание миссис Лоуренс не могло выстроить никаких непреодолимых препятствий, Артуру было нетрудно переступить её порог. И там уже делать что захочет.

Я почувствовала, как от этих мыслей шерсть на затылке встаёт дыбом. И не только поэтому: мы с Генри повернули и оказались в проходе, где находились двери и Артура, и Анабель.

На случай, если Артур сейчас наблюдал за нами, надо было действовать особенно спокойно и уверенно, всё равно в каком облике. Он не должен был думать, что мы его боимся. Так что я бросила лишь короткий, как можно более презрительный ягуарий взгляд на слова carpe noctem[12], укреплённые на гладкой металлической поверхности его двери, и стала поворачивать голову, изучая окрестности. Вот скромный серебряный звонок на двери напротив – это было что-то новое. И пока я смотрела на него изучающе, он соскользнул вниз, растаял и стал стекать блестящим серебряным потоком по стене на землю, где обрёл новую форму. Он вытянулся в высоту и превратился в девушку с длинными волнистыми волосами, явно похожую на Венеру Боттичелли[13], только намного-намного красивей, и нагота её скрывалась под одеждой – она была в джинсах и футболке. Анабель Скотт, прекраснейшая психопатка в истории.

– Смотри, смотри, патрульная киса! – Располагающая улыбка Анабель перестала на меня действовать после того, как она попыталась перерезать мне горло.

Про Генри сказать так было нельзя. Он принял свой прежний вид и улыбался так же располагающе.

– Как славно, Анабель, тебя видеть! Это что, твоя дверь? Как раз напротив твоего бывшего друга? Можно по-настоящему туда заглянуть? Или ты в виде колокольчика бродишь здесь, чтобы за ним шпионить?

– Тебе хотелось бы знать, какая дверь тут моя? Тогда бы ты мог шпионить за мной. – Анабель коротко засмеялась, потом, вздохнув, добавила, – только шпионить стало совсем непросто, с тех пор как все научились становиться невидимыми… Я бы не хотела, чтобы Артур так многому научился.

Даже одной гениальной психопатки было здесь вполне достаточно. А Анабель была гениальной, с этим нельзя не считаться. Она как-то сумела заманить в эти коридоры своего психиатра, и пока он, как ребёнок, которого оставили одного в магазине игрушек, удовлетворял там свои величественные фантазии, веря при этом, что всё подчиняется его воле, Анабель нашла способ задержать его в своём собственном сне. После того, замечу, как он подписал бумаги о её выписке. Теперь доктор Андерсон, или Сенатор Смерть, лежал с желудочным зондом где-нибудь в графстве Суррей в доме престарелых и… спал. И врачи затруднялись с окончательным диагнозом о его состоянии. Анабель уверяла нас, что у него всё блестяще, потому что он просто продолжает видеть свою жизнь во сне и не отличает её от настоящей. И хотя Сенатор Смерть не вызывал у меня никаких симпатий, мысль о нём всякий раз вызывала у меня жалость. Я не имела никакого представления о том, как Анабель удалось заключить этого человека в свой сон, но, возможно, его удалось бы освободить, если открыть дверь снаружи. Для этого её нужно было попросту обнаружить, но, к сожалению, только Анабель знала, где та находится. Она была права: способность становиться невидимыми сильно затрудняла шпионаж.

Я тихо зарычала.

– Боюсь, Артур умеет делать вещи, на которые ты не способна, – сказал Генри.

Про то, что мы знали, где находится дверь Анабель, он умалчивал. Раньше она действительно находилась напротив двери Артура, но приметный двухстворчатый готический портал с золотой фурнитурой бесследно исчез после катастрофы, случившейся с Анабель прошлой осенью. А это означало, что дверь должна была совершенно измениться, потому что Анабель продолжала усердно сновать по коридору. Неделями мы продолжали искать её дверью даже в самых отдалённых проходах, но лишь несколько дней назад Генри обнаружил её благодаря чутью сыщика и хитроумным, как он уверял, способам слежки. Поздней он, впрочем, признался, что помогла чистая случайность и удача, потому что он невидимым бродил по коридору, когда открылась сияющая розовая дверь с огромным изображением героини «Хэлло Китти»[14] и Анабель осторожно вышла из неё в коридор.

В самом деле, очень трудно, почти невозможно, стать ветерком или чем-то другим невидимым и делать простые вещи, например, нажать ручку двери, и мне было спокойней знать, что Анабель должна бороться с такими же трудностями.

Спустя мгновение она снова стала невидимой, но этого мгновения Генри оказалось достаточно. Он подождал, пока она вернётся, чтобы убедиться: это не дверь кого-то другого, кого Анабель посетила во сне. Мы, конечно, уже сотню раз видели дверь с героиней «Хэлло Кити», она была безвкусно широка, и никто не предположил бы, что за ней скрывается Анабель. Надо сказать, что её маскировка была совершенной, согласно лозунгу: бросаться в глаза значит быть вне подозрений. Впрочем, для меня оставалось загадкой, как ей это удалось, я ведь считала, что никто не может влиять на вид своей двери. Она сама, без нашего участия, подстраивается под душевное состояние своего владельца. Но, возможно, Анабель придумала что-то особенное – уже не в первый раз она демонстрировала умение, о котором мы не имели ни малейшего представления. Сейчас, например, могло показаться, что она даже способна прочесть мысли Генри.

– Ты имеешь в виду историю с миссис Лоуренс? Я читала в блоге Леди Тайны о её катастрофе. – Взгляд Анабель скользнул по проходу вверх-вниз. – В прошлые ночи Артур не раз посещал её сны, поэтому я сразу догадалась, что это его работа. Только спрашивала себя, что он там искал, – французский ему был не нужен…

– Мы думаем, что он нашёл её случайно, ему просто нужно было испытать на ком-то свой новый метод, когда погружаешь человека в гипнотический сон, а потом делаешь с ним что захочешь.

Анабель прикусила нижнюю губу.

– Но зачем было нужно, чтобы миссис Лоуренс забралась в школьной столовой на стол и раскрыла свои отношения с мистером Ванхагеном?

Это был хороший вопрос. Я посмотрела на Генри глазами ягуара.

Генри пожал плечами.

– Да просто так. Чтобы доказать, что он может разрушить чью-то жизнь. – Он немного помолчал, задумавшись. – Потому что он это может.

– Да, да, наверно, – пробормотала Анабель, и её глаза блеснули. – Это похоже на Артура. Во всяком случае, на такого Артура, каким он стал.

Что у Артура могут быть моральные проблемы и что-то похожее на совесть, мне было трудно представить, но Генри и Грейсон уверяли меня, что их лучший когда-то друг был действительно славным парнем. До того как он до смерти влюбился в Анабель и убедился, что им манипулируют – используют в своих целях. Сочувствовать ему я не могла. До чего можно дойти, если каждый, пережив разочарование, будет автоматически превращаться в преступника? Тут мне понятней была Анабель. Она, в конце концов, родилась отъявленной психопаткой. Раннее детство, проведённое с психически больной матерью в секте, где поклонялись демонам и совершали странные ритуалы, сделали из неё монстра, который хотел перерезать мне горло. А теперь этот монстр создал другого монстра – ещё более злобного и опасного, чем сама Анабель.

Было ясно, что всё очень рискованно и никому из нас не могло понравиться, но в отношениях с Артуром Анабель нам была нужна как союзница. Хуже того, если выступить против него без её помощи, она в конечном счёте снова окажется его сообщницей. Этому надо было помешать любой ценой.

Генри откашлялся.

– Никто не знает, как поступит Артур, но при таких способностях от него можно ждать чего угодно. Будет что-то похожее на то, как ты поступила с Сенатором Смерть, после того как он тебя выписал. Скажи: как ты это сделала, Анабель?

– Чтобы вы могли вмешаться? – Анабель снисходительно усмехнулась. – Представляю себе, как ты попытаешься это сделать, Генри Гарпер. Нет уж, спасибо! Достаточно того, что моим планам может помешать Артур.

– А что это за планы? – спросил, глубоко вздохнув, Генри.

– Вы же их давно знаете.

Освещение вдруг изменилось. Словно что-то загородило невидимый источник света. Анабель взмахнула рукой.

– Вы знаете, кого мы обязаны за всё это благодарить и что мы ему всё ещё должны.

Стало заметно прохладней. Хорошо, что я всё ещё оставалась ягуаром: можно было неподвижно смотреть на Анабель, не выдавая своей неприязни.

– А история с демоном дело прошлое? – мягко спросил Генри. – Думаю, ты в клинике поняла, что это всего лишь часть твоей… болезни.

– Да, – сказала Анабель. – Во всяком случае, мне это пытались внушить. Я, наверно, была ненормальная, но не дурочка. Я всё же считалась с возможностью, что… что Повелитель Тени и Мрака существует лишь в моём болезненном воображении. Но если он существует на самом деле? Вы не предпочли бы сделать надёжную ставку?

Нет, такого выбора мы не хотели бы. С нас хватало других проблем.

– Ты ещё принимаешь свои таблетки? – спросил, наморщив лоб, Генри.

– Как всегда, прямой вопрос. – Анабель опять усмехнулась. – На самом деле я от них отказалась. Просто хотелось знать, что происходит. И действительно ли происходит. Тогда можно расслабиться. – Она вдруг как будто заспешила. Движением руки откинула назад волосы. – Была, как всегда, рада вас видеть.

И ушла, не дожидаясь от нас слов прощания, а шага через три её очертания стали прозрачнее, и через несколько метров она исчезла совсем. Холод ушёл вместе с ней.

Глава четвёртая

– Он действительно сказал «Перпетуя»? – спросила я уже автоматически, наверное в сотый раз за день. – Можно ведь было ослышаться. И ты же знаешь Джаспера. Меня он всегда называет Лиз.

– С тобой другое дело.

Губа Персефоны опять подозрительно стала подрагивать, и я поспешила подтолкнуть её к выходу из школьного коридора.

После того как Джаспер сегодня утром сказал Персефоне лишь короткое: «Привет, Перпетуя!», её мир совсем пошатнулся. Она уже давно мечтала о Джаспере, но лишь после его пребывания во Франции она – неизвестно почему – до смерти в него влюбилась. А ведь сам Джаспер тем временем совершенно забыл о существовании Персефоны, по крайней мере, если не так предвзято, более реалистически, интерпретировать это его «Привет, Перпетуя!». Чего я, разумеется, не делала, потому что Персефона и так была повержена и последнее, в чём она нуждалась, это в реализме. На переменах она израсходовала две упаковки носовых платков да вдобавок ещё перепачкала мой блейзер (причём мы заметили, что тушь на её ресницах не была устойчива к влаге), и не надо мне было связывать болезнь с путаницей имён винить за это Джаспера. Моя латынь понемногу забывалась.

Между тем занятия в школе продолжались, была пятница, сияло солнце, неделя кончалась. Уже несколько часов я ничего так не хотела, как спокойно побыть в своей комнате, чтобы, отвлёкшись от бедствий Персефоны, наконец ухватить несколько действительно ясных, насущных мыслей. Если повезёт, я успею перед занятиями кунг-фу насладиться успокаивающим послеполуденным сном – мне надо отоспаться. Мысли могут проясниться, лишь если я буду не такой усталой.

После того как я и Генри встретились во сне с Анабель, прошли ещё две ночи, когда мы довольно беспорядочно слонялись по коридорам, наблюдая за нужными нам дверями, высматривая то Анабель, то Артура в надежде узнать что-то новое. Напрасно. Царила абсолютная тишина. Боюсь, Генри эта тишина успокаивала. Настолько успокаивала, что вчера ночью он среди коридора даже заговорил о Расмусе. Наверно, он нашёл в Фейсбуке некоего Расмуса Вэйкфилда и хотел узнать, не «мой» ли это Расмус Вэйкфилд. На это, во всяком случае, я могла честно ответить «нет» и заверить его, что «мой» Расмус не был фанатом социальных медиа. А Генри в ответ спросил, какие у него были хобби.

– Он любил играть с мячиками, – сказала я уверенно.

И чтобы не продолжать разговор о моём придуманом южноафриканском приятеле, который на самом деле был собакой, я стала (не думая о том, что за нами может следить кто-то невидимый) целовать Генри – отвлекающий манёвр, который всегда срабатывал. Но на этот раз – пусть и спустя некоторое время, когда я забыла про всё: про Расмуса, про невидимых шпионов, про демонов, – Генри захотелось узнать, а как же целовался Расмус.

Просто с ума сойти! Я уже не могла отделаться от этого проклятого придуманного парня.

– Если бы я не знала тебя, я бы решила, что ты ревнуешь, – ответила я, вместо того чтобы сказать: «Он лизался длинным и очень мокрым языком».

Генри кивнул.

– А может, и ревную, – ответил он, недолго думая, и кончиками пальцев провёл по моей щеке. – Меня вообще-то интересует, кто научил тебя так здорово целоваться.

Ну да. Только не Расмус.

– А почему ты думаешь, что целоваться научил он меня, а не я его? – пробормотала я. – Может, у меня это врождённый талант?

Всё-таки я была плохая лгунья. Долго так продолжать нельзя: рано или поздно я должна сказать Генри правду. Только не знала, как это сделать, от смущения не провалившись под землю.

– Если бы только это… – Персефона неожиданно прервала мои мысли. – Джаспер и на меня по-настоящему не взгля…

– Что это там впереди?! – воскликнула я и показала на толчею, образовавшуюся у главного входа.

Спасти могла только попытка отвлечь внимание. И она сработала.

С лица Персефоны сошло скорбное выражение, она вскинула голову и с любопытством поспешила к школьникам, которые возбуждённо что-то обсуждали. Я направилась в ту же сторону немного медленней, и, когда я подошла, чтобы увидеть, вокруг чего все столпились, мне для этого пришлось подняться на цыпочки.

Хотя я не переставала думать о том, что случилось во вторник с миссис Лоуренс, мне так и не удалось увидеть Артура. Похоже, даже в школьной столовой мы каждый раз проходили мимо друг друга, и я бы не стала утверждать, что мне его не хватало. Но я продолжала ловить себя на том, что словно выжидала, не возникнет ли кто-то, готовый сделать что-то безумное и страшное. По словам Генри и Грейсона, с ними было точно так же, даже во время тренировок по баскетболу. И хотя до сих пор ничего не случилось, легче нам не становилось, наоборот, увеличивалась напряжённость. Кто станет следующей жертвой Артура? И что он ему сделает?

Моё поведение становилось немного параноидальным. Каждый вечер, по возможности мимоходом, я спрашивала у Мии, не пропало ли у неё что-нибудь, и лишь после того как она заверяла, что у неё всё на месте, могла спокойно лечь спать. Я размышляла о том, с каких пор предмет становится личной вещью. Считать ли таким только что купленный карандаш? Или чтобы придать ему личные свойства, надо ли его сначала погрызть? И надолго ли это подействует? Не станет ли предмет ничьим и не утратит ли свои качества? Последний раз это было с варежкой, которую, возможно, использовал Артур, чтобы войти в сны Мии, и я предпочла бы умереть, чем ещё раз такое пережить. Поэтому мне было не важно, что постепенно Мия стала относиться к моим вопросам с подозрением. Лучше всего было бы сказать всем: пусть они пристальней наблюдают за своими вещами, особенно если поблизости Артур.

Но этого делать было, конечно, нельзя. И всё равно, наверно, заранее позаботился обо всём, что ему нужно. Я представляла себе, как он складывает добычу у себя в комнате, разумеется, снабжая предметы именными табличками, и каждый вечер обдумывает, чей сон посетит он сегодня. И чтобы его самого никто не застиг врасплох, когда он спит, он, конечно, избавился от секретного тайника для ключей, с помощью которого в январе Грейсон сумел проникнуть к нему и забрать варежку Мии, продвигаясь ползком, как с детства умеют все мальчишки, а недавно и огородился забором, как обнаружил Грейсон. Сон Артура, как и его добыча, были недоступны. В доме его родителей появлялось множество влиятельных и знаменитых людей – музыканты, политики, промышленники, и невозможно вообразить, чего только Артур у них не набрался.

Сейчас же его интересовали не знаменитости, а главный объект ненависти для «Академии Джабс» – конкретно Теодор Эллис.

Неприязнь Тео Эллис вызывал не потому, что он был слабый интриган, карьерист или толстый скверный драчун, нет, а потому, что он был баскетболист экстра-класса, огромный талант, добыватель очков, богатство любой команды. Вдобавок он был любезен, умён и красив. Проблема состояла в том, что выступал Тео Эллис не за «Академию Джабс», а за «Высшую школу Рослин». Другими словами, он играл не за ту команду. Этого было достаточно, чтобы его ненавидеть.

По собственной воле Тео наверняка не перешёл бы на сторону противника, но его беда оказалась в том, что он выбрал в качестве предмета еврейский язык, а «Академия Джабс» и «Высшая школа Рослин» из-за малого количества учеников объединились. Здесь, у нас.

Когда он в пятницу приходил на занятия, его в школе и в коридоре встречали криками «бу!», и это было ещё самое безобидное. Футболка с надписью «Тео, не хочу от тебя ребёнка» (в цветах нашей школьной формы) сразу стала популярной, и, если верить слухам, наша преподавательница еврейского миссис Рицель задавала тест и особые домашние задания, лишь когда скоро предстояла важная игра. Миссис Рицель была горячей болельщицей «Флэмел».

В последние недели ситуация ещё больше обострилась, если это вообще возможно. Можно было подумать, что команда Тео стала чемпионом, а «Флэмел» застряла на четвёртом месте. Известно, что болельщики переживают поражение хуже самой команды, так что в интернете даже прошёл форум «Мы ненавидим Тео Эллиса», где премию получили специально сочинённые песни: «Вонючка Тео жрёт свой део» или «Теодор Эллис, капитан, обделался».

Тео, конечно, жалел, что выбрал не испанский язык, но я не могла не восхищаться, видя, как он каждую пятницу гордо шагает по нашему коридору, со стоическим спокойствием вынося откровенную враждебность присутствующих.

Как сегодня.

Если ему было не по себе, он, во всяком случае, не показывал виду. Широко расставив ноги и скрестив на груди руки, он стоял перед Артуром, напоминая платяной шкаф из массивного дуба. Тренированный Артур при росте метр восемьдесят пять по сравнению с ним казался щуплым. Но это не мешало ему задевать Тео. Не так прямо и примитивно, как болельщики «Академии Джабс», но в своём, Артуровом стиле – гораздо подлей.

– Не беда, что свою контрольную ты провалишь, – сказал он мягко. – Твоя мать надеется, что хоть кто-то в семье чего-то достигнет. Твоего брата, я слышал, должны условно-досрочно освободить.

Публика слегка зашумела. Я обнаружила среди других голов каштановые волосы Эмили и удивилась. Она никогда не проявляла интереса к баскетболу. Тем не менее она с интересом вслушивалась в разговор. Рядом с ней стоял Сэм-Стыдись и снимал происходящее на свой мобильник.

– Всё-то ты слышишь, ангелочек сусальный, – сказал Тео, и Персефона, оказавшаяся рядом со мной, громко вздохнула. – Наверно, свои локоны ты завивал у парикмахера.

Артур ответил снисходительной усмешкой:

– Плохо, наверно, ощущать на себе такое давление и быть единственным, кто в семье умеет читать и писать. Невелика радость закончить жизнь, как твой предок, чистильщиком мостовых. – Он принюхался к Тео. – Хорошим чистильщикам всегда найдётся работа.

Кто-то в группе слушателей хихикнул, кто-то из младшей группы тихо стал скандировать: «Тео, Тео, найди свой део!»

Тео вздохнул, словно скучая:

– Я, конечно, знал, что ты, ангелок из сусального золота, всегда был снобистской задницей, но раньше всё-таки не таким. До того как твоя команда не захотела избрать тебя капитаном. Почему, интересно, она так сделала?

Ха, здорово сказано! Тео мне начинал нравиться.

Артур попробовал снова снисходительно усмехнуться, но было видно, как он зол. Тео умело попал в его больное место. Теперь никто больше не хихикал, все напряжённо ждали, что ответит Артур. Причину явного разлада между Артуром и когда-то лучшими его друзьями, Грейсоном, Джаспером и Генри, не знал никто, кроме нас. Даже Леди Тайна могла предложить лишь смутные догадки.

Пока Артур подыскивал слова, Тео взял на плечо свою сумку.

– Да нельзя же нравиться всем, не переживай так, зато у тебя богатые родители. А мне надо идти. – Он начал прокладывать себе дорогу через толпу школьников. – На тренировку со своей командой. Которая, кстати, на прошлой неделе переизбрала меня капитаном, без единого голоса против.

И небрежным прогулочным шагом он исчез за стеклянной дверью, а я не могла удержаться от злорадной усмешки. Потому что не только мне – всем тут было ясно, что победа осталась за Тео Эллисом. А не за кудрявеньким.

– Знаешь, в Тео есть что-то сексуальное, – сказала я девочке, стоявшей рядом со мной и Персефоной. Той, у которой на футболке было написано: «Тео Эллис, я не хочу ребёнка от тебя».

– Да, мне тоже так кажется. Но я всё-таки его ненавижу.

Группа зевак разошлась с недовольным бормотанием, а я хотела потянуть Персефону дальше, когда встретилась глазами с Артуром. Хотя его взгляд лишь скользнул по мне, в нём было столько холода, что я спонтанно попробовала опять стать ягуаром.

– Этот глупый Тео просто завидует. Причёска у Артура что надо! – сказала мечтательно Персефона, провожая Артура взглядом. – Представляешь, как это непросто: природные кудри причесать так, чтобы они выглядели по-мужски круто?

Я тронула рукой то место на затылке, где ягуару можно потрепать шерсть, и покачала головой. Случай Персефоны был безнадёжным.

– Пошли, а то опоздаем на автобус. – Я потянула её к двери.

К сожалению, нам пришлось пройти мимо Эмили. Меня она, как всегда, игнорировала, но Персефону приветствовала с преувеличенным дружелюбием, стараясь, наверно, чтобы я сильней почувствовала, насколько меня игнорируют. В другой раз и Персефона почувствовала бы себя польщённой, но Эмили допустила серьёзную тактическую ошибку.

– У тебя, что ли, аллергия, бедняжка? – поинтересовалась она сочувственно. – Ты выглядишь просто измученной. Хочешь, я порекомендую тебе лекарство, которое помогло моему брату?

– Нет, спасибо. – Персефона обиженно вскинула голову и откинула назад волосы. – Я что, действительно выгляжу замученной? – спросила она меня, когда мы пошли дальше.

– Да нет, всё в порядке.

По сравнению с тем обилием слёз, которые она пролила сегодня с утра.

Я боялась, не начнёт ли Персефона опять нудеть про Джаспера, но мысли её всё ещё были заняты Артуром.

– Артура мне всё-таки жаль, – сказала она, когда мы подошли к автобусной остановке. – Без друзей он выглядит как-то… не знаю. Генри, Грейсон, Джаспер и он были как четыре мушкетёра… Странно, что они разошлись. – Она взглянула на меня испытующе: – Я всё-таки думаю, что дело тут в Анабель. Осенью случилось что-то, чего они ему не могут простить. И ведь ты знаешь что, только не хочешь говорить.

Тут она была, в общем, права.

– Понимаешь, Персефона, самые близкие друзья расходятся, если движутся в разных направлениях, – ответила я, сама чувствуя, что говорю прямо как Лотти, когда она произносит свои драгоценные педагогические истины. – Как точно заметил Тео Эллис, Артур – снобистская задница. А кто с таким захочет дружить?

– Я! – заявила Персефона не без усилия. И добавила не очень убеждённо: – Что ж, мы с тобой тоже ведь совершенно разные, но остались лучшими подругами.

– Это верно, – кивнула я, но не удержалась от смеха.

Вначале Персефона казалась мне ужасно поверхностной надоедой, да она, пожалуй, такой и была. Никогда не думала, что мы сможем так сблизиться. Мне без неё чего-то, в самом деле, не хватало бы.

Когда автобус остановился и с шипением открылись двери, я обняла Персефону и прижала к себе:

– Следи получше за своими вещами, слышишь? Особенно за мелочами, такими, как брелок для ключей, украшения, резинка для волос, перчатки…

– Ты с некоторых пор часто это повторяешь. Как будто я последняя растяпа. – Привычным движением Персефона отодвинула турникет и помогла нам подняться. – Или хуже того: как будто ты моя бабушка, всюду видевшая воров. Она даже мешок для мусора выставляла в последний момент, боялась, что кто-нибудь может его украсть до приезда мусорщиков.

Она села на свободное место и тут же заплакала. Не знаю почему, наверно, мусорный мешок каким-то образом напомнил ей о Джаспере.

– Перпетуя!.. – всхлипывала она. – Сказал бы хоть Афродита.

– Но всё-таки с той же начальной буквы… – вздохнула я.

Да что говорить: без Персефоны в моей жизни чего-то не хватало бы. И всё-таки я была рада, когда она вышла на своей остановке, рада, что мне до конца дня больше не придётся видеть её слёз.

Увы, увы, обрадовалась я слишком рано. Потому что, едва я собралась спокойно расслабиться, мама позвала меня и Мию на кухню для серьёзной беседы. Ни о каком покое думать было нельзя. Я ведь хотела только забраться в постель с Бертом, моим любимым плюшевым медвежонком, ещё с детского сада, и поплакаться в его мягкую, бурую, ароматную шерсть. Да вот беда, Берта у меня больше не было, – я давно вышла из возраста, когда играют с такими медвежатами, пришлось от него избавиться ещё в Утрехте. Оставалось поплакаться только в подушку, но это было совсем другое. Я хотела вернуть Берта. И вообще вернуться в тот возраст. Года в четыре.

Через несколько часов Грейсон ворвался в мою комнату. После школы он не пришёл домой, не было его и после ужина, что было крайне странно, потому что вообще-то Грейсон никогда не обходился без еды.

Он выглядел разгорячённым и даже не задержался, чтобы снять куртку. Я отодвинула заплаканную подушку и ошеломлённо уставилась на него, точней, на то, что он протянул мне. Это был…

Да. Это было то самое. Грейсон действительно сунул мне под нос чёрный носок с таким видом, будто это была красная роза.

– Вот, – сказал он. – Пункт номер один из моего списка «Что надо делать?» выполнен. Посмотри хорошенько на это.

– На носок?

Не в манере Грейсона было так просто врываться. Он выглядел необычно возбуждённым. И что значил этот носок? Может, это какой-то неизвестный мне английский обычай? Или Рыся утащила у него второй носок и ему нужно возместить ущерб?

Я присмотрелась:

– Тьфу! Это…

– Конечно же! Прямо с его ноги, – сказал Грейсон.

Он чем-то напоминал мне Кнопку, когда та вместо палочки притаскивала громадную ветку и ожидала за это похвалы.

– Настоящий личный предмет. Возьми же!

Я поморщилась:

– Он пахнет сыром.

– Лив, это не обычный носок. – Моя тупость заставила Грейсона покачать головой. – Он принадлежит Сенатору Смерть. Он же доктор Отто Андерсен, психиатр Анабель. С ним можно открыть дверь в его сны. Ты уже знаешь: первая фаза.

Ах да! Первая фаза! Я совершенно забыла, что происходило сегодня после полудня.

Трёхфазовый план был придуман лично Грейсоном, он сформулировал его как раз после унижения миссис Лоуренс в столовой, план спасения мира от Артура. К сожалению, несмотря на впечатляющее название, в целом план был не очень убедительным. Попросту сказать, речь шла не о настоящем плане, а о чём-то вроде списка намерений. Фаза первая значила вот что: найти, по возможности полно, средства защиты и контроля, информацию, материалы, факты, идеи. Но вот вторая фаза оставалась пока расплывчатой. Там значилось лишь одно: разработать конкретный план, чтобы помешать Артуру делать то, что он всегда делает. Третью фазу Грейсон уже не смог зачитать (наверно, потому, что мы стали бы громко смеяться), но мы её себе представляли: планомерно покончить с Артуром.

И если бы мы знали как.

– Ты что, плакала? – Грейсон перестал тыкать в меня носком, сел на стул возле письменного стола и обиженно посмотрел на меня. – По правде сказать, я заслуживаю хоть какой-то благодарности. И похвалы. – Он скрестил на груди руки. – Не каждый поедет ради какого-то носка в Суррей.

Тут он совершенно прав. Достать личную вещь Сенатора Смерть – это была составная часть нашего плана, хотя мы толком не знали, как это сделать. Мы с Генри уже успели разузнать, в какую клинику его поместили. Это оказалось ужасно просто: раз-другой кликнуть мышкой в интернете, позвонить кое-куда, и всё ясно. Заведений для недееспособных, требующих ухода, для больных, впавших в кому, в окрестностях было немного. Что же касается защиты данных, с этим, к нашему счастью, обстояло не так строго.

– И ты без затруднений сумел попасть в клинику? – спросила я.

Грейсон закатил глаза:

– С этим не было никаких проблем. Я выдал себя за его племянника, но меня вообще ни о чём не спросили.

Казалось, он был немного разочарован, вероятно, он связывал дальнейший ход своего трёхфазового плана с проникновением в клинику.

– Бедный малый, – сказал он. – Лежит там и спит. Двадцать четыре часа в сутки, уже больше месяца. Ты знаешь, что желудочный зонд можно теперь вводить прямо через кожу живота, не нужно его заглатывать? Называют это эндоскопической гастрономией, рекомендуется для постоянных пациентов. Они, видно, не очень надеются на его пробуждение. – Он потёр нос. История его явно увлекла. – Я его, правда, совсем не знаю, но, даже если он не очень хороший человек и у Анабель есть причины так думать, подобной судьбы всё же никто не заслуживает. Как по-твоему?

Никто. Даже Артур. Генри тоже считал, что единственный возможный для нас способ остановить Артура, не убивая его, – это метод Анабель.

– Надо ему помочь. – Грейсон задумался, меланхолично глядя на носок Сенатора Смерть. – Медсестра мне рассказывала, что к нему каждый день приходит мать, чтобы его прилично одеть. На случай, если он проснётся. Бедная женщина – она, конечно, удивится, куда делся его второй носок.

Я прикусила губу. Грейсон прав: нам надо было по меньшей мере попытаться помочь Сенатору Смерть начать новую жизнь. Хотя бы ради его матери.

– А других его личных предметов у тебя нет? – поспешила спросить я, стараясь сморгнуть слёзы. – Каких-нибудь не таких неприятных.

Грейсон этого вопроса не ожидал. Наверно, было сколько угодно других личных вещей, но их ему не захотелось украсть.

– Не будь такой неблагодарной, Лив. Этот носок – идеальный выбор. Ты можешь просто надевать его каждую ночь и будешь в полной готовности на случай, если мы найдём нужную дверь. Или если сама Анабель захочет нам её показать. И вообще: что ты, именно ты, можешь сегодня вычеркнуть из списка необходимых дел?

Вот так. Я не хотела признаваться, что никакого такого списка у меня вообще нет и я не собиралась вносить свой вклад в трёхфазовый план спасения мира от Артура. День у меня вообще прошёл достаточно скверно, я только сейчас поняла, что Грейсон просто ничего об этом не знал.

– Забудь про свой список «Что делать», – сказала я и с глубоким вздохом передвинулась на край кровати. – Произошло кое-что похуже.

Как же мне нужно было вернуть старого доброго Берта!

– Бабушка наконец договорилась с папой насчёт свадебных планов? – спросил Грейсон сочувственно. – Ты из-за этого плакала?

Ну да, ещё ведь свадебные планы! Рыся, наверно, лучше других разбиралась в этих вещах, и, если ей удастся, она превратит мамину небольшую спонтанную вечеринку в грандиозное мероприятие. Но об этом на нашем сегодняшнем кризисном совещании речи не шло. К сожалению.

Я покачала головой.

– Лотти сегодня объявила, что на свадьбе её не будет, – сказала я и чуть было опять не заплакала.

– О, действительно? – Грейсона это, похоже, задело. – Я думал, этот вопрос больше не обсуждается.

– Мне тоже так казалось, – сказала я.

Хотя на самом деле было не так. В глубине души я знала, что такой день когда-нибудь наступит. Мы с Мией давно стали слишком большими для детских ролей, а теперь, когда нашим воспитанием занималась не одна мама и у нас был настоящий дом, наша Мэри Поппинс должна была улететь от нас. Нельзя сказать, что мы этого не понимали. Мы просто не могли представить себе жизнь без Лотти. Она была лучшим, что у нас появилось в жизни. Никогда я не была в этом так уверена. Лотти хотела задержаться на год-другой, когда без малого тринадцать лет назад она собиралась позаниматься в Мюнхене, и если бы вместо этого не отправилась с нами вокруг света, была бы сейчас учительницей начальной школы. Наверно, вышла бы замуж и сама имела детей. Но вот дожила до двадцати трёх лет и даже не получила образования.

– Как же она… э-э… я хочу сказать… чем она… а? – Грейсон, похоже, не знал, как тактично сформулировать свой вопрос, но я тем не менее его поняла.

– Один из её кузенов предложил ей работу в своём отеле в Оберсдорфе, – ответила я. – До первого июля.

Грейсон казался действительно шокированным.

– В Германии? А как с дядюшкой Чарльзом? Я думал, у них с Лотти серьёзные отношения.

Я пожала плечами.

– Нет, боюсь, ничего у них с этим не получилось. Твой дядюшка такой… нерешительный. Влюбленность Лотти тоже мне кажется не такой уж пылкой. Она уже не путает буквы, когда в комнате появляется Чарльз.

– Надо что-то делать, – решительно сказал Грейсон. – Если Лотти с Чарльзом окажутся парой, ей придётся остаться в Лондоне. А для Чарльза это в любом случае самое лучшее.

– Занеси это в свой список «Что делать», – сказала я, постаравшись, чтобы слова мои звучали шутливо и он не заметил, как я растрогана.

И как мне хотелось его обнять за то, что он заботится о Лотти. А может, и обо мне с Мией.

– Буду считать это заданием, которое надо выполнить! – ухмыльнулся Грейсон. – Вот увидишь, я не только отчаянный похититель носков, я ещё и мастер устраивать бракосочетания.

Я усмехнулась и вдруг почувствовала себя намного уверенней. Пусть у нас нет плана, но мы были с друзьями. А Артур действовал один.

Вопрос состоял лишь в том, сколько у нас оставалось времени, чтобы обзавестись всем необходимым. Меня это заставило вновь задуматься о личных предметах. Ведь есть вещи, которые их обладатель выбрасывает? И долго ли, например, обычный чёрный носок сохраняет его личные свойства?

Грейсон не знал на это ответа.

– На какой-то срок в любом случае, – размышляла я вслух. – Футболка, которой ты пренебрёг, а я использую в качестве ночного белья, функционирует наверняка дольше.

Грейсон глубоко вздохнул.

– Во-первых, я этими футболками не пренебрегал, ты их просто достаёшь из ящика с чистым бельём…

– Да, но лишь после того, как ты неделю их не меняешь.

– А во-вторых, я хотел бы тебя попросить не вмешиваться больше в мои сны.

– Считай это просто тестом. – Я не обратила внимания, как он наморщил лоб. – Ты же знаешь, фаза номер один – проверка безопасности. Я просто проверяю, откроется ли дверь, если я захочу войти. Но, конечно, этого не делаю. Хотя могла бы.

– Исключено, – категорически сказал Грейсон.

– К сожалению, нет. – Я заметила, что, несмотря на мысль о катастрофе Лотти, на моём лице появилась широкая улыбка. – Тебе надо ещё больше усилить меры безопасности, Грейсон. Артуру наверняка не так уж сложно ответить на вопросы Фредди. Если бы я могла…

Грейсон недоверчиво засмеялся:

– Ах, ты уже знаешь, что дело не в этом, Лив. С каких пор ты научилась гениально считать в уме?

– Это действительно нетрудно. На самом деле мне понадобилось три ночи, чтобы вообще понять простенькую задачу и внести её в карманный калькулятор.

– Что получится, если извлечь корень из шестидесяти трёх тысяч одного и помножить на сто восемьдесят шесть? – сказала я, стараясь подражать плаксивому голосу Фредди. – А полученное вычесть из трёхсот тысяч пятидесяти трёх, из результата ещё раз извлечь корень из шестидесяти трёх тысяч одного, потом всё перевернуть?

– Чтобы запомнить это наизусть, надо это действительно часто слышать, – насмешливо сказал Грейсон, все ещё уверенный в себе.

– Тридцать восемь тысяч триста семнадцать, – сказала я.

– Подсчитала правильно, только ответ неверный, – ответил Грейсон злорадно и в то же время с облегчением. – Математика – ещё не всё.

– Я знаю. Но если тридцать восемь тысяч триста семнадцать перевернуть, в результате получаешь – LIEBE[15]!

Наверно, я сейчас выглядела, как Кнопка, ожидающая похвалы. Но я ведь всегда гордилась, что после всех мучительных подсчётов так быстро понимала, что «перевернуть» результат означало всего лишь перевернуть карманный калькулятор и читать результат на дисплее вверх ногами. Семёрка тогда становилась буквой L, единица – I, тройка – E и так далее. Трюк, известный любому школьнику.

– Очень, по-моему, романтичный пароль!

Я, впрочем, ещё не проверяла, на самом ли деле он срабатывает. Когда я, скажем, стояла перед дверью Грейсона и Фредди выжидательно смотрел на меня, мне вдруг легкомысленно пришло на ум, что слишком опасно называть пароль в этом коридоре, где никогда не знаешь, действительно ли ты одна. Даже если бы я прошептала его в ухо Фредди, кто-то мог это подслушать и использовать, – кто-то, кто умел становиться невидимым, но которому до сих пор, наверно, не приходило на ум просто перевернуть калькулятор.

– Чепуха, – сказал Грейсон тихо, из чего я могла сделать вывод, что любовь был правильный ответ. – Значит, этой ночью мне придётся опять придумать что-нибудь другое. – Морщины у него на лбу расправились, и он засмеялся. – Хотя я уверен, что Артур не так хитёр, как ты.

– Верно. Ведь то, что он считает хитростью, больше похоже на злобность.

Я вспомнила сцену с Тео Эллисом в школьном фойе, но как только захотела рассказать об этом Грейсону, мне что-то пришло на ум, и я поднялась, чтобы пошарить в своей сумке.

– Вот. Это тебе. От Генри. Наденешь сегодня ночью.

Грейсон уставился на то, что я перед ним держала, озадаченный примерно так же, как я недавно при виде носка.

– Очки с одним стеклом? Зачем? Чьё это?

– Мне он не сказал, но я могу догадаться… – Я подняла перед собой галстук с лиловыми цветами, который Генри приготовил для меня, и понюхала его. – Пахнет женщиной, 1950 года рождения, предпочитающей блюда из капусты и лавандовые духи. Вполне достаточно, чтобы этой штукой связать мне ноги – на своей шее я бы её не стала терпеть.

Грейсон повертел очки в руках и встал.

– Ну прекрасно… Опять не удастся отдохнуть ночью. – Он, зевая, направился к двери. – Но одно я тебе скажу: голодным я в постель не лягу. Скажи, не осталось ли чего-нибудь от ужина?

Я кивнула:

– В холодильнике. И твоя порция фрикаделек, которые Лотти припрятала от Мии, на террасе. В зелёной миске на подоконнике.

Лицо Грейсона тотчас засияло.

– Я обожаю Лотти! Не могу в самом деле представить себе, как бы жил без неё и её фрикаделек. – Прежде чем закрыть дверь, он усмехнулся ещё раз. – Так что до скорого. В этом проклятом коридоре.

Глава пятая

– Нам сюда. – Генри положил руку на бронзовую, тяжёлую на вид дверную ручку. – Добро пожаловать в славную комнату!

Грейсон с сомнением смотрел на дверь.

– Пусть мне кто-нибудь объяснит, зачем надо было тащиться три километра во сне от наших собственных дверей, чтобы просто поговорить? – спросил он, и взгляд его скользнул по коридору. – Не говоря о том, что я один не найду обратной дороги, этот А… нет, молчу… Кто-то невидимый мог так же последовать за нами сюда, как в любое другое место.

– Это верно, – сказал Генри. – Но тот, кто не знает, чья это дверь, не сможет стащить его личную вещь, а значит, не переступит порог. – Он ласково погладил дверь. – Здесь нам абсолютно никто не помешает. И у нас будет убежище на случай… на случай, если оно нам понадобится.

Грейсон продолжал смотреть с сомнением. Мне доводы Генри тоже не казались бесспорными.

– Минуточку. А как было с дверью Эми? Там у меня тоже не было никакой личной вещицы.

Эми – это четырёхлетняя сестрёнка Генри, и в одном из её пространств, сахарно-сладком, небесно-голубом, наполненном воздушными шарами и мыльными пузырями, Генри впервые сказал мне, что любит меня. Более романтических декораций он не мог бы выбрать. Хотя пони, раскрашенные в цвета радуги, – это было, пожалуй, немного слишком.

– Ты могла попасть в пространство снов Эми только потому, что я тебе открыл дверь и взял тебя с собой, – объяснил мне Генри и вздохнул, демонстрируя нетерпение. – И потому что при тебе всё время была моя личная вещь. Теперь пошли.

Я продолжала смотреть на него недоверчиво.

– А-а… но, значит, кто-то может точно так же пробраться, невидимый, через порог вместе с нами. Как я недавно последовала за тобой во сне о Би, став дуновением воздуха. Ты с этим уже не считаешься?

Генри вздохнул. Может, от нетерпения, может, потому, что он про этот эпизод не хотел вспоминать.

– Для этого надо было, во-первых, иметь мою личную вещь, а во-вторых, преодолеть все энергетические поля, которые я создал позади нас. – Он показал на стену мерцающего воздуха, которую недавно создал метрах в двадцати небрежным движением руки. – Она держится до тех пор, пока на неё смотришь, чтобы не пропускать возможных преследователей.

– Энергетические поля, которые сдерживают невидимок, – пробормотал Грейсон. – Надо же мне было уйти из кино, чтобы попасть на фильм здесь.

Это как сказать.

– Фильм про людей, настолько всесильных во сне, что они могут становиться даже невидимыми, но при этом их могут остановить энергетические поля, которые приснились другим людям, – добавила я. – Вряд ли это получит премию Оскар.

– Не говоря о том, что чертовски трудно было бы показать в этом фильме невидимых актёров.

– Ничего, я видел фильмы похуже. Так пойдёмте же! – Генри открыл дверь, придержал её и подтолкнул нас по очереди через порог. – Только не бойтесь собаку: она ничего вам не сделает.

При слове «собака» мне захотелось сразу вернуться, но Генри быстро закрыл за нами дверь и прислонился к ней спиной. Я огляделась. Никаких собак, к счастью, не было видно. Мы оказались в комнате, набитой всяческой мебелью и вещами. По стилю это больше подходило к галстуку, который мне дал Генри (и который я перед сном повязала себе на талию как пояс). Цветастые ткани на диване, креслах и настольных лампах соперничали с покрытыми вышивкой подушками, красочными персидскими коврами и традиционными викторианскими росписями. На стенах висели эстампы с картин маслом, на которых можно было увидеть балерин в розовых нарядах, а на любом свободном месте – на подоконнике, пианино, на тяжёлых тёмных шкафах и комодах – стояли горшки с цветущими пурпурными цикламенами. В огромной золотой клетке возле пианино сидел попугай, он скрёб себе грудь и с интересом посматривал на нас.

– Какой кошмар! – сказал Грейсон, совершенно подавленный.

– Сам ты кошмар, самовар, – проскрипел попугай.

– Корки, воспитанные птицы так себя не ведут. – Голос подала старая дама, сидевшая в глубоком цветастом кресле возле камина и вязавшая что-то пёстрое.

Маленькая, изящная, с волосами сиреневого цвета, в цветастом платье, она так идеально сливалась с узором кресла, что я лишь сейчас её обнаружила. Она сдвинула очки на кончик носа, чтобы лучше нас разглядеть.

– Но скатерть ещё не готова.

– Это ничего, миссис Ханикатт, – мягко успокоил её Генри. – Не обращайте на нас внимания.

– Вы мне не мешаете. – Старая дама постукивала вязальными спицами. – Я только не люблю, когда меня торопят. Моё дело долгое, очень долгое.

– Совершенно правильно. – Генри медленно подтолкнул Грейсона и меня мимо кресла миссис Ханикатт и мимо попугая к полированным стульям, стоявшим около небольшого круглого стола. – Мы просто недолго тут посидим. Забудьте о нашем присутствии. Вяжите спокойно и счастливо.

В его голосе было что-то завораживающее, как у ярмарочного гипнотизёра из старых фильмов. И он, казалось, действовал.

– Когда я вяжу, я всегда спокойна и счастлива, – сказала миссис Ханикатт, уже больше себе самой, чем Генри. – В этом есть что-то чудесное. Я всегда говорю: если бы все люди начали вязать, мир стал бы прекрасным.

– Садитесь. – Генри повернул один из стульев, сел на него верхом, как наездник, и удовлетворённо посмотрел на нас.

– А где собака? – шёпотом спросила я.

– Ах, она снится миссис Ханикатт лишь иногда. По большей части её видения совсем безобидны, во всяком случае, когда она сидит тут в комнате и вяжет. – Ямочки в уголках рта Генри стали ещё глубже. – Собака вполне соответствует её образу жизни.

– Как это ужасно! – прошептал Грейсон, и было не понять, имеет ли он в виду атмосферу этого жилья или тот факт, что сны миссис Ханикатт полностью воспроизводят течение её скучной жизни.

– Ты можешь говорить громко: она и во сне плохо слышит. – Генри отодвинул в сторону горшок с цикламенами и опёрся на подставку локтем. – Она живёт прямо напротив нас и кормит наших кошек, когда мы в отпуске. За это мы поливаем её цветы, когда она навещает своих братьев в Бате. Мне понадобилась вечность, чтобы найти её дверь, но чем чаще я её… м-м-м… посещаю, тем больше приближается её дверь к моей, а значит, и к вашим. – Он обвёл взглядом комнату и улыбнулся нам. – Лучшей штаб-квартиры не может быть. Как по-вашему?

Грейсон мрачно посмотрел на него.

– Ничего не скажешь, крутая идея – использовать бедную старую даму. Я не понимаю, как это поможет нам решить наши проблемы? Что нам дадут еженочные дежурства в этих коридорах? – Он глубоко вздохнул. – Завтра опять проснусь, как собака, голодный и усталый.

– Понимаю, у тебя всё здесь вызывает отвращение, – сказал Генри мягким, убедительным тоном. – Но ты же видел, что будет, если просто оставаться в стороне. Артур и Анабель месяцами совершенствовали свои способности, каждую ночь. Тем напряжённей нам надо упражняться и экспериментировать, чтобы не отставать…

– Не говори «нам», скажи «мне», – ответил Грейсон так громко, что мы посмотрели на него испуганно. – Ах, всё так, всё правильно. Не только Артур и Анабель совершенствуют свои способности, вы оба тоже. И сказать честно, я никогда не научусь тому, что вы уже умеете.

– Never ever![16] – прокричал попугай.

И я испугалась, что тут он прав: Грейсону явно не хватало воображения, а оно сейчас было нужно больше, чем всё остальное.

Генри ненадолго отвлёкся, точно вслушивался в себя.

– Всё дело в тренировках, – сказал он чуть погодя и в тот же момент исчез – просто так, не предупредив, не издав ни малейшего звука. Хотя бы такого лёгкого, с каким лопается мыльный пузырь, – пробормотала я.

– Шутник! – Грейсон протянул руку и ощупал воздух вокруг стула Генри. – Да, великолепная демонстрация, я имею в виду Генри. Мне этому никогда не научиться. А теперь ты можешь спокойно всё это закончить.

– Грейсон, я боюсь, что он не стал невидимым, он просто проснулся. – Я взглянула на миссис Ханикатт: она сидела спиной к нам и безмятежно продолжала вязать. В постукивании спиц было что-то домашнее. – Можно немного подождать, вдруг Генри опять заснёт. Но, похоже, его разбудили, так что его отсутствие будет долгим.

Я это уже знала. В конце недели Генри всегда уговаривал маму уйти и оставить его с братом и сестрой дома одного. Это были чаще всего беспокойные ночи. Эми особенно часто болела, хотела пить или теряла свою игрушку. Иногда Генри будил его брат Мило, которому почудился шум, будто кто-то ворвался в дом, иногда ему просто снилось что-то плохое. А если этого не делали Эми, Мило или кошка, то его будила мать, когда возвращалась домой подвыпивши, и грохот её каблуков разносился по всем комнатам, как выстрелы. Беда, если она при этом спотыкалась о какую-нибудь игрушку, тогда она начинала громко ругаться, а то могла и разрыдаться. Я сама знала лишь то, что мне рассказывал Генри, но так как эти шумы и голоса вмешивались в сны, они были нередко слышны и мне, прежде чем Генри просыпался и исчезал.

– Пошли. – Грейсон решительно встал. – Если сейчас проснёшься и ты, мне придётся одному искать обратную дорогу. Я могу совсем заблудиться…

– Блудиться, блудиться, – прохрипел попугай и добавил пугающе-человеческим, низким голосом: – Разбиться!

– Хватит, глупая птица, у меня уже мурашки по коже, – сказал Грейсон. – Так ты идёшь, Лив?

Пожалуй, и впрямь не имело смысла дальше дожидаться здесь Генри.

Я ухватилась за руку, которую нетерпеливо протянул мне Грейсон, и пошла за ним.

– Первое, чему ты, Грейсон, должен научиться, – это просыпаться, если сон тебе не нравится или становится опасным. Это гораздо важней, чем все фокусы с превращениями.

Часы на стене перед нами пробили двенадцать раз. Во сне миссис Ханикатт наступило время чудес, на самом же деле должен был пойти третий час. Дело в том, что я заснула уже после полуночи, потому что Мия опять забралась ко мне в постель и мы пытались успокоить друг дружку, объясняя, что Лотти лучше будет начать новую жизнь. Без нас.

Бой часов ещё разносился в пространстве, когда на стене возле часов с лёгким шумом раскрылась ковровая дверь и оттуда появился бледный, тщедушный мужчина средних лет. Он был в очках с проволочной оправой, у него было круглое рыхлое лицо, в волосах глубокий косой пробор. Хотя он не производил пугающего впечатления, – может, потому, что держал подмышкой толстую цветастую подушку, – спицы из рук миссис Ханикатт выпали на пол. Да и Грейсон сжался от страха. Он отпустил мою руку, сбив при этом на пол горшок с цикламенами. Ни новый пришелец, ни миссис Ханикатт этого не заметили.

– Альфред! – ахнула миссис Ханикатт.

– Да, это я! – засмеялся Альфред. Это был не дружеский смех, который подошёл бы маленькому безобидному человечку в очках с проволочной оправой и цветастой подушкой, – а скорее смех, можно сказать, «серийного убийцы». – Ты ведь всё закрыла на три оборота, всё контролируешь, правда, Бекки? Только про эту потайную дверь ты забыла.

– О, господи, знаю я эти сны! – прошептал Грейсон.

Альфред не смутился. Без лишних слов он поднял подушку и подступил к миссис Ханикатт.

– Нет, пожалуйста, не надо! – Голос миссис Ханикатт звучал так, будто ей не хватало воздуха, он был уже еле слышен. – Пожалуйста, не надо, Альфред!

Она сидела спиной ко мне, поэтому лица её я не видела. Зато лицо Альфреда мне было видно превосходно. Его глаза холодно поблёскивали.

– Просьбы тебе не помогут, миссис отличница. – Он подошёл к ней ещё ближе. – Сейчас ты перестанешь дышать. Я смогу понаслаждаться твоими судорогами.

Грейсон откашлялся.

– Я не хочу вам мешать. Но не могли бы вы подождать с убийством до тех пор, пока при этом не будет свидетелей? Это я вам, убийца с цветастой подушкой! Вы меня слышите? – Он пощёлкал в воздухе пальцами.

Альфред невольно сморщил лоб, но с места не двинулся, а миссис Ханикатт повернулась к нам.

– О-о! – сказала она удивлённо, как будто впервые нас увидела.

Я улыбнулась любезно.

– Что тут делает эта компания? – спросил Альфред.

– Мы хотим тут пройти, – объяснила я и протиснулась мимо кресел к двери. – Идём, Грейсон!

– Так нельзя! – Грейсон взглянул на меня возмущённо. – Я ни в коем случае не могу оставить эту бедную старую даму наедине с убийцей.

– Это же сон, Грейсон! Завтра утром мы и не вспомним о миссис Ханикатт.

– Всё равно, – настаивал Грейсон, – так просто не должно быть.

Я вздохнула:

– Ну хорошо… Тогда тебе сейчас представится замечательная возможность. – Я повернулась спиной к двери и скрестила на груди руки. – Пожалуйста – убийца в твоей власти.

Немного нерешительно Грейсон вытянул руку, показывая на Альфреда:

– Убирайтесь отсюда! Не то… не то я вызову полицию.

Я закатила глаза.

Альфред между тем и не собирался уходить, напротив: он начал расти, становился мускулистым. Руки с наманикюренными пальцами, державшие цветастую подушку, превратились в мощные лапы, несомненно способные задушить любого. Хватило бы и одной руки, если понадобится.

– Ну ладно! – прорычал в ответ Альфред (он выглядел уже совсем не тем тщедушным Альфредом, каким был только что) и отбросил подушку. – Тогда ты первый на очереди, парень!

– Но это же… – Грейсон отступил на шаг и чуть не упал в объятия миссис Ханикатт.

– Так и будет, если ты потеряешь контроль над своими страхами, – объяснила я со стороны.

– Ты бы помогла, Лив. – Грейсон встал, приняв оборонительную позу перед миссис Ханикатт. Он старался, чтобы голос его не звучал панически. – Ты же владеешь кунг-фу. Вы слышите, Альфред? Моя подруга владеет кунг-фу!

На Альфреда это не произвело ни малейшего впечатления. Он даже не посмотрел в мою сторону, но протянул свои лапы душителя к Грейсону. А тот схватил со стола латунный подсвечник и погрозил им.

– Предупреждаю! – сказал Грейсон. – Ни шагу больше, или я вас ударю!

Я застонала:

– Да перестань, наконец, Грейсон, вести себя так, будто мы находимся в реальности. Здесь ты можешь справиться с Альфредом одной левой. Ты можешь – я ведь знаю – быть человеком-пауком и в течение секунды обмотать его паутиной. Или использовать луч межпланетной энергии и забросить его на Луну. Можешь превратить его в морскую свинку или в клубнику. Ты можешь надуть его, как воздушный шар, так что он лопнет, или…

– Идею я уже понял, – сердито прервал меня Грейсон, не отрывая взгляд от Альфреда, который всё ещё продолжал расти. – Но это проще сказать, чем сделать.

Миссис Ханикатт ущипнула его за руку.

– Можно мне, молодой человек?

Она подняла с пола спицы и отстранила Грейсона вместе с поднятым подсвечником. И тут же, прежде чем я успела охнуть, вонзила спицы в грудь Альфреда.

Тот, вскрикнув, шатнулся в сторону ковровой двери.

– Получай, чудовище! – воскликнула миссис Ханикатт. – Вот тебе ещё!

Она схватила настольную лампу на мраморной подставке и с торжествующим криком ударила его в висок. Я воспользовалась этим, чтобы вцепиться в руку Грейсона и потащить его к двери.

– Видишь, миссис Ханикатт тоже поняла принцип, – сказала я, ещё немного задыхаясь, когда мы стояли уже с наружной стороны в коридоре, а я закрывала позади нас дверь. – Только в отличие от тебя, она действовала безупречно. – Я не удержалась от неуместного смешка. – Кто бы мог подумать?

Грейсон с неудовольствием смотрел на подсвечник, оставшийся у него в руке.

– Я безнадёжный болван! Я мог превратить ничтожного убийцу в насекомое, но вместо этого добился лишь того, что безобидная старая дама совершила жестокое убийство.

Он сделал попытку снова открыть дверь, но я загородила ему путь.

– Мы сюда больше никогда не вернёмся, будь уверен! Или ты хочешь помочь миссис Ханикатт припрятать труп?

– Я просто хотел вернуть ей подсвечник, – произнёс он еле слышно.

Он действительно был безнадёжным недотёпой. Но я не хотела его ещё больше обескураживать. Щелчка пальцев оказалось достаточно, чтобы подсвечник исчез.

– Тебе нужно только немного поупражняться, – сказала я, по возможности оптимистично. – И немного больше уверенности в себе.

А ещё почувствовать успех. Это совершенно необходимо.

Глава шестая

Обратная дорога потребовала явно больше времени, чем путь сюда. Дело было в том, что дверь с забавным шиповниковым замком, служившая мне одним из ориентиров, видимо, успела переместиться в другое место. К сожалению, я заподозрила это, лишь когда мы уже дважды свернули не там, где нужно.

Грейсон даже не стал меня за это ругать. Он лишь устало кивнул, когда я сказала ему, что нам придётся довольно далеко идти обратно.

– Меня утешает, что и ты можешь иногда ошибаться, – сказал он. – Хотя я, конечно, понимаю, что это должно скорей беспокоить меня. – Он быстро оглянулся, не знаю уже в который раз. – Как здесь тихо!

– Хорошо, что тихо, – заверила я его точно так же, как говорил мне Генри.

Похоже, мы действительно здесь были одни, во всяком случае, если прислушаться к ощущению в желудке. До этого мне на миг почудилась мелькнувшая тень, но, когда я посмотрела в ту сторону снова, она исчезла. Зато я тут же сделала неожиданное открытие, и оно было отнюдь не жутким, а, наоборот, в высшей степени радостным.

Я остановилась так внезапно, что Грейсон в меня врезался.

– Дверь Матта! – Я восторженно показала на моё открытие. Дверь отблескивала красным лаком. – Мы бы никогда её не обнаружили, если бы не заблудились.

– Какого Матта? – непонимающе спросил Грейсон.

– Соседского Матта. Не знаю его фамилии. Сын нашей знакомой. Он опять вернулся к себе. Флоранс тебе не рассказывала? Эта дверь – точно его.

– Почему ты так уверена? – Грейсон покачал головой. – А главное, почему ты этому так рада?

Я показала ему на фразу, которая была написана чёрной тушью на почтовом ящике: «Держи окна открытыми». Это лозунг семейства Берри в романе «Отель “Нью-Хэмпшир”». Так называлась любимая книга Матта. И если этого ещё недостаточно: точно такой же красный цвет у его «Morgan Plus сколько-то».

– «Morgan Plus-8», – автоматически поправил меня Грейсон, а потом добавил: – Только не говори мне, пожалуйста, что тебе это очень нравится.

– Ах, к машинам я вообще безразлична. – Я продолжала внимательно следить за рядом дверей, чтобы не пропустить поворот. Тут, возле двери из матового стекла, нам надо налево, если не ошибаюсь.

– Я имею в виду не машину, – сказал Грейсон. – Почему для тебя важно, где расположена дверь Матта?

Я не ответила на его вопрос, только сообщила:

– Здесь нужно дальше. А там, впереди, опять налево, и мы окажемся на верной дороге.

– Лив! – Грейсон смотрел на меня пронзительно. – Что у тебя с этим Маттом?

– Совершенно ничего.

Во всяком случае, ничего конкретного. Не больше, чем несколько не до конца ясных мыслей, которыми я не собиралась ни с кем делиться. И меньше всего с Грейсоном.

– Я просто рада увидеть его дверь, только и всего.

Теперь я сама очень жалела, что вообще обратила на эту дверь внимание Грейсона. Его взгляд оставался таким же неприятно пронзительным.

– Не представляю, что в этом типе такого, что все девочки к нему тянутся. Флоранс уже целый год в него влюблена. Она несчастна оттого, что этот Матт продолжает в ней видеть всего лишь маленькую соседскую девчонку.

– Да, с этими парнями проблемы, – сказала я возмущённо. – Если ты неопытна, они видят в тебе лишь маленькую девочку и смотрят на тебя сочувственно. А если они узнают, что у тебя был до них друг, тогда ах…

– Тогда ах – что? – спросил Грейсон.

– Тогда они хотят, чтобы ты вела себя так же дальше. Как уже опытная. Впрочем, как ведут себя опытные, можно, думаю, где-то прочесть, но это не совсем настоящее. – Я говорила всё более возбуждённо, не замечая, что речь становится всё быстрей.

Не спуская с меня глаз, Грейсон замедлил шаги.

– Вот в чём проблема! – вырвалось у меня. – Если ты хочешь вести себя как человек опытный, нет другого способа, как только набраться этого опыта! Только тут и начинаются трудности. Это как с умением летать. Допустим, я назвала себя пилотом, хотя это неправда, но я сказала так лишь потому, что даже не представляю себе, как стать пилотом, и это вызывает сочувственную усмешку. А если ты не пилот, лучше от этого удержаться. Вот мне надо сейчас лететь на «Боинге-747», я, конечно, представления не имею, как это делается. Да и откуда? Понимаешь, в чём проблема? Я не могу больше делать вид, будто разбираюсь в полётах, иначе мне дадут самолёт, а я не смогу оторваться от земли. Что в таком случае мне нужно? Правильно! Опыт! Налётанные часы, разумеется. Или хотя бы попробовать симулятор полётов. И…

Я резко замолкла. Упс! Теперь и об этом заговорила. Грейсон всё равно за мной не успевал. Его взгляд уже был не сверлящим, только растерянным. Очень растерянным.

Слава богу.

– Бедная Флоранс, – быстро добавила я. – И глупые пилоты.

– Абсолютно. Игры воображения, – сказал Грейсон и впервые за эту ночь засмеялся.

Я понятия не имела, что он тут нашёл забавного, но для спокойствия спрашивать не стала. Молча обошли мы тяжёлую двустворчатую дубовую дверь у того же прохода, где находились и наши собственные. Эта территория была знакома даже Грейсону. Судя по его вздоху облегчения, он до сих пор не верил, что мы возвращаемся правильной дорогой.

Но почти тут же он сжался, и я тоже едва не вскрикнула от страха. Дальше впереди, а именно как раз перед дверью Грейсона, кто-то стоял. Я поскорей потянула Грейсона в тень тёмно-синей двери, всегда представлявшейся мне дверью директрисы Кук. Цвет двери был такой же, как у нашей школьной формы, на ней красовался герб «Академии Джабс». Слева и справа от двери стояли кадки со стройными пирамидальными самшитами, в тени которых мы и спрятались. (Почему дверь миссис Кук оказалась так близко к нашим дверям, оставалось для меня загадкой. Лично я, во всяком случае, не имела с ней никаких действительно близких отношений и надеялась, что это взаимно).

Грейсон побледнел, ибо тем, кто явно старался проникнуть в его сон, была не кто иная, как Эмили.

– Не понимаю, – прошептал он.

– Жалко, – прошептала я в ответ.

Мне было и вправду жалко.

– Что получается, если корень из шестидесяти трёх тысяч одного помножить на сто восемьдесят шесть, – услышали мы пугающий писк Фредди, – а полученный результат вычесть из трёхсот тысяч пятидесяти трёх, из этого результата ещё раз вычесть корень из шестидесяти трёх тысяч одного, а ответ перевернуть?

– Вроде тебе хотелось тут что-то изменить. – Я с упрёком ткнула Грейсона под рёбра.

– У меня не было времени, – прошептал он.

– Семьдесят одна тысяча триста восемьдесят три, – торжественно сказала Эмили и откинула назад прядь блестящих каштановых волос.

– Пароль, к сожалению, неправильный, – вежливо сообщил ей Фредди.

– Отнюдь! – Глаза Эмили сердито блеснули. – Результат – тридцать восемь тысяч триста семнадцать. Если цифры написать в обратном порядке, получится семьдесят одна тысяча триста восемьдесят три. А теперь впусти меня, глупый гриф.

– Пароль, к сожалению, неправильный, – повторил Фредди, который был не грифом, а наполовину львом, наполовину орлом и, несмотря на излишний вес и пискливый голос, выглядел весьма величественно.

Эмили топнула ногой.

– Я пересчитывала десять раз. Всё правильно. – В бешенстве она затрясла дверь. – Я не для того потратила пять ночей, чтобы ты мне напомнил эту глупую задачу и опять опроверг мой ответ. Семьдесят одна тысяча триста восемьдесят три! Что значит – перевернуть? Минус тридцать восемь тысяч триста семнадцать?

– Хватит уже! – Грейсон покинул укрытие и направился к ней, прежде чем я успела ему помешать.

Эмили заметила его, лишь когда он был уже почти рядом с ней, потому что она всё ещё продолжала кричать на бедного Фредди. Я, к сожалению, не видела, что выражало лицо Грейсона, но у Эмили оно было ужасно испуганное. Её глаза были широко раскрыты, челюсть отвисла. И прежде чем она медленно закрыла рот, кожа её стала тёмно-красной. Этого необычного вида было достаточно, чтобы Грейсон себя выдал.

– Привет, Эмили! – сказал он небрежно. – Упражняешься в счёте? Удивительно, что у тебя и по ночам на уме только школа.

Эмили нервно засмеялась:

– Мне это всего лишь снится!

– Гм, – одобрительно хмыкнул Грейсон, – будем так считать!

– В реальности ты не здесь, – сказала Эмили. Её голос был громче обычного, уже почти истеричный. – Мне просто снится, что ты со мной разговариваешь.

– Совершенно правильно. Я и впрямь выглядел бы довольно глупо, если бы в реальности застиг тебя при попытке вторгнуться в мою личную сферу. – Грейсон опёрся спиной на стену возле своей двери и сунул руки в карманы брюк. – Знаешь, Эмили, я бы тебе сейчас охотно дал пощёчину.

Эмили уставилась на него.

– Настоящий Грейсон так бы никогда не сделал, – сказала она.

Лицо её постепенно становилось нормального цвета.

– Ты меня знаешь настолько, что можешь анализировать мои сны? – спросил подозрительно Грейсон.

– Да на моём месте это бы любой смог! – воскликнула Эмили. – Я думаю… я почувствовала, что в душе ты всё отдаляешься от меня, и тут начались эти странные сны… А когда ты попросту решил… Ах, что я говорю, это же не в реальности. Мне, во всяком случае, не в чем себя винить.

– Действительно не в чем. – Грейсон смотрел на неё, покачивая головой.

– На войне и в любви всё разрешено. – Эмили подошла к нему поближе. К его (и моему) великому изумлению, она закрыла глаза и вскинула подбородок: – Поцелуй меня!

Ещё секунду я опасалась, что Грейсон это сделает, но он тихо произнёс:

– Мне этот сон не подходит, Эмили. И ведь ты ничего не понимаешь в любви.

Эмили не отступала. Она снова открыла глаза и руками обвила шею Грейсона.

– Это мой сон. И я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Прямо сейчас.

– А я хочу, чтобы ты ушла, – возразил Грейсон и оттолкнул её.

Эмили, скользя, откатилась от него на несколько метров, как будто пол внезапно превратился в зеркальный лёд.

Она смотрела на него возмущенно:

– Что ты делаешь?!

– Я же тебе сказал, что этот сон не для меня. – Грейсон вскинул руку.

Как будто невидимая нить заставила Эмили заскользить по проходу.

– Твоя дверь где-то тут позади, да? Та, на которой подкова и это ужасная ручка в виде конской головы, так?

Эмили не ответила. Ей приходилось заботиться о том, чтобы сохранять равновесие, пока она продолжала скользить – всё дальше, всё быстрей. Она проскользила мимо меня, хныкая всё испуганней. Когда Грейсон наконец опустил руку, она и вовсе разрыдалась, бросила на него ошеломлённый взгляд и повернулась на каблуках. Словно преследуемая фуриями, она свернула за ближний угол. Послышалось звяканье, будто на землю упало что-то металлическое. Замок? Подкова?

– Ещё один сладкий сон! – довольно усмехнулся Грейсон.

Мне пришлось удержаться, чтобы не обнять его, когда я вышла из-за самшитового дерева миссис Кук. Не знаю, было ли по мне заметно, как я горда им.

– Неплохо, – только и сказала я.

– Неплохо? Неплохо? – Грейсон поднёс мне под нос кулак. – Да просто замечательно, чтоб ты знала! Я заставил её пронестись через полкоридора одной лишь силой энергии. С ума сойти! Мне кажется, теперь я понял принцип. – Он ухмыльнулся. – Жаль, что у меня получается, лишь когда я взбешён.

– Ты был великолепен! – Я бросила взгляд на дверь Генри. Жаль, что его не было с нами. – Я могу пожалеть только о двух вещах. Во-первых, что не было возможности заснять её глупое лицо. А во-вторых, что она, увы, считает, что всё это ей только приснилось.

– Она просто поставила себя в дурацкое положение, – заметил Грейсон.

Я покачала головой:

– Но она даже не понимает этого. Может, Артур направил её в этот коридор, но не объяснил зачем. Похоже, сам он в игре не участвовал, просто для забавы дал ей свободу действий. Так сказать, не вмешиваясь.

– Ну да, насчёт поцелуев – это действительно было немного чересчур, – согласился Грейсон. – Обычно она в этом смысле скорей… как сказать… сдержанна.

«Да», – подумала тут же я.

– Во сне нам открывается подлинная сущность человека. Остался один вопрос: надо ли нам открыть Эмили правду или мы просто оставим всё как есть? Если нам придётся ещё иметь с ней дело, пускай думает, что ей это всё только приснилось.

– Боже мой! – Грейсон внезапно будто очень устал. – Может, обсудим всё завтра? У меня уже такое чувство, что мы за эту ночь пережили больше, чем нужно.

– Да, нам и вправду надо немного поспать. – Я напоследок бросила взгляд на чёрную дверь с тремя замочными скважинами. – Не похоже, что Генри вернулся. Что ж, до утра, как говорится. Кто первый встанет у кофеварки.

Грейсон наклонился, чтобы прошептать свой пароль Фредди на ухо, и открыл свою дверь.

– Спокойной ночи, – сказал он. А потом ещё раз повернулся, улыбнувшись мне. – Лив, как ты там говорила? В общем, я уверен, что ты можешь взлететь на «Боинге-747». Даже не обучившись пилотированию. Тебе нужно лишь чуть больше уверенности в себе.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

7 марта

Ах, друзья мои! Достаточно один раз хорошо выспаться, и тогда произойдёт НЕЧТО. Это нечестно. Вы же знаете, я остаюсь без ног, чтобы обеспечить вас как можно более свежими новостями, историями и скандалами. Я хожу на все проклятые вечеринки, даже если на них не приглашена, и полночи провожу в Instagram и других социальных сетях для того лишь, чтобы ничего не упустить. Вот и в два часа ночи я ещё читаю ваши мейлы и комментарии, надеясь найти в них что-нибудь интересное. (Да, и твои комментарии, Хэйзел, тоже. Маленькое примечание: если ты хочешь сохранить анонимность, заяви об этом сначала в Facebook…) Так что оставайтесь до тех пор внимательными и дожидайтесь по меньшей мере конца недели до десяти часов, прежде чем сделать что-то сумасшедшее. А не так, как Тео Эллис, который сегодня в семь утра ворвался в ювелирный магазин на Вест-энд-лайн и был арестован при попытке обчистить витрины.

Да, вы не ошибаетесь. Образцовый мальчик Тео-я-не-хочу-от-тебя-ребёнка-Эллис, красивый, тщеславный, целеустремлённый, талантливый, приличный, дружелюбный, ещё на рассвете разбил молотком стекло в магазине. До сих пор не могу в это поверить, но за это время появились даже сообщения полиции, в которых можно прочесть: «Восемнадцатилетний, как будто не совсем в себе, молодой человек, раньше не привлекавшийся к ответственности. Взятые у него пробы на алкоголь и наркотики дали отрицательный результат». Так вот это и был Тео Эллис. (Извините разговорный стиль, но у полицейских такое бывает). «Почему после закрытия магазина не было включено, как обычно, напряжение на защитной решётке, это выясняют местные органы». Вот так. Могла бы сказать, что выяснить надо ещё многое.

Почему, например, Тео вообще это сделал? И почему не остановился, когда после первых же ударов молотка включился сигнал тревоги и не только полиция сразу же была поставлена в известность, подошли даже люди из соседних домов посмотреть, что он делает. Кто-то заснял его на видео (поищите ссылку на YouTube «сумасшедший парень с молотком»), и все свидетели единодушно подтверждали, что никак не удавалось привести Тео в чувство. Требовалось немало времени, чтобы разбить стекло, и, когда Тео наконец проник в магазин, уже зазвучали сирены полицейских машин. Вместо того чтобы удрать, Тео начал не спеша опустошать витрины и тщательно рассовывать украшения по карманам. Когда полиция арестовала его, он никакого сопротивления не оказал – наоборот, радостно заулыбался и стал спрашивать, интересуют ли их обручальные кольца из платины или белое золото с бриллиантами, он может им предложить несколько особенно красивых вещиц.

Как, по-вашему, это согласуется с отрицательным результатом проб на алкоголь и наркотики? Мне кажется, им надо было ещё раз его проверить. Я просто не могу себе представить, что тем утром Тео проснулся в трезвом уме и сказал себе: «Эй, давай-ка я найду сейчас подходящий молоток и поскорей очищу ювелирный магазин». Будем только надеяться, что он и в тюремной камере сможет выполнять свои учебные задания.

До встречи (но завтра, и, пожалуйста, только после десяти!)

Ваша всё ещё озадаченная Леди Тайна

P. S. Я только что услышала, что уже появились первые футболки с надписью: «Тео Эллис, хочу кольцо от тебя». Безвкусица, друзья, безвкусица! (Но одну я уже заказала. Своего размера).

Глава седьмая

Мы опоздали. Кто-то прямо перед нами взял из лотка последнюю коробочку черники. Это была девушка с длинными золотистыми волосами, явно мне знакомыми. Я остановилась так внезапно, что Мия наехала на меня продуктовой тележкой.

– Эй! – воскликнула она.

Девушка с черникой обернулась. Это действительно была Анабель. В отличие от меня, она не особенно удивилась тому, что мы встретились здесь. Только улыбнулась, а у меня по коже пробежали мурашки и сердце заколотилось.

– Вот ведь пакость! – сказала Мия.

Она имела в виду не Анабель, а тот факт, что у нас перед носом утащили последнюю чернику.

Я некоторое время не могла сказать ни слова, только уставилась на Анабель. Если я и ожидала встретить её, то лишь во сне, где чувствовала себя сравнительно сильной и уверенной, понимая при этом, что вероятность встретиться с ней достаточно велика. Мы жили в одном районе, и у нас было много общих знакомых. Будь я внутренне готова к встрече, я бы улыбнулась так же спокойно, как Анабель, и мне не пришлось бы преодолевать приступ иррационального страха, от которого я заледенела.

Хотя… мой страх был не таким уж иррациональным. Последний раз, когда мы с Анабель встретились в реальной жизни, она пробила мне голову железной ручкой факела, так что мне пришлось наложить четыре шва. И это было ещё самое безобидное, что произошло в тот вечер.

Пока я с трудом пыталась успокоить свой пульс, Анабель невозмутимо положила чернику в свою тележку и посмотрела на меня свысока.

– Прикольный у тебя наряд, Лив Зильбер, – сказала она, и от звука её слащавого голоса у меня опять холодок пробежал по спине. – Выглядишь романтической крестьянкой. Чтоб было совсем уж стильно, у тебя ещё и земля под ногтями! – Взгляд её перенёсся на Мию. – Какие вы крутые! И у неё то же.

Теперь я жалела, что мы так спешили, уходя из дома. Самыми стильными на нас были резиновые сапоги. Анабель была права: у нас под ногтями была грязь и для полного сходства с Мией немного грязи прилипло у меня к волосам и очкам. Нам просто представилась возможность поскорей удрать после работы в саду, и мы ею воспользовались.

Кончался обычный субботний день, пришлось возиться с незнакомыми цветами из семейства ирисов. Мы с Мией всегда работали в саду с удовольствием, не в последнюю очередь для того, чтобы обуть эти красивые резиновые сапоги, которые Лотти заказала нам всем в интернете.

Это желание чуть уменьшилось после того, как мы в январе захотели преподать урок Рысе из-за её упрямой зловредности и оставили её без любимого Господина Исполина – знаменитого на всю Англию самшитового дерева в виде павлина. То есть мы его всего лишь основательно подрезали, превратив в другое животное, но у нас получилось плохо. Уже тогда мы, наверно, могли бы понять, что наши пальцы не так искусны, как нам казалось. (На месте, где стоял Господин Исполин, теперь была памятная доска).

Но с романтическим представлением о садовниках мы на этом не распрощались. Нельзя было начинать сразу с такого важного предмета, как «обрезание самшита». Так сказал и Эрнест, сам страстный садовник. В саду было много работы, но не хватало рук, готовых помочь. И вот сегодня Эрнест с торжественной серьёзностью пригласил нас в сад, дал нам новенькие, специально для нас купленные лопаты, предназначенные для женщин, с лезвиями ручной работы и удобными дубовыми рукоятками. Почти такими же изящными, как мои резиновые сапоги. Мы тут же с восторгом принялись за работу.

К сожалению, мы тогда не могли предвидеть, что наш будущий отчим – обычно терпеливейший и терпимейший человек – в саду, своём святилище, становился педантом, способным испортить всякое удовольствие. Наверно, эту способность он унаследовал от Рыси, пусть и без её зловредности, это надо признать. Напротив, в саду он бывал в особенно хорошем настроении, но, что бы мы ни делали, ему совершенно не нравилось. Так что наше первоначальное воодушевление таяло с каждой минутой, когда он выражал нам своё недовольство (в дружеской вежливой английской манере). Окантовка лужайки должна была выдаваться не больше чем на полсантиметра, листва располагаться с востока на запад, а не как попало, и оранжевые монтбреции[17] ни в коем случае не могут соседствовать с розовыми флоксами. Чего монтбреции, должно быть, не знали: они чаще всего всходили в местах, где не подходили по цвету. Эрнест называл их «зловредными садовыми террористами» и велел нам их выкапывать и уничтожать, где бы мы их ни находили. Впрочем, лишь до тех пор, пока он не заметил, что мы не можем отличить зловредные монтбреции от его любимых ирисов. Дело было, думаю, в том, что ни те ни другие сейчас не цвели, а листья у них очень похожи (на наш взгляд, абсолютно одинаковые). Тем не менее я уже проникалась ненавистью к этим до сих пор неизвестным мне «террористам». Они были не просто зловредными, но крайне изощрёнными, потому что вместо них мы вырывали ни в чём не повинные ирисы.

– Нет ли у тебя носового платка? Мне кажется, он плачет, – шептала Мия, когда Эрнест рассматривал вырванные нами растения и успокаивающе к ним обращался.

Это были драгоценные редкости, которые назывались «Бонни бейб»[18] или «Маллоу драматик»[19].

– Всё очень плохо? – спросила я робко.

– Нет-нет, не волнуйся, – сказал Эрнест, стараясь скрыть отчаяние. – Все м-м-м… уже нормально. Несколько ризом[20] я, наверно, смогу спасти… – Он опять посмотрел на растения и забормотал: – Если повезёт, ещё вырастут, правда ведь?

– Не напоминает ли он тебе двоюродную бабушку Вирджинию и комнату с надутыми стеклянными зверями? – прошептала Мия.

– Да, жутковато. – Я с тоской посмотрела на Грейсона, который моющей машиной чистил камни мостовой.

Даже если взгляд у Грейсона был мрачный (он, наверно, думал об Эмили), его работа могла доставлять удовольствие, и я бы охотно с ним поменялась. Я опёрлась, вздохнув, на рукоять лопаты и наблюдала за порхающей лимонницей, для появления которой было, кажется, слишком рано, но которая тоже всё-таки явно получала удовольствие. Был один из тех прекрасных солнечных дней, когда на улице можно уже не надевать жакет. Флоранс сидела у себя в комнате на подоконнике у распахнутого окна и читала учебник химии. Или делала вид, что читает, – на самом деле она внимательно наблюдала за соседским садом, где Матт как раз собирался первый раз косить лужайку.

Кнопка, боявшаяся моющей машины, осталась у Лотти на кухне. С тех пор как Лотти объявила, что хочет вернуться в Германию, Кнопка не спускала с неё глаз и следила за каждым её шагом. Некоторые думают, что собаки не понимают человеческого языка. Зато мы умеем делать вид, будто ничего не слышали, наверное, потому, что, если об этом заговорим, не сможем сдержать слёз. Оставалось утешать себя тем, что папа как раз переехал из Цюриха в Штутгарт, откуда до Оберсдорфа, как думала мама, рукой подать, а значит, мы хотя бы на каникулах сможем навещать Лотти.

Лотти вначале тоже хотела помогать в саду. Но как раз сегодня она замесила тесто, требовавшее постоянного наблюдения. Теперь она, конечно, была рада, что обошлись без неё. У мамы, проверявшей за кухонным столом школьные тетради, с самого начала хватило ума сказать, что она не годится для работы в саду. Как будто догадывалась.

Мама открыла дверь террасы.

– Что-то не так? – спросила она, преодолевая шум механизмов.

– Мы убили ирис, – сообщила ей Мия. – Эрнест как раз смотрит, можно ли его оживить.

Мама испуганно схватилась за сердце. Прошло мгновение, прежде чем до неё дошло, что ирис – это не кличка соседской кошки.

– Ах, так… – сказала она, бросив на Эрнеста осторожный взгляд. – Наверно, пора закругляться. Такая хорошая погода. Можно просто полежать с книгой в шезлонге…

– Так можно говорить, только если ты в душе не садовник. – Эрнест положил одну руку на плечо Мии, другую – мне на плечо и улыбнулся маме. – Девочки не очень это умеют, они выросли без сада. Если немного поучатся и наберутся терпения, они получат простейшие знания. Мне надо лишь понаблюдать за ними.

Ему явно хотелось ещё поработать с нами, чтобы приучить к работе в саду.

– Для нас это удовольствие, шезлонг с этим не идёт ни в какое сравнение. Я правильно говорю, девочки?

– Да, последний раз я такое же удовольствие получила, когда надо было помогать бабушке Вирджинии чистить от пыли её стеклянных зверей, – сказала Мия. И вполголоса добавила: – Или, может, когда моя резинка для волос упала в умывальник и надо было открывать сифон. Там оказалось много волос, ещё не совсем разложившихся, – суперудовольствие! Но, конечно, никакого сравнения с этим.

Мама и Эрнест, к счастью, её не слышали – они не могли оторвать друг от друга влюблённых взглядов.

– Ты такой очаровательный… очаровательный человек, – сказала мама и чмокнула его в лысину. – И в твоём саду всё в таком английском стиле. Мне кажется, что мышатам здесь особенно удобно: можно причинять меньше вреда. – Она подмигнула нам. – Мне ведь помимо всего надо послать девочек в магазин. Лотти хочет утром для свадебного завтрака испечь пирог с черникой. Надо купить ягод и маскарпоне[21].

Естественно, мы тут же сменили наши лопаты на корзины для покупок и с облегчением, даже не умываясь, убрались из сада, пока Эрнест ещё не перестал сладко улыбаться маме и не заметил, что для покупки коробочки черники и маскарпоне вовсе не нужно двоих.

Мы не предполагали, что через двадцать минут встретим у полки с фруктами Анабель.

Присмотревшись, я заметила, что и Анабель выглядела не так уж стильно, точно как мы. Без сомнения, в реальной жизни она была загляденье, хотя джинсы на её худых ногах казались великоваты. Её волосы, растекавшиеся мерцающими волнами по плечам в коридорах снов, здесь, в искусственном освещении супермаркета, казались немного матовыми. Под глазами необычного бирюзового цвета лежали тёмные тени, ногти, хотя были и чище наших, но явно обгрызены.

– Ты, значит, младшая сестрёнка Лив, – сказала она совершенно спокойно и поглядела на Мию, склонив голову.

А во мне тотчас зазвонили тревожные колокола.

– Я такой тебя и представляла.

– Ага, – кивнула Мия.

Леди Тайна в прошлом году много писала в своих блогах про Анабель, и благодаря фото Мия могла точно себе представить, кто перед ней. Правда, она ничего не знала о моём личном опыте, о том, как Анабель заклинала демонов и, между прочим, хотела перерезать мне горло. Если бы Мия знала, вряд ли улыбалась бы ей так дружелюбно.

– Мне нравится твоя дверь, – продолжала Анабель. – В этом цвете голубой незабудки есть что-то оптимистическое, уверенное и при этом лукавое, как, по-твоему, Лив? Поразительно, как много двери могут сказать о тех, кому они принадлежат.

Таило ли упоминание о двери снов Мии в себе угрозу (в смысле: я знаю, где ты живёшь) или она всего лишь затронула эту тему, чтобы выяснить, как много Мия знает про область снов?

– Мия, это Анабель Скотт, – сказала я быстро. – Бывшая подружка Артура. Ты же знаешь, Леди Тайна прошлой осенью рассказывала, как она оказалась в клинике из-за психического расстройства.

Поэтому она и говорит такие неясные вещи про двери и тех, кто за ними обитает. Жаль, что она больше не принимает своих таблеток. А если бы ты знала, что она отравила собственную собаку, ты бы не смотрела на неё с таким доверием.

Анабель вздохнула.

– Синий вообще мой любимый цвет, – сказала Мия, всё так же, без предубеждения, улыбаясь. – А черника моя любимая ягода.

Она огорчённо взглянула на коробочку в тележке Анабель, и на миг ей удалось показаться намного младше и милей своих тринадцати лет.

– Какая глупость, что эта оказалась последней. Лотти будет ругаться. – Мия сглотнула слюну. – Жаль, что теперь у неё долго не будет возможности испечь торт с черникой.

Анабель ещё раз вздохнула.

– Ах, знаешь, я ведь могу купить вместо этой замороженную чернику, – сказала она и протянула Мии свою коробочку.

– Ой, как мило с твоей стороны! – Мия рассмеялась. – Спасибо, большое спасибо. Ты такая хорошая!

Ну уж конечно… Если тут под рукой нет кинжала.

– Не стоит благодарности. – Анабель опять повернулась ко мне: – Увидимся сегодня вечером?

– А ты приглашена на вечеринку к Джасперу? – спросила я смущённо.

Рот Анабель скривился в довольной улыбке.

– Я над этим ещё подумаю. Кое-что надо тебе показать.

О да, ей есть что показать. Например, дверь Сенатора Смерть. И как ей удалось запереть его в его собственном сне? Но Анабель имела в виду, видимо, что-то другое. Она толкнула дальше магазинную тележку, склонила голову и, проходя мимо нас, прошептала:

– Он снова тут!

А у меня опять пробежали проклятые мурашки по коже.

Анабель удовлетворённо фыркнула, бросив через плечо:

– До встречи, Мия! Рада была с тобой познакомиться.

– Я тоже, – ответила Мия. – И большое, большое спасибо за чернику.

Она подождала, пока Анабель скроется в отделе мороженых продуктов, потом повернулась ко мне и, усмехнувшись, сказала:

– Действительно сумасшедшая, бедняжка! Удивительно, что её отпустили из психушки, правда? Но, похоже, она вполне безобидна.

К сожалению, нет. По сравнению с Анабель даже коварнейшие оранжевые монтбреции – сущие ангелы.

Глава восьмая

Обычный викторианский дом родителей Джаспера был такой маленький и уютный, что даже для тридцати гостей, официально приглашённых на вечеринку, он оказался маловат. Но когда пришли Грейсон, Генри и я, в нём оказалось вдвое больше народу. Уже прихожая была забита так, что мы едва смогли протиснуться в дверь. Пришлось пройти мимо Эмили, она была в не особенно подходящем для такой вечеринки, слишком узком и слишком коротком платье, стояла, прислонясь к лестничным перилам, и явно дожидалась Грейсона. Она задумчиво теребила цепочку и, казалось, не заметила нас. Ну, как хочет, мы отвечали тем же. До тех пор, пока не среагировал Грейсон.

Мы уже почти добрались до кухни, когда он обернулся.

– Я знаю, мне не надо обращать на неё внимания, – сказал он, – но эта лживая змея всё ещё носит цепочку, которую я ей подарил, хотя она… Я просто этого не выношу. Я должен с ней поговорить!

– Ну да, большое удовольствие. – Генри похлопал его по плечу.

– Позови меня, если тебе понадобится кунг-фу, – добавила я.

– Не беспокойся, я справлюсь один, – мрачно ответил Грейсон.

Охотней всего я бы вернулась сразу вместе с ним, чтобы ничего не пропустить, но Генри потащил меня дальше. Все, мимо кого мы проходили, обсуждали историю с Тео Эллисом. Его дилетантское вторжение в ювелирный магазин на Вест-Хампстед было темой дня. Даже я посмотрела после полудня видео, которое кто-то выложил в интернете. Непонятное поведение Тео напомнило всем, как во вторник вела себя в школьной столовой миссис Лоуренс. У меня не было сомнений, что это работа Артура – он не мог простить Тео небольшой победы в фойе школы. Меня пугало, что ему хватило одной ночи, чтобы осуществить акцию мщения. Он, в самом деле, это умел. Просто чертовски умел.

Меня злило, что я опять вынуждена думать о нём, вместо того чтобы часок-другой побыть просто нормальной девушкой на нормальной вечеринке.

– Неважное настроение, да? Пиво закончилось уже в половине девятого! – крикнул, увидев нас, Джаспер.

Мы обнаружили его на кухне, где он открывал бутылки с вином для половины баскетбольной команды. Он одарил нас бурными объятиями.

Франция ничуть его не изменила, во всяком случае внешне. Он как будто был воплощением Кена, друга Барби, – густые светлые волосы, голубые глаза, трёхдневная щетина и сияющая, хотя и немного приглушённая улыбка, от которой не только у Персефоны слабели колени. Я, пожалуй, немного его недооценивала. Джаспер дорожил близкими отношениями, и вообще был добросердечным и не таким уж мачо, как некоторые (в том числе и он сам) думали. Он заботился о своей репутации героя и покорителя женских сердец – девушкам помоложе он казался крутым. Все полагали, что во французской школе он участвовал в каком-то скандале, его будто даже отстранили от занятий и отправили домой раньше, чем предполагалось. Кухня слухов бурлила – от версии «он вступил в связь с замужней преподавательницей английского» до «от него забеременела дочь директора».

– Всё это неправда, – охотно объяснил он мне, откупоривая бутылку вина, которую достал вместе со множеством других из винного погребка своего отца, чтобы компенсировать отсутствие пива. – К сожалению!

Генри пальцем стирал пыль с этикеток – так же осторожно, как он умел поглаживать по коже. Как будто этикетки были чем-то особенно ценным, хрупким. От одного взгляда на его руки у меня в животе что-то таяло.

– Ты думаешь, твой отец не возражает, что мы это выпьем? – спросил Генри.

– Конечно! – убеждённо ответил Джаспер. – Иначе бы он запер свой погребок. По крайней мере, сейф с оружием он запер. И спальню. После недавней вечеринки моего брата маме пришлось заказать новые матрасы – такая была вечеринка! – Он вздохнул. – Зато французы… скажу я вам… Они давно уже не такие свободные и весёлые, как в своих фильмах.

– И девушки тоже? – поинтересовалась я.

– Особенно девушки, – улыбнулся Джаспер.

Это понравилось бы Персефоне.

Джаспер вытащил пробку из горлышка бутылки и щедро наполнил бокал. Я огляделась, не найдётся ли безалкогольных напитков, но они, видно, уже все закончились, как и пиво. Судя по испачканным фарфоровым тарелкам, которые лежали на подносе, недавно тут было и что поесть. Сейчас же остался лишь единственный ломтик сыра и пучок петрушки.

Джаспер взболтнул свой бокал.

– Ты хочешь знать правду?

Почему бы нет.

А правда была в том, что, находясь в гостях, он почти умирал от тоски по дому и со слезами умолял родителей забрать его домой раньше срока. Кроме диких вечеринок и распущенного французского savoir vivre[22], в том маленьком французском городке просто ничего не было. Даже во французской еде он не нашёл ничего хорошего.

– Слишком переоценено. – Джаспер сделал большой глоток красного вина, и лицо его тотчас скривилось от отвращения. – Тьфу! Даже хорошего вина не могут они приготовить, эти французы. Главное, что оно действует.

Генри взял у него бутылку и посмотрел на этикетку.

– А ты знаешь, что это вино 1972 года? Пить такое вино вместо пива – это кощунство.

– Ах, глупость! – воскликнул Джаспер. – Это мы сегодня всё опустошим. Зажмуримся и покончим со старьём. Я хочу отпраздновать, что наконец вернулся к старым друзьям. Вы не представляете, как одиноко я чувствовал себя в этом французском захолустье! – Он протянул мне бокал, но я покачала головой. – Дошло до того, что я от скуки начал читать какую-то книжку. Представляете – я! С первой страницы до последней и потом опять с первой. Когда мама это услышала, она поняла, что дело серьёзное.

– Ах ты, бедненький, это звучит действительно ужасно! – сказала я.

Генри был занят тем, что защищал бутылки вина от других гостей. Справа и слева слышалось бульканье красного вина, разливаемого в бокалы. Одну Генри удалось отстоять.

Лоб Джаспера наморщился нетипичными, прямо-таки философскими складками.

– Да, было ужасно! Но этот опыт мне всё-таки много дал. Я внутренне в каком-то смысле созрел. Теперь я знаю, что в жизни действительно важно.

– Ну, это все знают, – сказала Персефона.

Я ещё пыталась понять, как ей удалось так внезапно возникнуть, можно сказать, из небытия рядом с нами (не говоря о том, что она вообще-то не была приглашена), а она уже присоединилась к нам и наполняла красным вином стакан для воды. Бокалов для вина уже не осталось.

– Единственное, что в жизни важно, – это любовь!

Джаспер смотрел на неё озадаченно, однако не позволил сбить себя с толку.

– Ты так думаешь? А я уже хотел сказать «дружба»! Но по существу это оно и то же. Друзья значат «любовь»! – Философские складки на лбу Джаспера опять сменились сияющей улыбкой Кена. – Ты здесь со своей сестрой, Пенелопа?

Персефона поднесла к губам стакан, а когда отстранила его, он был полупустой.

– Нет, она с моим другом, Габриэлем.

– О, я какое-то время назад послал этого Габриэля с Дэвом организовать ещё какую-нибудь выпивку. – Джаспер огляделся, словно искал его.

– Я знаю, – сказала Персефона и одним большим глотком опустошила стакан. – Габриэль, между прочим, целуется круто.

Джаспер её уже не слушал. Он заметил Грейсона на кухне и поспешил к нему. К сожалению, оба исчезли в какой-то комнате. А я бы как раз была не против спросить Грейсона, как прошёл его разговор с Эмили. Но сначала мне надо было позаботиться о Персефоне, которая опять потянулась за вином, хотя вообще-то она не переносила алкоголь. На её верхней губе вино оставило след в виде тёмно-красных усиков, но выглядела она хорошо, никаких покрасневших глаз или набухших век.

– Но ты же говорила, что губы Габриэля напоминают тебе улиток? – шепнула я ей.

Генри был занят своим смартфоном.

– Ну и что! – Персефона довольно засмеялась. – Только Джасперу не надо этого знать. Пусть он не сочувствует, а ревнует.

«Но это же глупо», – уже готова была сказать я, однако почувствовала, что эта заумная аргументация самой мне знакома: я наверняка была здесь последней, кто имел право укоризненно покачать головой – в отличие от Расмуса Габриэль существовал реально.

– Как тебе моё платье? Пандора сегодня купила его себе. Она меня убьёт, если увидит, что я его надела. – Персефона хихикнула. – Но ей надо сидеть с ребёнком наших соседей, до полуночи она здесь не появится…

– Ах ты, дрянь! – сказал Генри, который всё ещё возился со своим смартфоном.

– Ты о чём? – Я озабоченно посмотрела на него.

Надеюсь, ничего опять не случилось с его семьёй. Прошлой ночью, когда он так внезапно исчез из сна миссис Ханикатт, его мама серьёзно обожгла себе всю руку, когда готовила омлет. После того как Генри проснулся от её крика боли, он настаивал, что должен срочно отвезти её в пункт «Скорой помощи», где обработает волдыри от ожога. Хотя он прямо об этом не говорил, я считала, что человек, который в три часа ночи готовит омлет, и при этом так неудачно, не совсем трезв. Не удивительно, что Генри и сейчас пребывал в состоянии тревожной готовности на случай, если дома что-то случилось.

Но теперь было что-то другое.

– Я поискал в интернет. Одна бутылка «Шато Марго» 1972 года, которое все лихо в себя опрокидывали бокалами, стоит больше четырёхсот фунтов.

– Я только что попробовала. – Персефона покрутила вино в своём стакане и чмокнула со знанием дела. – Действительно неплохое. Бархатистое, тонкое…

Генри ухмыльнулся:

– Напоминает лёгкое ежевичное пиво.

– Действительно, – кивнула Персефона.

– Отец убьёт Джаспера. – Я быстро пересчитала уже пустые бутылки. – За несколько секунд уничтожено две тысячи фунтов. Людьми, которые вообще-то предпочитают пиво.

При слове «пиво» какой-то тип рядом с нами сразу оживился.

– Эй, а нет ещё добавки? – спросил он и поставил полупустой стакан с вином на тарелку, где лежал одинокий кусочек сыра. – Эта штука вкусом похожа на конскую мочу.

Генри захватил две последние, ещё не открытые бутылки.

– Я лучше унесу их куда-нибудь в безопасное место.

– Подожди, я с тобой. – Персефона взяла штопор и стала протискиваться сквозь толпу вслед за Генри.

Лишь теперь я заметила, что молния у неё спине застёгнута не до конца и обе половинки платья до самой талии разошлись и при ходьбе болтались туда-сюда. Я поспешила за ними. Понадобилось совсем немного времени, чтобы протиснуться из кухни в комнату, но, когда это удалось, я не обнаружила там ни Персефоны, ни Генри.

Здесь было почти совсем пусто, зато музыка звучала так громко, что дрожали оконные стёкла. Несколько человек танцевали, среди них был и Джаспер с бутылкой вина в одной руке и полупустым бокалом в другой – в опасной близости от белой софы. Оставалось только надеяться, что софа не такая же дорогая, как вино, – родителей Джаспера можно было лишь пожалеть.

Грейсон стоял прислонившись спиной к книжным полкам и устало улыбнулся мне, когда я проходила мимо.

– Что же тебе сказала Эмили? – на ходу спросила я.

Грейсон жестами показал, что не понимает меня. Я повторила вопрос как можно громче, и Грейсон прорычал в ответ что-то невнятное.

– Я разводил здесь ледяные парики! – так мне послышалось.

– Что?

– Соскреби мне белые этикетки!

– В самом деле? – спросила я, не понимая смысла.

Почему, ради бога, кто-то вообще должен это делать?

Но Грейсон сердито кивнул.

– Всё из-за нижнего белья! Пиво ни при чём! – Движением подбородка он показал на другую часть комнаты, где возле музыкального центра стояла Эмили и ногой отбивала такт. Что было для неё весьма необычно. Она никогда не любила рок-музыку.

– Логистика пикши! – кричал Грейсон.

Мне уже становилось ясно, что, если мы будем продолжать при такой акустике, ни к какому пониманию не придём. Поэтому я, пританцовывая, всё решительней продвигалась мимо Джаспера и других к музыкальному центру и, не обращая внимания на Эмили, как умела, сделала звук тише. Никто не возразил, и я ещё уменьшила громкость. Стало ненамного лучше, но, во всяком случае, оконные стёкла больше не дребезжали и на уши не так давило. Я даже могла понять Эмили, когда она наклонилась ко мне и пренебрежительно сказала:

– Не будь всё же такой мещанкой, Лив. Здесь вечеринка, люди хотят танцевать, а не разговаривать.

Достаточно странно было слышать эти слова от человека, которого уже прозвали «враг удовольствий». Может, притопывая в неприлично коротком платье, она давала понять, что из скучной учительницы превратилась в украшение вечеринок? Тогда ей надо бы ещё отказаться и от своей кислой усмешки.

Я видела, что на ней больше нет цепочки, которую она прежде выставляла кокетливо напоказ, и вдруг поняла, что мне хотел сказать Грейсон. «Соскреби мне белые этикетки» на самом деле должно было значить: «Я вернул себе эти… побрякушки». Ха!

– Что ты говоришь?! – воскликнула я. – К сожалению, я ужасно плохо тебя понимаю: музыка слишком громкая. «Нижнее бельё и логистика пикши»?

– Проклятая корова, – опять сказала Эмили тоном старухи.

– Спасибо. Также и тебе! – Танцевальными движениями я удалялась от неё, не переставая улыбаться.

Дальше, у книжных полок, я возле Грейсона опять обнаружила наконец Генри и Персефону, а Джаспер остановил музыку, чтобы ещё раз обнять обоих друзей и сказать им, как он их любит. Вино он давно оставил на белом пианино. Так что отец его по меньшей мере сможет увидеть следы прекрасного вина в форме красного венка на лаковой поверхности.

На мгновение могло показаться, что Джаспер от избытка чувств сейчас обнимет и Персефону, которая специально пододвинулась к нему поближе, но в тот самый момент, буквально в ту же секунду, зазвучала новая композиция, а именно «Sympathy for the Devil»[23].

В комнату вошёл Артур и привлёк общее внимание к себе. Подмышкой у него было три упаковки по шесть пластиковых бутылок пива, и выглядел он ангелом с рекламы пива. Похоже, все были этому рады.

Все, кроме Грейсона, Генри и, конечно, меня. Мы инстинктивно придвинулись друг к другу. А Генри схватил меня за руку и с упреком сказал:

– Джаспер, не говори, пожалуйста, что ты его пригласил!

Джаспер развёл руками:

– Ох, друзья! А что же я всё это время вам объяснял? Что такое дружба и чему я научился во Франции? Друзья превыше всего! Мне кажется, вы достаточно долго обижались друг на друга.

– Тебе во Франции отказала память и ты совсем забыл, что натворил Артур? – Грейсон мрачно смотрел, как Артур в манере лучших санта-клаусов раздаёт банки с пивом направо-налево и всё больше приближается к нам.

Мик Джаггер пел: «Pleased to meet you, hope you guess my name. But what’s puzzling you, is the nature of my game»[24].

– Да идите же, – сказал Джаспер, – вам нужен какой-то толчок. Забудьте про этих проклятых демонов, эти глупости детских снов, проснитесь, наконец. Артур наш лучший друг ещё с начальной школы. Допустим, он совершал ошибки, но, во-первых, никто без них не обходится, а во-вторых, многое из того, что случилось тогда, выросло на почве, подготовленной Анабель…

– Правда? – спросила Персефона, которая, широко раскрыв глаза, прислушивалась к разговору. – Я же знала, что с вами что-то было. Но что именно?

Она уже бормотала не очень разборчиво. Я воспользовалась возможностью и застегнула наконец молнию на её платье, хотя мне для этого, к сожалению, пришлось отпустить руку Генри. Персефона в знак благодарности лишь слегка икнула.

– До сих пор никому не пошло на пользу желание жить старыми историями, – ответил Джаспер, не замечая, как гневно блеснули глаза Генри. – Надо просто выйти из их тени и начать сначала. Настоящая дружба когда-нибудь даст себя знать. А мы здесь лучшие друзья, какие только были когда-либо и остались сейчас на свете, ведь правда, Артур?

– Правда. Вы четверо мушкетёров… мушкетёров. – Персефона опять вмешалась разговор, бормотание её стало ещё неразборчивей. – А ты, Артур, самая славная и красивая мушка из всех. У тебя такая крутая шевелюра! И кожа такая прикольная! Нежная, как фарфор.

– Спасибо, Персефона. – Артур теперь стоял перед нами. Он успел раздать всё пиво и улыбался почти застенчиво. – Хей!

В ответ не улыбнулся никто, кроме Джаспера. Мы, онемев, уставились на Артура: Персофона – с широко раскрытыми глазами, восторженно и с любопытством, мы – с отсутствующим видом, по возможности равнодушно. Меньше всего Артуру стоило думать, что мы его боимся. Хотя про себя я, к сожалению, могла так сказать. Мне не удавалось отделаться от мыслей про бедного Тео Эллиса и про то, как Артур ему отомстил, когда тот отважился бросить ему вызов.

«Just call me Lucifer. Сause I’m in need of some restraint»[25], - пел Мик Джаггер.

А Генри, вскинув брови, заметил:

– Твой любимый саундтрек, Артур.

Джаспер с упрёком пихнул его локтем, подошёл к Артуру и демонстративно обнял его.

– Хорошо, что ты здесь, с нами. Грейсон и Генри тоже рады, они только не показывают виду. Но в глубине души они сознают, что для такой дружбы, как наша, не имеют значения некоторые расхождения во взглядах. Дорогой наш Артур и все вы, теперь что-то должно сдвинуться с мёртвой точки.

– Дай им немного времени, – сказал снисходительно Артур. – Понимание приходит иногда лишь в крайнем случае, когда по-настоящему нуждаешься в старых друзьях. И это произойдёт скорей, чем вы, может, думаете. – Он слегка наклонился, деланая робкая улыбка сменила на его лице обычно самоуверенное выражение. – Я говорю лишь Saros-Zyklus.

Мы ничего не отвечали, продолжали держаться невозмутимо. Я, во всяком случае, молчала хотя бы потому, что мне не приходило на ум ничего, кроме «Ха?». О Saros-Zyklus я слышала впервые. Вдобавок моё внимание отвлекла Персефона, она как раз сейчас отошла от нас. Я смотрела, как она спешит покинуть комнату. Может, ей стало плохо от вина? Или её сестра появилась раньше, чем она ожидала, и Персефона не хотела попадаться ей на глаза в этом платье?

Артур совершенно точно оценил наше молчание.

– О, Анабель ещё не посвятила вас в свои расчёты? – Он обеими руками изобразил в воздухе кавычки. – Эти её не всем понятные таинственные смертельные угрозы… Она говорила, что вам не пережить день солнечного затмения?

Нет, этого она не говорила. Но какая-то угроза была.

– С некоторых пор она уже с ним не беседует, – продолжал Артур, и по моим рукам пробежали знакомые мурашки. – Я имею в виду демона, Повелителя тьмы. Или наоборот. – Он коротко засмеялся. – Того, от которого нам, во всяком случае, не приходится ждать ничего хорошего, так думает Анабель.

– Но тебя-то он уже считает своим, – довольно холодно произнёс Грейсон.

Я сжала руку Генри, потому что вдруг подумала, что через две недели действительно ожидалось солнечное затмение.

Мы собирались наблюдать это событие на школьном дворе, обзаведясь защитными очками и разными измерительными инструментами, которые уже мастерили из бумаги на уроках физики.

Артур слабо улыбнулся:

– Если серьёзно, было бы умней вспомнить старые времена и держаться, как прежде, вместе. Положение может ухудшиться быстрей, чем нам хотелось бы.

– Что ты… – начал Гарри, но тотчас замолк.

И не только он. Все внезапно прекратили разговаривать, танцующие застыли в странных позах. Если бы не продолжала играть музыка, наступила бы мёртвая тишина. И лишь Персефона вновь появилась в дверях.

Моя Персефона, девушка, которую интересовали только симпатичные парни, мода и макияж, которая часами могла говорить о губной помаде и отличии тёмно-малинового цвета от перламутрового розовато-лилового. Предмет, который она держала в руках, стоя на пороге, так ей не подходил, что секунд пять я тупо смотрела на неё, прежде чем до меня дошло, что передо мной не фата-моргана[26]. Там стояла действительно Персефона – и в руках её было ружьё. Чертовски большое, чертовски настоящее ружьё.

И по виду Персефоны можно было сказать, что она знает, как с этим ружьём обращаться. Она медленно подняла его и направила в нашу сторону. С задержкой в несколько секунд меня охватил ужас.

Больше всего меня испугало, однако, не оружие, а странное, остекленело-мечтательное выражение глаз Персефоны. Точно так же выглядела миссис Лоуренс тогда в столовой.

Артур тихо засмеялся.

– Быстрей, чем нам хотелось бы, – повторил он.

Глава девятая

Эмили выключила музыку. Она единственная из всех сумела шевельнуться, остальные всё ещё стояли в оцепенении, уставившись на Персефону.

А она уставилась на нас.

Без музыки воцарилась полная тишина, лишь из кухни ещё доносились смех и обрывки слов – там явно не знали, что происходило у нас.

В школе нам когда-то давно давали памятки о том, как правильно вести себя в случае угрозы жизни, и правила эти сводились к простой формуле: бежать, спрятаться, ждать. Мы просто ждали. Вдруг всё это обернётся глупым розыгрышем?

Я потеряла чувство времени. Неужели Персефона вошла всего несколько секунд назад? Мне уже казалось, что прошла целая вечность. Рука Генри в моей руке была ледяной.

Джаспер наконец решился прервать тишину.

– Это что?.. Охотничье ружьё моего отца? – Голос его звучал хрипло.

– Да, – сказала Персефона невозмутимо. – Ключ от шкафа с оружием он спрятал под старым цветочным горшком в прачечной. На второй полке сверху.

Старый цветочный горшок. Прачечная. Мой мозг повторял отдельные слова, но не мог связать их в законченную мысль.

Что здесь происходит?

Грейсон шагнул вперёд, Персефона в ответ направила ружьё на него. За моей спиной прозвучал сдавленный крик девушки, и Грейсон больше не шевелился.

– Лучше положи эту штуку, Пенелопа. – Джаспер нервно засмеялся. – Она не заряжена, но мало ли что…

– Персефона, – она поправила его совершенно спокойным голосом. – Меня зовут Персефона. А такое ружьё перезаряжается простым движением затвора, заодно выкидывается гильза. Это же очень просто. – Она сделала шаг-другой, вошла в комнату и снова подняла ружьё. – В конце концов, можно поставить на предохранитель. Дышать спокойно.

Ей это удавалось гораздо лучше, чем нам. Мы не могли ни задержать дыхание, ни откашляться – дуло ружья было направлено на нас.

А точней сказать, на меня.

– Приклад надо как следует прижать к плечу. Расслабить кисть, предплечье и всю руку, одновременно напрячь запястье. Снять с предохранителя, прицелиться, указательный палец положить на курок, – продолжала Персефона.

Голос её звучал так, будто она зачитывала поздравление к 75-летию Общества любителей охоты на уток. Только я не была уткой. И я не была любителем охоты.

– Персефона! – произнесла я хриплым шёпотом.

И дальше не могла найти слов. Я знала: что-то надо сделать, но чувствовала себя в одном из тех кошмаров, когда время движется замедленно и земля под ногами, сам воздух кажутся вязким сиропом. Даже мозг становился сиропообразной массой. Хотя, возможно, всё происходило гораздо быстрей, чем мой мозг способен был это усвоить.

Персефона и так не обращала на меня внимания: она больше занята была тем, чтобы точней прицелиться мне в грудь. Грейсон стоял к ней ближе, но по выражению её лица чувствовалось, что её не волновало, успеет ли он её остановить. Будь он каким угодно быстрым, пуля быстрей.

– Палец положить на курок. Медленно начать сгибать палец… – сказала Персефона.

Теперь всё происходило действительно как в замедленной съёмке. «Сколько же времени, – думала я, – надо, чтобы согнуть палец?»

Лицо моё, наверно, побледнело. Во всяком случае, было чувство, что кровь отхлынула главным образом к ногам.

– Стой, Персефона! – воскликнул рядом со мной Генри. Он отпустил мою руку и закрыл меня всем своим телом. – Прекрати этот бред, будь он ещё раз проклят!

Меня удивило, что он сохранил способность двигаться и говорить, – я не могла даже моргнуть, не говоря уже об осмысленных действиях.

Но всё было напрасно. Персефона, казалось, на нас не реагировала. Она просто продолжала своё дело.

– Напрячь палец на курке. Дышать всё ещё ровно, не мигать, – слышала я её голос. – Иначе можно легко промахнуться.

Надо было, конечно же, закричать, но я не могла даже раскрыть рот. В любой момент она могла выстрелить и попасть в Генри.

Артур (о присутствии которого я почти забыла) кашлянул. А потом сказал тихо, но строго:

– Персефона-Прюданс-Портер-Перегрин! Немедленно положи оружие на пол!

Я всё ещё не могла видеть Персефону, потому что Генри стоял передо мной, как скала, но по реакции других поняла, что слова Артура подействовали.

Все смогли перевести дыхание. Воздух уже не состоял из сиропа. Я опять смогла двигаться.

А вокруг начался переполох. Все гости вечеринки одновременно заговорили и стали истерично смеяться, у одной девочки начались судороги, другие лишь теперь поняли, что можно убежать, и через дверь террасы бросились в сад.

А Персефона? Боже мой, Персефона! Я оттолкнула Генри и поспешила к ней – быстро, насколько мне позволяли онемевшие ноги. Она с ружьём в руке сидела на корточках, глаза её были широко распахнуты.

– Что?.. Почему?.. – лепетала она, совсем как миссис Лоуренс. – Прицеливаться надо не больше пяти секунд, иначе заслезятся глаза… Почему все на нас смотрят?

Я присела на корточки рядом с ней и обняла её за плечи.

– Всё хорошо, – сказала я, ненавидя себя за то, что не могу придумать ничего лучше и потому что говорила неправду.

Не было ничего хорошего. Совершенно ничего.

Я посмотрела на Артура. Он был окружён людьми, которые похлопывали его по плечу. Блистательный герой, он убедил Персефону сложить оружие.

– Что мы делаем тут на полу? – спросила Персефона. – Ты опять потеряла одну из своих контактных линз? – Взгляд её упал на ружьё, она сжалась. – Что это? Оно заряжено?

– Боюсь, что да. – Генри осторожно поднял оружие с пола и передал его Джасперу. Нельзя было не заметить, что его руки тряслись.

– Ещё бы чуть-чуть… – Джаспер недоверчиво посмотрел на Персефону. – Да как же тебе на ум пришла такая сумасшедшая идея, детка? И откуда ты узнала, что мой отец спрятал ключ под шкафом?

– Не знаю… – пробормотала Персефона. – Убери это. Я ненавижу оружие.

– Ты должен поставить его на предохранитель, – сказал Генри, движением подбородка показывая на ружьё. – Вынь сначала патрон. И послушай… – Он скользнул взглядом по комнате, где все разделились на небольшие группы и возбуждённо перешёптывались. – Нам надо придумать правдоподобную историю для полиции, может, кто-то в последний момент уже туда позвонил. Например, что Персефона до беспамятства напилась и хотела пошутить и что ружьё, конечно, было не заряжено.

При каждом слове Генри Джаспер усердно кивал. Было видно, как он рад, что кто-то взял руководство на себя.

– Да, правильно, правильно, – повторял он, а потом поспешил покинуть комнату, зажав подмышкой ружьё, как непослушного тигрёнка.

– А что же такое я сделала? Совсем не помню… – Персефона прикоснулась к моим пылающим щёкам. – Мне виделась сцена из какого-то кино. Я и вправду так много выпила? И вообще… что я делала с этим ружьём? Ничего не понимаю. – Она заплакала.

– Ты же не выносишь алкоголя, – сказала я.

– Действительно. – Персефона высморкалась. – Даже в тонике для лица.

– Мы отведём тебя домой, и завтра утром… – Я запнулась: что завтра утром? Опять всё будет в порядке? Вряд ли. И смеяться над тем, что случилось, мы наверняка никогда не станем. – Будет новый день, – закончила я довольно вяло.

Персефону это действительно не могло убедить. Она лишь сильней расплакалась.

– Ты своё второе имя Прюданс действительно ненавидишь? – спросила я, чтобы как-то её отвлечь.

На несколько секунд это подействовало.

– Как ты сказала? – Она посмотрела на меня возмущённо. – Это кого здесь зовут Прюданс? У меня вообще нет второго имени – мне достаточно того, что есть.

Генри помог ей подняться, она высморкалась в протянутый мной носовой платок. И, увы, тут же опять начала плакать.

– Что же я тут натворила? Все смотрят на меня, как на монстра.

– Не надо так говорить, – сказала я быстро. – Они смотрят с сочувствием.

Пусть я врала, а все продолжали жадно обсуждать сенсационные подробности, но Персефона, к счастью, была не в состоянии это заметить. Поодаль, у книжных полок, продолжали чествовать Артура как героя вечера. Грейсон, до сих пор не двинувшийся с места, смотрел на него в бешенстве.

– Он всё это устроил. Может, именно своими словами.

Я немного отстранила Генри от Персефоны:

– Словами? Устроил?

Генри кивнул.

– Мне тоже пальну… то есть пришло в голову. – Он наморщил лоб. – Артур заставил Персефону достать оружие, когда говорил об Анабель, правда? Именно так и было. И она тотчас перестала целиться в нас, когда он назвал её вторым именем. Которого у неё нет. То есть Saros-Zyklus было, наверно, словом, которым он её запрограммировал. А словом, которым он её остановил, было «Прюданс»… – сказал Генри.

Но я быстро его прервала:

– Лучше его не повторять!

Персефона, однако, сморкалась в мой платок слишком громко, чтобы услышать нас.

– Может, надо ему сказать спасибо за то, что он её вовремя остановил? – пробормотала я и опять взглянула на Артура.

– Знаю, – проговорил Генри.

А перешёптывание вокруг нас всё больше превращалось в обычный для вечеринок шум. С ума сойти, но с каждой минутой настроение становилось всё более нормальным. Такого до сих пор не было. Словно это происшествие незаметно всех объединило, что и нужно было на случай появления полиции. И для Персефоны было бы лучше: правде всё равно бы никто не поверил.

Кто-то – может быть, Эмили? – снова включил музыку. Хотя не так громко, как раньше, так что всё слышней был довольный смех Артура. Он явно пребывал в наилучшем настроении. Как и все, кто его окружал.

Кроме, естественно, Грейсона. Тот сжал кулаки, и временами казалось, что он в любой момент взорвётся от бешенства. Как бык, слишком долго смотревший на красную тряпку.

– Лучше уведи его поскорей отсюда, – шепнула я Генри. – Пока он не сломал Артуру нос. Думаю, этого он в своём трёхфазовом плане не предусмотрел.

– Оставь его! – сказал Генри.

– Нет! Артур опять обратит всё в свою пользу. Пожалуйста, позаботься о Грейсоне, ладно? – Я попыталась улыбнуться, но у меня по-настоящему не получалось. – А я отведу Персефону домой. Встретимся потом у миссис… у нашей старой подруги, да? – ответа не последовало.

Пришлось ещё раз остановиться и посмотреть на него.

– Генри?

– Хм-м? – хмыкнул он.

Почудилось ли мне, или смешок Генри был дрожащим?

– Спасибо, что ты меня загородил, – поблагодарила я. – В самом деле, очень… по-рыцарски. И ужасно легкомысленно.

– Ну… – Теперь Генри улыбнулся по-настоящему. – Я просто не мог иначе. С инстинктами не поборешься.

Глава десятая

«Дерево хочет покоя, но ветер не утихает».

Не знаю, почему именно сейчас мне вспомнилось изречение моего калифорнийского тренера по кунг-фу, мистера Ву, ведь после полуночи было совершенно безветренно в этом квартале задумчивых лондонских вилл. И ни одного дерева.

Вообще-то я мечтала о покое. Всё время. Вместо этого каждый день возникали новые проблемы, с которыми приходилось справляться. Мало толку говорить о вызовах, их было слишком много, и по большей части они не имели решений. Всё казалось совершено безысходным. Артура остановить было нельзя: он как цунами. Мы ничего не могли с ним поделать, не обзаведясь друзьями в высших сферах.

Я проводила Персефону домой и позаботилась, чтобы она сразу попала в свою комнату и родители не увидели её заплаканное лицо. К счастью, они рано легли спать и давно наслаждались здоровым сном.

– По крайней мере, я первый и последний раз смогла попробовать вино «Шато Марго» 1972 года, прежде чем оборвалась плёнка, – пробормотала Персефона, пока я помогала ей стереть с лица макияж, надеть пижаму и вернуть платье Пандоры в её шкаф. – Странно ведь, что я так точно помню вино, но ничего про то, что произошло потом?

Это верно. Но как я могла ей всё объяснить, если после этого она, вероятно, ещё долго не сможет заснуть? Сон для неё жизненно важен, а случившееся казалось таким сложным, что осмыслить это не удалось бы и на трезвую голову.

К счастью, Персефона была слишком измучена, чтобы об этом думать. Так ничего и не выяснив, она просто легла в постель, надеясь заснуть мёртвым сном. Пробуждение завтра утром могло оказаться достаточно страшным. Я знала: сразу после пробуждения чувствуешь себя совершенно нормально, тебе тепло под одеялом. Но чаще всего в ту же секунду, вспоминаешь, что произошло. И это кажется таким абсурдным сном, что хочется лишь умереть.

Я укрыла Персефону, сошла в темноте по лестнице и осторожно закрыла за собой дверь, чувствуя облегчение от мысли, что в последний момент здесь не появился никто из её семейства в ночной пижаме, который вполне мог бы принять меня за грабителя.

Когда я проходила мимо автобусной остановки неподалёку от дома Персефоны, как раз подъехал автобус, но я решила, что лучше пройтись пешком: может, прохладный ночной воздух освежит голову. И хотя где-то церковные колокола уже пробили полночь, страха я не испытывала. Мне уже случалось жить в опасных местах, а в Хампстеде даже ночью было спокойно и мирно. Сияние полной луны постаралось улучшить настроение. И если в самом невероятном случае посреди ухоженной улицы меня вздумает подстеречь какой-нибудь грабитель, я применю кунг-фу. Хотя в истории с Персефоной мне этого не понадобилось.

Дорога к дому занимала минут десять, я шла и пинала каждый попадавшийся на пути камень, но, даже когда я свернула на свою улицу, всё ещё не могла справиться с бешенством. Злилась я не только на Артура, который устроил всё это безобразие, но и на саму себя. За то, что я никак не сопротивлялась, только стояла беспомощно. И хотя всю неделю чувствовала, что должно случиться что-то плохое, поделать ничего не смогла.

Перед нашим домом зацвели магнолии, я издалека увидела их сияние в лунном свете и, перестав пинать камни, пошла быстрей. Возможно, Грейсон уже вернулся домой и сможет мне рассказать, приходила ли полиция и поверила ли в историю, которую ей предложили.

Подойдя поближе, я увидела, что у Лотти под крышей ещё горит свет, и задумалась, не подняться ли к ней, чтобы немного утешиться. Как в старые времена, когда мне снились плохие сны и я, дрожа, заползала к ней под одеяло. У Лотти в комнате всегда пахло корицей и ванилью, а она успокаивающе гладила меня по голове и уверяла, что бояться нечего. Это действовало магически: стоило Лотти сказать мне, что всё хорошо, всё и оказывалось хорошо. Напоследок она своим мягким голосом напевала мне совсем тихо немецкие колыбельные, в которых месяц жил за деревьями, звёзды-овцы паслись на небесных полях и в окна проникал их дружелюбный свет. Заботы засыпали вместе с пчёлами и птицами, а Господь Бог заботился и о них, и о больных соседях.

Уже целую вечность я не слышала этих песен. И если в июле Лотти уедет в Германию, я не услышу их больше никогда. Я сморгнула несколько слезинок. Почему всё не может остаться, как было? Почему жизнь должна становиться с возрастом всё сложнее? Жизнь без Лотти казалась мне совсем безутешной.

От неё у меня никогда не было секретов, во всяком случае надолго, – она всегда замечала, когда я чем-то озабочена. Хотя были тайны, которые я не могла доверить даже Лотти. Как были и заботы, которые не могла развеять своим светом добрая луна. Да, честно сказать, я и не была так уж уверена, что Господь Бог наблюдает за нами всеми. Наверно, поэтому я больше не вправе забираться к Лотти в постель и искать у неё утешения.

Я слишком долго шла, не отводя взгляда от освещённых окон наверху, и потому не сразу заметила, что кто-то стоит у стенки, отделявшей въезд к нам от соседского сада.

Когда этот человек вышел из тени, волосы его под луной золотисто засветились. Это был Артур.

– Ах, это ты… – сказал он разочарованно.

Наверно, он поджидал тут Грейсона, а это означало, что тот ещё не вернулся домой.

Я остановилась и машинально вскинула сжатые кулаки. Но тут же их опустила. В последнее время уровень адреналина в моей крови предельно зашкаливал.

– Что? Ещё недостаточно жизней разрушил сегодня? – спросила я и ощутила, что прежнего бешенства во мне уже нет.

– Твою жизнь я скорей спас, – ответил он.

– Интересная точка зрения.

Я пыталась понять, какое у него выражение лица, но было слишком темно, чтоб различить такие тонкости. Хотя было не похоже, что Грейсон его поколотил: не было ни затёкшего глаза, ни разбитой губы. Жаль, конечно.

– Я бы никогда не допустил, чтобы Персефона выстрелила в Генри, – сказал Артур так тихо и так серьёзно, что прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что он мне, в сущности, сообщил.

Но и это не разожгло во мне прежнего бешенства. Зато я заметила, до какой степени устала. И как мне было грустно. Длинный, длинный был день.

– Ты хочешь сказать, что, если бы Генри не загородил меня, я была бы сейчас мертва, а Персефона стала убийцей?

В лунном свете ненадолго блеснули зубы Артура.

– Я просто хотел вам кое-что объяснить, вот и всё.

– Что ты невероятно злой человек и не испытываешь угрызений совести? – презрительно фыркнула я. – Извини, но это мы знали и раньше. Удивительно лишь, что узнаём всё больше.

– Ах, Лив, ты всё-таки ещё совсем маленькая. Маленькая девочка, которая наивно делит мир на добро и зло. – Он вздохнул. – Ты не понимаешь, какой невероятно мощный инструмент оказался у нас в руках. – Он говорил теперь убедительно и быстро, как будто испытывал страх и не мог его выразить. – Для тебя всё это не более чем игра. А то, что у нас в руках действительно ключ, которым можно изменить мир согласно нашим представлениям, сделать его для нас лучше, этого ты просто не хочешь видеть.

– Так ты, значит, хочешь изменить мир, да? – Это должно было звучать насмешливо, но получилось немного отчаянно. Ведь Артур, похоже, действительно верил в то, что он говорил. Я глубоко вздохнула. – До сих пор я вижу лишь, что ты причиняешь людям боль. Миссис Лоуренс и Персефона не сделали тебе ничего плохого. А Тео Эллис просто осмелился ответить на твои оскорбления. Почему ты НАСТОЛЬКО низок?

Последний вопрос у меня просто вырвался, и, едва я это сказала, мне тут же захотелось вернуть свои слова обратно. Потому что они звучали так по-детски. Будто Красная Шапочка спросила у злого волка: «Бабушка, почему у тебя такие большие зубы?»

Артур вдруг тихо засмеялся:

– Ах, о чём я вообще спорю с тобой! Я хотел просто немного встряхнуть Грейсона и Генри. Чтобы они поняли: нам друг с другом не надо бороться. Если мы вспомним про нашу дружбу, мы вместе можем всего добиться.

– Ты не думаешь, что после всего, что ты натворил, никто тебе доверять не сможет?

– Напротив, я так думаю, – сказал Артур. – Но ты даже не представляешь, что такое наша дружба. Мы знаем друг друга с раннего детства. И мы невероятно крепко друг с другом связаны.

Я словно слышала Джаспера. Возможно, сентиментальные слова о дружбе на всю жизнь ему нашептал тоже Артур. Вполне вероятно.

– Своим друзьям я не могу причинить зла, – продолжал Артур.

Его голос звучал так убедительно, что я готова была рассмеяться. Но потом я подумала, что на Грейсона и Генри он до последнего времени действительно не нападал. У него на прицеле были другие, – например, я и моя сестра.

– Не верится, будто ты понимаешь, что такое дружба, – заметила я. – Если ты вредишь людям, которых любят Грейсон и Генри, ты вредишь и им тоже.

Зубы Артура вновь сверкнули, на этот раз его смех звучал издевательски.

– О-о, ты говоришь о себе, Ливви? Наверно, приятно чувствовать, что тебя любят сразу два парня? Для тебя это чертовски важно, да? Но ещё полгода назад ни тот, ни другой не представляли, что ты вообще существуешь. И, поверь мне, так же быстро они тебя снова забудут. Спорим? – Он протянул мне руку.

Я бы охотней всего на неё плюнула. Ко мне вдруг вернулась злость, и я приветствовала её как вновь найденную подругу, утрата которой была весьма болезненной. Злиться было гораздо лучше, чем печалиться. Я словно вдруг пробудилась.

– Поспорила бы, но, по глупости своей, даже если выиграю, ничего ведь от этого не получу.

– Лично для меня это не имеет значения, – ответил Артур. – Просто хотелось доказать что-то себе самому. Хотя сегодня я тебя пощадил, но сразу же об этом пожалел.

Теперь я даже очень разозлилась. Допустим, он меня «пощадил», но ведь Персефоне теперь вся школа целую неделю будет перемывать косточки. Не говоря уж о бедном Тео Эллисе. Никто Артуру не поверит, будто он не знал, почему это Тео вдруг проник в ювелирный магазин, точно сошёл с ума. В лучшем случае для него всё закончится психиатрической клиникой. И может, он уже никогда не вылечится.

– Если серьёзно, что помешает мне убрать тебя со своей дороги? – спросил Артур. – С чьей угодно помощью, каким угодно способом. Причём в любое время и в любом месте…

Этого мне было достаточно!

– А что могло бы мне помешать ещё раз сломать тебе челюсть? Здесь и сейчас? – ответила я и шагнула к нему.

К моему удовольствию, Артур отступил назад. Честно сказать, не знаю, что бы я сделала потом. И к сожалению, уже не узнаю, потому что в это мгновение с шумом подкатил красный спортивный автомобиль и завизжал тормозами буквально возле нас, у дорожного бордюра.

Такова у Матта манера ездить, времени на парковку он зря не тратил. Его машина всегда стояла на обочине, и приходилось лишь удивляться, что никто ещё не повредил ему хотя бы наружное зеркало.

Жаль, что он при этом не наехал на Артура. А тот воспользовался возможностью, повернулся и пошёл прочь. Ему стало слишком опасно дожидаться здесь Грейсона.

Матт заметил меня, лишь выходя из машины, и, хотя в темноте этого нельзя было увидеть отчетливо, я была уверена, что он ухмылялся.

– Упс! – На меня дохнуло запахом пива и терпкой туалетной воды. – Надеюсь, я вам не помешал целоваться?

– Не помешал, – сказала я.

– Но этого беднягу я, похоже, обратил в бегство. Ты не хочешь побежать за ним?

– Нет желания. Но если бы ты хотел доставить мне удовольствие, надо было переехать его. Это бы разрешило, по крайней мере, некоторые мои проблемы.

Матт засмеялся:

– Такие плохие дела?

– Да. Такие плохие.

Артур даже не обернулся. Он шёл не особенно быстро, но по тому, как он шёл, ступая твёрже обычного, я могла почувствовать, что он тоже в бешенстве. Ну хоть что-то. Даже если это могло означать, что он теперь всю ночь будет обдумывать садистские планы, цель которых устранить меня. Что действительно нужно, так это защитить дверь моих снов не хуже, чем Букингемский дворец, ведь Артур в любой момент может на меня кого-нибудь натравить. Кого-нибудь, кто даже не будет знать, что он делает, если толкнёт меня под автобус или что ещё там Артур для меня придумает. Я в любом случае до конца жизни буду чувствовать спиной его взгляд.

– Сколько тебе вообще лет, Лив? Ведь тебя зовут так? Или нет? – Матт смотрел на меня с любопытством. Это видно было даже в темноте.

– Да, меня так зовут. И мне шестнадцать лет, – ответила я.

– О-о, для меня, увы, слишком юная, – сказал с сожалением Матт.

– Да, пожалуй. Но я вообще-то не уверена, что хотела бы быть старше. – Я улыбнулась ему. – Пойду, пожалуй, к себе и буду писать завещание. Спокойной ночи, Матт.

– Спокойной ночи, Лив. Не стой у открытого окна.

Про это я знаю. Этого я делать не буду.

Глава одиннадцатая

– Добро пожаловать на наш небольшой практический курс полётов для начинающих, мисс Зильбер! – Капитан самолёта положил мою руку на рычаг посередине пульта со множеством выключателей и мигающих лампочек. – Не будем терять время, да? Вам надо завтра лететь на «Боинге-747»?

– Может, не завтра, но в скором времени, – ответила я неуверенно.

– Ну, тогда вот: этот рычаг для подъёма, вот этот – для приземления. Стартовать…

– Минуточку, – оборвала его я и немного покраснела. – Вы же знаете, что насчёт полётов – это была просто метафора, образ, да? Мне надо научиться… м-м-м… чему-то другому.

– Это мне ясно, – сказал Матт, потому что капитанская фуражка была на его голове. – Но полёт и секс в принципе одно и тоже. Необходимо соблюдать баланс между подъёмной силой, тягой, притяжением земли и сопротивлением воздуха – вот и весь секрет. И конечно, не надо бояться.

Он нажал зелёную кнопку, и появилась стюардесса.

– Вам что-то нужно, капитан?

– Да. – Матт улыбнулся ей. – Позаботьтесь о втором пилоте. Кроме того, нужно немного кофе для бодрости и кусочек пирога. Да, а ещё не могли бы вы одолжить Лив ваш бюстгальтер? Тот, что на ней, мне не очень нравится.

Я в ужасе посмотрела на себя. Только сейчас я увидела, что сижу в одном белье, и действительно не в самом лучшем. Точней говоря, это было не моё бельё. Трусики доходили до талии и были, как и бюстгальтер, какого-то колбасного цвета. Как раз такое нижнее бельё, казалось мне, должно было быть у двоюродной тёти Гертруды.

– Да, в самом деле, не годится, – подтвердила стюардесса. – Мой вам понравится, он от фирмы «Victoria’s Secret».

Она с готовностью вытащила его из-под униформы. Она (униформа, а не стюардесса) была сине-жёлтой и контрастировала с зелёным цветом двери у неё за спиной. Бюстгальтер, который она мне показала, был из чёрных кружев.

– Стоп! – крикнула я.

И Матт, и стюардесса посмотрели на меня растерянно.

И было от чего растеряться. Я в нижнем белье двоюродной бабушки Гертруды в кабине самолёта с Маттом и готовой раздеться стюардессой – всё это было совершенно бессмысленно.

Я опять взглянула на зелёную дверь за спиной стюардессы. Не только её цвет контрастировал с остальным. Таких вычурных деревянных дверей в самолёте не могло быть, да ещё с ручкой в форме ящерицы, которая поводила глазами.

– Это сон! – сказала я с облегчением. – Идиотский бессмысленный сон.

– Хоть сейчас можешь уйти, если тебе не нравится, – ответил обиженно Матт. – Нам и без тебя будет неплохо. Патрисии, во всяком случае, хватит.

Стюардесса кокетливо захихикала.

– Ну что ж, счастливого полёта!

Движения руки хватило, чтобы Матт исчез вместе с кабиной.

Я тут же вообразила себе залитый солнцем луг и глубоко вздохнула. Как всегда, когда я понимала, что вижу сон, терялось представление о времени. После встречи с Артуром я на удивление быстро заснула и не знала, когда вернулся домой (и вернулся ли вообще) Грейсон. Но иногда тело моё погружалось в сон так глубоко, что не было уверенности, проснусь ли я. Сейчас было скорей исключение. Случалось, что я начинала видеть сны уже под самое утро, и оставалось немного времени, чтобы проснуться, и тут только лишь обнаружила эту дверь.

Барселона – такое имя я успела дать ящерице на внутренней стороне двери – заурчала, когда я стала поглаживать её чешуйчатую головку. Она была чарующим существом, такой чудесной, что, когда она замирала, её можно было принять за изящное украшение из оникса и граната. Её пока ещё безымянная сестра на другой стороне двери показала мне жуткий раздвоенный язычок, когда я прошла мимо неё в коридор. Её острые зубы вампира и когтистые клейкие лапки, позволяющие ей мгновенно взбираться по двери вверх-вниз, делали её пугающей и отталкивающей, какой ей и полагалось быть.

– Но со мной ты можешь быть хорошей, – сказала я и закрыла за собой дверь – и в тот же миг осознала, что на мне то же кошмарное бельё колбасного цвета.

Ящерица зашипела злорадно, а я поскорей постаралась придать себе приличный вид и смущённо осмотрела коридор, особенно вглядываясь в блестящую чёрную дверь Генри напротив.

Но всё было спокойно. Кажется, повезло, и никто не увидел меня в бабушкином белье. Возможно, Грейсон и Генри дожидались меня во сне миссис Ханикатт.

Страшила Фредди кивнул величественно, когда я, проходя, бросила ему:

– Хэлло!

Перед табличкой на двери: «Пекарня любви Лотти. Просьба к поставщикам пользоваться чёрным ходом» я ненадолго задержалась. Под табличкой висела шиферная доска с надписью мелом: «Сегодня закрыто из-за любовных страданий». Похоже, история с Чарльзом всё же её тронула, хотя она и заверяла, что они всего лишь добрые друзья и что в принципе он не в её вкусе. Вот уж нет! Этот глупый лысый стоматолог своей нерешительностью разбил ей сердце. Наверно, это из-за него она захотела покинуть Лондон. Я сочувственно погладила крендель, изображавший дверную ручку.

Где-то позади в коридоре послышался звук, похожий на скрип двери. Я тотчас сжалась и превратилась в ягуара. Конечно, превратиться в шевеление воздуха было бы разумней, я бы тогда стала невидимой, но для этого мне надо было совершенно расслабиться и одновременно сконцентрироваться. Но о расслабленности в этом коридоре сейчас не могло быть и речи. Даже самого безобидного шума вроде скрипа плохо смазанной двери было достаточно, чтобы сердце забилось сильней. В голове всё ещё звучал голос Анабель: «Он опять здесь!»

Я внимательно поглядела сначала налево, потом направо, но не увидела никого. Поскольку нельзя было уверенно сказать, откуда шёл звук, я проскользнула вплотную к стене мимо ещё нескольких дверей и заглянула за угол, в ближний проход.

Перед первой же дверью кто-то стоял.

Достаточно было бы протянуть лапу, чтобы коснуться этой фигуры. Неосознанно я ощутила, что стою перед выбором: или, в духе угрозы Артура, «я могу сделать так, что ты сейчас же исчезнешь», или, по словам Анабель, «всё только начинается», и с облегчением поднялась за задние лапы.

Это была всего лишь Эмили.

Она стояла перед собственной дверью в пижаме с узорами из цветов и, казалось, не могла решить, что делать дальше. Можно было её чуть ли не пожалеть, видя, как она растерянно покусывает нижнюю губу. Что она делала здесь? Не ущипнуть ли ей себя за руку? Мне стало её в самом деле жалко.

– Жалко, что и говорить, но завтра утром на мне не будет синих пятен, – бормотала она. – Так что мне это только снится, всё это не по-настоящему. Но почему же от этого больно?

Ну да. Ей явно не хватало кого-нибудь, кто мог бы ей объяснить несколько простых вещей – хотя бы для того, чтобы она после этого забаррикадировала дверь и больше не выходила в коридор. Но когда я появилась из-за угла, она уставилась на меня широко раскрытыми глазами, словно я была опасным хищником. Да ведь я – упс! – таким хищником и была. Чтобы её не пугать, мне было бы, наверно, лучше превратиться не в ягуара, а в лошадь. С другой стороны, мой вид произвёл впечатление, какого разговором было бы не добиться. Эмили спохватилась и нажала на ручку двери.

– Ненавижу это место! – произнесла она подчёркнуто громко, переступила порог и захлопнула дверь.

Я слышала, как она с той стороны задвигает несколько засовов. Не будь я сейчас ягуаром, я могла бы рассмеяться.

Приободрившись, я пошла дальше. Ягуары не умеют смеяться, но улыбаться они могут. Я уже радовалась, что смогу рассказать про это Грейсону и Генри.

Оказавшись перед приметной дверью из матового стекла, которая служила мне ориентиром на пути к двери миссис Ханикатт, я повернула налево, и тут вдруг изменилось освещение. Как бывает в солнечный день, когда на солнце наползает облако. Одновременно стало прохладней.

Хорошего мало.

Лучше было бы не сравнивать с солнцем, потому что мне вдруг вспомнились слова Артура про Анабель, демона и солнечное затмение, которого мы не переживём.

Сердце моё забилось сильней, а шерсть вздыбилась на загривке.

Добираться было уже недалеко, но сейчас мне показалось разумней просто повернуть назад. Хотя это был более дальний путь, но зато местность была уже знакома и, если понадобится, можно было укрыться за своей собственной дверью.

Я повернула назад.

Тоже не лучшая идея.

Потому что за моей спиной оставались в глубокой тени неизвестно чьи двери. Атмосфера была напряжённая, как перед грозой. Все тени, казалось, стали ещё плотней, они уже сливались одна с другой, становясь сплошной, неразличимой, как смоль чёрной стеной, закрывавшей мне дорогу.

Мне стало не по себе, кружилась голова, всё происходило одновременно. За несколько секунд стало очень холодно.

Я смотрела на тени как загипнотизированная. Непонятно было, почему эта чёрная стена вызвала у меня такую панику. Я только знала, что ни в коем случае к этим теням нельзя прикасаться.

Наконец я очнулась от оцепенения и помчалась в противоположную сторону. Мои когти на каждом шагу вцеплялись в землю, и мой хвост мотался из стороны в сторону. Холод, казалось, становился всё сильней, и нельзя было отделаться от чувства, что темнота преследует меня по пятам, но было страшно оглянуться. Обрывки мыслей суетились в мозгу, как будто разум боролся с паникой: «Нет никаких демонов. Кто-то – Артур или Анабель – устроили грандиозное шоу. Всё это невзаправду».

Ничто не помогало. Паника становилось сильней с каждым шагом, каждой долей секунды. Я не видела дверь миссис Ханикатт. Сами двери вокруг становились другими и казались враждебными. Меня то встречал издевательский хохот, то я видела блеск острых зубов, то из тени проступали какие-то клочья, я бежала слишком быстро, чтобы разглядеть всё как следует.

«Может быть, – отчаянно говорил мне голос разума, – может быть, это всего лишь твои страхи, которые именно тут проявились. Кошмар, который зарождается в подсознании и становится тем страшней, чем больше ты его боишься».

Казалось, что-то прикасается к моей шерсти, но ни за что я бы сейчас не обернулась. Где, чёрт побери, была эта единственная дверь?

Я бежала всё быстрей, уже чуть ли не летела. Казалось, и стены коридора передо мной стали совсем чёрными, дверей было уже не разглядеть, точно мрак обступил меня со всех сторон и грозил поглотить.

Вот, впереди! Это была дверь миссис Ханикатт! Одним мощным прыжком я оказалась перед ней. Нашла лапами ручку, толкнула дверь и за порогом тяжело приземлилась на все четыре лапы.

Получилось! Не слишком элегантно, зато я была наконец в безопасности. Я торжествующе зарычала.

И только тут увидела, что миссис Ханикатт смотрит на меня из своего цветастого кресла, от испуга уронив своё вязание. Попугай раскрыл клюв и, казалось, готов был в любой момент упасть со своей жёрдочки. А за ними оказался Грейсон, испуганный не меньше их. Он вместе с Генри сидел за тем же круглым чайным столиком, что и в прошлый раз.

Улыбнулся мне лишь Генри.

Я поспешила вернуть себе человеческий облик.

Генри встал и наклонился, чтобы поднять вязание миссис Ханикатт.

Та схватилась за горло.

– Тут… был… леопард… – пролепетала она.

– Точней говоря, ягуар, но вполне добрый, миссис Ханикатт, – сказал Генри таким же успокаивающим, гипнотизирующим тоном, как во время нашего прошлого визита. – И видите, это теперь просто девушка. Всего лишь милая девушка, которой вам нечего бояться. Всё хорошо. Лучше просто забудьте, что мы вообще здесь и продолжайте спокойно вязать своё замечательное покрывало.

– Это палантин, – поправила миссис Ханикатт. – Но действительно замечательный, спасибо. – Вздохнув, она снова стала постукивать спицами. – Слава богу, ничего не спуталось. Этот узор такой непростой, на нём надо сосредоточиться.

– Не беспокойтесь, мы вам не будем мешать, – сказал Генри и улыбнулся мне. – У вас получается, в самом деле, великолепно. Ваш узор требует большого искусства.

Я на цыпочках прошла мимо клетки попугая к Грейсону, уронив по пути стул.

Попугай, заметно ободрившись, прохрипел:

– Если ты входишь через дверь, добро пожаловать!

– С ума сойти, всё точно как в прошлый раз, – прошептала я. – Как ей может сниться опять тот же узор, те же цветы, всё совершенно то же самое?

Грейсон мрачно смотрел на меня.

– Очень просто, – ответил Генри. – Вся комната миссис Ханикатт выглядит так же – за ту сотню лет, что она здесь сидит и вяжет, в её подсознании запечатлелась каждая подробность. – Прежде чем снова сесть, он меня поцеловал. – Хорошо, что ты наконец с нами, а то мы тебя ждали целую вечность. Правда, Грейсон?

– И он так же сердито смотрел? – спросила я.

– Нет, он смотрит так сердито, потому что в дверь только что ворвался рычащий ягуар и до смерти его испугал, – сказал обиженно Грейсон.

– Ах вот что… – Я вытянула ноги, радуясь, что они больше не дрожат. Хотя чуть-чуть, пожалуй, ещё дрожали. – Тогда скажи спасибо, что ты не был со мной с той стороны, в коридоре. – Я покосилась на дверь. – Сегодня я, во всяком случае, больше за дверь не выйду.

– О господи! – Грейсон опустил голову на стол. – Не говори, пожалуйста, что тебя там поджидает Артур.

А вдруг и вправду? Я ведь не могла сказать, что там было на самом деле, до конца не понимала собственного испуга. Было просто… очень-очень темно. Может, достаточно было бы посветить. При всём том я чувствовала ужасную угрозу, а своим инстинктам нужно доверять. «Прислушиваться к внутреннему тигру», как выражался мистер Ву.

– Не знаю, – честно ответила я, – был ли там Артур или сошедшая с ума Анабель. А может, и демон, из-за которого нам не пережить солнечного затмения. – Надо было говорить это шутливо, но я всё ещё не вполне владела своим голосом.

У Грейсона вырвался стон.

– Или это говорило во мне моё подсознание, – поспешила добавить я. – Было ужасно темно, неприятно, и… думаю, он меня преследует.

– До сих пор? Как это проявляется? Может, снаружи всё так и осталось? – Генри собрался опять подняться.

Я схватила его за руку:

– Дверь должна быть закрыта, ясно?

– Да ладно. – Генри насмешливо скривил рот, но тут же опомнился: до него, похоже, дошло, что для меня тут всё очень серьёзно.

– Значит, нам надо вернуться в собственные сны? – спросил в отчаянии Грейсон. – Я всё время боялся, что вы оба проснётесь, а я останусь тут один, и тогда снова появится этот убийца с подушкой…

Он замолчал. Наверное, сам понял, как жалобно это звучит.

В другое время я бы знала, как ему возразить, но сегодня хорошо его понимала. Поведение Персефоны, Артур, угрожающий смертью, всё, что оставалось там, за дверью, – этого было достаточно для одной ночи.

– А когда ты вернулся домой? – поинтересовалась я.

– Мы с Генри ещё помогали Джасперу привести дом в порядок. И заодно пытались ему объяснить, что выходка Персефоны, история с Тео Эллисом и миссис Лоуренс – всё это дело рук Артура… Но он не хотел этому верить.

– А как дела у Персефоны? – спросил Генри. – Ах, глупый вопрос. Забудь по него.

– Артур у дома дожидался Грейсона, но вместо него встретил меня. Между нами произошёл интересный разговор… – Забывшись, я стала обрывать стоявшие передо мной цикламены. – Он сказал, что, если я умру, вы через полгода совершенно забудете, что я когда-то существовала. И что он с удовольствием это докажет.

Генри и Грейсон молчали. Потом Грейсон поднял голову и сказал:

– Забудь всё, что я про это говорил. Мне будет всё равно, если он остаток своей жизни пролежит в коме, пуская слюни. Мы должны его остановить. Как угодно.

– Да, но для этого нам нужна Анабель. – Генри тоже стал обрывать цикламены и при этом как будто случайно коснулся моих пальцев. – А она всерьёз думает о своём демоне. По крайней мере, насчёт этого Артур не врал.

– Мне Анабель тоже говорила, что он опять тут. И что наши имена написаны кровью. И что всё завершится солнечным затмением… и тому подобный бред. Отказ от таблеток был не самым лучшим решением. Возможно, сначала прольётся кровь Артура, – пробормотала я с надеждой. – Тогда, глядишь, я бы стала даже поклонницей Анабель. Или её демона, как посмотреть.

Грейсон стукнул кулаком по столу так сильно, что подпрыгнули горшки с цветами и миссис Ханикатт непроизвольно вскинула голову.

– Мы делаем всё время не то. Если Анабель единственная, кто способен помочь нам остановить Артура, тогда нам надо поговорить с ней.

– Я уже пробовал, – сказал Генри и, покосившись на миссис Ханикатт, добавил тихо: – Даже не раз. Но, к сожалению, разумный разговор с Анабель невозможен. Она говорит, словно перед аудиторией, на латыни о крови и смерти, и вокруг неё летают чёрные перья. К тому же она то и дело становится невидимой.

– Здесь тоже нельзя вести разумный разговор, – ответил Грейсон резко.

Слишком резко для миссис Ханикатт. Она обернулась к нам.

– Теперь я запуталась, – сказала старушка с упрёком. – А что вы делаете с моим Cyclamen persicum? Вы обрываете у него листья, да? – Она закрыла глаза. – Ты ведь сын Гарпера? Можешь почистить мне дождевой жёлоб?

– Давно сделано, миссис Ханикатт. – Генри вновь перешёл на свою гипнотическую интонацию. – Всё хорошо. Вяжите себе дальше. Надо же сделать красивое покрывало.

– Палантин! – снова поправила его миссис Ханикатт. – Вы бы лучше вязали, чем играли в карты.

Мы обменялись обиженными взглядами: мы просто сидели за столом, это не значило, что мы играли в карты. Миссис Ханикатт было, наверно, всё равно.

– Это не приведёт к добру, посмотрите на Альфреда, – продолжала она. – Моя сестра, добрая душа, всегда его защищала. Она ему даже связала пуловер. А как он её отблагодарил? Потратил деньги на игру. И плакал крокодильими слезами, когда увидел её в постели мёртвой. Она умерла от астмы. Я знаю, что виноват в этом он, но никто не хотел мне верить.

Постукивание спиц заглушило её бормотание, и мы с облегчением вздохнули.

– Я думаю, нет смысла говорить с Анабель во сне, – сказал шёпотом Грейсон. – Это надо сделать там, где нет демонов и где она не может стать невидимой. В реальности. Где я не чувствую себя последним идиотом. Где в конце концов всегда побеждает разум.

– У Анабель? – с сомнением спросила я. – С которой даже психиатр бессилен? Он с ней сам немного сошёл с ума.

– Я это смогу! – Грейсон опять чуть не стукнул кулаком по столу, но в последний момент удержался. – Я знал Анабель ещё до того, как она тронулась… то есть до того, как она заболела. Она была необычайно разумна, мышление её было подчёркнуто логичным. И сейчас она ещё так может. Понимаете, что я имею в виду? – Он посмотрел на нас скептически. – Когда она всё объясняет вмешательством демона, у неё это тоже выходит вполне логично. То есть для неё логично.

– Абсолютно логично, – подтвердила я. – Если бы только демоны существовали.

– Именно, – сказал Грейсон, обрадованный, что его поняли. – То есть не нужно Анабель доказывать, что её демона не существует.

Ну да, сказать просто! Если считать, что демонов на самом деле не существует.

– Попытаться разок стоит, – сказал Генри, пожав плечами.

– Здесь, в коридорах, мне в любом случае ничего не нужно. – Грейсон скрестил на груди руки.

– Я тебе уже сто раз говорил… – начал Генри, и Грейсон за него продолжил:

– Что надо просто поупражняться. Да, знаю. Боюсь только, что, пока я буду упражняться, Артур успеет с нами справиться.

Послышался шум, и он встревоженно посмотрел на дверь.

– Вы тоже слышали?

– Это просто миссис Ханикатт поскребла себе голову спицей. – Генри засмеялся.

– Тебе хорошо говорить. А я в любом случае туда не выйду. – Грейсон выпрямил спину. – Ах, чёрт побери, как можно спать и при этом так уставать?

Мне это самой казалось странным. В реальности мы ведь все лежали в своих постелях и крепко спали, при этом могли выглядеть необычно, – я, например, сегодня повязала вокруг пояса цветастый галстук, на голове разные заколки, на запястьях два браслета и растрёпанная книжка под пижамой. Чего только не носит светская дама в своих ночных снах! (Лишь носки Сенатора Смерть я передала Генри – надеть их на себя было выше моих сил).

– Ты в любой момент можешь проснуться, – сказал Грейсону Генри. – Надо лишь захотеть.

– Фокус в том, чтобы представить себе во всех подробностях, как ты просыпаешься. Интенсивно, насколько можешь. – Мне самой понадобилось время, чтобы научиться этому. Проще всего было в собственном сне, в коридоре или в чужих снах это было гораздо трудней. А сложнее всего, когда ты напряжена. – Лучше всего закрыть глаза, а когда откроешь, оказаться в своей кровати. В своей комнате. Попытайся представить себе, что ты лежишь под одеялом, а через окно льётся лунный свет, или…

– Не получается! – Грейсон закрыл глаза и тотчас открыл их снова. – Только страшно, что, когда я не буду смотреть, вы исчезнете.

– Не исчезнем! – Генри ухмыльнулся. – Давай попробуй. Увидимся завтра в двенадцать на занятиях.

– Вот ведь чёрт! – Грейсон потёр рукой лоб. – Совсем забыл, что мы в понедельник пишем тест по химии.

– Да ладно! – Генри не покидало хорошее настроение. – Мы сконцентрируемся на ароматических углеводородах… У меня чувство, что на экзамене будет это.

Грейсон смотрел на него недоверчиво:

– Ты же не?..

– Нет, – сказал Генри. – Есть сны, которых даже я стараюсь избегать. В любом случае сны про мистера Форли. А теперь наконец просыпайся! Пока не проснулись мы.

Грейсон опять опустил веки:

– Что ещё мне надо сделать?

– Ты лежишь в своей постели, у тебя под головой подушка… – подсказывала я. – Ах, пока я не забыла, что значит «нижнее бельё» и «логистика пикши».

Генри вздохнул, а Грейсон сказал:

– Что?

– Держи глаза закрытыми. Ты лежишь в постели, под одеялом… представь это ясно. Когда мы с Джаспером говорили про Эмили и цепочку, ты сказал: «Логистика пикши»! Я пыталась понять, что это такое, но так и не смогла догадаться.

– Понятия не имею, – пробормотал Грейсон.

– Если речь идёт об Эмили, имелась в виду, наверно, сияющая дрянь, – подмигнул мне Генри.

– Да, точно. Сияющая дрянь. Что-то на тему вечности. Я тут ни при чём, – сказал Грейсон сердито. – Паршивую цепочку я вернул.

Это я знала.

Напольные часы миссис Ханикатт начали бить.

– Держать глаза закрытыми… глубокий вдох, выдох, Грейсон… – приказывала я, но сама коротко вдохнула, потому что неожиданно открылась не существовавшая прежде дверь в ковре, но подлым образом не на той стене, что в прошлый раз. И что ещё подлей: маленький губчатый Альфред на этот раз не прошёл через дверь медленно, а выпрыгнул, громко крича, со своей подушкой подмышкой, как чёртик из табакерки, как раз в момент, когда Грейсон в испуге открыл глаза.

А потом… потом Грейсон исчез.

Глава двенадцатая

– Теперь подействовало! – обрадованно сказал Генри.

– Да, пожалуй, – я кивнула.

– Альфред… – прохрипела миссис Ханикатт.

– Бекки! – Альфред помахал подушкой. – Пробил твой последний час!

– Лучше бы нам проснуться, – предложила я Генри.

– Ни в коем случае! – Он схватил меня за руку. – Я так рад, что мы наконец одни! Тебе не казалось, что из-за сплошных проблем у нас не остаётся времени для себя?

– Да, но здесь мы опять не совсем одни…

– Пожалуйста, – простонала миссис Ханикатт, – не делай мне ничего, Альфред! Возьми себе всё, что хочешь.

Альфред засмеялся жестоким смехом серийного убийцы.

– Бекки, Бекки! Что мне помешает присвоить всю твою страховку?

Генри нервно посмотрел на стол и поднялся.

– Извините, пожалуйста, – сказал он, подходя к Альфреду. Мою руку он при этом не отпускал, так что я была вынуждена последовать за ним. – У миссис Ханикатт нет сейчас времени на вас. Вы маленький человечек. Ей надо вязать. Надо закончить палантин.

Он ещё говорил, когда Альфред стал съёживаться, съёживаться, пока не стал величиной с мой мизинец – крошечный человечек с ещё более крошечной подушкой подмышкой. Рот его открывался и закрывался, но, что он говорил, не было слышно.

– Ох! – сказала я восхищённо.

– Где он, где он? Альфред? – шептала миссис Ханикатт. – Он пришёл задушить меня. Как задушил мою сестру. Коварно, когда она спала.

– Альфред придёт в другой раз. Когда будет более подходящий случай. – Генри наклонился, осторожно взял двумя пальцами крошечного Альфреда и поставил его на подоконник под стеклянный колпак, туда, где уже стоял крошечный горшок с цикламеном. При этом он не отпускал мою руку. – Он сможет пока изображать садового гнома. А вы – спокойно вязать ваш замечательный палантин и ничего не бояться, пока его не закончите. Всё хорошо.

Миссис Ханикатт, наклонив голову, рассматривала под стеклянным колпаком уменьшившегося Альфреда. (В таком виде он казался даже милым. И эта подушка!)

– Мне никто не верил, – сказала она печально. – Потому что он казался таким безобидным! И потому, что он на похоронах Мюриель так трогательно разрыдался.

– Вяжите, вяжите, миссис Ханикатт, – говорил Генри, одновременно заставив исчезнуть остававшуюся открытой ковровую дверь. – Потом у вас будут другие мысли.

– Тот, кому вязать не лень, беззаботен целый день! – прокричал попугай.

Миссис Ханикатт кивнула и снова начала вязать.

– Мы с Мюриель ещё детьми любили вязать. – Спицы постукивали, и она улыбнулась. – Мюриель нравилось вязать такое, чтобы подходило кому угодно. «Украшало», как выражалась она. Нашим морским свинкам, туалетной бумаге, телефону, дверной ручке, Альфреду – никого и ничего не обошла. Однажды – ей было тогда уже тридцать пять – она связала пуловер для своего пылесоса.

– Замечательно! – прошептал Генри, осторожно подтаскивая меня к чайному столику. – Совершенно замечательно, миссис Ханикатт! Думайте только об этом прекрасном палантине, как красиво он будет выглядеть, когда вы его закончите.

– Прекрасно, – повторила миссис Ханикатт, воодушевлённо постукивая спицами.

Про Альфреда она совершенно забыла. Он исчез вместе со своей подушкой под стеклянным колпаком.

– Неплохо, – прошептала я.

– Спасибо. На чём мы остановились? – Генри притянул меня к себе и неожиданно поцеловал в губы.

Поцелуй был достаточно долгим, чтобы мои колени успели обмякнуть, но слишком коротким, чтобы забыть о присутствии миссис Ханикатт.

Она кашлянула с упрёком, когда я, потеряв равновесие, опёрлась о столик и чуть не стянула с него скатерть вместе с цикламенами.

– Дело в том, что не хватает… личного пространства, – произнесла я, слегка задыхаясь, и поскорей вернула всё на место.

– Правильно. – Генри не сводил с меня глаз. Он отвёл с моего лица прядь волос. Прикосновение его было совсем лёгким, но по телу будто прошёл ток. – Мы слишком редко остаёмся одни. Но у меня на этот счёт есть хорошая новость.

– М-м… – произнесла я, по возможности нейтрально.

Не мне было говорить, что не хватало времени побыть вдвоём, во всяком случае, с той поры, как я придумала Расмуса. С другой стороны, если знать, как Генри целовался (а он делал это опять и опять), эта проблема совсем скоро будет разрешена. Потому что чувствовала я себя здесь более чем хорошо. Ничего другого не оставалось, я обвила руками шею Генри и притянула его ближе к себе. Было приятно чувствовать его так близко, и на мгновение всё в этом мире стало мне безразлично. Для меня существовали только мягкие губы Генри и его руки. Одной рукой он крепко и уверенно обнимал мою спину, точно не хотел никогда больше меня отпускать, другую он поднял к моему затылку и кончиками пальцев нежно гладил чувствительную кожу у корней волос. Этого было достаточно, чтобы я потеряла способность трезво соображать. Да ещё его поцелуй… Я вздохнула.

Прекрасный сон! Прекрасный, прекрасный сон!.. Он длился довольно долго. Наконец Генри с трудом от меня оторвался. Лицо его сияло. Возможно, моё тоже, во всяком случае, так мне казалось. Меня будто чуть лихорадило.

– Вернёмся к новостям. – Голос Генри звучал грубовато, и волосы его были растрёпаны больше обычного – возможно, моими стараниями. Он отступил на шаг, как будто хотел установить дистанцию между нами. – Так вот, слушай. Моя мама с Эми и Мило хочет на весенние праздники полететь к друзьям на Ибицу. Меня они брать с собой не хотят – так ей проще с нечистой совестью пить в компании белое вино. – Он говорил спокойно и время от времени шутливо кривил рот, но во взгляде его было ещё что-то такое, от чего у меня готово было разорваться сердце. – А это значит, что я могу дома провести две прекрасные недели совсем один. Никто не станет напоминать, чтобы я в стотысячный раз читал «Груффало»[27], никто не обожжётся среди ночи, готовя омлет, никто не потребует, чтобы я за пять минут объяснил ему материал последнего месяца по математике, никто не полезет в мою комнату, чтобы его там вырвало на ковёр. – Он засмеялся. – Ну, не говорю про кошку. Почему ты хмуришься?

Потому что, когда я узнаю про жизнь его семьи, меня словно окатывает холодным душем. Хоть говорит он с усмешкой, а в горле всё равно комок. Но я уже убедилась, что нет для него ничего ненавистней сочувствия, поэтому постаралась придать лицу не слишком скептическое выражение.

– Ты что, совсем не рада? – Он был явно разочарован.

– Тому, что ты не будешь отдыхать с ними на пляже?

Я, конечно, понимала, что алкоголизм – это болезнь, но всё-таки отгоняла неприятные мысли о матери Генри. Я ни разу с ней не встречалась, и всё же она была мне крайне несимпатична.

– Тому, что у нас во время каникул наконец будет место, где нам уже точно никто не будет мешать, – сказал Генри.

Господи! Лишь тут я поняла, куда он клонил.

– А когда будут каникулы? – спросила в некоторой панике.

– Двадцать восьмого марта начнутся.

Так быстро? Осталось не больше трёх недель. Трёх недель, когда я хотела либо научиться летать, либо признать правду. Лучше всего признать, причём здесь и сейчас. Это как сорвать пластырь. Не надо слишком задумываться, надо просто покончить с этим.

– Генри… – начала я.

Во рту у меня вдруг пересохло. Я начала шагать взад-вперёд, рискуя потревожить миссис Ханикатт. Когда я стояла с Генри так близко, я не могла думать ясно, как будто мой мозг был переключён на автопилот и мог интересоваться лишь тем, как пахнет Генри, или ощущать под футболкой мускулы на его груди, и как…

Стоп! Так дальше действительно не пойдёт. Надо взять себя в руки. И собрать всё своё мужество.

– Генри, ради…

– Знаю, – резко прервал меня Генри, вид у него был смущённый. – И ты права. Ты еще никогда не была у меня дома. И лишь теперь, когда все разъедутся, я приглашаю тебя к себе. Это действиительно странно и неправильно! Чтобы для тебя это не было так… обидно, я хочу тебя пригласить в ближайшее воскресенье. – Он глубоко вдохнул. – Чтобы ты официально познакомилась с моей семьёй. А она с тобой.

Я смотрела на него озадаченно. Он вдруг стал выглядеть более нервным, чем я, – руки засунуты в джинсы, виноватый взгляд устремлён на меня.

– В самом деле, я до сих пор всячески старался не допустить между вами знакомства и был… совершенно не считался с тобой. Эта история с Би и моим отцом, и как я потом повёл себя… – Генри шагнул ко мне. – Но теперь, когда мы опять вместе, я не хочу повторять ту же ошибку. – Он сделал ещё шаг и протянул руки. – Ведь ты знаешь, Лив…

Теперь он был совсем рядом, смотрел на меня так внимательно, точно я была загадкой, которую надо разгадать, а я заметила, что во мне сбился какой-то ритм. Может, сердечный.

– Ведь ты знаешь, Лив, я ни за что не хочу тебя потерять.

Слезы защёкотали мне нос, и я опустила голову на его грудь. Ему ни в коем случае не надо было видеть моих слёз.

Генри всё-таки чувствовал, что со мной происходит.

– Ладно, – зашептал он мне в ухо и тихо засмеялся. – Если кому-то не хочется этой семейной встречи, так только тебе.

– Считай, что мои нервы из проволоки, – ответила я, радуясь, что у меня появилась возможность справиться с ситуацией. Хотя голос оставался всё ещё неуверенным. – Не заботься об этом. – Теперь я снова смогла посмотреть на него. Слёзы удалось сдержать. – Твоя семья не такая уж необычная, как тебе кажется. Я уже знаю Эми и Мило.

– Да, верно, – сказал Генри насмешливо и слегка сощурил глаза. – Однажды ты познакомилась и с моим отцом, и с его возлюбленной, слышала, как они кричали на моего брата. Славный был день.

Я быстро его поцеловала. Сама умела быть саркастичной. Эта область мне знакома.

– Всё так, – кивнула я. При случае я знала бы, что делать с той славной порцией табака… Она ведь потом помогла мне проникнуть в сны отца Генри и убедить его изменить свои безжалостные планы. До сих пор я немного гордилась этим. – Ты потом вернул ему табакерку?

Генри покачал головой.

– Я её храню. На чёрный день. – Его серые глаза внимательно меня изучали. – Расскажешь мне когда-нибудь, как ты это сделала, Лив?

Я тоже покачала головой.

– Это я сохраню для себя. На всякий случай, – ответила я. – Если когда-нибудь нам не о чём будет поговорить, я вспомню эту историю.

– Ну, разговоры о том о сём… Мы часто их переоцениваем. – Генри ухмыльнулся, положил обе руки мне на талию, привлёк к себе и опять начал целовать, заставив на сей раз забыть, что всё это нам снится, забыть, что миссис Ханикатт может за нами наблюдать, забыть вообще про всё.

Существовали только я, Генри… и этот проклятый попугай.

– Поищите себе комнату, – прохрипел голос где-то рядом.

Мы захихикали.

– Хорошо, что мы всё прояснили. – Генри опустился на стул и обнял меня. – Значит, ждём тебя в следующее воскресенье к чаю.

Я прислонилась к его плечу.

– И благодаря… благодаря каникулам у нас будет ещё немного времени обсудить разные вещи.

– Хм-м… – Я посмотрела на его припухшие губы и представила, что он ощущает, притрагиваясь к ним пальцем.

– Какие, например? – спросила я уклончиво.

– Например, о том, как нам предохраняться.

Я поднялась, у меня начался приступ кашля.

– Что?!

– Как же, нам ведь надо сначала немного позаботиться о безопасности, тебе не кажется? – Генри, к сожалению, даже ничуть не смутился.

– А, да… – пролепетала я.

Чёрт побери! Об этом всегда лучше говорить, пока не стало поздно. Может, мне надо ещё раз начать всё сначала?

– А как предохранялись вы с Расмусом? – спросил Генри.

Я почувствовала, что краснею, и снова изобразила приступ кашля, прежде чем смогла контролировать выражение лица. К счастью, во сне это происходит быстрей, чем в реальной жизни.

– Ливви, тебе неприятно говорить об этом?

Вообще-то да.

– Нет. Ты прав. Надо об этом думать. А насчёт Расмуса и меня… э-э…

С Расмусом мы вместе гуляли. С этой чёртовой собакой.

Скажи, наконец. Просто скажи, Лив. И тогда ты проснёшься и станешь кусать подушку.

– Презерватив, – проговорила я.

Генри медленно кивнул:

– Это самое разумное. По крайней мере, вначале.

Показалось ли мне, или теперь он тоже немножко покраснел?

– Три недели – это долго… – Он вздохнул.

В этот момент взглядом он и впрямь напомнил мне Расмуса. Когда тот просил кусочек ливерной колбасы.

– Точней, целая вечность.

Вечность, наверно, для него. С другой стороны, он прав: до тех пор ещё многое может случиться. Кто знает, останемся ли мы до тех пор вообще в живых? Ведь и Артур, и Анабель с демоном однозначно говорили о планах убийства.

– Что всё-таки значит это солнечное затмение? – спросила я.

Но Генри уже не мог ответить: он исчез.

А у меня вместе с его объятиями исчезла опора – я стукнулась о край стула.

Попугай засмеялся злорадно.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

8 марта

Помните закончившуюся на этой неделе зиму, когда не произошло СОВЕРШЕННО НИЧЕГО? Вы уже знаете, что в это до зевоты скучное время мне не удавалось обнаружить ни одного скандала и я была уже почти готова сочинять их сама? Журналисты называют время, когда им не о чем писать, временем солёных огурцов. И здесь в блоге вы всегда можете узнать, что я особенно много сообщаю о Хейзел-я-совершенно-не-интересна-Притчард или заново предлагаю что-то уже всеми забытое, возможно, справедливо. Так вот, должна сказать, что сейчас у меня для Хейзел нет места даже в постскриптуме. Потому что вы каждый день творите что-то безумное. Спасибо! Вы самые лучшие! (Хотя, может, стоит официально расследовать историю о питьевой воде в Хампстеде, что-то здесь недостоверно…)

«Домашняя вечеринка» у Джаспера вчера прошла быстро для тех, кто там не присутствовал.

19:00. Официальное начало вечеринки… Она началась.

20:00. Пиво кончилось.

20:15. Эмили Кларк надела такое короткое платье с таким облегающим верхом, что Джаспер, не разобравшись, с ней флиртует. Пока он (наверно, тоже по недосмотру) приглядывается к её лицу и узнает её.

21:00. Купленное дополнительно пиво тоже выпито. Начинают грабить винный погреб отца Джаспера.

21:20. Появляется Персефона Портер-Перегрин в платье, которое её сестра добыла раньше у Харви Николса. Как можно увидеть на фото, она явно забыла застегнуть на спине молнию. Ничего, само платье действительно крутое, Пандора. Жаль, что ты больше не сможешь его носить и никто на тебя не покажет пальцем, не скажет: «О, посмотри-ка, сумасшедшее платье!»

Между 21:30 и 21:45. Поскольку туалеты непрерывно заняты, Бен Райан тайком мочится в стойку для зонтов. Не закрыв при этом за собой ширму. Он не подозревает, что за ним наблюдает некая персона. Она укрылась за одеждой, висящей в гардеробе, и превратилась в соляной столп.

Примерно в то же время. Персефона напивается до уровня от нуля до двух промилле и исчезает в винном погребке.

21:57. Персефона появляется в комнате с охотничьим ружьём отца Джаспера и хочет застрелить свою лучшую подругу Лив-как-будто-я-очковая-змея. К сожалению, она не объясняет почему. Но ей кажется, что всё это всерьёз. Артур Гамильтон спасает Лив жизнь, убеждая Персефону сложить оружие. Он говорит, что оно не заряжено, но слишком поздно для Мэйзи Брауна, который от страха уже намочил штаны. (Да, Мэйзи, я получила от тебя одиннадцать мэйлов, в которых ты пишешь, что просто облился лимонадом и есть свидетели этого, но все свидетели единогласно говорят, что твой лимонад отдавал мочой.)

22:00. Вечеринка теперь продолжается без Лив и Персефоны, которые отсюда убрались. (И без Мэйзи, которому из-за пятен «лимонада» тоже пришлось пойти домой.) Артур немного обижен на Лив, которая отказывается благодарить его за мужественное вмешательство – никто не может знать, что ружьё не было заряжено.

23:30. Кто-то опрокидывает в гардеробе стойку для зонтов, и теперь весь коридор начинает пахнуть, как «лимонад» Мэйси. Джаспер решает закончить вечеринку.

Но всё-таки это было грандиозно, Джаспер! Мы все рады, что ты опять тут. И мы увидимся. Продолжайте спокойно в том же духе. Но будьте осторожны с питьевой водой.

Совершенно бессильные приветы

от Вашей Леди Тайны

Глава тринадцатая

Человека, который планировал свадебные торжества, звали Паскаль де Гобино. Это был ухоженный благообразный человек с чёрными волосами. Когда он говорил, зачёсанная набок прядь так часто падала ему на лоб, что мне скоро стало казаться: элегантное движение руки, поправлявшей волосы, было такой же частью отработанного стиля, как его французский акцент и очаровательная улыбка.

Эта улыбка резко отличалась от кислого движения губ, каким приветствовала меня Рыся, когда я ровно в десять утра появилась в столовой. Что было не так просто, потому как с пяти до десяти ванну безжалостно занимала Флоранс, а ей надо было завиться, накраситься и позаботиться о парфюме. Так что у меня оставалось ровно пять минут, чтобы принять душ, одеться и причесаться, и моё время можно занести в Книгу рекордов Гинесса.

Все уже сидели за столом, так что мне оставался последний свободный стул, прямо напротив Рыси и рядом с Флоранс, которая, несмотря на стильный вид и огромную чашку кофе перед ней, выглядела устало, и выражение её лица могло скорей говорить о болезни желудка.

Следовало бы придумать что-нибудь получше, чем проводить утренние часы за обсуждением свадебного торжества, которое начинала Рыся.

– Чтобы потом никто не жаловался, что не было возможности продвинуть свои идеи, – сказала она и потребовала присутствия всех членов семьи, даже Чарльза. (Рядом с планировщиком свадеб сегодня он показался мне ещё более лысым, да и особенно бодрым он не выглядел).

Мама и Эрнест попытались представить этот завтрак как неизбежную семейную встречу, в ходе которой можно попутно обсудить свадьбу.

– Мы предполагаем всего лишь конфигурировать некоторые идеи, – сказал он. – И возможно, нам удастся в данном случае консолидировать неприязненное отношение тех или иных присутствующих к празднествам вообще или к свадьбам в особенности.

Слова, употреблённые Эрнестом, выдавали, что ни о «неизбежности», ни о «попутно» говорить не приходилось. Присутствие Рыси всегда заставляло его выбирать странно жёсткий, напичканный иностранными словами язык юристов. И если это не значило, что он от страха готов наделать в штаны, я тоже не могла ничего сказать.

– Мы только не хотели бы розовых платьев из органзы, – сказала Мия.

Однажды, когда ей было пять лет, её заставили на свадьбе нести за невестой подол, и с тех пор она ненавидит розовую органзу.

Неприятна была нам и мать жениха, которая распоряжалась без спроса нашим временем, но этого мы Эрнесту не сказали. Мы не хотели ни ему, ни маме испортить удовольствие от этой свадьбы, как нас ни пугали Рыся, масштаб торжества и связанные с ним издержки. Маму наверняка тоже, но сегодня она ни разу не упомянула о своей любви к маленьким импровизированным вечеринкам в саду. Напротив, она сразу согласилась с Паскалем, что нет лучше места для свадебных торжеств, чем классическая английская усадьба.

Это обрадовало Паскаля, потому что как раз в последнюю неделю июля, намеченную для свадьбы, случайно оказалась доступна одна из лучших усадеб, годами закрытая. Что было таким же чудом, как и то, что сам Паскаль внезапно оказался в нашем распоряжении, Рыся не переставала это подчёркивать. Ведь и Паскаль уже несколько лет был недоступен, а многие знаменитые пары благодарили его за незабываемые торжества. Пара, которая вдруг передумала и потому освободила место для Эрнеста и мамы, была тоже знаменитой, но Паскаль, к сожалению, не захотел нам выдавать их имён.

– Я лишь говорю, что для многих лучше ещё до свадьбы понять, что они не подходят друг к другу, – только и сказал он, прежде чем обратился к «пресловуто-знаменитому свадебному перечню де Гобино».

Если этот пресловутый перечень и был чем-то знаменит, то больше всего запредельной скукой, это уже было ясно.

Интонация Паскаля, несмотря на очаровательную улыбку и акцент, действовала убаюкивающе, а он явно собирался зачитать всё, что значилось в списке, лежавшем перед ним на столе, где перечислялись две тысячи разновидностей салфеток со всего мира, объяснялось, для чего нужны луковички в четырёхугольных стеклянных вазах – всё, вплоть до оптимальной высоты зачёхленных столиков. Поскольку я не могла вызвать в себе никакого интереса к качеству разных конвертов, то поступила так, как делала, когда мне на уроках становилось скучно, – изобразила на лице интерес и позволила мыслям свободно парить. Это не могло компенсировать недосып, но продлевало состояние глубокой расслабленности, что всё же лучше, чем ничего. И никого не сердило.

Временами до меня доходили отдельные слова, например: «препринт», «розы флорибунда», «расположение мест» и «миндальный мусс», но они без проблем становились частью моего дремотного состояния.

«Миндальный мусс», например, я могла обнаружить этой ночью в веществе своего мозга, после того как Генри оставил меня одну во сне миссис Ханикатт и я, вместо того чтобы проснуться, рискнула ещё раз выйти в коридор. И если меня прежде пугала всепоглощающая темнота, теперь появилось нечто, пугавшее меня ещё больше, – весенние каникулы.

Обычно во время каникул мы с Мией навещали нашего отца, но как раз теперь мы должны были оставаться дома, потому что папе пришлось разъезжать по делам и он жил в разных отелях на пути между Цюрихом и Штутгартом. (Правда, в мае он на несколько дней собирался заехать в Лондон, вроде бы ради нас, но, думается, ещё и для того, чтобы посмотреть на жениха, которого выбрала мама).

Коридор был совсем тихим, слышны были только мои шаги. Кому бы ни нужна была эта тьма, тот, наверно, тоже проснулся. А может, этого кого-то вообще не существовало, были только мои собственные страхи, которые здесь оживали, и мои мрачные мысли. Но мысли уже не были мрачными, они лишь странно сцеплялись, определяя для меня направление. Взгляд скользил по дверям, и одна из них оказалась той, что я и ожидала увидеть, – красная дверь Матта.

Наверно, было уже раннее утро. Возможно, я уже не спала, у меня ведь был надёжный будильник, который звался «младшая сестра». Мия тоже не могла в конце недели спать долго и, сколько я помню, каждое воскресное утро забиралась ко мне в кровать. Я смотрела на дверь Матта и говорила себе, что в любой момент это может случиться.

Конечно, это была плохая идея, но лучшей не пришло в голову. До весенних каникул оставалось меньше трёх недель, и Матт… Матт мог для меня симулировать полёт.

Я скользнула взглядом по коридору. Никого не было видно, я была одна. Ещё можно было вернуться, но этого я не сделала. Я глубоко вдохнула, повернула дверную ручку и открыла дверь Матта…

– Любовь – не то, что мы ожидаем, но то, что есть, – сказал вдруг Паскаль, и я с надеждой вскинула голову.

Пропустила что-то важное? Может, всё уже позади?

Нет, похоже, что список свадебного распорядка ещё не пролистан даже до середины.

Я обвела всех взглядом. Рыся, мама и Лотти, казалось, единственные продолжали с подлинным интересом слушать Паскаля, остальные в мыслях бродили где-то далеко, так же, как и я. Флоранс тайком возилась под столом со своим телефоном. Эрнест держал руку мамы и изображал улыбку, но взгляд его был направлен в пустоту. Мия строила на своей тарелке башенки из хлеба, а Грейсон компенсировал едой зевотную скуку. Он уже поглотил массу яичницы с тостами и почти половину черничного торта Лотти. Увидев мою усмешку, он не усмехнулся в ответ, просто закатил глаза.

Чарльз сидел полузакрыв глаза, его подбородок опускался всё ниже, но каждый раз, когда его голова почти касалась тарелки, взгляд его замечал Лотти, и он выпрямлялся снова.

Лотти выглядела особенно прелестно в своей облегающей зеленоватой вязаной кофте, которая как нельзя лучше подходила к её каштановым локонам, собранным в пучок на затылке. Возможно, мне это лишь казалось, но Паскаль чаще всего посылал улыбки в её сторону.

– Над цветочными корзинами я уже несколько лет работаю с одной садовницей. Утром в день свадьбы можно сорвать самые свежие биоголовки, так чтобы они были согласованы между собой в цвете.

Его монотонный голос действовал, право же, гипнотически. Возможно, потому его никто и не прерывал, чтобы спросить, сколько вообще это удовольствие будет стоить. Цветочные биоголовки – боже правый! Добрый старый рис тоже пригодится. А кто будет разбрасывать цветы? Но я остерегалась задать малейший вопрос. Это лишь без надобности отдалило бы окончание завтрака. Казалось, мы сидим за столом уже целый день, но было всего одиннадцать.

Проснулась ли уже Персефона? Написала ли о ней Леди Тайна в своём блоге? Наверняка. Надо будет ей позвонить, когда здесь всё кончится. Есть надежда, что она и без меня пришла в себя. И, конечно же, мечтала о том, чтобы повернуть время назад и сделать так, чтобы вчерашнего вечера не существовало.

Насчёт «не существовало». Мои мысли вернулись к красной двери снов Матта. Может, надо было позаботиться об отступлении, если что-то не получится. Большинство людей заботятся о защите своих дверей, но к некоторым в сон попасть очень просто. Как к Матту.

Переступив порог, я оказалась в фойе громадного современного здания со сплошным стеклом и гигантскими стальными конструкциями. Справа и слева люди спешили мимо меня к широким эскалаторам, все выглядели очень занятыми. Мне стало легче оттого, что я попала в сравнительно нормальный сон, ведь никогда не знаешь, что людям снится, особенно в ранние утренние часы они бывают не совсем нормальными, во всяком случае, у меня так. Понадобилось несколько секунд, чтобы обнаружить Матта. Дело в том, что он был в таком же тёмно-синем костюме, как и большинство других, так что совсем не выделялся. Он стоял перед электронным турникетом, закрывавшим путь наверх, и говорил с женщиной, сидевшей за конторкой. Оба флиртовали друг с другом. Мне уже была знакома эта манера: Матт облокотился о конторку и улыбался. Женщина кокетливо откинула волосы назад, и, когда я подошла ближе, смогла увидеть, что верхние пуговицы на её деловой блузке «случайно» расстёгнуты и она наклонялась так, чтобы Матт мог заглянуть ей в вырез. Что он старательно и делал.

О’кей. Такой, значит, сон. В любом случае это отвечало моим намерениям. Куда лучше, чем бред, который иной раз снится Матту, когда его на пустой автостоянке преследовал маньяк, или за ним в джунглях гонялись каннибалы, или когда ему снилось, что он ещё маленький мальчик и с бабушкой идёт гулять в парк. Нет, тут было всё как надо.

Надо только избавиться от женщины за стойкой. И от собственных комплексов.

Последнее удалось лучше, чем я предполагала. Я просто вообразила себя секретным агентом, выполняющим задание – соблазнить Матта. Это был своего рода театр импровизации, но гораздо лучше, потому что остальные участники завтра утром ничего об этом не будут знать.

Тайный агент Зильбер позаботилась о наряде, по возможности схожем с нарядом женщины за стойкой, – подчеркивающий фигуру синий костюм, к нему синие туфли на каблуках, в которых в настоящей жизни я бы не сделала и двух шагов, не споткнувшись. Волосам я позволила, как и у этой женщины, лежать у меня на плечах, даже губная помада была такого же цвета, как у неё, – что-то среднее между розовым и тёмно-красным (Персефона, конечно же, сразу бы сказала, как он называется). Потом я надела очки (потому что Матт до сих пор видел меня только в очках и без них мог не узнать) и облокотилась на стойку, балансируя перед собой стопкой документов. Этой стопке я позволила упасть на пол прямо перед Маттом, издав негромкий испуганный крик, когда один упал на его ботинок.

– Извините, мне очень жаль, – пробормотала я чуть слышно.

Матт наклонился, помогая мне поднять бумаги (очень мило, что и во сне он сохранил хорошие манеры).

Женщина за стойкой вдруг постарела на двадцать лет, стали видны её жёлтые зубы и бородавка под левым глазом. Это выглядело довольно противно.

– Большое спасибо, – промурлыкала я и одарила Матта взглядом поверх очков. – Очень мило с вашей стороны.

– Не стоит, – сказал Матт. И тут опомнился: – Лив? Ты здесь?

– Да. – Я изобразила удивление. – Господи! Привет, Матт. Я не узнала тебя в этом костюме. Что ты тут делаешь?

Матт выпрямился и положил документы на конторку. Озадаченно бросив взгляд на быстро постаревшую женщину, с которой флиртовал, он повернулся опять ко мне и сказал:

– Я тут работаю, у меня бюро на тридцать втором этаже.

Ага! Во снах он не был тем плохим студентом, которому пришлось возвращаться к родителям.

– Мистер Дэвенпорт скоро станет партнёром компании «Стронг и Джеймсон», – сказала женщина. – Самый юный партнёр в истории компании.

Ха-ха-ха! Во сне можно увидеть всякое.

– О-о, вау! – Я постаралась изобразить неподдельное восхищение. – Оттуда сверху всё хорошо видно. Я прохожу практику в управлении (Господи, сделай так, чтоб здесь было управление!) и никогда не поднималась выше двенадцатого этажа.

– Ни разу? – Матт улыбнулся сочувственно. – На лифте ты можешь подняться на самый верх, скажешь, что туристка…

Вот как? Чёрт побери!

– М-м, да, конечно. Сделаю, когда будет время! – Я посмотрела на Матта простодушно. – Вообще я здесь всего третий день. Мой шеф, мистер… э-э… Смит, на беду, очень строг. Он меня уже называл неспособной дурочкой, а всё потому, что печенье, которое я должна подавать ему к кофе, лежало в блюдце не на той стороне.

– Вот как… – сказал Матт.

Он, похоже, продолжал мне сочувствовать. Я решила поставить его на место.

– Думаю, он так кисло настроен, потому что ни на что не способен, когда шлёпает меня по заднице и называет малышкой. – Я убрала с лица волосы. – Хотя я выше его. Мне кажется, он лет на двести старше меня и у него плохо пахнет изо рта.

– Да, это противно! – Матт возмущённо покачал головой. – И явно склонен к сексуальным домогательствам. Не думая о том, что ты ещё малолетняя. Ещё ребёнок!

Ну, это чушь. Насчёт ребёнка мне не понравилось, надо было скорей уточнить.

– Мне восемнадцать, – соврала я. Если уж Матт из студента-юриста вырос до партнёра фирмы, я запросто могла прибавить себе два года, это не противоречило логике его снов. – Но мне всё равно не нравится, когда такой жирный тип меня лапает.

Я перевела дыхание: не надо было слишком спешить. Хотя вообще-то нам всё это снилось и здесь счёт шёл на секунды. Матт был, казалось, не столько шокирован, сколько заинтересован, и я поспешила продолжить:

– Да, знаю. Мне тоже ясно, что это не годится, но не так просто найти человека, который…

Я замолкла. Не потому, что надумала что-то, просто у тайного агента Зильбер отказал талант импровизации. Как и в настоящей жизни.

– Не могу себе это представить. – Матт говорил шёпотом, глядя сверху вниз. – Ты ведь такая… такая милая девушка.

Милая. На языке молодых людей это значило всего лишь «не ощеломляюще красивая». Я была явно не в его вкусе. Но всё-таки тепло улыбнулась.

– Спасибо. Но мужчинам, которых я знаю, не нравятся… э-э… неопытные девушки. Ну да, я говорю не о мистере Смите. Тот явно не очень разборчив.

Матт молчал.

Господи! Не получилось. Наверно, мне надо было немного изменить сценарий. Инсценировать землетрясение. Или чьё-то нападение. В кино это сближает людей.

Надо было, наверно, сдаваться.

Я украдкой оглянулась на дверь Матта. Она куда-то переместилась, пропала где-то в фойе, но, кроме меня, никто этого, казалось, не замечал.

– Мне… мне надо идти, – пробормотала я. Тайный агент Зильбер с задачей не справилась. – К мистеру Смиту. Чтобы уволиться. Я здесь ни дня больше не выдержу. Рада была встретить тебя.

Фойе расплылось перед глазами, да ещё ослепило солнце. Внизу подо мной лежал город, и в первый момент я подумала, что сейчас полечу. Но потом поняла, что я смотрю на Лондон из окна очень высокого здания. Дома, крыши, башни, купол собора Святого Павла, блестящая лента Темзы с её мостами. Кто-то сзади положил руку мне на плечо.

– Здо́рово, правда? – сказал голос Матта мне в самое ухо, а рука его скользнула вверх, к моей шее.

– Здо́рово. – Я затаила дыхание.

Было действительно здорово, как быстро Матт сменил в своём сне декорации и как умело его подсознание преодолело трудную планку. Отчасти стало легче оттого, что я всё-таки в его вкусе. Но лишь отчасти. Когда он обнял меня обеими руками и повернул к себе, мне стало не так хорошо.

– У шефа там наверху нет такого вида на Лондон, а здесь очень хорошо, – бормотал он мне в ухо. – И я тебе обещаю, что первый раз для тебя будет незабываемым.

Он стал целовать мне шею, тоже не так уж хорошо, хотя это было именно то, чего я желала. Элемент тренировки в имитаторе полётов. Нет, совсем ненастоящее. И никто об этом никогда не узнает. Но всё-таки…

– Только без поцелуев! – вырвалось у меня.

Матт ослабил объятия.

– Это как? Ты говоришь, как ребёнок, мечтающий о наркотике.

– Ах, да? – На миг я забыла про свою жуткую застенчивость. – Откуда ты знаешь, как говорят дети, мечтающие о наркотиках? – спросила я сердито.

– О’кей, – уступил Матт. – Могу тебе сказать, как я представляю себе разговор наркозависимых детей. Без поцелуев, да? Может, и не раздеваясь, и не дотрагиваясь?

– Такое возможно? – спросила с надеждой я.

Матт закатил глаза:

– Нет, такое невозможно! Что с тобой случилось? Мне показалось, ты хочешь именно этого.

Да что со мной случилось? Я зашла так далеко и опять собиралась всё испортить. Нельзя было, чтобы все усилия оказались напрасными.

– Извини, – сказала я сокрушённо.

– Уже хорошо. – Рука Матта скользнула по моему блейзеру. – Значит, без поцелуев.

Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не оттолкнуть его. Я была агент Зильбер с секретным заданием, и это был всего лишь сон. Всего. Лишь. Сон. Если закрыть глаза, можно просто представить, что это рука Генри. Но ощущение было совсем другое. Было чувство, что это чужая рука. Которой нечего было искать на моей голой спине. И которая вдруг замерла, коснувшись застёжек моего бюстгальтера.

– Что это?

Нет, не надо этого снова. Моё подсознание надело на меня колбасного цвета бельё двоюродной тёти Гертруды. Я просто не владела ситуацией.

– Эй, это же моё, – сказал Матт, но на этот раз голосом Мии.

Кто-то ужасно больно вцепился в мои волосы – я проснулась.

Если бы Мия выдернула у меня всего десяток волос, вынимая заколки в виде лягушек, которые я у неё похитила, в тот момент мне показалось бы просто замечательно иметь воскресный будильник, называвшийся младшей сестрой.

Мия вернула меня из глубины моих невесёлых воспоминаний опять к столу, где все завтракали, и Паскаль благодаря ей опять прервал свой монотонный доклад. Она уже соорудила башню из семи булочек, но, когда стала громоздить поверх них ещё и восьмую, всё сооружение рухнуло и опрокинуло стакан.

– Упс! – фыркнула она.

На что Рыся откликнулась кислым:

– Ты считаешь это извинением, дитя?

– Извинением, дитя, – повторила Мия.

– А как могло быть иначе? – засмеялся Паскаль.

– Я как раз хотел перейти к следующему пункту моего списка, – объявил он.

– Это, наверно, пункт три тысячи сорок четвёртый, – пробормотал Грейсон.

Мне захотелось поскорей вернуться в мою дремоту, но против ожидания здесь оказалось увлекательно. Речь зашла о списке гостей. Как выяснилось, Рыся над ним уже немного поработала, и на бумаге значились имена сорока четырёх персон, которых Эрнест непременно должен пригласить, и ещё девяноста восьми, которых он также по-любому должен пригласить, но в случае необходимости может от этого отказаться.

Кроме того, в списке значились неточно подсчитанные гости мамы, которая смотрела на список с некоторым ужасом.

– «Братья невесты и сопровождающие их лица», – прочитала она громко. – Никаких братьев и сестёр у меня вообще нет.

– Тем лучше, – сказала Рыся обрадованно. – Я так и думаю, что скорей преувеличила, чем преуменьшила.

Мия с любопытством наклонилась к маме:

– Ох, круто! Ты могла пригласить своих лучших и не самых лучших подруг, мама! А кто твои лучшие и не самые лучшие подруги? Папа?

Рыся поморщилась:

– Пожалуй, не стоило вносить в список бывшего мужа невесты.

– Ах, ты знаешь, для меня не существует никаких рангов. Я всех своих друзей люблю одинаково. – Мама бросила быстрый взгляд на Эрнеста. У неё действительно были друзья по всему свету, и среди них было много мужчин. – И все живут так далеко.

– Да, я уже об этом подумала. – Рыся засмеялась, очень довольная. – Для каждого из твоих гостей, которые побоятся проделать дальний путь из Штатов или откуда-то ещё, можно предусмотреть второй список.

– Главное, хорошо спланировать, – подтвердил Паскаль.

– А можно мне взглянуть на этот список? – спросил Эрнест.

– Конечно. – Рыся протянула ему на подносе несколько листов, и Эрнест, наморщив лоб, стал его изучать.

– Кто такая Элинор? – поинтересовался он.

– Элинор? – Рыся посмотрела на него так, будто он потерял рассудок. – Естественно, это дочь моей кузины Люси, на которой женился лорд Борвик! Ты ещё ребёнком с ней играл.

– Да, может быть, но я с тех пор никогда её больше не видел, – сказал Эрнест.

– Могу об этом только сожалеть, – ответила Рыся. – Для человека в твоём положении крайне важно иметь контакты с семьёй лорда.

Эрнест пробежал взглядом дальше по списку, потом уронил его и, обессиленный, снял очки для чтения.

– Мама, здесь сплошь имена людей, которых я вообще не знаю!

– Это тоже дополнительный список, и ты, конечно, знаешь этих людей. Или, во всяком случае, должен их знать. – Рыся поджала губы. – Но пожалуйста, если вы не хотите мне помочь, тогда до завтрашнего дня составьте мне собственный список гостей, с полными именами и примечаниями. Паскаль напечатает приглашения не поздней чем до конца недели. Не правда ли, Паскаль?

Паскаль кивнул.

– Я работаю с замечательной типографией в Хайгэт, у них прекрасная печать. – Он посмотрел на свой список. – Так что, думаю, мы с этим на сегодня почти…

Грейсон застонал.

– Не хочу быть невежливым, но почему мы должны всё время при этом присутствовать?

– Потому что это дело семейное, Грейсон, – ответила Флоранс, хотя вопрос был адресован не ей. – И потому что я, конечно, хочу, чтобы Лив, Мию и меня не наряжали так глупо.

– Не беспокойся. Я скорей умру, – сказала Мия.

Грейсон сердито посмотрел на Флоранс.

– А не кажется ли тебе, что нам бы лучше заняться чем-то более осмысленным, чем заботиться о нарядах и слушать всякие глупости о тканях, которые хорошо выносят глажку? Учить, например, химию?

– Ты думаешь, мне это нравится? – едко ответила Флоранс. Рыся покашляла, но Флоранс не обратила на это внимания и посмотрела на каминные часы: – Мне кажется, Грейсон, тебе лучше бы сейчас помолчать. Эмили без четверти двенадцать придёт заниматься, и она не должна тебя видеть.

– Это как? Я должен теперь всегда прятаться, когда Эмили к тебе приходит? – возмущённо спросил Грейсон.

– Да, – сказала Флоранс. – Потому что ты воспитанный человек и избавишь её от встречи, когда ей придётся проходить мимо. – Она фыркнула. – Причём если бы ты был действительно воспитанным человеком, ты бы не начинал заигрывать с моей лучшей подругой!

– Теперь ты окончательно бредишь! Эмили лучше оставаться дома, если она не хочет встречаться со мной.

Рыся откашлялась ещё раз – теперь она кашляла, как больная лошадь.

– Не могли бы вы перенести ваши личные разговоры на более позднее время? Время Паскаля очень дорого.

– Моё тоже, – сказал Грейсон.

Он сегодня был, как никогда, настроен на ссору.

– Да мы уже как раз закончили, – вмешался примирительно Паскаль, не дав настроению испортиться окончательно.

У Рыси уже набухли жилы на лбу, а Чарльз, казалось, сейчас же готов вскочить и убежать. Мама и Эрнест крепко держали друг друга за руки.

– Осталось только решить вопрос о свидетелях.

– О, это просто! – с облегчением сказала мама и улыбнулась Эрнесту. – Со стороны жениха – Чарльз, со стороны невесты – конечно Лотти.

Чарльз послушно кивнул, а Лотти засияла.

– Как интересно! – сказала я радостно.

– Пожалуй, – пробормотала Рыся.

Я ожидала обидных слов, которые неминуемо должны были последовать, но до этого не дошло, потому что в дверь позвонили. Приближалась ещё одна катастрофа.

Глава четырнадцатая

– Я открою! – в один голос воскликнули Грейсон и Флоранс и вскочили одновременно.

Кнопка, до сих пор безмятежно дремавшая на диване, испуганно подняла голову.

Грейсон и Флоранс смотрели через стол друг на друга.

– Это Эмили, – твёрдо сказала Флоранс. – Ни в коем случае не открывай ей дверь, а то она весь день от нас не отстанет.

– Ты спятила? Я что, в своём доме не могу больше открывать дверь? – ответил Грейсон. Остальные переводили взгляд от Грейсона к Флоранс, как будто те перебрасывались тенисным мячом. – А может, это Генри? У нас сегодня занятия по химии.

И раз! – все головы опять повернулись к Флоранс.

– Да, так вы всегда! Навёрстывать в последний момент, но ни за что не пропустить вечеринку.

– Ты расстроена, что вчера не была у Джаспера?

Позвонили второй раз, и Рыся не выдержала. Она вскочила с дивана и рявкнула на нас. Грейсон и Флоранс не обратили на неё внимания: они говорили всё громче, чтобы перекричать шум.

– Ничуть. Тебе, может, больше нравится выпивать со своей компанией неполовозрелых баскетбольных тинейджеров, а для меня важней не провалить выпускные экзамены, представь себе!

– А я могу и на вечеринки ходить, и экзамены при этом не провалить, представь себе такое!

– Господи, да сколько же вам лет – пять? – спросил Эрнест.

Позвонили третий раз, и Рыся сказала – неизвестно кому:

– Мне стыдно!

Кнопка залаяла: она ненавидела споры.

– Я пойду. – Мия поднялась, Кнопка довольно помахала хвостом и направилась за ней в прихожую. – Если это Эмили, я свистну, чтобы Грейсон поскорей мог спрятаться за диваном, – обернувшись, сказала Мия.

– Какая энергичная семья! Просто замечательная! – Паскаль, засмеявшись, закрыл свою папку. – Каждый по отдельности – слово, всё вместе – поэма, – сказал он.

На его языке это, наверно, означало: «Я закончил!»

– Аминь, – проговорила растроганно Лотти.

Остальные незаметно стали потягиваться, как это бывает после долгой поездки в поезде. Рыся тёрла виски.

– Отбой! – Мия тем временем открыла дверь. – Там какой-то тип, на которого Флоранс однажды наехала! – сказала она, и сердце у меня ёкнуло. – И у него… чёрт!

– У него чёрт? – повторила мама.

Спот, наш рыжий кот, вошёл в комнату, за ним появились Мия, Кнопка и… Матт.

Чёрт!

Спот забрался на диван и прыгнул на пианино, разлегся там возле бюста Бетховена, разглядывая нас сердито.

– Что у него там во рту? – спросила Флоранс, пока я на своём стуле пыталась съёжиться и стать совсем незаметной, чтобы Матт, стоявший во главе стола, не обнаружил меня.

– Дрозд. – Он щелчком стряхнул чёрное пёрышко с рукава своего пуловера. – Извините, но Спот притащил его к нам в зимний сад и отпустил там летать. Моя мама чуть в обморок не упала. Он опять поймал птицу, при этом опрокинул две амфоры с какими-то экзотическими растениями. Так что я его поймал, и…

– И принёс сюда, чтобы птица теперь летала у нас в столовой? Вот уж большое спасибо, – сказала Флоранс. Она осторожно подошла к пианино. – Бедный маленький Спот! Этот злой Матт тебя обидел?

– Скорей наоборот. Спот сильно поцарапал бедного маленького Матти, – ответил Матт. – Не говоря о бедном дрозде. И амфорах… Я, кстати, хотел узнать, застрахованы ли они. Были довольно дорогие.

– Тогда, может, вам надо лучше закрывать вход в свой зимний сад, – отрезала Флоранс.

– Господи, ты в плохом настроении. – Матт покачал головой. – Раньше ты была такой милой.

Флоранс посмотрела на него сердито.

– Ну да, но меня научили, что в этом мире быть милой долго не удаётся.

– Не забывайте о вежливости! – Эрнест поднялся. – Думаю, лучше будет проводить вас до двери, прежде чем эта – как вы выразились? – очень энергичная семья не стала совсем хаотичной, – сказал он Паскалю.

Тот всё ещё смеялся. Постепенно он стал казаться мне не таким уж неприятным.

– Мне тоже надо идти. – Рыся поспешно встала и взяла свой бежевый вязаный жакет. – У меня начинается мигрень: невоспитанные домашние животные и дети действуют мне на нервы.

Её уничтожающий взгляд относился на этот раз не ко мне и не к Мии, а к «правильным» внукам.

– Может, возьмёте с собой кусочек торта? – спросила Лотти.

Но Рыся, не попрощавшись, исчезла в прихожей. Мама, Паскаль и Эрнест последовали за ней.

– Потом ещё поговорим. Позаботьтесь о коте, – сказал нам Эрнест.

Паскаль же на прощание кивнул и улыбнулся. Впервые я подумала, что он улыбается не по своему желанию, а из-за паралича какой-то мышцы на лице. Может, в этом был секрет его успеха?

– Какой милый человек!.. – сказала, глубоко вздохнув, Лотти. – Такой позитивный. Наверное, потому, что он целыми днями заботится о том, чтобы в жизни было больше любви.

– Эта способность и все прочие мелочи не более чем деловые трюки. – Чарльз вдруг словно проснулся. – Людям должно казаться, что любовь к жизни можно купить.

– Так может говорить лишь человек, который не верит в любовь и романтику. – Лотти заправила за ухо локон и смотрела вызывающе. – Которому незнакома страсть.

– Если я не окутываю всё красивым тюлевым шлейфом, это ещё не значит, что я не романтичен, – сказал возмущённо Чарльз. – Или бесстрастен.

– Да? – Лотти пожала плечами. – Извини, это просто моё личное впечатление.

Я недоверчиво переводила взгляд с одного на другого. Теперь и эти начали. Что-то было сегодня в самой атмосфере, что все превращались в ссорящихся детсадовцев. Не хватало только, чтобы они к каждой фразе добавляли: «Так тебе и надо».

– А ты находишь романтичным всё, что заслуживает твоей улыбки, – ответил Чарльз. – Кстати, насчёт улыбки. Я бы не скалился так самонадеянно, если бы у меня были воспалены дёсны.

– Это не самонадеянно, просто очаровательно. И у него не воспалены дёсны, – парировала Лотти.

– Как же, над верхним клыком слева! Ты не могла видеть, потому что сидела от него справа. – Чарльз, похоже, сам почувствовал, что ведёт себя немного ребячески. – Могу я взять себе немного торта, прежде чем птичка не вырвалась и не накакала на него?

– Не думаю, что она ещё может летать, – сказал Матт.

До сих пор он лишь коротко взглянул на меня, и мне стало чуть-чуть спокойней. Немногие люди могут, просыпаясь, помнить свои сны, а если и помнят, то недолго. Но даже в том невероятном случае, если Матт что-то помнил, это был всегда лишь его сон, и он не подозревал, что я проникла в него и отчасти им манипулировала. Если кому-то может быть неприятно, то лишь ему. Мне хотелось заползти под стол и прятаться там, пока он не уйдёт.

Спот тихо замурлыкал.

– Бедный кот травмирован, – сказала Флоранс и со злостью посмотрела на Матта. – Надеюсь, вам это не грозит.

– Флоранс, перестань отыгрываться на Матте, раз у тебя плохое настроение. Если здесь кто и травмирован, так это дрозд. – Грейсон схватил Спота и вынес его вместе с птицей на террасу.

Наверно, к этому его побудили слова о том, что птица сможет накакать на остатки торта. Что было не так уж глупо, поскольку оказалось, что дрозд выглядел вполне живым и даже мог летать. Спот всё ещё держал в пасти птицу, но Грейсон слегка его потряс, не давая шансов полакомиться. Кот, мурлыкая, смотрел вслед дрозду, который вспорхнул на живую изгородь в саду родителей Матта. Глупое животное без сопротивления позволило вернуть себя туда, где он мог опять обиженно свернуться на диване, не удостаивая нас взглядом. Кнопка из солидарности легла рядом с ним и смотрела на нас с упрёком.

– Хотя бы эти двое друг с другом не ссорятся, – сказала весело Мия.

– Хочет кто-нибудь черничный торт? – спросила Лотти.

– Я не откажусь, – сказал кто-то голосом Генри.

Я обернулась.

Генри стоял у открытого окна столовой, а из-за его спины в комнату заглядывала Эмили. Оба, наверно, появились тут, пока мама и Эрнест прощались с Рысей и Паскалем и, как можно было судить по голосам, доносившимся из прихожей, ещё не закончили прощаться.

– Я тоже возьму кусок торта, – сказал Матт.

Постепенно столовая превратилась в сцену, на которой оказалось сразу много актеров, представлявших непонятную пьесу.

– Фью, фью! – посвистывала Мия.

Текст у некоторых был действительно странный. Сценическим шёпотом Мия владела прекрасно:

– Грейсон, прячься! Тут Эмили!

– Лучше я возьму кусок торта, – проворчал Грейсон и опять склонился над столом.

Флоранс не знала, на кого больше сердиться.

– Ты и так уже съел больше половины торта! – возмущалась она, что было вполне справедливо. – Получишь самое большее ещё кусок, если и другим достанется по одному. Эмили, хочешь?

Эмили за спиной Генри пробралась в комнату и оценивала взглядом опустошённый стол. Не было впечатления, что она не хочет встретиться с Грейсоном, скорей наоборот. Хотя сегодня она надела не такое облегающее платье, как вчера на вечеринку, но джинсы на ней были предельно узкие и футболка с чертовски глубоким вырезом. Намазана, как всегда.

– Нет, спасибо, – отказалась Эмили, – слишком калорийно на вид, и много насыщенных жирных кислот.

– Знал ведь, что именно это она и скажет! – пробормотал Генри, занимая место рядом со мной, где прежде сидела Флоранс, и поцеловал меня в щёку.

Матт тем временем сел на стул Рыси.

А я почувствовала себя как бы… окружённой.

Лотти протянула обоим по тарелке с черничным тортом, подчёркнуто глядя мимо Чарльза.

– Давай пойдём куда-нибудь, где не пахнет тестостероном! В мою комнату. – Флоранс потянула Эмили со сцены – пардон, из комнаты.

Эмили, казалось, всё ещё дожидалась повода, чтобы уйти, но не находила подходящего. Зато можно было напоказ покрутить задом в облегающих джинсах. Это оказался действительно скверный спектакль. У Чарльза, например, уже несколько минут не было никакого текста, он лишь смотрел смущённо.

– Вы тоже хотите торта? – спросила Лотти меня и Мию довольно доброжелательно. Но, когда я сидела за одним столом с Маттом и Генри, мне кусок в горло не лез.

– Может, потом, – сказала я. – Сначала надо позвонить Персефоне. Она со своими нервами, наверно, совсем на грани. И надо бы узнать, что написала Леди Тайна. – Не дашь ли мне, Лотти, свой айпад?

– Он лежит на кухне, – сказала Лотти, и Мия тотчас сорвалась с места, чтобы его захватить.

– Это самый вкусный торт, который я когда-нибудь ел! – Похвалил Генри, и Матт кивнул с полным ртом.

Чарльз выглядел всё ещё смущённым.

Было самое время уйти: надо отнять у Мии айпад. Я отодвинула стул и поднялась. Матт проглотил свой кусок и вдруг выпалил:

– Ты всю ночь снилась мне, Лив!

О нет!

И Генри, и Грейсон, подняв головы, взглянули на меня. Я поскорей дала волосам упасть на лицо, чтобы не было видно, как оно покраснело. Стало, во всяком случае, жарко.

– Надеюсь, это был милый сон, – улыбнулась я, по возможности непринуждённо – хотя бы свой голос я контролировала.

– Ну да… Можно сказать. – Матт ухмыльнулся. – Что-то немного сумасшедшее, но да… милое. Мы вместе были в «Лиденхолл Билдинг».

– Можно мне тоже узнать? – поинтересовался Генри.

Если теперь сразу уйти, это покажется подозрительным. Генри смотрел на меня всё так же внимательно. Волосы, как занавеска, заслоняли мне взгляд, поэтому я не видела выражения его глаз.

– «Лиденхолл Билдинг» – это небоскрёб в Сити, – пояснил Генри и повернулся к Матту: – Расскажи мне про этот сон, он ужасно меня интересует.

– Меня тоже. – Грейсон одарил меня своим пронзительным взглядом.

– Ну… – Всего лишь на миг Матт показался смущённым, но ему понадобилось время, чтобы вспомнить подробности сна. – Что-то странное. Чего только не приснится… – Он кашлянул. – Я… то есть мы… были на эскалаторе. И я… да… я там играл на саксофоне. Лив несла какую-то тяжёлую стопку бумаг, проходила по делам мимо меня. – Он говорил всё более бегло, опять ухмыляясь. Ему явно доставляло удовольствие сочинять этот вздор. Мне только хотелось, чтобы он не поднял вызывающе глаза. – И тут появился клоун, который жонглировал перед нами чашками кофе с печеньем и всем раздавал свои визитные карточки. Одну он хотел дать Лив, но у неё руки были заняты, и он стал сердиться, что она к нему не подходит. Потом просто сунул ей визитную карточку в рот и лишь тогда успокоился. Этого клоуна звали мистер Смит. Правда, так значилось на визитной карточке. – Матт засмеялся и подхватил вилкой кусок торта.

Я видела, как он был горд.

– Занятно, правда? Интересно, как растолковать это сновидение?

– Я не толкователь снов, – ответил с сожалением Генри. – Но, считая себя неплохим психологом-любителем, могу сказать, что ты этот сон просто сочинил.

С лица Матта сошла улыбка, и Генри повернулся ко мне:

– Ведь правда? Как ты думаешь, Лив?

– Мне уже снилось много разного вздора, – заметил Матт немного обиженно, но мы с Генри были слишком заняты тем, что смотрели друг на друга.

– Что я думаю? – Я не чувствовала себя застигнутой врасплох, но немного злилась на Генри с его высокомерным талантом психолога-любителя и на Грейсона, который с другой стороны стола смотрел, как испанский инквизитор на допросе ведьм. – Думаю, что ты слишком интересуешься снами других людей, – сказала я вызывающе.

Господи, что-то непонятное витало сегодня в воздухе.

– Только если в числе этих других ты, – возразил Генри.

Я отвела от глаз завесу волос и посмотрела на него в упор. К счастью, моё лицо было опять нормального цвета.

– Ах так? Или только если это сны симпатичных особ?

– Симпатичных особ, которые играют на саксофоне. – Генри засмеялся, но выражение глаз у него было недоверчивое, я это видела.

– О-о, спасибо, – кивнул Матт, к которому вернулась уверенность. – Хотя во сне я играю лучше, чем в жизни. Если бы мне приснилось, что я на сцене «Карнеги-холла»[28] и не могу извлечь ни звука… Но в этом достоинство снов: там нет свидетелей, которые могли бы тебя опровергнуть.

– Совершенно точно. – Инквизиторское выражение на лице Грейсона сменилось расслабленным, он потёр себе лоб. – Сны – личное дело и вообще никого не касаются.

– Прекрасное заключение, – подытожила я, быстро поцеловала Генри в лоб и улыбнулась Матту и Грейсону. – Тогда я пойду и оставлю вас заниматься.

На этот раз я не стала медлить и покинула сцену, не оглядываясь на других исполнителей.

Глава пятнадцатая

– Сегодня ты не леопард? – Анабель прислонилась спиной к голубой двери, которую я всё ещё считала дверью директрисы Кук.

Когда за секунду до того я смотрела в ту сторону, мисс Я-одержима-демоном-потому-что-я-больше-не-принимаю-таблеток там ещё не было. То есть она там была, но стала видимой, когда я уже прошла мимо. Возможно, ей хотелось понаблюдать, как я от страха съёжусь. Что я, конечно, и сделала.

– Не ягуар, – поправила я автоматически.

Анабель пожала плечами:

– Это одно и то же. Ты встречаешься с Генри? Он только что здесь проходил.

– Рада узнать.

Я не хотела смотреть на неё, но приходилось. В сумерках коридора её бирюзовые глаза соперничали блеском с золотистыми волосами, а цвет лица был как на старинном холсте. Казалось, она подсвечена каким-то скрытым источником, и только на неё падает мягкий луч вечернего солнца. Анабель была в самом деле потрясающе хороша, словно картина, которой нельзя налюбоваться, и не без усилия приходилось напоминать себе, что в обычной жизни она не такое уж сверхъестественное совершенство. Всё-таки я невольно спрашивала себя, не смотрел ли на неё так же зачарованно Генри, если он действительно проходил мимо. Слушая Анабель, я испытывала иррациональную ревность. Ревность и отчасти бешенство.

– Я слышала, ты сегодня познакомилась с его матерью. – Она мягко мне улыбнулась.

Я стиснула зубы. Ей об этом сказал Генри? Когда и почему он рассказал это именно ей?

– Удивительно! Сколько же тебе пришлось ждать, пока он пригласит тебя к себе домой? Всего лишь полгода?

Я наморщила лоб, надеясь, что она замолчит. Бесполезно. Она язвила дальше:

– По крайней мере, ты теперь знаешь, почему он всё время старался держать тебя подальше? Или считать этот знак доверия свидетельством, что ты наконец с ним переспала?

Как у неё это получалось? Она выговаривала именно то, что говорил мне в душе какой-то посторонний голос, – может, мой комплекс неполноценности. Тот самый комплекс, уже породивший этого Расмуса, а невольно и Матта, в сон которого на этой неделе я проделала особенно дальний крюк. Хотя о Матте ещё не сказано было ни слова, мысль о симуляторе полётов стоило отложить.

«Невелика хитрость, Лив, – шептал мне внутренний голос, – ведь скоро начнутся весенние каникулы, а ты всё та же неопытная, вызывающая сочувствие девственница!»

Анабель улыбалась, как будто понимала каждое слово. Но я не хотела слушать ни Анабель, ни свой комплекс неполноценности. Оба отравляли мне душу.

– Ягуары и леопарды вовсе не одно и то же, – сказала я твёрдо. – У ягуаров шире голова и пасть, кроме того, рисунок шкуры у них разный. У ягуара крупней круглые пятна, у леопарда нет светлых точек на этих пятнах. Кроме того, ягуары любят плавать, в то время как…

Анабель скрестила руки и сочувственно улыбнулась мне.

– Я понимаю, ты не хочешь обсуждать со мной своих отношений с Генри, – прервала она меня. – Хотя я могла бы тебе кое-что подсказать. Я действительно хорошо его знаю. Даже знаю, как он целуется.

Господи, как я её ненавидела!

Она засмеялась.

– Не переживай, это было задолго до тебя. У меня с Генри много общего. Например, мрачные семейные тайны и детство, которое… которое оставляет в душе шрамы. Это связывает. Нам обоим не приходится так уж гордиться своими матерями.

Она задумалась о своём, и на меня вдруг накатила волна сочувствия к ней. Бедная Анабель! Наверно, это ужасно – жить в такой секте.

– Вообще-то моя мать поступила мило, повесившись на поясе своего купального халата после того, как она разрушила моё детство, – продолжала Анабель.

Перед моими глазами прокрутился небольшой фильм ужасов: ранняя версия жизни Анабель, когда для неё всё решает ритуальный кинжал. Бедная Ана… Нет, стоп!

Усилием воли я напомнила себе, что передо мной умелый манипулятор, известный своей способностью внушения. Сравнивать детство Генри со своим тоже было уловкой, чтобы пробудить во мне сочувствие, и эта уловка, блин, срабатывала.

А ведь сравнение хромало. Мать Генри, конечно, не удостоилась бы звания лучшей матери года, но по сравнению с матерью Анабель она была вполне безобидной. Наша встреча сегодня днём была совершенно незрелищной, просто скучной. Я то и дело спрашивала себя, почему всю неделю в моём воображении возникали всевозможные ужасные сюжеты. Может, потому, что Генри пригласил меня на чай так официально и торжественно и вместе с младшей сестрой испёк торт. И потому что он нервничал больше меня.

Но ничего официального и тем более торжественного не получилось.

Я совсем недолго посидела за столом, когда мне стало ясно, что мать Генри ничуть мной не интересуется. Только и всего. Ни изучающего взгляда, ни неприятных вопросов, как я в душе опасалась. Когда она, что-то болтая, поднялась со стула и указала на меня пальцем, я уже не относилась к ней как к старшей. Я пыталась найти у неё известные признаки алкоголизма и болезни курильщика, такие, как расширенные поры, отёкшее лицо и нос пьяницы, но ничего такого не обнаружила.

Мать Генри была высокого роста, она явно за собой следила, и у неё было одно из тех приятных лиц, каких можно встретить сотни. Она казалась вполне нормальной, если не считать того, что упорно не смотрела тебе в глаза. Её взгляд всё время бегал, как будто не мог ни на чём сфокусироваться. И в разговоре даже не участвовала, хотя дружелюбно улыбалась. Похоже, она провела с нами полчаса за столом просто потому, что «так полагалось».

На прощание она протянула мне руку, а своих детей поцеловала в лоб. Когда она сказала, что мы можем прийти потом и спокойно поужинать без неё, все кивнули, как будто ни к чему другому не привыкли. Может, она вообще не ела, чтобы не испортить фигуру, во всяком случае, к торту, который испекли Эми и Генри, даже не прикоснулась. Причина могла быть и в том, что он на пятьдесят процентов состоял из M&M’s[29], но это никого не касалось.

Было даже странно, как просто всё обошлось в тот вечер. Генри тоже, казалось, испытывал облегчение, когда под конец провожал меня до двери. Мы, собственно, хотели ещё задержаться в его комнате, но этого не получалось. Сначала Мило, младший брат Генри, попросил меня полчаса позаниматься с ним кунг-фу (очень рекомендую это хобби, если вы хотите произвести впечатление на младших братьев своих друзей), а потом Эми притащила всех своих тридцати четырёх игрушечных зверей в комнату Генри, чтобы я с каждым поздоровалась и пожала каждому лапу.

Но и без романтической возможности побыть вдвоём получился вполне милый вечер. Он обошёлся без неприятных моментов, которых я опасалась. Я уходила в приподнятом настроении, после того как Эми торжественно пригласила меня на свой день рождения. В августе.

Поцеловать меня на прощание Генри оказалось непросто, потому что нас окружали Эми с её осликом Молли и крокодилом Герби. Но он всё-таки поцеловал меня, и Эми захихикала восхищённо: она тоже хотела на прощание поцеловаться.

– Хорошо, хоть кошку не захватила, – сказал Генри, посмеиваясь. – Занятно, правда? И чуть жутковато.

– Ладно, получится в следующий раз, – успокоила я его. – Если ты позаботишься о безопасности.

Глаза Генри блеснули, но, прежде чем он смог ответить, Эми потребовала, чтобы я ещё раз поцеловала на прощание её зверюшек. С крокодилом это было трудновато, и я просто чмокнула его в нос.

– Не показывай язык, Герби! – велела я строго. – Это тебе не идёт. Мы только что познакомились.

Эми захихикала, а глаза Генри блеснули чуть сильней.

– Ну вот, хотя бы один своё получил, – сказала я.

– Мы увидимся ещё у миссис Хан… в штаб-квартире, – напомнил Генри. – Может, там будет немного… спокойнее? И я тоже получу своё?

Да, всё было почти о’кей.

Если бы мне удалось попасть к миссис Ханикатт. У Анабель вид был такой, будто она может ещё многое поведать.

– Чего я не понимаю, так это почему вы не договоритесь обо всём в собственных снах, – заметила она.

– Ну, тебе бы многое хотелось узнать! – усмехнулась я, пытаясь изобразить такую же улыбку превосходства, как у неё. Хотелось бы верить, что в сны миссис Ханикатт за нами никто не может последовать, до тех пор пока не знает, кому принадлежит эта дверь и не получит ее личную вещь.

Наши собственные двери были надёжно защищены и располагались ближе. Маловероятно, что Анабель, Артур и все их тёмные силы смогут проникнуть в наши сны.

С другой стороны, подсознание нигде не бывает таким властным, как в собственных снах, поэтому я была очень рада, что свою штаб-квартиру мы устроили не у меня, где каждые десять минут из картинки мог неожиданно появиться чау-чау по имени Расмус.

Анабель наклонила голову и посмотрела на меня с любопытством:

– Но вы, наверно, уже… близки… да? Не допускать никого в свою душу – это типично для Генри. Вопрос: мешает ли это тебе или кажется сексуальным?

Если честно, и то и другое. Но Анабель это действительно не касалось. Я задумалась, объяснять ли ей разницу между леопардом и ягуаром. Но решила действовать прямо.

– Тебе хочется что-то знать или просто впрыснуть яду? – спросила я и посмотрела на наручные часы, которые как раз в эту секунду появились по правилам драматургии у меня на запястье. – Я спешу.

Анабель опять улыбнулась:

– Да, в самом деле? Ужас, как быстро идёт время.

Увы, это правда. Ужасней всего, что время идёт быстро, когда этого не хочется. И наоборот. Вся прошлая неделя для меня словно пронеслась, та самая неделя, которая Персефоне, наверно, показалась самой длинной в её жизни. Хотя эти семь дней оказались лучше, чем я боялась. За что стоит благодарить Леди Тайну с её непристойными подробностями о «лимонадном пятне» на брюках Мэйзи Брауна.

– Не важно, было ли плохо то, что я сделала, не важно, как на меня все смотрят, судачат и делают глупые замечания. Намочить штаны в любом случае хуже всего, – говорила Персефона.

Я не стала уточнять, что Мэйзи, если история достоверна, намочил штаны лишь из страха перед Персефоной. Я была рада, что она оказалась так смела, и удивлялась, как она свободно ходила по школе, хотя могла бы втянуть голову в плечи и спрятаться дома, пока история не порастёт былью. Надо отдать Персефоне должное – у неё была гордость. Когда она морщила нос и откидывала назад волосы, кто-то готовый отпустить в её адрес пошлое замечание, невольно его проглатывал. И с тем, что она значилась в списке Сэма-Стыдись, глупого братца Эмили, тоже хорошо справлялась.

– Всё жёстко. Но если он не носит футболку с моим именем, это я переживу, – заверила Персифона.

Кстати, об именах. У этой истории был побочный положительный эффект: Джаспер наконец усвоил все имена Персефоны. Всю неделю он называл её правильным именем, хотя не всегда дружелюбно, что Персефона в нынешней ситуации не могла не оценить. Джаспер относился к ней лучше, чем к её сестре Пандоре, которой вся история с платьем была неприятна и которая с Персефоной больше не разговаривала.

У нас дома, напротив, напряжённость прошла. Флоранс и Грейсон, похоже, закопали топор войны, Рыся занялась каким-то благотворительным турниром по гольфу и оставила нас в покое, а Лотти – Лотти пекла.

В понедельник были большие сочные пирожные «Мадлен», во вторник – семь разных сортов макарони, один лучше другого, в среду мы угощались лимонными пирогами, каких ещё не было на свете. Только в четверг, когда нам были предложены хрустящие круассаны с маслом, мне пришло в голову, что всё это французские лакомства. И когда в пятницу Лотти поставила на стол маленькие пирожки, воскликнув: «Voilà, mes enfants! Cannelés bordelais. Bon appetit!»[30] – ее явно вдохновлял Паскаль, планировщик свадеб. Она вовсе не считала зловещим его натянутый смех, он был так же очарователен, как его акцент. Назначенная на роль свидетельницы (которую мама наделила правом распоряжаться церемонией), она уже не раз связывалась с ним по телефону, а на следующей неделе у неё была назначена встреча с флористами. Лотти, конечно, не хотела признаваться, что французская фаза в её кухонных делах как-то связана с Паскалем. Но табличка: «Закрыто из-за любовных забот» на двери её снов исчезла, а вместо неё появилась другая: «Не жди чудес – живи сейчас», что заметила не только я, но и Грейсон. Слишком поздно он осмыслил собственное обещание поженить своего дядю с Лотти.

– А как теперь у тебя с Чарльзом? – спросил он вчера, когда Лотти как раз начала замешивать тесто для французских багетов, напевая при этом: «Где же ты, мой любимый?» – Думаю, вы нравитесь другу другу.

– Конечно, – ответила Лотти. – Я считаю Чарльза лучшим зубным врачом.

– Вот как…

С Чарльзом было не лучше, даже Грейсону пришлось это признать. Фраза «я считаю его лучшим зубным врачом» могла возглавить список самых неромантичных, избавляющих от иллюзий высказываний, какие когда-либо произносились, разве что после «давай останемся друзьями».

Но Грейсон ещё не хотел сдаваться.

– С планировщиком свадеб не так плохо, – сказал он. – Конкуренция стимулирует бизнес. Многие люди сознают, чего они хотят, когда уже поезд ушёл.

Он имел в виду Эмили. На этой неделе я дважды видела, что она стоит перед дверью снов Грейсона, забрасывая бедного Фредди цифрами, называя его дурачком и болваном, потому что он не хотел её впускать.

Наблюдать за этим в конце недели было одно удовольствие. Обычно я бо́льшую часть времени занималась тем, что недоверчиво оценивала проходивших мимо людей. Почти каждый из них, не зная, что Артур запрограммировал их на моё убийство, мог столкнуть меня в школе с лестницы или ударить набивным мячом… Каждую минуту мне на ум приходили новые способы убийства. Может, Артур наблюдал за мной издалека и получал королевское удовольствие, видя, как часто я оглядываюсь и съёживаюсь.

– Ты такая бледная, – констатировала Анабель, на этот раз точно.

Да, не каждому из нас удавалось создать рассеянное освещение, выгодно оттеняющее цвет лица на закате. Но у меня не было желания с ней спорить. Если уж мне приходилось с ней говорить, я могла, во всяком случае, апеллировать к разуму, который, как считал Грейсон, кроется за её безумием.

– Да, – сказала я честно, – мне не совсем хорошо. Я боюсь, боюсь, что может ещё устроить Артур. И немного тебя.

Анабель почему-то это польстило.

– Меня или его? – спросила она.

Прохладное дуновение коснулось моих рук. Немного потемнело. Я сдержала вздох. Сейчас мне просто хотелось поскорее оказаться во сне миссис Ханикатт. Хорошо бы попасть туда, не блуждая вначале по этим проклятым бесконечным переходам. Разве мне так многого хотелось?

– Ты боишься меня или его? – повторила Анабель. – Повелителя Мрака и Тени, которому ты поклялась в верности, а потом нарушила клятву?

Ну, если считать, что Повелитель Мрака и Тени меня вначале выбрал в качестве жертвы, тогда нарушение клятвы я считала не таким уж предосудительным, не говоря о том, что с этой клятвой верности получилось что-то не так. Не очень умно было бы допускать Анабель в свои мысли.

– Вас обоих, – сказала я.

Потому что вы одно и то же лицо, ты просто сумасшедшая. Когда ты наконец это поймёшь? Никаких. Демонов. Нет. И я ничуть не боюсь, что вокруг всё потемнеет, этих тёмных теней в углах…

Блин! Я ведь боялась. Я сконцентрировалась на лице Анабель, которое всё ещё светилось.

– А что с этим солнечным затмением? Ты говорила мне, что мы, возможно, его не переживём?

Анабель покачала головой.

– Я этого не говорила. Я только передала, что провозгласил Повелитель Мрака и Тени «прольётся кровь неверных, когда солнце уйдёт в тень луны, согласно сто двадцатому циклу Сарос».

Может, ты просто прибавляешь себе дни? Я тряхнула головой. Каждый раз, когда Анабель говорила так вкрадчиво, мне в голову приходили самые глупые мысли. Которые потом уходили.

Даже тёплый свет, окружавший лицо Анабель, начинал бледнеть. Она слегка наклонилась.

– Это может быть и моя кровь – в крылатом повелителе ночи я разочарована больше, чем все вы вместе.

Верно. Ей не удалось перерезать мне горло. Но она старалась, это я могу доказать.

– Крылатом? – Это было что-то новое. – Значит ли это, что ты его видела? – спросила я и потёрла руки: стало ещё на несколько градусов холодней.

Анабель опять покачала головой. В её глазах и впрямь отражался страх – не знаю, мой ли, её ли собственный.

– Я видела только его тень – на стене. И у него были крылья. Огромные чёрные крылья, на которых он мог лететь через ночи и сны. Через пространство и время.

Пока она говорила, что-то тёмное повисло в воздухе между нами. Блестящие чёрные перья коснулись моей вытянутой руки. Я подняла глаза. Ещё больше перьев опускалось на нас, они кружили в сумеречном свете и приземлялись беззвучно, как снежинки.

Похоже, что Повелитель Мрака и Тени сейчас линяет. Чем более жутко становилось у меня на душе, тем глупей становились мысли. И тем более странно мерцали глаза Анабель. Всё больше перьев спускалось с несуществующего потолка. Анабель раскинула руки, будто наслаждалась тёплым летним дождём. У меня было недоброе предчувствие, что встречи у миссис Ханикатт сегодня не получится. Наверно, умней было бы проснуться, покуда не стало ещё хуже. С другой стороны, надо воспользоваться случаем и вытянуть из Анабель как можно больше сведений. Это проклятое солнечное затмение должно было наступить уже в пятницу.

Я кашлянула.

– И он… он отдал тебе какие-нибудь распоряжения?

Анабель посмотрела на меня презрительно:

– Ты всё ещё думаешь, что его не существует, правда? Ты думаешь, я психически больная, которой слышатся голоса и видятся видения, верно?

Да, совершенно верно.

– Во всяком случае, есть что обсудить, – сказала я, стараясь говорить спокойно и убедительно, не вдохнув ни одного пера, которые падали всё гуще, всё быстрей. – Ты опять стала видеть и слышать де… крылатого Повелителя Мрака и Тени после того, как отказалась от таблеток.

– Ты говоришь, как Грейсон, – ответила Анабель.

Перья тем временем покрыли почти весь пол, многие упали на Анабель и на меня. Руки Анабель всё ещё были раскинуты, как будто у неё росли крылья.

– А ты знаешь, что он сегодня приходил ко мне домой? Прелестно по-своему. Ему кажется, если он мне докажет, что никакого демона не существует, я покажу вам, где находится дверь снов доктора Андерсона и объясню вам, как я убрала его с дороги. – Она улыбнулась. – Проблема лишь в том, что он не может этого доказать! Вы действительно верите, что я заранее исключила возможности, порождённые лишь моим больным воображением? Я, может, сумасшедшая, но я не дура. Если бы у меня не было неопровержимых доказательств, что он существует, мы бы с тобой сейчас не говорили.

«И какие же доказательства?» – хотела спросить я, но в рот мне попало перо, чуть не вызвав рвоту, пока я его не выплюнула.

Тогда я сжала покрепче губы. Перья кружили так густо, что за ними почти ничего не было видно. Анабель была едва различима. Ещё минута-другая – и перья покроют нас совсем, мои лодыжки уже утопали в чёрных «дюнах». Было самое время покончить с этим кошмаром.

– Я чувствую его власть!

Для меня было загадкой, как Анабель может говорить, не вдыхая перьев. У меня было чувство, что я постепенно задыхаюсь, хотя рот оставался закрытым. Но уже и носом нельзя было дышать: перья были повсюду. Я могла и глаза закрыть. Ничего нельзя было разглядеть, кроме кружащейся темноты.

Самое время проснуться. Но было не так просто сконцентрироваться на этом, если не дышать нормально.

– Если ты глубже вслушаешься в себя, ты почувствуешь это тоже, – услышала я нежный, мелодичный голос Анабель. – В глубине души ты сознаёшь, что он существует.

В глубине души я знала прежде всего одно: что это всего лишь сон и что в действительности я лежу на своей кровати дома, в Хампстеде…

На этот раз сработало. Я, задыхаясь, проснулась и села в кровати. Проклятая Анабель! Я задышала глубоко, пытаясь успокоить бившийся слишком быстро пульс, а потом посмотрела на светящийся циферблат часов. Половина четвёртого. Генри, наверно, всё ещё ждёт меня во сне миссис Ханикатт. Но я не была уверена, что смогу опять заснуть. Мне всё ещё чудились перья на теле. И те, что попали мне в рот…

Я поскорей поднялась и подошла к окну, чтобы открыть его пошире. Влажный, холодный ночной воздух ворвался в комнату. Прекрасные весенние дни, похоже, заканчивались.

Я вернулась в постель. Сердце всё ещё билось ускоренно. Ничто не помогало: Генри должен был ждать, пока я успокоюсь. Я включила ночник, поправила подушку и взглянула на стопку книг, стоявших на ночном столике, среди них был и «Отель „Нью-Хэмпшир“», который я взяла у Матта. На нём лежал томик стихов Эмили Дикинсон. Её стихи показались мне сейчас лучшим лекарством. Нескольких страниц, наверно, хватит, чтобы достаточно устать и заснуть.

Я открыла книгу наугад, начала читать, и тут что-то выпало из моих волос и опустилось на страницу.

Это было чёрное блестящее перо.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

16 марта

Первое. Нужно отдать должное директрисе Кук: она никогда не повторяет ошибок. Вспомним случай с привлекательной учительницей, имевшей связь с коллегой, взобравшейся на стол и занявшейся стриптизом. Шансы на то, что миссис Фатсоракис, взявшая на себя уроки французского (официально – до конца триместра, неофициально – навсегда), пойдёт по её следам, равны нулю, – мне это подтвердит любой, кто встретится в школе. Если она вздумает взобраться на стол, он её просто не выдержит. Вообще, что за странное имя? Ладно, она турецко-греческого происхождения, но тот, кто своему пухленькому бэби дал имя Фатима Фатсоракис, тот явно не задумывался о последствиях, не правда ли? Я сомневаюсь, что Фат-Фат была счастливым ребёнком. Шансы на то, что другие дети её дразнили, близки к 101 проценту, как и то, что Фат-Фат детей будет глубоко ненавидеть. Не надо быть психологом, чтобы предположить: она стала учительницей лишь для того, чтобы мстить детям. Спасибо, директриса Кук, именно в таких учителях ваша школа нуждается.

Увидимся!

Ваша Леди Тайна

P. S. Статья появилась в онлайн всего двадцать минут назад, и уже на неё появилось двадцать четыре комментария о том, какая примитивная и вредная Диккен-Башинг и как невероятно мила миссис Фатсоракис, которая на свой первый урок принесла кексы собственного приготовления. Дорогие мои, а вы не подумали, что это, возможно, её способ мести? Я лично предпочла бы быть вредной, чем толстой. Радуюсь, что отказалась от французского!

Глава шестнадцатая

– Следующее такое полное солнечное затмение у нас, в Центральной Европе, можно будет наблюдать в 2081 году, – сказал мистер Осборн, наш учитель физики. – Вы, может, тогда ещё будете жить, если будете вести здоровый образ жизни, но я вряд ли доживу до ста двадцати лет, так что сегодня для меня особенный день.

Свой стол он поставил у самых дверей кабинета физики, поэтому, выходя, мы должны были продефилировать перед ним, чтобы он проверил, у всех ли есть защитные очки, а также согласие родителей на то, чтобы мы во время солнечного затмения покинут здание. Эти меры предосторожности казались просто смешными, потому что небо было плотно затянуто облаками и невозможно было угадать, где сейчас солнце.

– Бедный!.. – прошептала мне Персефона, стоявшая за мной в очереди. – Последнее солнечное затмение в его жизни – и такая неудачная погода. Но хотя бы дождь не идёт… Как я выгляжу?

– Хорошо, – сказала я, не оборачиваясь.

Мистер Осборн ещё раньше гордо сообщил нам, что нам разрешено использовать для наблюдения небольшой пятачок на школьной крыше вместе с теми, кто занимался физикой на двух этажах над нами. А это значило, что мы там, наверху, можем встретить Генри, Грейсона и Джаспера.

И Артура.

В отличие от Персефоны, я этому не радовалась – наоборот. Представить себе, как я буду стоять с Артуром-я-могу-тебя-в-любой-миг-убрать-Гамильтоном на одной высокой крыше, и без солнечного затмения было достаточно неприятно. Должна пролиться кровь неверного, когда солнце скроется в тени луны…

– Правда? – Персефона всё ещё была озабочена своим внешним видом. – Я не слишком нарумянилась? Почему-то на эта кисточка всегда захватывает слишком много румян…

– Нет, всё хорошо. – Я посмотрела в окно.

Эта светло-серая облачность, так надёжно закрывавшая солнце, к сожалению, напомнила мне, что в коридоре снов нет потолка. На одном из трёх ещё голых деревьев в школьном дворе сидела большая чёрная птица. Я икнула. Такого я до сих пор не видела… или? И дерево, на котором она сидела, не называлось ли кровавый бук? Может, это не случайно…

Персефона подтолкнула меня, чтобы я продвинулась дальше.

– Этот цвет называется нюд. На вид он кажется оранжевым, но, когда его наносишь, он приобретает цвет кожи. Очень естественный. Я тебе покажу потом, ты выглядишь бледноватой.

– Да, знаю. – И в тот же момент подумала, что никакого «потом» уже не будет: что-то страшное произойдёт там наверху, на крыше, моя кровь прольётся на школьный двор, и чёрные перья станут падать с неба, как дождь…

Я была благодарна, что Персефона опять меня подтолкнула и оборвала цепь моих вздорных мыслей. Что это со мной? На дереве сидит ворона, а я уже в истерике.

Допустим, история с перьями была жутковатой. Чтобы мне из-за неё сразу поверить в демонов и их предсказания. Есть сколько угодно возможных логических объяснений, как одно чёрное перо попало мне в волосы, это сказали даже Генри с Грейсоном, когда услышали мой рассказ. Наконец, в нашем доме был ещё один страстный охотник за чёрными дроздами, он как раз любил спать в моей кровати. А у чёрных дроздов, как известно, чёрные перья. Одному из таких перьев ничего не стоило застрять у меня в волосах.

Это был просто странный случай. Всего лишь глупая история с пером, которая не доказывает существование демонов.

– Давай! – Персефона пихнула меня в рёбра и показала на мистера Осборна, который выжидательно смотрел на небо.

Мы передали ему записки с разрешениями и показали свои очки. Мистер Осборн удовлетворённо кивнул.

– А ваши камеры-обскура?[31]

Персефона протянула ему эту штуку, которую мы смастерили из обувной коробки и бутербродной бумаги. Чтобы камера выглядела не такой примитивной и потёртой (в сравнении со сложными устройствами других), а также потому, что на уроках физики нам было скучно, мы с Персефоной украсили её множеством декоративных наклеек. Наши усилия были вознаграждены.

– Чётверочка с плюсом, – оценил мистер Осборн. Он сделал соответствующую заметку в своей маленькой красной книжечке и улыбнулся нам. – Идите на крышу. Следующий, пожалуйста.

Персефона не могла удержаться. Когда нас нельзя было услышать, она бросилась мне на шею.

– С плюсом! За обувную картонку с наклейками! Это же как в начальных классах. Мне кажется, сегодня для нас счастливый день.

Хорошо бы. Но её настроение действовало заразительно. Пока мы шли наверх, мрачные мысли стали мне казаться довольно глупыми. Известное дело: если веришь в дурные предсказания, они мерещатся во всём, начинаешь подозревать любую невинную ворону.

На лестнице была толчея, навстречу шли ученики других классов, которые наблюдали солнечное затмение на школьном дворе. Мия радостно помахала мне. Настроение улучшилось, стало почти весёлым. Может, потому что солнечное затмение при облачном небе всё-таки лучше, чем уроки математики или французского.

Исключения, впрочем, подтверждают правило. Неизвестно, чего было ожидать от Сэма Кларка, стоявшего у входа на чердак. Тем более когда он увидел Персефону и меня.

– Стыдись! Стыдись! – сказал он подчёркнуто-громко и с презрением посмотрел на нас.

– Можешь употреблять множественное число, – ответила я. – Тогда это будет относиться к нам обеим и значить просто стыдитесь. Гораздо выразительней и не так смешно.

– Да, точно, – сказала Персефона. – Но тебе, может, приятно повторять это дважды, Сэм-Прыщ, Сэм-Прыщ?

Сэм нахмурился.

– Что общего у моих проблем с кожей и вашими моральными упущениями? – Он говорил немного возвышенно, точь-в точь как его сестра. Или Рыся.

– Совершенно ничего, совершенно ничего! – ответила весело Персефона. – Твои прыщи так же мало значат для нас, как для тебя наши моральные упущения.

Она потянула меня дальше.

– Что ж, некоторые не понимают разницы между общим благом и правами человека, – продолжал язвить Сэм нам вслед. – Вам действительно следует стыдиться.

Во всяком случае, он употребил множественное число.

– Что он имеет в виду? Что его прыщи не вредят общему благу? Я другого мнения. – Персефона откинула волосы. – Как я выгляжу?

– Морально не знаю как, а вообще очень хорошо, – сказала я.

Когда мы оказались на крыше, небо по-прежнему было хмурым и облачным. Я никогда прежде не поднималась наверх и недоверчиво осмотрела железную перегородку, отделявшую место на крыше, где можно ходить, от её ската. Она казалась надёжной, но была, увы, не выше обычных балконных перил.

Я машинально сделала несколько шагов к центру крыши. Здесь я чувствовала себя уверенней. Тем более тут стояли Грейсон и Генри. И – чуть подальше – Артур. Персефона прошла без меня дальше, к восточной стороне, где Джаспер сидел на перегородке болтая ногами, за что сразу получил строгое замечание от директрисы Кук.

– Господи, он как будто не знает, что сегодня должна пролиться кровь неверного! – пробормотала я и на секунду забыла, что Джаспер больше не интересовался «детской ерундой» насчёт демонов и снов. – Остаётся надеяться, что и демон не интересуется Джаспером.

Генри радостно улыбнулся мне:

– Как хорошо, что и ты здесь, наверху!

Приятно, что можно разделить событие века с человеком, которого любишь. Чтобы потом рассказывать внукам, что никакого солнечного затмения ты не видел.

Грейсон проверил свой телефон.

– В других местах всё прекрасно видно. Все вышли из своих домов и кидают в Twitter свои картинки. А здесь даже не поймёшь, началось ли уже.

– Как же, по-моему, уже стало темней, – сказала я и даже не соврала.

– Пожалуйста, все наденьте очки! – приказала директриса Кук.

А мистер Осборн добавил:

– Кто хочет смотреть через свою камеру-обскуру, пожалуйста, накиньте на головы и плечи покрывала. И записывайте происходящее в тетрадях.

– Да, только вы нам ещё скажите, где сейчас должно быть солнце… – проворчал Грейсон, но лихо надел свои защитные очки.

– Нам действительно придётся торчать здесь два часа и смотреть на серое небо?

Я сжалась от страха: этот приглушённый вопрос задал Артур. Он стоял как раз за моей спиной.

Он мягко улыбнулся.

– Я тебя напугал, Лив? Или ты испугалась вздорных историй Анабель? Думаешь, демон сегодня тебя накажет за то, что ты неправильно себя вела?

– Нет, я думаю, он будет действовать в алфавитном порядке и сначала займётся тобой, – ответила я, с благодарностью чувствуя, что Генри обнял меня.

Но Артура это не отпугнуло. Он стоял рядом с нами, как будто это само собой разумелось, и подмигивал нам заговорщически поверх оправы своих защитных очков.

– «Прольётся кровь неверного, когда солнце войдёт в тень луны», – прошептал он. – Бу-у-у! Я серьёзно, друзья. Вы ведь не верите в этот вздор, правда? – Он огляделся с преувеличенной серьёзностью. – Я, во всяком случае, не вижу здесь ни Анабель, ни её демона, поэтому буду считать, что мы в безопасности. Хотя ведь демон может летать. – Он довольно засмеялся. – И хочет распоряжаться людьми. Вам не кажется, что Анабель будто одержима демоном?

– Строго говоря, здесь можно говорить не о демоне, а о каком-то божестве… – начал Грейсон, но замолк, встретив предостерегающий взгляд Генри. Он был прав: было не очень умно сообщать Артуру о новых догадках Грейсона.

Грейсон вернулся к фазе своего трёхступенчатого плана в твёрдой уверенности, что знание даёт власть и служит основой любого разумного плана. Хотя его попытка разумно говорить с Анабель не увенчалась успехом. Она отвечала теми же загадочными угрозами, что и в коридоре снов, только без фокусов с перьями и температурными и световыми эффектами, но она была готова поболтать о своём детстве и среди прочего выдать, как называлась секта, с которой всё началось, когда Анабель была ещё маленькой.

Секта называлась «Странники истинной тропы теней» и представляла собой небольшую группу, примерно из двадцати пяти персон, поклонявшихся божеству древней, уже давно забытой религии. Грейсон нашёл в интернете несколько шокирующих статей на эту тему, ибо в канун 1999 года эти странники попали в заголовки газет, устроив что-то вроде массового самоубийства перед наступлением нового тысячелетия. Останки руководителей секты и шестнадцати её членов, включая троих детей, были найдены в сгоревшем до основания сарае.

Анабель тогда было три года. Почему и как долго её мать была членом секты странников и какое место в ней занимала, мы не знали, как и не знали, каким образом она и её дочь избежали массового самоубийства, так как они никогда не говорили о случившемся. После того как отец Анабель добился права на опеку, он, естественно, старался держать дочь подальше от матери, которая в свою очередь не предпринимала попыток вступить в контакт с Анабель. С диагнозом «шизофренический психоз» женщина лечилась в разных клиниках, где через несколько лет покончила жизнь самоубийством. В папке с данными о собственности, которую Анабель от неё получила в наследство, значился и клад, сожжённый в прошлом году на семейном участке Гамильтонов на Хайгетском кладбище. Там же находились бумаги с написанными от руки латинскими формулами и указаниями к ритуалам, которые должны были привести к воскрешению демона, пардон, тёмного божества. Много лет Анабель не прикасалась к ящику, где всё это хранилось, но, когда нашла клад, с ней что-то случилось. Так, во всяком случае, она рассказывала Грейсону. Она вдруг узнала, что предназначена пробудить к жизни божество, больше известное нам как Повелитель Мрака и Тени, и стать наследницей «Странников истинной тропы теней». Дальше мы всю историю знали, сами, в конце концов, были её участниками.

– Божество? – Артур внимательно посмотрел на Грейсона. – Смотри-ка, ты вплотную занялся фантазиями Анабель. Интересно! Хотелось бы знать, что тебе это дало.

Грейсон не ответил. Он обобщил печальные факты, это его по-своему захватило, но он остался при своём убеждении, что Анабель можно доказать: никакого демона не существует.

– Может, ты надеешься, что Анабель выдаст вам несколько своих трюков, чтобы потом использовать их против меня? – продолжал Артур, попав этим в самую точку: нам нужно было иметь Анабель на своей стороне, если мы хотим справиться с Артуром. Он пожал плечами. – Неглупо. Она меня ненавидит. Не будь она так занята своими шизоидными представлениями, она бы действительно могла вам помочь. Мне остаётся только радоваться, что я уже не имею дела с этой одержимой сумасшедшей. Но, с другой стороны, я не такая уж лёгкая добыча для Сенатора Смерть. – Он помолчал, убеждаясь, что мы внимательно его слушаем, потом сказал: – Анабель хороша, но я лучше.

Иначе говоря: у нас даже вместе с Анабель нет против него шансов.

– Да заткнись ты! – сказал Грейсон так громко, что учителя на нас оглянулись.

Директриса Кук подошла поближе.

– Да, а лучше потом вообще исчезни. – Генри убрал руку с моего плеча и надел защитные очки, пока директриса Кук ещё не приблизилась.

Мы все вытянули шеи и сделали вид, будто зачарованно смотрим в серое небо.

– Вы смотрите не в ту сторону, – сказала, проходя мимо нас, директриса. – Восток вон с той стороны…

Артур подождал, пока она отойдёт достаточно, чтобы нас не услышать, потом сказал:

– Забавно делать вид, что мы стоим на крыше и видим что-то интересное. А ведь вероятность того, что небо вдруг прояснится, примерно такая же, как если вдруг появится демон Анабель, чтобы пролить нашу кровь.

– Он, может, уже давно здесь. – Генри посмотрел на Артура поверх картонной оправы своих очков.

Артур вскинул брови:

– Это как?

– Ты же сам сказал: Анабель может причинить тебе вред только тогда, когда она не занимается своим демоном, – заметил Генри. – Так кому же больше тебя хочется убедить Анабель в его существовании?

Артур недоверчиво засмеялся, заслужив недовольный взгляд директрисы.

– Ты серьёзно? – спросил он приглушённо.

Если бы не спросил он, спросила бы я. Я растерянно смотрела на Генри через очки. Грейсон, кажется, тоже. Он, как всегда, нахмурил лоб.

Генри пожал плечами.

– На самом деле так и есть. Пока Анабель в клинике была занята собственными проблемами, она не представляла опасности для тебя. Но теперь всё изменилось. Ты видел, что она устроила с Сенатором Смерть, и, наверно, испугался, что достанется и тебе. Вот почему тебе надо как можно скорей переключить её на другие мысли.

Эти мысли пришли Генри в голову только сейчас или он носился с ними уже давно? Если да, почему он нам про них не рассказывал? Чем дольше я над этим думала, тем менее ошибочными мне представлялись эти мысли.

– Как только Анабель отказалась от своих таблеток, тебя в коридоре стали преследовать разные видения, – тихо продолжал он. – Ты довольно хорошо знаешь Анабель, для тебя это, наверно, лёгкая игра. Ты проецировал на стены крылатые силуэты, позволял падать перьям и нашёптывал ей именно то, что она ожидала услышать: что демон ещё здесь и что он нуждается в ней… И пожалуйста – у Анабель уже полно дел и нет времени что-либо предпринять против тебя.

– Ты рехнулся. – На мгновение Артур действительно рассердился, потом убрал со лба светлый ангельский локон. – Тут играют открытыми картами, а кому-то всё-таки хочется сжульничать. Ведь правда, ребята, у меня есть майка, на которой громадными буквами написано: ЗЛОДЕЙ, и мне надо отвечать за то, что я сделал. Или ещё сделаю! – добавил он с коротким смешком. – Но, пожалуйста, не делайте меня ответственным за напыщенные фантазии моей сумасшедшей экс-подруги о демонах.

Его голос звучал совершенно искренне. Трудно было решить, честен ли он в виде исключения или просто оказался хорошим актёром.

Перед нами неожиданно возникла Персефона.

– Что вы тут делаете? – спросила она.

Наверно, мы представляли собой странное зрелище, когда просто стояли, уставясь друг на друга через идиотские картонные очки.

– Мы ждём, – ответила я.

– Не произойдёт ли наконец что-то, – добавил Артур.

Персефона вздохнула:

– Думаю, ждать вам придётся долго. Мерзко жить в Лондоне! В остальной Европе устраивают крутые вечеринки в честь солнечного затмения… А, ты тут! – Она сунула мне под нос камеру-обскуру. – Вещь супер! Не видно ничего – абсолютно. Мне интересно, когда мистер Осборн наконец убедится, что последнее в его жизни солнечное затмение оказалось полной неудачей? Всё же он стал немного печальней, вам не кажется?

– Как раз в этот момент вы должны бы увидеть, как солнце максимально скрылось, остался лишь серп на нижнем краю, – провозгласил мистер Осборн из-под чёрного полотнища, под которым он прятал свою голову и наблюдательное устройство. То, что он говорил в сослагательном наклонении, оставляло надежду.

Постепенно здесь наверху стало прохладней.

– Можно? – Артур хотел взять у Персефоны нашу обувную коробку, но отдёрнул руку.

Тихо чертыхаясь, он посмотрел на свой большой палец.

– Ты порезался, – удивилась Персефона. В самом деле, из разреза на пальце Артура проступила кровь. – А я думала, мы все острые края заклеили. Мне очень жаль. Дать тебе платок?

– Всё нормально. – Артур молча смотрел на ранку.

Мы с Грейсоном зачарованно наблюдали, как на ранке собралась капля крови, стекла по ногтю большого пальца и оттуда капнула на пол.

– Кровь прольётся, – бормотала я, не зная, пугаться мне или смеяться.

Артур, во всяком случае, засмеялся.

– Это, наверно, работа демона Анабель, – сказал он. – Он не обманывает. И ведь правда: с точки зрения драматургии, ему надо было тут оказаться. Как раз к солнечному затмению, как вам кажется? Великое ожидание – и такое разочарование. – Не переставая смеяться, он ушёл.

А мы разом вздохнули. Персефона вздохнула тоже, но у неё это был скорей стон. Она смотрела поверх своей камеры-обскура на Джаспера, болтавшего с девочками из своего класса.

– Мне кажется, я там оставила свою тетрадь, – сказала Персефона. – Сейчас вернусь, и вы мне расскажете, кого или что подразумевал Артур под демоном Анабель.

– Э-э… да. – Я подумала, не сказать ли ей, что Анабель назвала вдруг Демоном свою новую собаку, но, может, Персефона сама забудет свой вопрос.

Едва она удалилась, Грейсон наклонился к Генри:

– Ты и вправду веришь, что за этим демоном Анабель кроется Артур?

Генри снова пожал плечами:

– Может быть… Есть лишь три возможности. Первая: Артур дурачит Анабель с этим демоном, чтобы незаметно для неё получить над ней власть. Вторая: Анабель и без помощи Артура опять стала страдать безумными идеями. И третья… уже невероятная. – Он замолчал.

– Третья возможность, что демон действительно существует! – вырвалось у меня. Кто-то должен был это произнести. – Не странно ли, что Артур порезался именно сегодня? Как раз в ту минуту, когда солнце должно было совсем скрыться! И вообще… Сны, чёрные перья, и…

Я повернулась и показала вниз. Вот. Пожалуйста. Она всё время была тут. Или только что появилась.

– Видите ворону? Она целый день сидит на этом кровавом буке и таращится на меня.

– Это акация, – поправил меня Грейсон.

А Генри посмотрел на меня и покачал головой:

– Что с тобой, Лив? Ты ведь из тех, кто над демонами только смеётся.

– Да, знаю. – Немного стыдясь, я смотрела, как с дерева взлетала ворона.

Было просто глупо ломать голову над, скорей всего, несуществующим демоном, когда у нас и без того много поводов тревожиться из-за Артура. Потому что Артур, к сожалению, существовал на самом деле – и было лишь вопросом времени, когда он опять нанесёт удар. Я не могла забыть, как он грозил мне смертью, и, наверно, должна была радоваться, что он удержался от искушения заставить кого-нибудь столкнуть меня с крыши.

А что он, по меньшей мере, об этом подумывал, я убедилась, когда в тот же день (когда-нибудь мы должны были всё-таки спуститься с крыши и вернуться на занятия) встретила его возле шкафчика с одеждой.

– Ты знаешь, что, если падаешь с высоты в двадцать пять метров, скорость падения может достигать восьмидесяти километров в час? – Артур с явным злорадством смотрел, как я съёжилась от звука его голоса уже второй раз за день.

Я слишком поздно заметила, что он стоит всего в нескольких шагах от своего шкафчика. Мои мысли были где-то не здесь, я думала о Тео Эллисе, который только что прошёл по коридору мимо меня.

Я, как и все другие, смотрела на него ошеломлённо: это действительно был он, Тео Эллис! Конечно, была пятница, день занятий еврейским языком, но присутствия Тео никто явно не ожидал, и я меньше всего. Я могла себе его представить либо в тюрьме, либо в психушке, но видеть, что он в состоянии так гордо и уверенно шагать по школе, совсем как обычно, означало для меня возможность надежды. Тео Эллис не был похож на психа, сбежавшего из лечебницы, он был такой, как всегда. И у него был хороший адвокат.

К сожалению, настроение улучшилось ненадолго: я опять увидела Артура. Поскольку я была одна, можно было прикинуть, не уйти ли мне, чтобы потом снова вернуться, но не хотелось доставлять Артуру удовольствие, пустившись в бегство только потому, что столкнулась с ним.

Я попробовала изобразить презрительный взгляд в стиле Сэма и подумала, не добавить ли ещё «стыдись»?

– Восемьдесят километров в час! Можешь себе представить, что с тобой будет, когда шмякнешься о землю, – с удовольствием продолжал Артур.

– Да, и можно представить, что кого-то это обрадует, – ответила я.

– Я просто имел в виду… что, с технической точки зрения, это позволяет пролить больше крови, чем из этого глупого надреза. – Артур со смехом показал мне свой раненый палец.

Меня злило, что он всё ещё в таком бесстыдно-хорошем настроении.

– К сожалению, я не знал, что ваш урок физики будет проходить на крыше вместе с нашим, иначе я придумал бы что-нибудь поинтересней, – сказал он и засмеялся ещё громче.

Я размышляла, не дать ли ему просто по морде? Это было бы, может, не самым разумным решением, но почувствовала бы я себя наверняка лучше.

– Кроме того, я был в тот момент занят более важными делами и не заметил, как мило ты вздрагиваешь каждый раз, когда видишь меня. – Артур набрал какую-то комбинацию цифр на своём шкафчике и подмигнул мне. – Эх, а ведь правда круто, такое солнечное затмение! Наверно, у Анабель, то есть у демона, есть в запасе другая кровавая дата. У демонов ужасно большой выбор, есть ещё полнолуние, новолуние, Вальпургиева ночь[32], солнцестояние, лунное затмение…

Он рывком открыл свой шкафчик и полез в него. Вдруг из шкафчика высунулось что-то коричневое, похожее на плоскую змеиную голову. Артур вскрикнул.

Я задержала дыхание и остолбенела, не веря своим глазам: змея вонзила зубы в руку Артура. Потом спрятала голову так же мгновенно, как высунула её.

Артур быстро захлопнул дверцу шкафчика.

– Ты… ты это видела?! – ахнул он.

Дуновение воздуха закрутило маленькое чёрное перо, оно медленно опускалось на землю.

– Да, – кивнула я, всё ещё еле дыша. – Похоже на змею. И перо…

На вскрик Артура сбежались другие ученики, они с любопытством окружили нас. Из-за этого я больше не могла видеть перо.

– Это была змея, – сказал Артур больше себе самому, чем мне.

Казалось, ему надо было понять что-то ещё, во что он не верил. Он обхватил свою руку, а я лихорадочно вспоминала, как нам объясняли на занятиях по оказанию первой помощи, что надо делать при укусе змеи.

– В моём шкафчике чёртова змея! – В голосе Артура появилось что-то истерическое. – И она меня укусила!

– Змея?!

Все шёпотом передавали это слово друг другу, по коридору оно проносилось всё громче, вызвав небольшую панику. Некоторые завизжали и стали топать ногами. В этой суматохе я не могла увидеть перо. А вдруг я его просто вообразила?

– Успокойтесь: змея заперта в шкафчике Артура. Она вам ничего не сделает, – сказала я. – К тому же ещё неизвестно, опасна ли она. Может… – Я осеклась, потому что в этот момент Артур зашатался и стал медленно оседать вдоль дверцы шкафчика на пол.

– Хорошо бы вызвать неотложку, – произнёс он тихо, но ужасно серьёзно. – И если бы пришёл кто-то из зоопарка разобраться, что это за змея. Может, мне нужно противоядие.

Господи, конечно же! Укушенная рука на глазах распухала.

– Нужно срочно высосать всё из раны! – выкрикнул кто-то.

Но я покачала головой. Побывав в Индии, я знала, что высасывание после укуса змеи – это просто городской миф, можно скорей навредить, чем помочь. Артур тоже не знал, что делать. Наверно, был слишком слаб. Вокруг все лихорадочно доставали свои мобильники или убегали, чтобы позвать на помощь. Он, казалось, готов был надо мной посмеяться.

– Похоже, что демон потребовал свою жертву.

Да, похоже на то.

Глава семнадцатая

Когда я подходила к дому, Рыся как раз припарковывала у въезда свой «бентли», и мне хотелось пройти поскорее, чтобы исчезнуть в своей комнате. Потребность волнующих впечатлений была на сегодня больше чем удовлетворена. Но, во-первых, из кухни доносился вкусный запах выпечки, а во-вторых, там находилась кофе-машина. Чтобы выдержать оставшуюся часть дня, мне нужно выпить кофе. К моему облегчению, Рыси там ещё не было. Зато за кухонным столом сидели Флоранс и Мия, на стул между ними забралась Кнопка, и все трое, высунув язык, смотрели на противень, который Лотти как раз доставала из духовки. Ну понятно, язык свисал только у Кнопки, другие же глотали слюни.

И кто-то ещё был на кухне. Чарльз. Он прислонился спиной к холодильнику и сказал:

– Ты пришла как раз вовремя, Лив. Лотти испекла булочки.

– Это не булочки, это французские бриоши, – поправила его Флоранс.

– Да, моя дорогая, – радостно защебетала Лотти.

А Чарльз пробормотал:

– Ах так…

Я незаметно проскользнула к кофе-машине, взяла чашку и нажала кнопку «двойной эспрессо».

– А где Ры… э-э… мама Эрнеста? – спросила я, пока зёрна мололись. – Её машина стоит у ворот.

– Она там. С мамой. – Мия показала в сторону столовой. – Сегодня должны прийти свадебные приглашения.

– Обратного пути потом не будет, – сказал Чарльз могильным голосом.

Мой кофе полился, и я ещё раз нажала ту же кнопку.

– А ты здесь, потому что… – поинтересовалась я у Чарльза не очень вежливо: после таблички на его двери «Закрыто из-за любовных забот» мои симпатии к нему поуменьшились.

Он немного покраснел.

– О-о, я… Я только хотел одолжить у Эрнеста пилу, а кроме того… – Он глубоко вдохнул и посмотрел на Лотти, которая, весело мурлыча, как раз раскладывала на блюде свои бриоши. – А кроме того, я хотел спросить у Лотти, есть ли у неё планы на завтра?

Лотти некоторое время ещё помурлыкала, а потом заметила, что все выжидательно смотрят на неё, и сказала:

– О, вы ждёте? Нет, у меня на завтра нет ничего. Знаете почему?

– Потому что… я думаю… потому, что у меня внезапно остался лишний билет на концерт, и я подумал, что тебе хотелось бы со мной пойти, – неуверенно проговорил Чарльз.

– Внезапно? – повторила Лотти. – У тебя оказался внезапный билет?

Чарльз кивнул.

– Это значит, что билет вначале предназначался для кого-то другого? – спросила Лотти и поставила бриоши на стол. – Для кого-то, кто внезапно от него отказался?

Чарльз смотрел испуганно, не зная, что ей ответить.

Лотти энергично вытерла руки посудным полотенцем.

– Нет, очень жаль. У меня на завтра не было других планов, но только что я внезапно подумала, что навязываюсь тебе. Где мой мобильник? Ах, наверно, забыла его наверху. Момент…

– А… Но это не так, – стал уверять её Чарльз. – Билеты у меня были давно, просто…

Лотти уже покидала кухню.

– Я как-то… забыл спросить, – слабым голосом закончил Чарльз. – Но это твоя любимая группа, Лотти.

Лотти закатила глаза.

– Что значит – забыл? – удивилась Флоранс. – Тебе надо ещё немного подрасти, чтобы решить, что ты хочешь, дядя Чарльз.

– Ну да. – Чарльз смущённо потёр руки. – Я, собственно, хочу одного: чтобы всё было не так сложно.

– Ага, – заметила Флоранс, – тогда тебе просто не надо иметь дела с женщинами и сконцентрироваться на гольфе и твоей стоматологической практике.

– Точно, – согласилась с ней Мия. – Тебе надо справиться со своим садизмом, никому не разбивая сердец.

– Я никому не разбивал сердец… – начал было Чарльз, но замолк, увидев три обращённых на него взгляда. – Во всяком случае, намеренно. Я бываю немного медлительным… – вздохнул он сокрушённо.

– Безвольным быть лучше, – сказала Мия.

– Нерешительным, трусливым, нечутким, – добавила Флоранс.

«Гав!» – согласилась Кнопка.

Теперь мне стало немного жаль Чарльза.

– На твоём месте я не отставала бы от Лотти и поспешила бы договориться с ней прежде, чем она договорится с этим Паскалем, – посоветовала я.

Лицо Чарльза выразило сомнение.

– Что если она предпочитает проводить время с этим французским зубоскалом? Вы же знаете, я не борец.

– Господи! – Флоранс возмущённо посмотрела на него. – Тогда самое время стать борцом. Если ты не будешь за неё бороться, Лотти скоро улетит за моря, и ты будешь жалеть об этом всю жизнь.

Я смотрела на неё озадаченно. Надо же! Флоранс, которая вначале не выносила присутствия Лотти в доме, именно она вступилась за неё. У моей сводной сестры, похоже, доброе сердце.

На этот раз её слова подействовали: Чарльз напрягся.

– Ну да, мне вообще-то нечего терять, верно? Если всё получится, вам будет у меня хорошо, девочки.

– В противном случае, мы сменим зубного врача, – сказала Мия, когда дверь закрылась.

Флоранс взяла одну бриошь и протянула Кнопке, которая с голодным видом виляла хвостом.

– Как хорошо, что я не мужчина. Они просто глуповаты.

– Мои слова. – Мия открыла айпад Лотти, быстро взглянула на него и тотчас закрыла.

– Никаких новостей в блоге «Балабо-Балаба»? – спросила я.

Мия покачала головой.

– Вы думаете, Артур ещё жив?

– Если бы нет, мы давно бы узнали, – сказала Флоранс. – Сведения распространяются быстро. – Она потёрла руки. – До сих пор не могу поверить: ядовитая змея в шкафчике для одежды! Надеюсь, полиция обследует все шкафчики, а то я не смогу открыть свой.

Да, и я тоже. Я действительно первым делом об этом подумала, когда подскочила к Артуру и ждала неотложку. Что, если де… если кто-то подсунул змей и в наши шкафчики? Тогда надо поблагодарить Артура за то, что он задержал меня своими дурацкими разговорами и открыл шкафчик раньше, чем я свой.

Может, поэтому я оставалась возле него до приезда врача. Всё это время – на самом деле несколько минут – я ждала, что Артур скажет ещё что-то важное, вроде: «Передай Генри и Грейсону, что я всегда их любил!» или: «Лив, клянусь, что, если я выживу, я буду лучшим из людей!», но он продолжал тихо сидеть, скрестив руки, откинув голову к стене. Наверно, ему было очень больно. Это могла это понять после того, как меня в Индии укусил скорпион.

– Во всяком случае, мы теперь знаем, что Артур не Леди Тайна, – сказала Мия. – Иначе он бы написал свой отчёт из отделения интенсивной терапии. – Она опять открыла айпад. – Вы не заметили, что в последнее время Леди Тайна всё чаще противоречит сама себе? Сегодня, скажем, она наблюдала затмение солнца и с крыши, и со школьного двора. Видите? Эта фотография неба сделана в 10.15 со школьного двора, можно различить край ограды.

– Где? – Флоранс склонилась над дисплеем. – Но тогда… тогда тут может быть что угодно.

– Нет. Это ограда, я сильно увеличила. – Мия изобразила из себя Шерлока Холмса. – А потом, в отчёте, который как раз относится ко времени, когда Артур был укушен, вот эта картинка: задница мистера Осборна, которая торчит из-под полотнища над камерой-обскурой. Всё внимание на задницу!

– Этот снимок мог сделать кто-то другой и послать Леди Тайне, – сказала я, и Флоранс кивнула.

– Да, но весь отчёт читается, как будто всё увидено было кем-то на крыше, более того, увидено человеком, который хорошо разбирается в физике, и тут мы встречаем ещё одно противоречие. – Мия провела пальцем по дисплею. – Здесь 20 февраля Леди Тайна пишет, что физика – это предмет для придурков, любящих играть с молниями. И что она рада отказаться от этого предмета. А в прошлый понедельник она то же самое написала про французский язык. Наверно, в январе это был ещё её любимый предмет.

– Может, она просто хочет нас запутать, – предположила Флоранс. – И как будто у неё получается.

Мия покачала головой:

– О нет. Если кто-то запутался, то сама Леди Тайна. Анализ противоречий в стиле и содержании довольно точно это показывает.

– Анализировать стиль отчёта! Кто это станет делать? – Флоранс презрительно фыркнула.

– Я! – сказала Мия. – Хороший сыщик должен изучить каждый след, а главные следы Леди Тайна оставляет в своём блоге. Меньше года назад стилистически и тематически всё совпадало, но с тех пор частный детектив Зильбер обнаружила заметные расхождения. Пошлой Леди Тайна бывает всегда, но стиль при этом шутливый и элегантный, а потом он становится всё тяжеловесней, неестественней. То она любит французский, то нет, то она отказалась от физики и изображает из себя защитницу морали, и так далее и тому подобное.

– Немного похоже… на шизофрению, – заметила Флоранс.

– Действительно. – Мия внимательно посмотрела на Флоранс.

Та покачала головой.

– Я имею в виду тебя и твою игру в детектива, частного детектива Зильбер. – Она отодвинула стул и встала. – Даже специалистам по информационным технологиям, которых нанимала директриса Кук, не удалось установить, кто создает эти блоги, а значит, кто такая Леди Тайна. Так что не трать на это времени. – Флоранс стащила ещё одну бриошь и исчезла за дверью.

– У тебя тоже такое чувство, что она чем-то обозлена? – спросила Мия ей вслед.

– Да немного. Скажи, когда же ты занималась этим анализом, маленькая хитрая сестричка? – с любопытством спросила я.

Иногда у меня складывалось ощущение, что она скрывает от меня что-то важное.

Мия усмехнулась:

– Знаешь, огромное преимущество – не тратить время на мальчиков. Остаётся больше времени для других занятий.

– И кто, по-твоему, эта Леди Тайна? Флоранс всё ещё в списке подозреваемых?

Мия деловито закрыла айпад и внимательно посмотрела на меня.

– Скажем, список стал немного короче, – прошептала она. – К сожалению, на данной стадии расследования я не могу сказать больше, но, если получится, ты узнаешь первая.

Я не могла не засмеяться. По её лицу чувствовалось, что её распирает желание всё рассказать, и я знала, что, если сумею настоять, вытащу из неё ещё кое-какую информацию.

«Давай, у нас нет друг от друга секретов», – хотела я её подзадорить, но тут же подумала, что это не так. У меня было множество тайн от Мии, мрачных тайн, и я забыла про смех, подумав, как бы она отреагировала, если бы узнала, что Артур выслеживал её в своих снах, чтобы через неё передать Леди Тайне информацию обо мне.

– Будь осторожна, Мия, – предупредила я. – Эта Леди Тайна владеет разными трюками, она беззастенчивая змея, и ей известны, прямо или косвенно, способы, о которых ты не позволишь себе думать даже во сне.

– Не волнуйся. – Мия говорила теперь своим нормальным голосом. – Я всегда и во всём считаюсь с самым невероятным. Леди Тайна может быть хитрой и коварной, но частный детектив Зильбер всегда хоть ненамного, но хитрей её. До сих пор я все задачки решала. – Она прислушалась. – Тебе тоже кажется, что стало необычно тихо? Нам лучше бы посмотреть, жива ли ещё мама. Вдруг Рыся пристукнула её списком гостей?

Она взяла бриошь, разделила её ровно на две части и одну дала Кнопке, которая терпеливо сидела с ней рядом.

– Как, фо-фоему, Лотти и Фарли опять договорились? – спросила она с полным ртом.

– Ты скажи мне это, частный детектив Зильбер. – Я, наконец, глотнула кофе: от возбуждения я о нём забыла.

Кофе между тем успел остыть. Но всё равно, он хорошо действовал.

Глава восемнадцатая

– Как ты говоришь? – Глаза Анабель расширились.

Мы встретились, как бывало часто, в коридоре, где она, похоже, нас ожидала, приняв на этот раз вид почтового ящика у двери директрисы Кук.

– Малазийская мокасиновая гадюка, – повторил Грейсон. Он вышел из своей двери почти одновременно со мной и поморщился сильней меня, когда заговорил почтовый ящик. – Очень ядовитая. Полиция, наверно, возбудит дело о попытке убийства.

Ах так… Или Грейсону просто понадобилось выманить Анабель из укрытия?

– Артуру повезло: врачи в больнице знали, что нужно делать, – продолжал он. – В Таиланде столько людей каждый год умирает от укусов этих змей. – Его передёрнуло. – И никто там не ищет в Гугле картинку змеиного укуса.

– То есть он выживет? – спросила Анабель, приняв человеческий облик, и стала перебирать между пальцев золотистые пряди волос.

– Выживет, – кивнул Грейсон.

И мне чуть не послышалось за этим – «к сожалению».

Я испуганно вздохнула. До чего же дошло: я предпочла бы увидеть Артура мёртвым, чем ожидать, что он совершит дальше.

На лице Анабель нельзя было различить ни сожаления, ни радости.

– Но как змея попала в шкафчик Артура? – спросила она, и впервые за время нашего знакомства могло показаться, что она чего-то не понимает.

Мы с Грейсоном переглянулись.

– Да в этом-то и вопрос, – сказала я медленно. – Тот, кто это сделал, должен был знать код, чтобы открыть замок.

– Да, но… я имею в виду, где можно достать такую змею? Не купить же в магазине? – размышляла Анабель.

Грейсон покачал головой:

– Ерунда. Обычно владельцы ядовитых змей должны иметь на это разрешение… Никто, кажется, не заметил пропажу змеи ни в зоопарке, ни в других заведениях Лондона или окрестностей.

– Странно. – Анабель прикусила губу. – Потому что… – Она замолчала и огляделась.

– Потому что ты единственная, кто знал цифровой код Артура? – закончила за неё я. – Артур, во всяком случае, так говорил.

– Что? – Анабель казалась растерянной. – Да, если комбинация не изменилась, я действительно её знала. Но что тогда… О, понимаю!

Слава богу, слишком долго пришлось ждать.

– Так это была ты? – прямо спросил Грейсон.

– Нет, конечно, не я, – ответила Анабель. – К счастью, у меня змеефобия, я к ним не могу прикоснуться. Даже не знаю как. Значит, вот что вы думаете? – Она покачала головой.

– Ну да! – усмехнулся Грейсон. – Ты могла это сделать не по своей воле, но если де… – Он откашлялся. – Если кто-то тебе приказал, кто-то, которому ты… э-э-э… – Грейсон поплыл.

Он не заметил, что освещение изменилось и с потолка, кружась, опускается чёрное перо.

Только бы не опять! Я не знала, нервы ли это или просто страх. Увы, тело выбрало второй вариант: при виде пера у меня по коже побежали мурашки и сердце забилось сильней.

– Это была не я, – повторила Анабель. – И не по его приказу.

Стало ещё немного темней.

– Может… – Грейсон помедлил. – Может, ты чего-то просто не знаешь?

– Чего я не знаю? – резко спросила Анабель. – Что я где-то стащила ядовитую змею и с ней пришла в свою прежнюю школу, чтобы убить своего бывшего друга? – Она фыркнула и откинула назад волосы. Теперь это опять была Анабель, которую мы знали. – Не думаю, что я могла такое забыть.

– Но разве это не один из симптомов твоей болезни?

– Среди них нет провалов в памяти! – возмущённо ответила Грейсону Анабель. И продолжала чуть спокойней: – Вы не хотите понять: если бы я это сделала по его приказу, я бы не стала ничего отрицать. Зачем?

Падало всё больше перьев, Анабель поймала одно. Казалось, она успокоилась и повеселела, даже заулыбалась.

– Крылатый повелитель обладает безмерной властью, когда же вы наконец это поймёте? Если он хочет послать змею, чтобы наказать Артура, ему для этого не нужен пособник. – Она склонила голову, подняла руки, её голос стал громче и мягче. – Потому что он властитель ночных созданий, змеи растут из его головы…

– Это была медуза… – пробормотал Грейсон.

Но я его остановила. Мне слишком часто приходилось стоять в этом коридоре с Психо-Анабель и слышать, как она начинала говорить про своего демона. Дело могло зайти далеко, то есть с неба могли полететь не перья, а змеи.

Грейсон, похоже, тоже заметил, что настроение не благоприятствует разумному разговору. Он охотно последовал за мной до ближайшего угла, и там мы, не сговариваясь, бросились бежать.

– Если он пощадил Артура, значит, и вы ещё можете надеяться, вы, неверующие! – кричала Анабель нам вслед. – У вас ещё будет возможность раскаяться.

– Или просто бежать быстрей! – буркнул Грейсон.

Я оглянулась. Анабель осталась за углом. Я для пробы подняла палец. Никакого дуновения воздуха, нас никто не преследовал, никакого почтового ящика. И не падал дождь в виде змей или перьев.

И всё же надо было следовать совету Грейсона. Мы уже совсем задыхались, когда перед нами оказалась дверь снов миссис Ханикатт.

– Входите, если вы не смерть, – прохрипел попугай.

Миссис Ханикатт сидела, как всегда, в своём кресле. Когда дверь за нами замкнулась, она опустила вязание и с любопытством посмотрела на нас.

– Это мы. Не смерть, – быстро сказал Грейсон.

– Я смерти не боюсь, – проговорила миссис Ханикатт, и Генри, продолжавший сидеть у нашего чайного столика, невольно скривился. – Я боюсь только умирания. А что это за дверь?

– Не отвлекайтесь, миссис Ханикатт, вяжите дальше, – мягко настаивал Генри, жестом предлагая нам подойти ближе. – Надо же закончить жакет. Узор требует внимания. Вы делаете это замечательно.

Миссис Ханикатт опять подняла свои спицы и начала вязать, а мы тем временем на цыпочках проскользнули мимо неё.

– Я вас вижу, – сказала она с болезненным смехом. – Узор я знаю на память, могу вязать не глядя. Правда, с проймами надо быть внимательной…

– Именно, – промурлыкал Генри, – сосредоточьтесь на проймах. – И обернулся к нам: – Уф, еле дождался! Позвольте угадать: в коридоре вам опять пришлось столкнуться с каким-то злом?

Мне пришлось опуститься на стул.

– Анабель, перья, темнота – как обычно.

– Анабель говорит, она не имеет отношения к змее – это всё демон. Э-э, в прошлый раз её тут не было, да? – Грейсон показал на цветастую фарфоровую чашу, стоявшую на столе.

– Нет, это новая… – со вздохом сказал Генри. – Подсознание миссис Ханикатт позаботилось для нас о чём-то классном.

– Как мило! – Я растроганно посмотрела на миссис Ханикатт, которая опять склонилась над вязанием.

Мы посасывали конфеты: мне нравились с лимоном, Генри – мятные, а Грейсон пожаловался, что ему попалась невкусная. Мы с ним рассказали Генри, что услышали от Анабель.

– А если это действительно не она? – спросила я. У моей конфеты вкус стал немного апельсиновый. – Может, змею подсунул кто-то другой, кто-то, кто хотел проучить Артура?

Сам демон, например? У которого, по словам Анабель, змеи вырастают прямо из головы. Вообще, она сказала об этом впервые, как будто на эту мысль навела её змея Артура.

Генри будто угадал мою мысль.

– Демона не существует, Лив! – сказал он дружески. – И ты это сама знаешь, когда прислушиваешься к здравому смыслу.

– Но поскольку демон существует в воображении Анабель, он почти так же опасен. – Грейсон взял ещё одну конфету и развернул бумажку. Его не смутило, что и эта может оказаться невкусной. – Я бы, во всяком случае, не хотел, чтобы меня укусила змея или меня наказали ещё как-то. Вот почему особенно важно доказать Анабель, что демона не существует.

– Да и мне тоже, – призналась я. – Моему здравому смыслу понятны эти проблемы со змеями и перьями…

– О’кей, это самое лёгкое. – Грейсон наклонился и локтями опёрся о стол. – Я выяснил кое-что ещё про эту секту.

Мы с Генри быстро переглянулись.

– А-а, опять твой трёхфазовый пла-а-ан! – улыбнулся Генри. – Мы всё ещё в первой фазе?

Но Грейсона не смутила насмешливая интонация.

– Слушайте и удивляйтесь, – сказал он. – Секта «Странники по тропе истинной тени» была основана безработным кровельщиком из Ливерпуля. Его звали Тимоти Донелли. Сын рабочего-сталелитейщика и воспитательницы, он первые двадцать пять лет жизни был вполне нормальным. Пока его не выгнали с работы, потом сразу с другой, и он начал получать послания из промежуточного мира, оказавшись избранником демонического божества, которое поручило ему создать на земле новый рай и вернуть людей на истинную тропу. – Грейсон убрал локти со стола, откинулся назад и усмехнулся: – Вот так! А теперь скажи мне, Лив, как это звучит для твоего здравого ума.

– Это звучит, как будто у твоего бедного кровельщика поехала крыша, – ответила я. – Или что ему стало неинтересно на работе и он решил попробовать что-то другое.

– Точно, – подтвердил довольный Грейсон. – Вероятность того, что демоническое божество отыскало именно безработного кровельщика из Ливерпуля, чтобы вернуть людей на тропу истины, мне кажется, близка к нулю. Парень то ли тронулся, то ли он был обманщик, или то и другое вместе.

– Но между тем он сумел убедить других в своей идее. – Генри начал сооружать пирамиду из конфет. – Людей, которых он сделал своими последователями и которые под конец погибли с ним вместе в этом сарае, вот почему…

– О, вы имеете в виду эту ужасную историю в Суррее? – неожиданно вмешалась миссис Ханикатт. – Я её хорошо помню: все средства информации о ней говорили. Бедные маленькие дети… Эти заблудшие души, которых собственные матери и отцы облили керосином, и… – Она отложила своё вязание. – Ужасно! И должно быть, раньше никто ничего не заметил. Это всегда так.

Грейсон кивнул:

– Потому что они жили в заброшенной старой мельнице, где-то в сельской глуши, сами по себе.

– Ужасное место! Так и вижу это перед собой. – Миссис Ханикатт содрогнулась. – Все стены разрисованы дьявольскими символами, причём человеческой кровью, так писала «Daily Mirror»[33].

– Думаю, это здание никто не хотел покупать, – пробормотал Генри.

А я всё думала про Анабель. И про человеческую кровь.

– Но, если демон тогда… – начала я медленно.

Грейсон вскочил:

– Чёрт побери, Лив, раз и навсегда: никаких демонов не существует! И этого тоже. Помните, как Анабель всё время возилась с той пыльной старой книгой, из которой брала все свои заклинания и ритуалы? Книга, наверно, передавалась в её семье из поколения в поколение?

Я кивнула, вспомив клад с кроваво-красными печатями, вспыхнувший в часовне на Хайгетском кладбище и заставивший Анабель закричать. Штуковина казалась не такой уж старинной, как мне представлялось, но Артур объяснил, что главное – надпись. Понятно, что корявая надпись шариковой ручкой не могла не разочаровать.

– Хорошо помню, – сказал Генри, – Анабель, а потом Артур держали её под замком. Там были жуткие кровавые отпечатки пальцев между формулами заклинаний, а последние страницы были запечатаны, и мне хотелось бы знать, что там…

– Совершенно верно, – кивнул Грейсон. – Но если эта книга действительно такая редкость, что будет, если все тайные ритуалы, которые должны открыть драгоценному Повелителю Тьмы проход в наше измерение, станут доступны в интернете?

– Что?! – воскликнули мы одновременно с Генри.

Грейсон кивнул довольно.

– Я знал, что вас это заинтересует. Наши совершенно секретные заклинания можно прочесть в романе с продолжением, который под названием «Кровавый меч – 66» опубликован онлайн на форуме «Кино-фэнтези».

Мы с Генри уставились на него. И даже миссис Ханикатт уставилась, правда, ненадолго, она тут же опять занялась своим вязаньем.

– Ты уверен, что это наши заклинания? – спросил наконец Генри. – Или просто похожие?

– Разве иначе я был бы здесь? – Грейсон оживился. – «Пятеро сломали печать, пятеро принесли клятву, пятеро откроют дверь. Кровавый круг, дикий, невинный, честный… – начал декламировать он. – Хранитель теней сторожит вход. Sed omnes una manet nox»[34].

Я удивилась:

– Ты знаешь это наизусть?

– Теперь знаю, – ответил Грейсон. – У меня есть программа поиска со всеми этими проклятыми понятиями и заклинаниями, которые мне понадобились. Они упорядочились, добавилась и эта латинская строчка из книги Анабель, она всё время цитировала мне её. Фокус в том, что искать это надо не по отдельности, а ввести всё сразу. – Он выдержал небольшую паузу, так что слышно было лишь постукивание спиц миссис Ханикатт. – И вот… – Он посмотрел торжествующе: – Кто ищет, тот найдёт. «Кровавый меч – 66» – роман с продолжением в одиннадцати главах.

– Ух ты! – восторженно проговорил Генри.

Я не смогла бы выразиться лучше.

На лице Грейсона появилась усмешка:

– Вы удивлены, да? Так вот, если вам ещё захочется посмеяться над моим планом из трёх фаз и вам, как я понимаю, понадобятся две пары коньков, чтобы в полном согласии скользить по этим дурацким коридорам, тогда я напомню вам, что моё расследование существенно продвинулось и дало некоторые результаты.

Тут я не могла не вспомнить про Мию. Они вместе смогут когда-нибудь открыть детективное агентство. Он, конечно, прав.

– На коньках! – хохотнул Генри.

– Но какую роль сыграл этот форум? – спросила я. – Анабель взяла там текст или Артур?

– Если вы с двух лет уже можете писать и при этом пользуетесь компьютером, то да, – сказал он. – Но «Кровавый меч – 66» появился на этом форуме в 1999-м.

– В 1999-м? Разве тогда уже был интернет? – пробормотала я.

Генри, как обычно, наморщил лоб, как будто в уме решал сложную задачу.

Но Грейсон продолжал:

– Вы уже поняли, что это значит. – Он смотрел торжественно на нас. – Я пока не знаю, как или почему, но «Кровавый меч – 66» написан на тему клада Анабель.

Генри медленно кивнул. В реальности его конфетная пирамида рухнула бы давно, но здесь она достигла немалой высоты.

– Теперь задайте себе вопрос, что было раньше – клад или роман «Кровавый меч – 66»? И какое отношение всё это имеет к секте.

– А если и то и другое имеет? – вырвалось у меня. – Если вся это демоническая продукция ведёт своё происхождение от одной и той же истории, которую какой-то малоизвестный писатель сочинил для форума любителей фантастики?

– Надеюсь, так и есть, – сказал Грейсон, глаза его сияли. – Между прочим, дрянное сочинение. Нигде не встречал подряд такое множество прилагательных. И главная идея не такая уж новая. Демоническое древнее божество под известными всем именами пробуждается к новой жизни в Лондонском музее древних искусств, после чего в старинной амфоре из Вавилонии каким-то образом перебирается сюда вместе с другими ископаемыми.

– Как оригинально! – улыбнулся Генри.

– Так же оригинально и дальше. – Грейсон усмехнулся. – Некий неудачливый, не пользующийся успехом у женщин, но добросердечный молодой археолог избран этим божеством, чтобы с помощью разных, подробно описанных заклинаний и ритуалов позволить ему воплотиться сначала лишь в виде голоса, дыма, теней и ветра. Но при этом свою железную волю он может навязывать любому.

– Можно, я угадаю? Нужно принести в жертву девственницу, – сказала я.

Грейсон кивнул:

– Да, конечно, и для этого назначена неприметная младшая сестра воображаемой потаскухи, которая уже не раз и очень обидно отказывает нашему археологу. При этом она гораздо миловидней своей сестры, что археолог понимает уже потом.

– Звучит очень увлекательно, – пришлось мне добавить.

– Увы, не очень, слишком всё запутанно, множество персонажей, имён. Возникают ещё разные божества, в том числе говорящий скарабей, который потом овладевает милой сестрой, там бесконечные диалоги, беспричинные сражения на мечах и скучные описания повседневной жизни. На одиннадцатой главе история обрывается. Участники форума тоже не очень восхищены, под конец слышится больше критики, чем похвалы. Боюсь, что «Кровавый меч – 66» потерял нить повествования. Или просто пропало желание продолжать.

– Или он основал секту, – предположила я. – Или было совсем не так, и…

– Как бы там ни было, я всё установил, – прервал меня Грейсон с видом победителя. – К сожалению, этот форум поклонников фантастики закрылся несколько лет назад, не осталось ни сайта, ни контактов. Но я уже отыскал администраторов другого форума – эти любители фантастики всегда называют себя так – и вошёл в контакт с ними. Возможно, через них смогу узнать, кто скрывается за «Кровавым мечом – 66», тогда я доберусь до главного и наконец смогу доказать Анабель, что её болезненные представления основаны лишь на дрянном сочинении.

Да. Это возможно. Это было бы великолепно. Хотя…

– А в этом дрянном сочинении появляются перья? Я имею в виду, у демона есть крылья? – поинтересовалась я. – И как насчёт снов? Они в этом сочинении тоже есть?

Грейсон не ответил, только поднял глаза к потолку.

– Вы слышите? Похоже на звук вентилятора. Моего вентилятора.

Мы тоже посмотрели вверх. Над нами висела лишь лампа в абажуре с красочными узорами. Ничего не было слышно.

– Вот же… – сказал Грейсон и внезапно исчез.

– Никто не знает, сколько он проживёт, пока не пробьёт последний час, – прохрипел попугай.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

21 марта

Вам тоже страшно завтра открыть свой шкафчик? Интересно ли вам, что ещё произойдёт в нашей школе? Может, вы подписали петицию, в которой миссис Притчард (Хейзел-я-хотела-бы-стать-приёмным-ребёнком-мамы-Притчард) требует срочно обеспечить школу специально обученной службой безопасности?

Что же, полиция и директриса Кук могут считать историю со змеёй единичным случаем. Им она представляется подростковым приколом, неудавшейся злой шуткой, которую, однако, надо до конца расследовать и наказать виновных.

Как же!!! Это бывает часто. Кому-то от скуки или потому, что игра гормонов сводит с ума, пришло в голову подложить экзотичную ядовитую змею в шкафчик, ведь правда? Если дать волю этим глупым идеям, они появятся где угодно, эти скверные ядовитые змеи.

Миссис Притчард глядела на всё не так, как директриса Кук и полиция, она в своём обращении потребовала тщательно проверить все шкафчики, наняв для этого специалиста в деле поиска змей, и только после этого снова пускать детей в школу.

Замечательная идея! Можно подумать, что речь идёт об обычных британских змеях, которые размножаются среди спортивных сумок и растрёпанных учебников, чтобы рано или поздно перекусать всех, кто не занимается французским или потребляет за обедом слишком много углеводов. Тогда никакой осторожности не хватит. Инспекторы всегда смогут найти несколько тарантулов, скорпионов и сибирских тигров, затаившихся в шкафчиках, – как этим занимались школьные забавники или просто случалось из-за разгильдяйства уборщиков, недостатки которых когда-то клеймила миссис Кашемирововое-пальто-моей-дочери-испорчено-грязью-в-гардеробе-Притчард.

А теперь серьёзно и для всех, кому это интересно. Змея, укусившая Артура, называется малайская мокасиновая гадюка, и никто не мог объяснить, как она попала именно в шкафчик Артура. То есть ему несказанно повезло, потому что укус этой змеи нередко бывает смертельным. В больнице, где за ним наблюдали, ему был введён адреналин и противоядие, но дела у него не так уж хороши.

Кто бы ни позволил себе эту выходку, хотелось бы, чтобы полиция его нашла. И как можно скорее, пока он не вытворит ещё что-нибудь в этом роде. В таких делах нам уже не до юмора.

До встречи!

Ваша Леди Тайна

P. S. Кстати, ребята, это не Тео ли Эллис в последний день игр отстранил Артура от руководства командой! Никогда не слышала таких безумных теорий заговора. Во-первых, у Тео достаточно других проблем (обвинение во взломе, грабёж, повреждение имущества, нарушение тишины – это не ерунда, пусть до суда Тео и разрешили ходить в школу). И во-вторых, у команды «Флэймс», в отличие от их соперников, в любом случае не было в чемпионате никаких шансов на место хотя бы в первой тройке. Мне кажется более правдоподобной теория о том, что змея сама заползла в шкафчик, зная нужный шифр.

Глава девятнадцатая

– Никто не знает, сколько ему жить, пока последний час не пробьёт, – опять прохрипел попугай, пока мы ещё таращились на пустой стул, с которого только что исчез Грейсон.

Я невольно схватилась за руку Генри.

– Молод ты или стар – смерть не щадит никого, – согласилась миссис Ханикатт. – Я думаю про свою бедную сестру. Её лишили жизни в лучшие годы – коварно задушил собственный муж.

Мурашки побежали у меня по коже.

– Прошу тебя, скажи, что Грейсон просто проснулся, – зашептала я Генри.

Генри успокаивающе сжал мне руку.

– Просто проснулся, – заверил он меня. – Жаль, я как раз собирался сказать вам обоим про то, что открылось мне какое-то время назад… Очень интересное открытие.

Ещё одно? Как будто все, кроме меня, непрерывно продолжали поиски? Можно было упрекнуть себя за то, что оказалась в этом отношении ленивой.

Генри улыбнулся, как будто прочёл мои мысли.

– Я случайно обнаружил, что опять скользил по этим коридорам на воображаемых коньках.

Я тоже улыбнулась, но лишь коротко, потому что миссис Ханикатт положила своё вязание, обернулась и задумчиво посмотрела на нас.

– Раньше я тоже боялась смерти. А теперь я думаю, что бояться не надо. Просто уплываешь в другой мир… – Она ещё говорила, когда цвета вокруг изменились, поблёкли красочные узоры на мебели и коврах, в комнату полился холодный спокойный свет.

Потолок словно поднялся и стал стеклянным, пространство расширилось, цветы, попугай и множество мелочей парили в воздухе и становились полупрозрачными. Я крепко ухватилась за Генри, когда стулья из-под нас мягко уплыли. Миссис Ханикатт пронесло мимо нас, она весело махнула нам рукой. Никакого сомнения: её комната медленно, но неумолимо превращалась в своего рода аквариум. Мебель исчезла, стены отодвинулись, я в лёгкой панике смотрела, как отодвигается и дверь в коридор. Захотела что-то сказать Генри, но изо рта выплыли только пузыри – вместо воздуха помещение было теперь заполнено водой. Стало действительно страшно.

– Это и есть смерть, – услышала я дружелюбный голос миссис Ханикатт.

В отличие от меня она могла говорить, но ни её, ни кресла не было видно. Вместо них мимо нас проплывали чудесно мерцавшие рыбы и таяли, как будто были нарисованы серебристой тушью прямо в воде.

– Я боюсь не смерти, а вот этого мгновения. Когда надо распрощаться со своим телом, – продолжал голос миссис Ханикатт. – Мгновения, когда перестаёшь дышать.

Казалось, это мгновение для меня наступило. Мне очень нужно было… снаряжение для ныряния… Или жабры… На помощь!

Я посмотрела на Генри и увидела на его лице паническое выражение, но легче от этого не стало. Генри никогда не испытывал страха.

Он показал на дверь, которая всё ещё удалялась вместе со стеной. Я не могла даже кивнуть, просто отпустила его руку и поплыла, как могла быстро, туда. Дышать было всё ещё нечем, я понимала, что это сон, а во сне можно дышать даже под водой без всякого снаряжения. Хотя у меня это не получалось. Причём это была не обычная вода, а текучий прохладный свет, не слишком холодный, не слишком тёплый, даже не влажный, если я правильно ощущала.

«А потом надо просто расслабиться и перенестись в другой мир…» – Голос миссис Ханикатт доносился как будто издалека и был таким счастливым, что я мгновенно успокоилась.

Я раскрыла рот и просто позволила воде заполнить лёгкие. Было не больно, вода не имела веса, и я поплыла, как рыба, серебрясь и становясь частью текучего света, который нёс меня, куда бы я ни пожелала, – туда, в другой мир, где не было зла.

Лицо Генри всплыло рядом, он взял мою руку. Моя голова уткнулась во что-то твёрдое, а в следующий момент я больно стукнулась задницей и стала жадно глотать воздух.

– Проклятие! – вырвалось у Генри.

Мы находились по другую сторону двери в коридоре, не захватив ни капли воды из сна миссис Ханикатт. Меня охватило странное чувство сожаления, когда Генри подчёркнуто тихо закрыл дверь за нами. Там внутри было так хорошо. А тут наоборот…

Генри протянул мне руку, чтобы поднять меня на ноги.

– У тебя всё в порядке? – Его лицо было бледней обычного. – Было ощущение… будто ты растворилась.

– Да, мне кажется, так и было. – Я всё ещё старалась глубоко дышать и удивлялась, что даже не кашляю. – Может, умирать не так уж плохо. Может, действительно уплываешь в другой мир, где всё мирно, где светло и хорошо.

Генри обхватил меня за плечи.

– Только не наводи на меня тоску, Лив. Ты меня пугаешь. – Он прижал меня к груди. – Ты мне так нужна, – пробормотал он, уткнувшись в мои волосы.

У меня вдруг застрял ком в горле, поэтому я не ответила. Всё равно не могла сказать ничего особенного, кроме обычного: «Ты мне тоже».

Я обхватила его шею и поцеловала. Это был тоже ответ, и не самый плохой.

Генри тихо вздохнул, привлёк меня к себе. Ненадолго послышался голосок, напоминавший о предстоящих каникулах, но я усилием воли заставила его замолчать. Генри целовал меня слишком хорошо, чтобы заботиться о таких мыслях. Хотя каникулы в самом деле были чертовски близки и, кроме того…

– Миссис Ханикатт сегодня действительно не умерла, как ты думаешь?

– Нет, не бойся. Ей всё время снится умирание, – пробормотал Генри и позаботился о том, чтобы я перестала думать об этом.

У него был такой способ гладить меня по затылку. Он мог бы этот способ запатентовать. Можно бы проследить за его намерениями, потому что он довольно улыбнулся, прервав поцелуй, чтобы бросить взгляд через моё плечо. Что, к сожалению, вернуло меня к реальности.

– Хочешь показать мне что-то ещё? – спросила я, когда он опять повернулся ко мне.

– Чего я хочу?

Генри уставился на мой рот, и я уже почти была готова снова броситься ему на шею, но тут он, видно, подумал, что сейчас неподходящее место и время для этого. Вздохнув с сожалением, он убрал руку с моего затылка и повернул меня так, чтобы я встала к нему спиной.

– Видишь эту дверь?

Я кивнула и прислонилась к нему. В его объятиях я чувствовала себя такой же защищённой, как прежде в воде. Посмотрела, на что показывал мне Генри. Это была покрытая весёлым жёлтым лаком деревянная дверь, которая, очевидно, вела в магазин – об этом говорила овальная вывеска: «Маленькие сёстры Ям-Барн».

– Она всегда была тут?

Никогда раньше я её не замечала. Оказываясь тут, я всегда спешила. Мне понравились крохотные пёстрые дверные ручки, а ещё два цветочных горшка с подсолнухами слева и справа, тоже украшенных пёстрым вязанием. На стекле прихотливыми буквами было написано: «Вязание – ваша любовь». А ниже: «Приходите, здесь пряжа вашей мечты».

– Магазин мог принадлежать миссис Ханикатт.

– Ты это сказала. – Генри отпустил меня, сделал несколько шагов по коридору туда-сюда и вернулся ко мне. – Хотелось бы лишь убедиться, что Артур, заскучав в своей больничной кровати, бродит где-то здесь, – сказал он и показал опять на дверь магазина пряжи. – Видишь инициалы на коврике для ног? М.Х. - это Мюриель Ханикатт, сестра миссис Ханикатт. Во сне она не стала писать свою девичью фамилию.

Я тронула обвязанную ручку. Да, всё совпадало.

– Миссис Ханикатт рассказывала, что Мюриель всё украшала своим вязанием, даже велосипед. – Я помедлила. – Но если она умерла, что там за этой дверью? Ты думаешь… – Я с надеждой посмотрела на Генри. – Может, она умерла лишь в кошмарах миссис Ханикатт…

Генри покачал головой.

– Нет, Мюриель действительно умерла в 1977 году, я проверял. По-настоящему, – добавил он с коротким смешком, но тотчас опять стал серьёзным. – Она умерла во сне, возможно от астмы, но миссис Ханикатт до сих пор подозревает в убийстве её мужа Альфреда. Он скончался вскоре после Мюриель от цирроза печени.

Я вспомнила, как появлялся Альфред с подушкой, вспомнила страх в глазах миссис Ханикатт и мрачно кивнула. От души пожелала бы этому человеку цирроз печени.

– Как страшно, что она до сих пор видит его в своих кошмарах! – Я печально погладила деревянную лакированную дверь. – Сёстры, должно быть, очень любили друг друга, если их двери спустя столько лет находятся рядом. Чего стоит одно название, которое Мюриель дала своему магазину: «Маленькие сёстры Ям Барн». Слащаво, правда? – Я, разумеется, при этом подумала о Мие и, чтобы не разрыдаться от нахлынувших чувств, поскорей повернулась опять к Генри. – Но необычно, что мёртвые сохраняют свои двери. – Мой взгляд скользнул по коридору. – Сколько дверей тут принадлежит умершим?

– Нисколько, – уверенно ответил Генри. – Когда кто-то умирает, его дверь исчезает вместе с ним.

Я с сомнением посмотрела на него.

– Откуда ты это так точно знаешь?

– А ты помнишь Тома Холланда? – спросил Генри.

– Парня, который в прошлом году погиб в автокатастрофе?

– Да.

Я только начала ходить в академию, когда Том Холланд уже несколько месяцев как был мёртв, и могла об этом только прочесть в блоге Леди Тайны. Том был другом Анабель до Артура, и некоторое время я подозревала, что автокатастрофа не была случайной, её прямо или косвенно подстроил демон.

– У Холланда была примечательная старомодная дверь лифта с декоративными раздвижными решётками и полукруглой табличкой, где можно было увидеть, на каком этаже находится кабина. Мы дважды у него были, Артур и я. – Генри кашлянул. – Артур, наверно, больше. Просто так… из интереса.

Сейчас я вполне могла представить, как Артур и Генри вместе ходили по коридорам. Но это было недолго. Артур тогда ещё не проявил себя откровенным негодяем, его садистские наклонности и мысли о мировом господстве обнаружились позже.

– Так-так… – сказала я. – Из интереса. Понятно. Я тоже постоянно слоняюсь по снам твоих бывших подружек.

Генри ухмыльнулся:

– Кстати, не обнаружишь ли ты где-то здесь дверь своего Расмуса?

О нет! На это я не поведусь. Не сегодня.

– Ты был у Тома Холланда и видел его дверь, – напомнила я.

Он вздохнул:

– Это верно… Дверь Тома исчезла в ту же ночь, когда он умер. Мы никогда её больше не увидим. Как и дверь нашего бывшего дворника, после того как он в прошлом августе ушёл из этого мира. Когда люди умирают, их двери перестают существовать.

– Логично, – сказала я. – Мёртвые не видят снов. Но почему же дверь Мюриель ещё здесь? Она умерла так много лет назад.

– Я долго об этом размышлял. – Генри потёр нос. – И нашёл лишь одно объяснение, немного сумасшедшее.

– Не волнуйся, я буду навещать тебя в клинике и держать за руки между электрошоками, – успокоила я его.

У Генри дрогнули уголки рта.

– Предположим, что миссис Ханикатт права и Мюриель не умерла естественной смертью, а была задушена во сне подушкой Альфреда, когда она как раз…

Он выдержал паузу, как это обычно делал Грейсон, но на этот раз я догадалась, к чему он клонит.

– Ты хочешь сказать, когда она видела сон, – закончила за него я.

– Именно, – сказал Генри. – Поэтому её сон просто… – Он пожал плечами. – Не знаю, как это назвать.

– Остановился. Как часы. Или старая пластинка. – Я задумчиво прикусила губу. – Может, так бывает всегда, когда человек умирает во сне. – Я тоже выдержала паузу. – Или если его во сне убивают.

– Так или по-другому, – сказал Генри. – Известно одно: Мюриель мертва, но её дверь осталась.

– Знать бы ещё, что за ней? – Я опять ощутила мурашки на коже.

– Можно сегодня узнать. – Генри взялся за ручку.

Я глядела на него испуганно. О’кей, сейчас он действительно спятил.

– Нельзя входить в сон мертвецов! Это было бы всё равно что… – Я сглотнула. – Вдобавок нужно иметь какой-то личный предмет.

– А чем я, по-твоему, последнее время был занят? – Генри скривил рот, но улыбка у него получилась не такая уверенная, как прежде. – Миссис Ханикатт дала мне крестильную цепочку Мюриель, это личная вещь.

– Она тебе её дала? – повторила я недоверчиво.

– Не то чтобы дала… – признался Генри и нажал на ручку. – Но она не заметит её отсутствия. – Он явно не хотел вдаваться в подробности.

Я вцепилась в его руку.

– Чёрт побери, Генри! Не надо этого делать! Пожалуйста! Нельзя просто так туда прогуляться!

– Сперва я один. Ты останься тут. Кто-то должен знать, где я, на тот маловероятный случай, если… – Генри смотрел на меня серьёзно. – Следи, Лив. Я всё продумал как следует. Мы должны непременно узнать, что за этой дверью. Нам могут открыться новые возможности.

– Или тебя могут убить, – прошептала я, пока Генри бесстрашно потянул дверь. Мне послышался какой-то шум, но ничего не было видно. Моя рука все ещё не отпускала руку Генри. – Можеть быть… может, это вход в потусторонний мир.

– Ах, сегодня мы всё драматизируем, мисс Зильбер, – насмешливо сказал Генри, но ещё какое-то мгновение он медлил. Потом глубоко вдохнул и мягко, но уверенно освободил свою руку. – Я иду. Увидимся потом в школе, и я тебе расскажу, что там в шерстяном магазине Мюриель, ладно?

Не дожидаясь ответа, он до конца открыл дверь и переступил порог. Моя рука, пытавшаяся его задержать, повисла в пустоте.

Какой, однако, самоуверенный!

Но я ни в коем случае не хотела отпускать его одного. Дверь ещё не закрылась, я крепко зажмурилась, глубоко вдохнула и, сделав широкий шаг, последовала за Генри в неизвестность.

В первые секунды ничего не произошло, потом я услышала его разочарованный вздох.

– Можешь спокойно открывать глаза, Лив, – сказал он, когда дверь за нами захлопнулась. – Мы ещё живы. Я, во всяком случае, так думаю.

Я открыла глаза.

– О! Мы на берегу моря! – Перед нами простиралась водная поверхность, над ней вечернее небо с розовыми прожилками. Прекрасно, без всякого сомнения. – Но если это не море, то что? – спросила я с лёгкой истеричностью в голосе. – Вполне может быть потусторонний мир. Как в том стихотворении про берег вечности…

– Я бы скорей сказал, «берег Клеведона, мой ангел»[35], - улыбнулся Генри и показал направо, где в море вдавался большой старомодный настил на сваях – пирс. Он говорил, как обычно, небрежно, но, если прислушаться, можно было различить в его голосе облегчение. – Я думаю, мы в Сомерсете. – Он обернулся ко мне с кривой усмешкой: – В самом деле, приятно, что ты решила последовать за мной в потусторонний мир. Но ведь там, у нас, теперь не осталось никого, кто знал бы, где мы?

Да, с моей стороны это было не очень предусмотрительно. Ладно. Было бы невыносимо стоять по ту сторону двери, не зная, вернется ли Генри. Я огляделась, не видно ли отсюда двери в коридор. Да, она оказалась прямо позади нас, в стене набережной. Теперь и я облегчённо вздохнула.

Генри обнял меня за плечи и посмотрел на море.

– Похоже, Мюриель снилось что-то прекрасное, когда вошёл Альфред с подушкой.

«Утешительная мысль…» – хотела сказать я, но в этот момент послышался шум: резкий крик, возбуждённые голоса и лай собак. Шум звучал всё громче, как будто совсем рядом с нами кто-то настраивал радио. А потом Генри, вечернее небо и море – всё исчезло, я уставилась в темноту.

Лишь шум оставался.

Понадобилось несколько секунд, прежде чем я поняла, что проснулась и что это Кнопка лаяла как сумасшедшая в коридоре.

– Что там такое? – услышала я сонный голос мамы. – Тише, Кнопка! Ах ты моя милая!

Я отбросила одеяло, вскочила и открыла дверь комнаты. Первое, что я увидела, была Флоранс, за́мершая перед дверью Грейсона, рукой она прикрывала рот. А второе, что я увидела, – перья. Чёрные перья, много-много.

На мгновение меня охватил страх, колени ослабли, но я сумела пройти мимо Флоранс и мамы в комнату Грейсона. Господи! Грейсон ведь недавно исчез, и попугай ещё говорил…

– Что тут за собрание? – проворчал Грейсон раздражённо.

Он стоял посредине комнаты и убирал перья, покрывавшие мебель, ковёр и его самого, он запихивал их в бумажную коробку. Было такое облегчение видеть его живым, что я чуть не расплакалась.

– Ради бога! – Эрнест в пижаме в крупную клетку просунул голову в дверь. – Откуда эти чёрные штуки?

Кнопка всё ещё возбуждённо носилась среди перьев, но, по крайней мере, перестала лаять. Вместо этого она чихнула.

– Ничего себе! – в шоке сказала Флоранс, всё ещё прикрывая рукой рот. – Всюду перья…

– Это не причина, чтобы криками будить весь дом. – Грейсон посмотрел на неё сердито.

И, словно в подтверждение его слов, из своей комнаты вышла Мия, растерянно озирая хаос.

– Их же сотни! – Мама подняла одно перо с пола.

Надо бы выхватить его у неё, крикнуть: «Не дотрагиваться! Они опасны!»

– Ничего себе-е! – простонал нервно Грейсон. – Когда я проснулся, дверь ко мне была открыта и вентилятор крутился на всю мощность. Перья кружились повсюду. Я собирал их, чтобы вам показать, но Флоранс надо было обязательно заорать. Как будто бы проходила пробу в фильм ужасов.

Флоранс возмущённо ахнула, а Грейсон коротко взглянул на меня и вопросительно вскинул брови. Поскольку я ещё не совсем доверяла своим ногам, мне пришлось прислониться спиной к его шкафу.

– А что бы ты сделал на моём месте, если тебе понадобилось в туалет, а из комнаты твоего брата на тебя полетели сплошные перья? – стала оправдываться Флоранс. – Среди ночи! Ты что, убивал тут у себя ворон, или что? – И совсем как мама, она подняла пуховое одеяло Грейсона и встряхнула его. – Здесь хотя бы их нет.

Интересно, в каком это пуховом одеяле можно найти чёрные перья?

Эрнест почесал голову.

– О’кей, как это попало в твою комнату, Грейсон? Может, ты так шутишь? – Он почему-то взглянул на Мию. – Или кого-то разыгрываешь?

Мия возмущённо фыркнула:

– Мне бы такая глупость не пришла в голову! У меня шутки весёлые.

– Да, Господин Исполин наверняка сейчас смеётся… – пробормотала Флоранс.

– Прости, Мия, – смутился Эрнест. – Я просто в растерянности.

Не он один.

Грейсон стиснул зубы и вновь посмотрел на меня. Я бы рада ему помочь, но не могла придумать ничего вразумительного, что позволило бы всё это объяснить. Да и правда бы не помогла, ведь мы, чёрт побери, сами не знали, что тут происходит.

«Наверно, эти перья посланы демоном из промежуточного мира как предупреждение», – мог бы, конечно, сказать Грейсон, но это бы наверняка не понравилось его отцу.

Мне тоже.

Грейсон глубоко вздохнул, но не нашёл сил для ответа.

– Идите спать, – с трудом произнёс он. – Я сам приведу тут всё в порядок.

Эрнест покачал головой:

– Мы завтра сделаем это вместе. И потом разберёмся, откуда появились эти перья. – Он взял маму за руку. – Грейсон, иди лучше спать в гостиную, – зевнул он. – Доброй ночи всем.

Флоранс тоже неохотно ушла в свою комнату. Только Мия оставалась тут ещё некоторое время, внимательно изучая нас взглядом. Я уже приготовилась к её вопросам, но, к моему большому разочарованию, она повернулась, ничего не сказав, и ушла с Кнопкой в свою комнату.

Грейсон подождал, пока она запрётся на замок, потом посмотрел на меня.

– Ты ведь припрятала на животе одну книжку, помнишь? «Отель „Нью-Хэмпшир“». Интересно.

Чёрт побери! Среди суматохи я про неё забыла.

– Да, хорошая книга, почитай тоже, – сказала я. – А пока подумаем, как объяснить всё остальное. – Я рукой показала вокруг себя.

Грейсон опять вздохнул:

– Мне для начала хотелось бы понять самого себя…

Я уже готова была ответить, но он не дал мне и рта открыть:

– Нет, про это не говори, Лив! Кто-то должен… я тоже не знаю! Но есть же логическое объяснение. Без всяких демонов.

– Разумеется, – кивнула я и наклонилась, чтобы помочь ему собрать перья. – Потому что демонов не существует.

Глава двадцатая

День после Купания в перьях демона, как я втайне его для себя назвала, прошёл, к счастью, без всяких событий. Грейсон, в отличие от меня, постарался ещё заснуть после того, как убрал перья, и, когда мы утром встретились на кухне возле кофе-машины, он не только выглядел вполне выспавшимся, но и был в прекрасном настроении.

Я же, напротив, даже после двух чашек эспрессо засыпала на ходу. И никаких причин для хорошего настроения у меня, увы, не было. Для меня нескольких перьев, змей и нерешённой задачи было более чем достаточно. По коже вдруг снова пробежали мурашки, когда Грейсон положил несколько перьев в прозрачный пакет и сунул их в карман куртки.

– Надо бы их выбросить в мусорный ящик, – сказала я. – И с чего у тебя такое отвратительно-хорошее настроение? Может, ты знаешь что-то неизвестное мне?

– Пока нет. Но каждая улика приближает нас к истине, – ответил Грейсон и многозначительно зашуршал пакетом в своём кармане. Он весело просвистел музыкальную тему из «Шерлока Холмса» и ушёл.

Лишь ближе к вечеру я увидела его опять, когда он ненадолго зашёл домой, чтобы взять всё необходимое для тренировки по баскетболу. Он так спешил, что успел только бросить на ходу:

– Ты удивишься тому, что я нашёл. – И загадочно улыбнулся.

Я очень надеялась, что это что-нибудь про змей. Из всех необъяснённых загадок это была самая мрачная. Артур всё ещё лежал в клинике, но, как стало известно в хорошо информированных кругах (Леди Тайна!), его сегодня должны были выписать.

Хотя директриса Кук и уверяла, что в школе нет никаких змей, я видела, как многие ученики медлят, открывая свои шкафчики. Эмили даже принесла перцовый баллончик.

Увидев меня, она скривилась:

– Не знаю, что хуже: ядовитая змея в шкафчике или очковая змея, которая тупо уставилась на тебя. – Она направила на меня свой спрей: – Хочешь?

– А может, ты хочешь, чтобы тебе сломали руку? – сказала я.

– А-а, знаю, ты владеешь карате. – Она закатила глаза. – Но не бойся, я не люблю разрешать конфликты силой, у меня достаточно высокий интеллектуальный уровень.

– Кунг-фу, – поправила я. – А какие между нами конфликты? У нас нет никаких конфликтов. Если не считать того, что нам друг на друга наплевать. Ты, кстати, выглядишь усталой. Видела последнее время плохие сны?

Я знала, что говорила: у самой под глазами были тёмные круги, как эспрессо, который, к сожалению, меня не взбодрил. Но Эмили мои слова проглотила.

– Валерьянка помогает, – добавила я быстро. – И надо ко всему относиться проще.

Теперь мне показалось, что Эмили готова отступить от своих правил и всё-таки разрешить конфликт силой.

– Я очень сочувствую Флоранс, которая вынуждена жить под одной крышей с тобой! – прошипела она, захлопнула дверцу своего шкафчика и ушла.

Жалко, мне как раз хотелось спросить, удаётся ли ей во сне решать задачки.

Несмотря на чудовищную усталость, я выдержала в школе весь день, может быть, потому, что там не было Артура: нельзя без конца бояться, что кто-то по приказу превратится в зомби и столкнёт тебя с лестницы.

Но и после школы не удалось расслабиться, потому что на улице я увидела Матта. Он в своём спортивном автомобиле проскочил мимо меня, помахав рукой и улыбнувшись. Я вспомнила, что перья и змеи не единственная моя проблема. В последнее время я не могла избавиться от истории с Расмусом, даже ясный свет дня и мигание задних фонарей машины Матта никак не могли её вытеснить из моей головы, как вчера ночью в коридоре. Может, потому, что Генри тут не было, некому было отвлечь меня поцелуями.

Всего через четыре дня начинались весенние каникулы, и у меня сводило желудок, когда я начинала думать, как Генри будет разочарован моей ложью. Никто не любит, когда его обманывают, тем более собственная подруга. И как ему объяснить, почему я просто не сказала ему правду, если он не сумел понять сам?

Да, может, Генри чувствовал своё превосходство, считая меня девственницей? Наверно, потому то и дело смотрел на меня сочувственно и шутливо. Но что бы он почувствовал, узнав, что я всего лишь страдающая комплексом неполноценности бедняга, которой понадобилось сочинить бывшего друга, этого я не могла себе даже представить.

Пожалуй, Мия была права, когда говорила, что от любви глупеют. И плохо, когда с возрастом не становится лучше. Я хорошо это видела на примере мамы и Лотти. Правда, мама после знакомства с Эрнестом весьма продвинулась, но эта напыщенная свадьба подходила под категорию вещей, которые ненавидят, но все равно делают из любви. Вполне ли понятно, зачем понадобилось это событие, придуманное Рысей и Паскалем (хранителем пресловуто-знаменитого свадебного списка)? Если этого не понять, ни в чём нельзя быть уверенным. Мама была способна вытворить что-нибудь совершенно невозможное, и в своих худших фантазиях я видела, как Эрнест стоит в заполненной церкви возле украшенного цветами алтаря, а в это время мама в наряде невесты гонит нас через весь Хитроу, чтобы успеть на ближайший рейс до Сиднея или Аддис-Абебы… Или где там мы ещё не бывали?

А Лотти… Лотти было совсем не узнать. Хотя она в конце концов всё же пошла с Чарльзом на концерт, его изменившееся поведение, похоже, не произвело на неё впечатления. Напротив, как раз в субботу утром она поехала с Паскалем в Саффолк, в дом, где должна была состояться свадьба. И, поскольку мама и Эрнест от этого мероприятия устранились (объяснив, что они вполне доверяют способностям Лотти), с этим было так же, как с датой, Паскаль приветствовал Лотти поцелуем и проводил до шикарного кабриолета «мерседес», а там галантно открыл перед ней дверцу.

Чарльз, собиравшийся в субботу вечером нанести ей внезапный визит (с цветами!), не знал ни о поцелуе, ни об открытой дверце, но всё-таки он был в бешенстве, узнав, кто сопровождал Лотти. Пока он её ждал (это было очень долго, потому что свадебный список Паскаля, говорят, завершался осмотром места в романтическом вечернем свете), мне было немного жаль Чарльза. Мама, правда, угостила его красным вином, но это дела не поправило. Сначала он стал ругать французов, которые не оправдывают своей репутации, хотя известны своим бессовестным обращением с женщинами, и что им нечего гордиться своими волосами, ведь это вопрос генетики, а с возрастом, как известно, у них слабеет потенция, тогда и начинаются проблемы. А ещё он сказал, что французы известны своим неосторожным, самоуверенным стилем езды, и надо бы связаться с Лотти по мобильнику, чтобы убедиться, не случилось ли с ней чего. Под конец он дошёл до утверждения, что все французы – потенциальные убийцы женщин и с нашей стороны было крайне легкомысленно разрешить Лотти уехать с чужим человеком. А потом он лишь повесил печально голову и стал бормотать всякую всячину вроде того, что «против французского акцента и диплома специалиста пускать мыльные пузыри обычный британский зубной врач бессилен», и «кто опаздывает, того жизнь наказывает».

Но всё-таки было похоже, что он принял близко к сердцу совет Флоранс бороться за Лотти, потому что, когда она вернулась домой в полном порядке и явно в неплохом настроении, он, к нашему удивлению, широко, спокойно улыбнулся и сказал, что она выглядит просто прекрасно (благодаря румяным щекам и блестящим глазам). И спросил, есть ли у неё настроение пойти с ним в среду на премьеру фильма? Знаменитый исполнитель второстепенных ролей мог бы оценить новую сияющую улыбку Чарльза. Лотти приняла приглашение с беспечной улыбкой.

Мы с Мией только ей удивлялись. Это была совершенно новая Лотти, такой мы прежде не знали, и эта новая Лотти напоминала женщину-вамп с мужчиной в каждой руке. Она очень нам нравилась! Единственной проблемой для неё было то, что нечего надеть на премьеру.

«Мужчины не хотят никаких перемен», – объяснила она нам, когда мы вместе с Флоранс, как обычно, после полудня собрались на кухне и сидели за столом, намазывая лепёшки взбитыми сливками.

– Если им показать, как они нам нравятся, они безнадёжно расслабляются. Никогда нельзя подносить им своё сердце на серебряном подносе.

– Совершенно верно, – подтвердила Флоранс. – Известное дело, мужчинам всегда нужен спортивный вызов. Если они добиваются тебя слишком легко, они тут же теряют интерес.

– Если я напишу Гилу Уолкеру, сталкеру, любовные стихи, он, что ли, оставит меня в покое? – спросила Мия.

– Нет, этот нет, – сказала я. – И не слушай Флоранс и Лотти, они сейчас немного э-э… разочарованы. Так просто с мужчинами не получается.

– Во всяком случае, не со всеми, – тотчас откликнулась Лотти (на миг став опять прежней Лотти).

А Флоранс лишь фыркнула:

– Ты можешь и дальше утешаться романтикой, Мия!

Мия – романтикой! Это было так забавно, что мы все разразились смехом, а Мия чуть не подавилась лепёшкой.

Справившись с ней, она заявила:

– Чарльз или Паскаль – мне всё равно, кого из них ты в конечном счёте предпочтёшь. Главное, ты останешься с нами в Лондоне.

Но тут Лотти возразила вполне серьёзно:

– В любом случае я вернусь в Германию, милая. Мне пора стать на ноги, независимо от вас и от какого бы то ни было мужчины.

– Но это ты можешь и здесь, – жалобно сказала Мия. – Для этого не нужно никуда уезжать!

Лотти вздохнула.

– В Оберсдорфе у меня впервые есть работа, которая позволит мне держаться на плаву. Не знаю, останусь ли я там навсегда. Но для начала попробую там утвердиться. – Она протянула мармелад Мии, которая смотрела на неё, печально выпятив нижнюю губу. – Там очень мило. Горы, коровы, озёра – вам понравится, когда вы меня там навестите. И не так это далеко, и я пока ещё здесь, – добавила она. – Я каждый день буду делать самое лучшее!

– Правильная установка, – поддержала Флоранс.

Лотти засияла.

– Конечно, времена меняются, и мы с ними, – сказала она убеждённо.

Флоранс посмотрела на Лотти, склонив голову.

– Моё зелёное платье тебе подойдёт. Ты решила пойти на эту премьеру?

Мы с Мией переглянулись. Времена, в самом деле, меняются, если Флоранс с Лотти стали подружками и одалживают одна другой платья. Остаётся спросить себя: чего ждать дальше?

Я слишком устала, чтобы долго рассуждать на эту тему. И вместо того чтобы вечером дожидаться Грейсона, как уже было собиралась, решила пораньше лечь в постель. Хотя по всегдашней ужасной привычке ещё напоминала себе разные банальности, вроде этой: «Привязать к телу „Отель „Нью-Хэмпшир““, закрепить зажимами, прежде чем у меня закроются глаза». Моей последней ясной мыслью было, что Анабель и Генри наверняка ещё долго не лягут спать. Может, тогда я смогу незаметно пробраться к двери Матта. Просто так. Посмотреть, что будет потом.

Но как бывало часто, когда удалось заснуть, я сначала погрузилась в глубокий сон, и, когда начались сновидения, я тут же заметила, что что-то не то.

Моей зелёной двери с ящерицей не было видно. Вместо неё справа от меня из песка поднимались сваи античного моста, который уходил далеко в озеро, а за спиной появилась стена набережной, рядом скалы, замыкавшие бухту, а дальше видны были деревья и дома. Пейзаж был мне очень знаком: часть небольшого, озарённого солнцем пляжа, на который мы с Генри попали прошлой ночью. Именно здесь мы стояли и смотрели на море, когда меня разбудил шум в коридоре.

Без всякого сомнения, это был сон покойной Мюриель Ханикатт, и я не могла понять, почему оказалась здесь.

Я уже не раз просыпалась, оказавшись в чужом сне, но, заснув потом опять, попадала в свой собственный сон. До сих пор было так.

То, что я оказалась в чужом сне, да ещё во сне покойницы, меня встревожило, но я и ожидала чего-то плохого. Отсюда не было пути.

Это понимание пришло ко мне через час, когда я в изнеможении упала на песок.

Дверь в коридор, через которую мы с Генри попали сюда, бесследно исчезла. Вчера она была вписана в стену набережной, теперь её не было нигде, как отчаянно я её ни искала.

Весь этот час я пробовала сделать всё, что мне приходило на ум. Я бегала в разные стороны, с разной скоростью, чтобы через несколько метров оказаться на том же месте, с которого начинала бег. Я превращалась в чайку, я плыла по морю, я бросала камни, и я громко звала на помощь. Волны так же вяло плескались на песке, пока я не перестала слышать их шум и крики чаек. Солнце тоже ни на сантиметр не опустилось. Время, казалось, застыло, а дверь как исчезла, так и не появлялась.

Медленно, но без сомнений становилось понятно, что я здесь заключена. Заключена во сне женщины, которая умерла лет сорок назад.

Я растянулась на песке и беспомощно смотрела на небо.

Чтобы выбраться отсюда, я могла использовать только один способ – проснуться.

Что, к счастью, довольно легко удалось. Я сидела на своей кровати, чувство благодарности переполняло меня. Ведь я уже всячески представляла себе, как останусь навсегда в закатном сне Мюриель. Под ногами только песок, единственное общество – чайки. Долго этого никто бы не выдержал.

Я встала и пошла в туалет. На обратном пути я проверяла, всё ли в доме спокойно. Все, включая кота, мирно спали, я выпустила Спота из комнаты, спокойно вернулась в постель и почти тут же уснула.

Лишь для того, чтобы снова очутиться на пляже Мюриель.

На этот раз я и не пробовала искать дверь. Я сразу опустилась на песок, обняла колени и попыталась оставаться спокойной. Этот бесконечный закат солнца уже не казался мне мирным и спокойным, он действовал угнетающе. Я никогда не думала, что мне будет так не хватать коридора со всеми его опасностями.

Почему я не разбудила Грейсона, когда заглядывала в его комнату? Не хотелось этого делать, потому что он так мирно лежал на своей подушке, щекой на руке, но сейчас я сердилась на себя за это. Я никому не должна была говорить, что застряла здесь. Лучше всего было бы ещё раз проснуться…

– Вот ты где! – сказал кто-то за моей спиной.

Я так испугалась, услышав в тишине голос, что стукнулась подбородком о колени. Это был Генри, он широко улыбался мне.

– Извини, что я пришёл только что. – Он взял меня за руку, помогая подняться.

Никогда ещё его присутствие не делало меня такой счастливой.

Слава богу! Жёлтая дверь Мюриель засветилась в стене набережной, как будто и не пропадала, было чувство, словно у меня с души упал камень. И я могу наконец отсюда выбраться.

Или нет?

– До меня слишком поздно дошло, что ты тоже здесь заперта, – сказал Генри.

– Что значит – тоже? – Я отряхнула с джинсов песок.

После того как появился Генри – и, что ещё важней, эта дверь, – я достаточно успокоилась, чтобы позаботиться о своей внешности.

– Ну да, я тоже, заснув, оказался здесь. – Чувствовалось, как он рад видеть меня. Он был явно в приподнятом настроении. – Я тоже, как и ты, проснулся, озираясь во сне Мюриель. Но не подумал, что сегодня ночью опять могу оказаться здесь. Посмотрела бы ты, как глупо я выглядел! Но, к счастью, я предусмотрительно надел крестик Мюриэль, чтобы можно было выйти отсюда через дверь. – Он внимательно посмотрел на меня. – А ты, похоже, нет.

Я покачала головой:

– При мне двери тут не было. И не было совершенно никакого выхода. Я, поверь, пыталась по-всякому. Единственное, что получалось, – это проснуться. Но, заснув, я снова оказывалась тут.

Генри, казалось, был рад этому ещё больше.

– Знаешь, что это значит? – спросил он.

– Что я теперь каждую ночь буду проводить на пляже?

– Нет, не это, – успокоил он меня. – Если ты сумеешь отсюда выйти, всё опять придёт в норму, я уже попробовал.

– У тебя была крестильная цепочка, – сказала я и нервно дёрнула дверь. – Лучше я попробую сама.

Генри опередил меня, он нажал на ручку и открыл дверь.

– Пожалуйста! – Он показал на коридор.

– Спасибо. – Я с облегчением глубоко вздохнула, увидев, что оказалась в проходе и Генри закрывает за нами жёлтую дверь на замок. – По-моему, закаты солнца слишком переоценивают.

Глава двадцать первая

– Форт побери, Анабель могла наф ффять в лодку, – сказал Грейсон с полным ртом. – Эфи фмеи могли бы нам фофя бы офтафить немного фефта.

– Извини, но я не понимаю жевального языка. – Я забрала у Грейсона тарелку с пирогом, начинённым беконом и луком.

Грейсон замычал протестующе.

Был вечер вторника, и он, Генри и я в виде исключения приняли, как он предложил, участие в реальном кризисном заседании, а не во сне миссис Ханикатт. Я ничего против этого не имела, мне действительно надо было отдохнуть от ночных встреч. Здесь никто не мог бесследно исчезнуть, никого не пугал убийца с цветастой подушкой, который мог появиться через невидимую дверь в ковре, для чего бы это ни было нужно. К тому же здесь было изобилие вкуснейших угощений и, если Грейсон из-за своих расследований пропустил ужин, он уже за четверть часа насладился всем, что мог найти в холодильнике.

– Не получишь больше ни кусочка, пока мы не узнаем, что ты там нашёл, – предупредила я строго. – И пожалуйста, скажи, есть ли способ остановить Артура.

– Да, было бы хорошо. – Генри кончиками пальцев постучал по столу. Весь вечер он слишком нервничал, занимаясь своими делами. – Артур… – Он кашлянул. – Он явно что-то затевает. Неприятно это признавать, но у меня пробегает по спине холодок при одной мысли о нём.

Артур в тот день действительно снова появился в школе с перевязанной рукой, и его там чествовали как героя. Каковым он всем и представлялся. Ведь он привёл в чувство Персефону и пережил укус опасной ядовитой змеи – его поневоле надо было признать самым мужественным в мире человеком. Получалось, что он, жертвуя собой, оказался перед змеёй и спас всех учеников школы от верной смерти.

Многие девочки, особенно из младших классов, чуть не падали в обморок, когда рядом оказывался Артур, а под конец недели появился официальный клуб фанатов Артура Гамильтона с собственным сайтом в интернете и карточная игра «Артур». Персефона в ней наверняка участвовала.

Я в тот день лишь однажды увидела Артура: он был окружён девочками, просившими у него автограф на свои карточки. Он не казался особенно польщённым, скорее, его это тяготило, но моё злорадство было недолгим. Достаточно было представить, как меня саму, словно в фильме ужасов, окружили хихикающие зомби-девочки, протягивающие свои карточки и готовые разорвать меня на куски. Артуру бы это понравилось.

Как его ни напрягало это чествование, он не упускал возможности застигнуть врасплох Генри и Грейсона.

Жалко было, что я не присутствовала при их разговоре. Псле этого они оба меня откровенно избегали.

– Хуже всего, что в любой момент может произойти что-то ужасное и он не пощадит даже прежних своих друзей, бла-бла-бла, – только и ответил Грейсон на мой вопрос.

Чем дальше, тем больше в тот вечер я убеждалась, что они намеренно скрывают от меня какие-то подробности. Может быть, потому, что они касались меня и речь шла об особенно жутких способах убийства. Или о чём-то другом. Но как бы они ни изображали спокойствие, то, что им сказал Артур, вызывало у них страх.

– Что касается демона, я узнал много нового. – Рот Грейсона больше не был занят пирогом, теперь его можно было понять, когда он попытался рассказать нам о новых результатах своего расследования.

Первым делом он поднял перед собой пакетик с перьями.

– Марабу, пуховые перья, покрашенные в чёрный цвет. Стоят в магазине канцтоваров двадцать пять фунтов за сто граммов, в больших универмагах – дешевле. Но даже сто граммов – это, скажу вам, уже большое количество.

Марабу, вот оно что!

Пусть так, но это не объясняло, как проклятые перья попали в комнату Грейсона, хотя всё же успокаивало, что они попали к нам из промежуточного мира. Демонов, чьи перья продавались в магазине канцтоваров, можно было не принимать всерьёз.

Но Грейсон выяснил не только это.

– Не хочу утомлять вас деталями, но завтра я разберусь с «Кровавым мечом – 66», – сказал он и заметно обрадовался, увидев, как мы разинули рты. – Не волнуйтесь, тут нет ничего опасного. Этот тип работает медбратом в доме для престарелых в Ислингтоне, по телефону голос его звучит очень мило.

– Какого чёрта ты ему наобещал, что он согласился на встречу? – Я уставилась на Грейсона.

– Я же сказал, что не хочу докучать вам подробностями. – Грейсон скромно улыбнулся. – Могу лишь повторить, что, проникнув в психологию человека, можно узнать многое, даже не заглядывая в сны. – Он помолчал, потом сказал, вздохнув: – Ну да, мне просто повезло. Хорошо, если у тебя есть робот боевого дроида из «Звёздных войн» в человеческий рост… Ладно, завтра я вам, наверно, расскажу, какое отношение имеет «Кровавый меч – 66» к демону Анабель. По-настоящему этого типа зовут Гарри Триггс, и он родом – да-да-да! – из Ливерпуля.

– Как и тот кровельщик, что основал секту.

Это было хорошо, во всяком случае, что-то сдвинулось.

Но Генри был не так оптимистичен.

– Боюсь, что для Анабель уже поздно, – сказал он, нахмурившись. – Нам лучше подумать, как справиться с Артуром без её помощи. Раз он выжил после укуса змеи, она решит, что демон его пощадил. И, боюсь, в следующий раз она попробует что-нибудь на нас.

– Ты всё ещё думаешь, что змею в шкафчик Артура подложила Анабель? – спросила я.

Генри пожал плечами.

– А кто ещё это мог быть? Я не знаю, кто на такое способен.

Тут он прав.

– Пока Анабель думает, что демон может наказать нас, она для нас так же опасна, как Артур, – угрюмо продолжал Генри. – Кто знает, что ещё нашепчут ей голоса.

– Надеюсь, не про змей, – пробормотала я.

– Но Анабель нам нужна, – сказал Грейсон. – И я уверен: если она поймёт, что вся эта чушь о демоне основана на большой лжи…

Генри не дал ему договорить:

– Я знаю, ты всё ещё веришь в здравый рассудок Анабель, которую можно освободить от безумных фантазий, если привести ей несомненные доказательства. Я уже в это не верю. – Он посмотрел на ноги и тихо продолжил: – Я до сих пор вижу её в той яме на кладбище с кинжалом в руке, когда она собиралась перерезать Лив сонную артерию… – Секунду он помолчал, потом поднял голову и посмотрел на Грейсона. – Что Анабель делает во сне, мне, в общем, безразлично, но я бы чувствовал себя гораздо уверенней, если бы она опять оказалась в психушке.

Грейсон покачал головой:

– Я слишком далеко зашёл, нельзя останавливаться.

– А что, если Анабель нельзя излечить? – Генри скрестил на груди руки.

И до меня впервые дошло, что во всей этой истории для Грейсона было важно не поддержать Анабель против Артура, для него речь шла больше о собственном спасении. Генри знал Грейсона лучше, чем я, он давно это понял.

Какое-то время оба смотрели друг другу в глаза.

– Думаю, попытаться стоит, – сказал Грейсон. – К тому же это единственное, что я могу сделать. Вы можете разработать план Б. Чтобы план В не вступил в силу.

– А что это за план В? – поинтересовалась я.

Генри с Грейсоном быстро переглянулись.

– План В заключается в том, чтобы покончить с Артуром прежде, чем он покончит с нами, – пробормотал Грейсон, и Генри что-то проворчал.

Я переводила взгляд с одного на другого. Чего-то они всё-таки недоговаривали.

– Что же такого на самом деле сказал этот проклятый Артур? – попыталась я узнать последний раз, когда Генри позже прощался со мной у дверей. Надо бы прошептать это ему на ухо, потому что Флоранс в двух метрах от нас что-то искала в шкафу и никак не могла найти. – Если вы хотите меня защитить, то не надо.

– Нет, я знаю, у тебя нервы как проволока. – Генри поцеловал меня, что Флоранс тотчас отметила покашливанием, хотя вообще-то смотрела в шкаф.

– Этот дурак Артур испортил нам всё настроение. Нельзя ли нам поговорить о чём-то другом, о приближающейся субботе, например? – шепнул Генри. – Я отправлю мать, Мило и Эми в аэропорт, весь дом будет принадлежать нам. – Его дыхание щекотало мне кожу за ухом. – Не могу тебе передать, как я радуюсь этому. Потом, клянусь, я позабочусь, чтобы ты забыла Артура и всю эту гадость.

Да, уж это наверняка, если здание воздвигнутой мной лжи обрушится на меня. Генри не заметил, как я замерла в его руках, потому что в этот момент Флоранс, торжествуя, подняла «ароматный» пакетик и воскликнула:

– Так я и знала!

Встретив вопрошающий взгляд Генри, она что-то ему сказала, но я не разобрала ни слова – слишком боялась предстоящей субботы. (Так до сих пор и не узнала, что было в этом «ароматном» пакетике). Генри поцеловал меня на прощание и вышел за дверь. Мне вдруг стало ясно: этой ночью я снова должна отыскать Матта, и на этот раз я не позволю своему подсознанию запаковать меня в ужасное бельё колбасного цвета. Теперь я должна со всем справиться.

Матту виделись сумасшедшие полёты, когда я вошла в его сон. Я оказалась в салоне заполненного двухпалубного аэробуса: десять мест в ряду, по три у иллюминаторов и четыре в середине. Вид из иллюминаторов и тихий гул моторов давали понять, что мы летим высоко над облаками. И Матт был не пилотом, а пассажиром. Я увидела его впереди, на сиденье у прохода, где он (на этот раз праздно расслабившись, с отросшей за неделю щетиной) листал газету. Его красная дверь сновидений располагалась рядом с дверью туалета, и, несмотря на яркий красный цвет, вполне подходила этому месту. Если, по крайней мере, не смотреть на неё в упор, как Матт.

Чтобы дверь была первым, что я увидела в этом сне, я заставила исчезнуть толстую женщину, сидевшую у прохода в среднем ряду, как раз за Маттом, и незаметно заняла её место. Ага! Матту, значит, снилось, что он летит в самолёте и решает кроссворд. Ну, почему нет? Мне целую ночь снилось, как я вожусь с книжной полкой. Ничего плохого ждать не приходилось, даже если я почему-то оказалась в переполненном самолёте. Местоположение ничего не меняло. Лучше всего мне, наверно, было бы оказаться в форме стюардессы и самой предложить ему бокал шампанского. Банально, да, но во сне Матт ничему бы не помешал.

Поскольку стюардесса как раз появилась со своей тележкой в проходе, а Матт всё ещё смотрел в газету, размышлять не было времени. Не прошло и секунды, как я уже толкала тележку, немного гордясь тем, что перемены никто не заметил. Я была несомненно лучше стюардессы, которую заставила исчезнуть. Не только потому, что на мне было примерно на четверть кило меньше макияжа, – я немного улучшила униформу. Юбка теперь была короче, блузка – с более глубоким вырезом и тесней прилегала. Если так модно, значит, правильно. Содержание продуктов на тележке я расширила, добавила в шампанское кубик льда, который обычно подавался лишь пассажирам бизнес-класса. Прежде чем подойти к Матту и наклониться к нему, я проверила вырез на блузке: видно ли в нём кружево тёмно-синего бюстгальтера, а не жуткое бельё колбасной расцветки.

– Бокал шампанского, сэр? – пропела я и выдала самую очаровательную из своих улыбок. – Или, может, что-то из нашей изысканной коллекции виски? – добавила я. – У нас есть двадцатипятилетний, выдержанный в дубовой бочке. Не желаете?

Матт жестом поманил меня и показал на сиденье рядом с собой, а палец прижал к губам:

– Тс-с, не говорите, не обращайте на себя внимания, просто послушайте меня. Речь идёт о жизни и смерти.

Я уставилась на него вытаращенными глазами. Похоже, он меня не узнал.

– В этом самолёте находятся террористы, – продолжал он. – Они вооружены, и у них, наверно, есть взрывчатка.

– Но это исключено, – зашептала я в ответ и на секунду забыла, что вообще не сопровождаю полёт. – У нас очень строгая служба безопасности, и…

Матт невольно покачал головой:

– Службу безопасности можно подкупить, спорить об этом поздно. Смотрите! – Он вырвал страницу из газеты, и я увидела, что он вовсе не решал кроссворд, просто отмечал цифры и буквы. – Вот это номера кресел, где сидят террористы, которых я уже сумел определить. Шестеро в этом салоне. Но можно предположить, что они есть и на верхней палубе. Их задача – захватить самолёт. Очень надеюсь, что на борту найдётся не один воздушный маршал[36].

– А-а… – Немного напряжённо я взяла у него листок и свернула его в трубочку.

В такого рода снах я не особенно ориентировалась. Когда показывали фильм, где террористы захватывают самолёт, я либо дремала, либо его выключала. Я, правда, знала, что под конец самолёт (или хотя бы все, кто остался в живых) спасает чаще всего не воздушный маршал, а храбрец в штатском – отставной полицейский или получивший недавно травму агент ФБР, оказавшийся в самолёте совершенно случайно. Часто это бывала ещё храбрая стюардесса, которая сама в себя не верила и была либо вышвырнута из самолёта, либо истекала кровью от раны. Я, может, охотней превратилась бы в беременную женщину, у которой наверняка начнутся преждевременные роды и в разгар хаоса на свет появится ребёнок, – она чаще всего остаётся жива…

– Чего вы ждёте? – Матт нетерпеливо смотрел на меня. – Капитан может попросить о помощи. А мне нужно хоть какое-то оружие. – Он взял с моей тележки бутылку виски.

Я оглядывала ряды кресел, улыбаясь, по возможности, невозмутимо. Да, этот тип в кресле 64D выглядел в самом деле подозрительно.

– Хорошо, – пробормотала я, размышляя, как дать сну новый поворот, чтобы получился не триллер о катастрофе, а любовная драма. А ещё лучше – любовная комедия. – Один вопрос: кто вы и откуда всё это знаете?

– Не имеет значения, – сказал Матт угрюмо. – Важно одно: чтобы мы выбрались отсюда живыми.

– Это может быть трудно, – вмешался пассажир в кресле за спиной Матта.

У меня дрогнуло сердце, когда я узнала Генри.

Прежде его здесь не было, в этом кресле сидел невысокий юноша, упакованный в одежду фирмы «D&G»[37].

– А-а-а!

– Ведите себя спокойно, – предупредил Матт Генри. – Вы можете навредить всей операции.

– Вы не понимаете, – сказал Генри и подмигнул мне. Он выглядел чертовски привлекательно. Будь здесь в самом деле кино, ему наверняка досталась бы главная роль. – Наша Лив в этом безумно сексуальном наряде на самом деле агент из «МI-6»[38] под прикрытием, а я её коллега. Так что вы не одни.

Хотя я за это время ещё не преодолела свой страх, но, по крайней мере, теперь могла дышать. Лихорадочно стала соображать, как выйти отсюда, не выдав себя. Главное, сохранять спокойствие. Генри не мог точно знать, кто я. Матту, возможно, снилась только я. Я смотрела на него сдвинув брови.

– Что вы говорите? Меня зовут Марианна Дашвуд[39], и я не агент. А вы, похоже, душевнобольной.

– Позвольте девушке пройти к капитану, – прошипел Матт. – Неизвестно, сколько у нас времени.

– Лив, Марианна Дашвуд – персонаж из романа Джейн Остин.

Генри поднялся и взглянул мне прямо в лицо. Хорошо, что между нами стояла тележка. И я досадовала на себя, что не додумалась стереть родинку с щеки или скрыть щербинку между зубов – такие мелочи могут ужасно изменить любого. И я бы стала менее похожей на себя.

– Что это ещё за больной тип? – Подсознание Матта позволило бы ему придумать имя, так что я изобразила высокомерную мину. – Я не знаю никакой Дженни Остер. А теперь позвольте мне пройти в кабину пилота! – Я повернулась на каблуках и зацокала по проходу.

Тележка оставалась барьером между Генри и мной. Тем не менее он последовал за мной:

– Лив, подожди-ка!

– Перестаньте меня так называть!

Чёрт побери! Что сделать, как убедить его, что я не та, за кого он меня принимает, а просто Лив из сна, которую Матт вообразил наряженной в эту провокационно-соблазнительную униформу?

Единственное, что я наскоро решила, – отвлечь его. Моей первой мыслью было проделать взрывом дыру в борту самолёта, но я побоялась, что не сумею просчитать все варианты возможного развития событий (надо было внимательней смотреть упомянутые фильмы!), поэтому я сделала лучшее из возможного: я остановилась и с ужасом в вытаращенных глазах показала на какого-то пассажира.

– У него бомба! – крикнула я как могла громко.

Несколько человек сразу начали орать, повскакивали с мест, в том числе и бедняга, на которого я показала. Кто ещё не успел среагировать, сделал это потом, когда из верхних отсеков выпали кислородные маски. Генри тоже ненадолго отвёл взгляд от меня, и я воспользовалась моментом, чтобы броситься на пустое кресло рядом, где мгновенно превратилась в свою двоюродную тётю Гертруду с жемчужными серьгами, накрашенными зелёными тенями веками и памятной причёской а-ля королева Елизавета Вторая.

Генри озирался, ища меня, и протискивался куда-то вперёд.

Тётя Гертруда, напротив, безжалостно провальсировала по проходу (вес в сто килограммов даёт, как я могла убедиться, немалое преимущество) в направлении туалета. Перед тем как открыть красную дверь, я ещё раз огляделась. Генри пропал. Зато я увидела Матта, который вскочил на своё кресло и рычал:

– Спокойствие! Сохраняйте спокойствие!

Думаю, ему не особенно помогало то, что он поднял разбитую бутылку виски с острым горлом. Но отвлечь внимание от себя мне удалось. Я поскорей рванула дверь, выскользнула в коридор и заперла её за собой. По возможности, быстро доковыляла – всё-таки в теле двоюродной тёти Гертруды – до ближнего угла, где прислонилась спиной к стене. Что за мерзость! Едва удалось избежать худшего.

Что, чёрт побери, мог искать Генри во сне Матта? Последовал ли он сюда за мной? Я медленно сползала по стене вниз, пока не оказалась на полу, а там превратилась опять в себя и закрыла лицо руками. Думала, что не смогу сделать хуже? Ха, тут я заблуждалась. Единственное, на что можно было надеяться, что Генри не…

– Славная попытка, – сказал он.

Я даже не спросила, как ему удалось возникнуть из пустоты рядом со мной. Ему для этого не пришлось даже стараться.

– Привет, – прошептала я.

– Привет.

Трудно было понять выражение его лица – даже когда он улыбался, он не казался довольным. Его серые глаза оценили меня с головы до ног. Превращаясь обратно в себя, я не особенно заботилась о стиле, на мне было то же, что вчера вечером, – джинсы и белая футболка, которую мама недавно забраковала и которую я отстояла. «Феминизм – грязное слово» – было написано на ней.

Взгляд Генри, конечно, задержался на надписи.

– Интересно. Особенно если только что видел тебя в наряде стюардессы, который сделал бы честь любому порнофильму.

– Рада, что тебе понравилось. – Я не хотела говорить так резко, наоборот, охотней всего просто опустила бы голову ему на грудь, но, гордость мне не позволила.

Генри вздохнул:

– Может, объяснишь мне, что всё это значило?

Я смотрела на него огорчённо. Если бы это было так просто.

– Тут… тут долго рассказывать.

– У меня есть время, – сказал Генри.

– Да, конечно. Есть время, чтобы за мной шпионить.

Странно, как много чувств можно испытывать одновременно. Чувство вины, стыда, а теперь злости…

– Я за тобой не шпионил.

– Шпионил. – Я не дала ему возразить. – Делал именно то, в чём упрекал меня, когда я последовала за тобой в тот сон с джакузи. – На мгновение мне удалось удержать в себе чувство злости, когда я вспомнила, как Генри плыл тогда к Би. – Потом ты мне ещё говорил, что надо научиться отличать сон от реальности…

– Да, верно. – Голос Генри звучал немного отстранённо, и моя злость прошла так же быстро, как началась. Он рассматривал свои руки, словно что-то хотел вспомнить. – Это был один из худших моментов в моей жизни. Я говорил всю эту чушь, потому что не хотел признаться самому себе, что зашёл слишком далеко. Чтобы решить проблемы со своим отцом, я был готов делать вещи, которые… которые не сделаешь, если любишь кого-то. Даже во сне. Но я так упёрся, что готов был пойти на риск тебя потерять. И мне было так больно… – Последние слова он почти прошептал.

Я старалась сдержать слёзы. Эту глупую историю с Би я ему давно уже простила. Что за пошлость – вспомнить её снова именно сейчас. Ситуации, в самом деле, были несравнимы. То, что я задумала, оказалось гораздо хуже. Генри хотя бы защищал брата и сестру, у меня была всего лишь задета гордость.

– Мне тоже жалко, – с трудом проговорила я.

– Чего тебе жалко? – спросил Генри опять нормальным голосом. – Будь добра, Лив, объясни мне попроще, что ты искала во сне про этого типа. Тебе это казалось так круто? У меня было чувство, что ты хочешь его соблазнить.

– Я и вправду хотела. – Голос отказал мне, я сглотнула, но ком в горле остался.

Глаза Генри потемнели.

– Ты там была не в первый раз, да?

Я покачала головой. Он отвёл от меня взгляд, стал смотреть куда-то в пространство.

– Нет. Но это не значит, что я считаю Матта крутым или что-то в этом роде, – выговорила я. – Нет, он, скорей, просто кого-то из себя изображает.

Мой голос звучал неестественно, но и это сейчас было не важно. Я ни секунды не могла больше вынести болезненного выражения на лице Генри. А он опять смотрел на меня.

– У меня всего лишь случайно оказался «Отель „Нью-Хэмпшир“», и я решила научиться летать на симуляторе полётов. Ты просто не уловил, что я никакой не пилот.

Генри смущённо сдвинул брови.

– У меня нет никакого друга в Южной Африке. – Я попыталась говорить отчётливей, но вдвое быстрей. – У меня вообще нет друзей. Мы всегда менемся, когда что-то начинается с парнем. И, честно сказать, пока я не оказалась здесь, никакие молодые люди меня особенно не интересовали. Думаю, это было взаимно. Пока я не познакомилась с тобой, я была как Мия. Не знала ни комплекса неполноценности, ни сексуальной неуверенности. Поэтому они так меня напрягали… как чужие существа, которые откладывают в тебя личинки, а потом получают над тобой контроль. Для меня было невыносимо не иметь ни о чём представление, и думать, что ты будешь сравнивать меня с другими девушками. Мне казалось, что я лишу тебя превосходства, если дам понять, что и я могу сравнивать тебя с кем-то. А когда уже возник Расмус, я не могла…

– Постой! – сказал Генри.

Это было как раз вовремя, потому что мне надо было глотнуть воздуха. Наверно, лицо у меня уже посинело. Но мне почему-то стало легче.

Генри тоже молчал. Он просто смотрел на меня блестящими серыми глазами, а я смотрела на него, ожидая, что он скажет. Но он ничего не говорил. Лишь мускулы на подбородке двигались, как будто он что-то жевал.

– В Претории я ухаживала за собаками, – снова заговорила я. – У наших соседей, Вэйкфилдов, был чау-чау по кличке Расмус. Первое имя, которое пришло мне на ум.

Генри прикусил губу.

– Другую собаку, которую я прогуливала, звали Сэр Баркс-Алот, – добавила я.

Тут Генри не выдержал – прыснул от смеха.

– Ну, Лив, ты меня сделала! – сказал он, слегка успокоившись.

– Нечаянно. – Теперь, когда всё было сказано, я готова была расплакаться. Но странным образом ком в горле исчез.

Генри смотрел на меня и покачивал головой.

– Скажи, ради бога, как ты могла подумать, что я чувствовал своё превосходство? У меня, как у всех нас, те же комплексы, те же проблемы с верой в себя и те же страхи её утратить. Я больше тебя запутался в наших отношениях.

– Запутался, но у тебя сколько угодно секса.

– «Сколько угодно!» – Генри фыркнул. – Сильно звучит. Но это тоже не так. Хоть у меня до тебя и было несколько девушек, я далеко не эксперт в области секса. И я никого ни с кем не сравниваю, потому что сравнения с тобой ни одна девушка не выдерживает. – Его голос стал мягче, он протянул руку, чтобы коснуться моей щеки. – Мне всегда казалось почти чудом, что ты ждёшь именно меня, и я чуть не умер от ревности к этому Расмусу.

– Ещё бы!

Во мне всё прямо-таки бурлило от облегчения. Я была счастлива. Схватила руку Генри и поцеловала её.

– Я люблю тебя, Генри! И мне жаль, что я была такая глупая.

Глаза Генри опять блеснули.

– Да, мне тоже, – сказал он. – Если бы у тебя первым стал этот проклятый Матт, я бы тебе этого никогда не простил.

Но когда он наклонился, чтобы меня поцеловать, я поняла, что уже простил.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

25 марта

На сегодня небольшой подбор цитат из серии тех, что не предназначены для посторонних ушей и попадают лишь в блог Леди Тайны. Упс! Некоторые появились давно, однако не утратили актуальности.

«У Габриэля губы как улитки». Персефона Портер-Перегрин

«На ощупь это всего лишь горошины на доске». Габриэль Кобб о груди Персефоны

«Мне случалось есть сэндвич с тунцом, по интеллекту превосходящим этого парня». Мистер Дэниел о Джаспере Гранте

«Спорю, у него из задницы пахнет лучше, чем изо рта». Джаспер Грант о мистере Дэниеле

«Так, наверно, не думают, потому что он всегда так скромен и мил, но эго Грейсона так же огромно, как задница Хейзел Притчард». Эмили Кларк

«Хочется ржать, когда видишь её, правда? Будь я Грейсоном, я бы покончила с ней». Хейзел Притчард

«Я бы не сдвинул её с кровати, даже когда она была ещё на десять лет моложе». Мистер Ванхаген о директрисе Кук

«В коллеге лишь одно несомненно – он ничто». Директрисса Кук о мистере Ванхагене

«Они просто бредят! Такой спектакль из-за проклятых кустов!» Лив Зильбер об англичанах

«Так уезжай домой!» Англичане о Лив Зильбер

Да, и под конец кое-что ещё, надпись в школьном туалете: «Я хотел бы, чтобы проклятая змея укусила тебя за яйца». Грейсон Спенсер Артуру Гамильтону

Ну, а потом одно удовольствие создавать разные комитеты по линчеванию.

До встречи!

Ваша Леди Тайна

P. S. Не хочу никого пугать, но надо признать, что случай со змеёй в шкафчике Артура Гамильтона – это не глупый школьный прикол, как хотели бы считать полиция и директриса Кук. Не значит ли это, что где-то на свободе бродит убийца? И кто станет его следующей жертвой? В комментариях по этому поводу можно встретить много пожеланий. Му-ха-ха-ха-ха-ха!

Глава двадцать вторая

Лотти повернулась перед зеркалом Флоранс. Зелёное платье сидело на ней как влитое.

– Не знаю, не коротковато ли оно? – Лотти в сомнении посмотрела на свои ноги.

– Ерунда. Если ты вместо этих лодочек наденешь свои чёрные сапоги, длина будет в самый раз, – сказала Флоранс. Она лежала на животе на своей кровати и не протестовала, когда Мия и я усаживались слева и справа от неё на белоснежное покрывало. Теперь мы все лежали в одинаковых позах: опираясь на локти, подбородок на правой ладони, взгляды обращены на Лотти. – В сапогах будет самый шик, и при этом не слишком нарядно.

– Ты прямо эксперт моды! – Лотти благодарно улыбнулась Флоранс и, положив руку на грудь, восхищённо посмотрела на нас. – Ух ты! Видели бы вы себя! Рядом друг с дружкой вы прямо как сёстры! Даже не представляете, как я рада, что вы друг дружке наконец понравились.

То есть как? У растроганной Лотти по щеке покатилась слеза, а мы смотрели на неё с недоумением.

– Тогда я пойду принесу сапоги, – сказала она беспокойно. – И колготки. Лучше взять чёрные или телесного цвета? А-а, принесу те и другие, а вы мне скажете, какие лучше, да? Не уходите, я сразу вернусь. – У двери она обернулась. – Мне надо ещё поскорей сделать глазурь для морковного пирога, но с этим нет проблем.

Флоранс пришла в себя первая.

– Что ж, вы, девочки, не особенно разбираетесь в людях, – сказала она.

– Ты слышала, Лив? – Мия поймала вышитую подушку, брошенную Флоранс, чтобы освободить больше места для айпада Лотти, который та последнее время практически не выпускала из рук. – Настоящий эксперт моды не хочет признать, что она нас безумно полюбила, хотя на нашей совести её двоюродный дедушка, упрямый Господин Исполин.

Я хихикнула:

– Это не должно тебя огорчать! Нельзя бороться с великими чувствами. А любовь, в конце концов, требует взаимности.

Эти слова я произнесла вполне искренне. После сегодняшней ночи, когда было покончено с Расмусом, мне стало так невероятно хорошо, что я готова была любить всех вокруг. Включая Флоранс. Ах, Флоранс даже особенно, когда она тут лежала, в локонах цвета карамели, и пыталась смотреть мрачно. Я бурно поцеловала её в щеку.

– Без наших утренних сражений за ванную комнату мне бы чего-то не хватало.

– Во всяком случае, ты бы лучше красилась, – заметила Флоранс, не стараясь при этом оставаться серьёзной. Стали видны ямочки на её щеках. – Не воображайте себе ничего. В этом доме нет никого, кто бы портил нервы больше вас. Подними подушку, Мия.

– Сейчас, – сказала Мия. – Мне нужно только поскорей написать мэйл Леди Тайне. Пусть знает, что я её разоблачила.

– Что?! – воскликнула я. Нельзя же так! Обладать важнейшими новостями и невозмутимо вертеться тут на кровати. – С каких пор? Рассказывай!

– «До-ро-гая Тай-на! Большое тебе спасибо за твой утренний блог, – читала Мия невыносимо медленно, одновременно печатая текст. – Это была последняя деталь, которой мне не хватало, чтобы тебя идентифицировать».

– Ты серьёзно, Мия? – Я через спину Флоранс ущипнула Мию. – Ты действительно знаешь, кто эта Леди Тайна? Выкладывай!

– Ах, ерунда! Она просто блефует. – Флоранс презрительно фыркнула.

Мия невозмутимо продолжала печатать:

– «Мне в самом деле доставляло удовольствие решать эту загадку. Поскольку я не принадлежу к числу твоих фанатов, для тебя это, к сожалению, будет иметь последствия. О подробностях сообщу позднее. С уважением, Мия Зильбер, частный детектив». Теперь – отправляю!

– Мия!!! – Я немного придвинулась к ней, чтобы Флоранс не заслоняла от меня её лицо. Оно казалось весьма довольным. – Если ты сейчас же не скажешь, что тебе известно, я стану тебя щекотать, пока ты в штаны не написаешь.

– Оставь её в покое. Она ничего не может сказать. – Флоранс села. Ямочки на её щеках исчезли. – Никто не знает, кто такая Леди Тайна. Твоя младшая сестричка просто важничает. – Флоранс цокнула языком, это на миг сделало её такой похожей на Рысю, что стало жутковато. – Понимаю, что ты, Мия, ещё ребёнок, но тебе не по возрасту играть в глупых детективов.

– Есть вещи, которые подходят для любого возраста. – Мия закрыла крышку своего айпада и тоже встала. – Чего, по-моему, нельзя сказать о сочинении анонимных оскорбительных блогов. – Она вздохнула. – Подлость – дело не возраста, а характера. Не правда ли, Леди Тайна? – Она холодно посмотрела на Флоранс.

На мгновение в комнате воцарилась мертвая тишина.

Потом Флоранс демонстративно зевнула:

– По-твоему, это писала я? – Она откинулась назад и прикрыла глаза. – Продолжай сочинять дальше.

– О, ты не так меня поняла, Флоранс, – дружелюбно ответила Мия. – Я не сказала, что ты написала новый блог, просто я там сегодня нашла последнюю деталь.

Я спросила:

– Ну и что?

Мия поправила очки. В роли частного детектива она выглядела блестяще.

– Да скажи ты уже наконец! – потребовала я возбуждённо.

Мия ухмыльнулась:

– Флоранс не Леди Тайна. Она лишь Ле. Или Ди. Или Тайна. Выбери сама что хочешь.

Я ахнула:

– То есть их много?

– Немного, но три точно. – Теперь Мия не стала тянуть. – Ненормальная, да? Я давно подумала, что блог пишут несколько человек: просто Леди Тайна не могла быть одновременно в разных местах. Но ограничить возможный круг было чертовски трудно. И я просто не могу вам сказать, как ох… утомительно было проверять каждого подозреваемого. – Она остановила взгляд на Флоранс. – Я просто вдруг подумала, как много модных намёков может быть в одном сообщении? Язык твоих коллег не так образен.

Я опять ахнула. Мия, похоже, действительно разрешила, может быть, одну из величайших загадок человечества. Волна сестринской гордости нахлынула на меня. Теперь мне кое-что стало ясно.

– Вот почему Леди Тайна так часто меняла взгляды, – поняла я, переведя взгляд с Мии на Флоранс, которая по-прежнему лежала на спине и оставалась невероятно спокойной для такой ситуации. – И почему она против всех. Может, в ней спорят сразу трое. Как хитроумно! А кто двое других?

– Почему ты спрашиваешь меня? Ты, что ли, ей веришь? – Флоранс начала заплетать волосы в одну косичку. – Просто потому, что она это говорит?

Я не сводила с Флоранс глаз. Как ей удавалось оставаться такой спокойной?

– Да, я ей верю. Просто потому, что она это говорит.

– И потому, что она знает: я без основательных причин не стану ничего утверждать, – добавила Мия.

– Да, очень хотелось бы получить доказательства, – поддразнила Флоранс.

– А ты не хочешь сначала посмотреть, получила ли ты мой мэйл? – спросила Мия.

– Леди Тайна получает такие мэйлы, думаю, каждый день. – Флоранс с удовольствием потянулась, точно хорошо выспалась. Она держалась и впрямь на удивление хладнокровно, это надо было признать. При других обстоятельствах я, наверно, засомневалась бы в теории Мии. – И наверное, до упада над ними хохочет.

– Ну да, если бы ты была так глупа, чтобы читать свои мэйлы, я бы тебе доставила такое удовольствие. – Мия опять открыла свой айпад. – Минуточку, сейчас. Мэйлы, отправленные по адресу Леди Тайны, автоматически попадают по всем трём адресам, правильно? Что мне особенно нравится, потому что это твоя девичья фамилия твоей бабушки.

Флоранс не шевельнулась, но спокойная улыбка постепенно сошла с её лица. Вот так.

– Но, конечно, это немного глупо – оставлять такие личные данные изготовителям фальшивых мэйлов, – продолжала Мия. Её пальцы летали по клавиатуре, и я не знала, что восхитительней: её слова или перемены на лице Флоранс. – Это относится и к коду, хоть его и меняют каждую неделю. Комбинации из надписей на дверях, дат рождения, номеров дома и тому подобное можно действительно разгадать. Да ладно… «172пот97»… так…

– Хватит!

Флоранс выхватила у неё айпад, и на миг я испугалась, что она швырнёт его в стену, но она просто оставила его себе. На её лице можно было увидеть гнев, обиду и разве что совсем чуть-чуть стыда.

Флоранс была Леди Тайна! До меня постепенно стало доходить, что это значило. Какие из бесчисленных гадостей на блоге «Балабо-Балаба» написаны Флоранс? И ужасные вещи обо мне тоже она написала?

Ах, как мерзко! И это после всей лёгкости, хорошего настроения и переполнявшей меня любви ко всем.

– А ведь ты мне начинала нравиться, – сказала я тихо.

– А я бы хотела, чтобы вы сейчас просто исчезли. – Флоранс так внезапно вскочила, что мы с Мией придвинулись друг к другу.

У Мии всё же хватило выдержки, чтобы забрать айпад.

– Ну и что? Допустим, я Леди Тайна? – Флоранс посмотрела на нас. – Должна ли я всегда быть безупречной, когда вы просто этим пользуетесь, потому что немного младше и белокурые? И вправе вешать всю гадость только на меня? Конечно, у вас всё только прелестное, достойное зависти и всё такое. Что бы вы ни делали, папа и Грейсон найдут для этого оправдание. Всё вертится вокруг вас! – До сих пор она казалась взбешённой, но теперь её настроение изменилось. Она с упрёком посмотрела на меня, и в её глазах появились слёзы. – Плохо, что мой папа присматривался лишь к твоей маме, Грейсон проводит больше времени с тобой, чем с собственной сестрой. И его друзья, включая тебя, Лив, совершенно забыли, что я существую.

– Если они узнают, что ты Леди Тайна и пишешь про них такие милые вещи, все наверняка про тебя вспомнят, – сказала Мия.

Тут Флоранс передёрнуло.

Друзья Грейсона, так-так… Другом Грейсона считался и Артур. Который признался, что снабжал Леди Тайну информацией. Значило ли это, что они с Флоранс действовали заодно?

Мия беспощадно скрестила на груди руки.

– Ты писала блог «Балабо-Балаба» ещё до того, как мы приехали в Лондон, так что твои пакости касались не только нас!

– Мия! – возмущённо ахнула Лотти. Она стояла на пороге с сапогами и колготками в руках и, казалось, не могла поверить в то, что слышала. – Что здесь происходит? Да есть ли у вас сердце?

– Она Леди Тайна! – Мия показала на Флоранс. – Сама только что призналась.

Лотти знала про блог «Балабо-Балаба». С тех пор как там стало появляться что-то про нас, она читала каждый пост, иной раз даже раньше нас. И если там про нас было что-то нехорошее, её это задевало больше, чем нас. Поэтому сейчас она недоверчиво засмеялась.

– Не шутите так, вы, жалкие улитки! У Флоранс нет ничего общего с этой злой, недоброй личностью…

Флоранс не стала её опровергать.

– Нет, я действительно эта злая, скверная личность. И я писала все эти ужасные вещи. – Теперь она и впрямь разразилась слезами.

– Не все. Ты лишь одна из трёх недобрых, скверных персон, – поправила её Мия, между тем как Лотти ошеломлённо продолжала смотреть на Флоранс.

– Но… но ведь ты… ты ангел, – пролепетала она. – Ты замечательно работаешь на кухне, и ты подписываешь все петиции против нарушения прав человека, ты угощаешь Кнопку лакомствами и чешешь её за ушами, когда этого никто не видит. – Казалось, что и Лотти сейчас заплачет. – Я знаю, ты бываешь колючей с Энн, потому что в душе боишься, что она разобьёт сердце твоему отцу. Ты принимаешь это близко к сердцу лишь потому, что маленькой девочкой осталась без матери, а это значит, что у тебя добрая душа.

Мия при каждой фразе закатывала глаза и бормотала что-то про «компенсацию кармы», а у Флоранс тем временем кровь приливала к лицу. Я никогда прежде её такой не видела, мне стало её почти жалко.

– Ты говоришь так потому, что во всех людях видишь только хорошее, Лотти, – сказала она и подавила всхлип. – Я бывала недоброй с тобой, но ты каждый раз делала вид, будто этого не замечаешь. Ты всех понимала, а потом пекла чудесные торты и пирожки, и, хотя ты невероятно любишь Лив и Мию, ты пыталась и меня… А я всё это время была…

– Леди Тайна, – закончила за неё Мия. – Но, если это тебя утешит, из всех Леди Тайн у тебя лучший стиль. И гораздо более остроумный. – Немного помедлив, она добавила: – И нет, ты не самая злая – во всяком случае, по отношению к Лив и ко мне. Не говоря, может, об этой истории с Господином Исполином.

Флоранс опять опустилась на кровать.

– Я не горжусь тем, что сделала, ясно? Но когда прошлым летом Леди Тайна пришла ко мне и назначила меня своей преемницей, было особое чувство, понимаете? Меня, единственную из всех, в то время как Эмили и Грейсон отказались взять меня в свою глупую школьную газету. Леди Тайна сказала, что я буду гораздо лучше, чем она, и тут…

– Подожди, – вмешалась я, – в прошлом году была другая Леди Тайна?

– Это я знала, – быстро сказала Мия. – До прошлого года все статьи были одинаковые, и только потом появились различия. А почему Леди Тайна отдала свой блог?

– Потому что она закончила школу. – Флоранс снова овладела собой. – Но она не хотела, чтобы блог «Балабо-Балаба» угас, он был для неё как ребёнок, и ей хотелось, чтобы кто-то его продолжал. И мы переняли блог со всеми его техническими тонкостями. Его создал её отец в Латвии или где-то неподалёку на сервере, который нельзя взломать. Знаете ли вы, что у этого сайта каждый день больше одиннадцати тысяч просмотров? – Было видно, что она этим гордится. – Вначале это были только ученики нашей академии, потом присоединились учителя, потом и другие школы нашего района обратили на блог внимание, ну, а теперь нас знает весь Лондон… Можно сказать, весь мир.

Господи, теперь мне стало её действительно жалко. Я не представляла, до какой степени Флоранс хочется считать этот блог частью себя самой. И никто при этом не может о нём с ней поговорить. Кроме…

– А кто это – мы? – спросила я.

– Кто эта первая Леди Тайна? – одновременно со мной спросила Мия.

Флоранс подняла голову и криво усмехнулась:

– Я думала, ты это знаешь, частный детектив Зильбер!

– Нет, до этого я не дошла, – невольно призналась Мия. – Я вначале сосредоточилась только на нынешних Леди.

– И кто же это? – Я становилась нетерпеливой.

– Я знаю только одну из двух, – сказала Флоранс. – Пандора Портер-Перигрин. Мы с ней обменивались информацией и договаривались о темах.

Мия кивнула.

– Пандора – та Леди Тайна, которая что-то имеет против бедной Хейзел Притчард и её мамы. Она любит злословить о внешности людей. И особенно любит выбалтывать интимные подробности о Персефоне.

– О собственной сестре! Бедная Персефона! Как ужасно, что приходится жить под одной крышей с человеком, который так подло пользуется твоим доверием… Подождите! Ведь у меня было так же! – Я мрачно посмотрела на Флоранс.

Она закрыла глаза.

Лотти, всё ещё растроенная, посмотрела на свои наручные часы.

– Думаю, пора доставать морковный пирог. Углеводы полезны для нервов. – Она вышла из комнаты, бормоча: – Знала бы – лучше бы сделала с ванилью…

– Третью Леди Тайну мы сами не знаем, и она не знает нас, – продолжала Флоранс, не дожидаясь нашего вопроса. Похоже, ей становилось легче от возможности высказаться чистосердечно. Как будто прорвало дамбу. В каком-то смысле мне это было знакомо. – Я даже подозревала Эмили, что она ведёт двойную жизнь, потому что третья Леди Тайна писала самые маленькие тексты, но так, как это умеет веб-мастер, – не могла остановиться Флоранс. – Она выкладывала свои статьи онлайн, но при этом то и дело халтурила, что-то присочиняла, как вообще умеет Эмили, и возникало несоответствие, потому что о себе самой Эмили таких вещей не писала. Кроме того, эта Леди Тайна первая узнавала про учительские скандалы и дела, а Эмили это умела. Нет, возможно, она другая.

– Он, – поправила Мия, радуясь, когда мы удивлённо вытаращили глаза. – Третья Леди Тайна – мужчина. И ты, Флоранс, почти догадывалась, кто он. Я одно время тоже была готова включить в круг подозреваемых Эмили. Но это её брат Сэм.

– Нет! Сэм-Стыдись, самозваный хранитель школьной морали, – как он мог быть Леди Тайной? Невозможно! – Однако подумав, я решила, что он подходит: Леди Тайна совсем уж кисло морализировала.

– Значит, Сэм, – проговорила Флоранс. – Этот маленький рафинированный карлик. Я должна бы догадаться. Он всегда меня на чём-нибудь ловил. Я жутко злилась, когда он примешал сюда и бедную миссис Лоуренс. – Она посмотрела на меня. – И несколько пошлых подробностей про тебя тоже его дело, Лив. Клянусь.

Открылась дверь, вошла, покачиваясь, Лотти с подносом, на котором стояли тарелки, чашки и дымящийся чайник с чаем. В середине располагался морковный торт, покрытый ещё влажной глазурью. Как ни спешила Лотти, но она успела украсить его ещё и марципановыми морковками.

– Подождите, – сказала она, ставя поднос на письменный стол. – Может, это не совсем подходит, но у меня внизу остались ещё взбитые сливки, это должно понравиться всем. Мия, ты сможешь разрезать торт, ты, Лив, разольёшь чай, а ты, Флоранс, высморкайся. Я сейчас вернусь.

– Она действительно думает, что своей волшебной выпечкой помогает решать все проблемы… – вздохнула Флоранс, когда Лотти стала спускаться по лестнице, но всё же взяла носовой платок со своего ночного столика.

Мия встала.

– А ведь так и есть. Этот морковный торт, бывало, спасал мне день. – Она пошла к письменному столу, по пути пнув под кровать подушку, которую до этого нечаянно сбросила на пол.

– Осторожней! – предупредила Флоранс с интонацией Рыси, это было похоже на врождённый рефлекс. Наверно, ей самой стало неприятно, поэтому она добавила, объясняя. – Моя любимая подушка, ещё от мамы.

Мия опустилась на колени и достала подушку.

– Ничего, здесь нет пыли. – Она поднялась с двумя пустыми прозрачными пластиковыми пакетами в руке.

– Ты хочешь… Что это такое? – спросила Флоранс.

Мия молча протянула мне один пакет, другой дала Флоранс, которая растерянно смотрела на неё.

– «Перья марабу, отборные, чёрные, от шести до десяти сантиметров. Сделано в Индии, – прочла я на белой наклейке, и вдруг мне будто сдавило горло. – Держать подальше от детей младше трёх лет». О господи, Флоранс…

– Ты была с этими перьями в комнате Грейсона, – сказала Мия голосом маленькой испуганной девочки, а не частного детектива Зильбер, которая только что предъявила недвусмысленное доказательство.

– Ты что говоришь? Я этих пакетов никогда не видела! – Флоранс переводила взгляд с пакетов на Мию. – Это… кто-то хочет мне приписать. – Она посмотрела на Мию. – Это сделала ты? Подложила их мне под кровать, чтобы не подумали на тебя? – Она словно обезумела. – Мой папа именно тебя и подозревал. И подушку ты для того и подпихнула под кровать, чтобы найти пакеты.

– Ты думаешь? – Мия потёрла лоб. – Значит, я тогда была и Леди Тайной, да?

– Нет! То есть да. Чёрт побери! – Флоранс пригладила волосы. – Зачем мне надо было запускать перья в комнату Грейсона?

– Ну, чтобы создалось впечатление, что я придумала эту глупую выходку, – ответила Мия. – Потому что ты хитрая…

Я тронула её руку, не дав договорить. Всё длилось около минуты, но теперь мне стало совершенно ясно, что здесь произошло. Как мы до сих пор могли ничего не видеть? И не первый раз!

– Ливви? – Мия смотрела на меня озабоченно. – Что с тобой? Почему ты так побледнела?

– Флоранс не виновата. Она не сознавала, что разносит перья, потому что делала это во сне.

Я скомкала пакеты и вскочила. Как раз, когда нужно, никого тут не было. Грейсон направлялся в Айлингтон к этому типу из фильма «Кровавый меч – 66», а Генри каждую неделю отводил Эми в детскую школу плавания. Я огляделась.

– Можно попросить твой телефон, Флоранс?

– Нет, нельзя. – Нижняя губа Флоранс задрожала. – И я ничего не делала во сне. Всё это вздор. Ты хочешь с этим…

– Но всё-таки дай наконец свой проклятый телефон! – отрезала я.

Мысли путались в голове, одна обгоняла другую. Было так логично, и всё же… нет… Как появилась змея? Мне очень нужно было поговорить с Генри и Грейсоном. Может, вместе мы могли бы соединить отдельные детали в цельную картину, которая имела бы смысл.

Флоранс, видно, поняла, что я говорила серьёзно. Она дала мне свой телефон и посмотрела на меня неуверенно.

– Ты должна мне поверить…

Я одним движением отмела её объяснения и попробовала соединиться с Генри. Пока звучал сигнал, я подумала о том, что мы в возбуждении совсем забыли…

– Кто была первая Леди Тайна, Флоранс? Которая создала блог?

Флоранс пожала плечами:

– Не знаю, скажет ли вам что-нибудь её имя. Она закончила школу ещё до моего приезда в Лондон. Это была девушка, попавшая в психушку. – Флоранс вздохнула. – Анабель Скотт, бывшая подружка Артура Гамильтона.

Значит, Анабель. Что ж, из всех сегодняшних неожиданностей эта была неожиданной меньше всего.

Номер Генри не ответил. Проклятие!

Глава двадцать третья

Первая, кого я увидела, выйдя в коридор, была Эмили, которую я хотела встретить, как обычно, меньше всего. Сегодня её вид меня просто взбесил. Она бесцеремонно сидела перед дверью Грейсона вместе со Страшилой Фредди, покусывала карандаш и сосредоточенно смотрела в блокнот, лежавший у неё на коленях, не замечая, как я закрыла за собой дубовую дверь и медленно подошла к ней.

– Значит так, корень из трёх миллионов двенадцати тысяч четырёхсот восьмидесяти четырёх, – бормотала она, – будет тысяча девятьсот семьдесят восемь. Правильно?

– К сожалению, не могу сказать, – пропищал Страшила Фредди.

Я проверила взглядом проход. Прежде этих двоих здесь не было видно, хотя Грейсон лёг спать ещё раньше меня. Но после этого напряжённого и богатого открытиями дня, при всех его мыслях о Флоранс он, наверное, спал как убитый. И, если честно, он имел на это право: тут, внутри, он ничем не мог нам помочь. Его сила была в другом. Но я сомневалась, что и наши результаты в самом деле могли облегчить его поиски. Сейчас, зная, что Артур опережает нас больше, чем на несколько шагов.

Элегантную, тростникового цвета дверь снов Флоранс я обнаружила не сразу, потому что она оказалась не на обычном месте. Но потом я заметила, что она стала ближе к нашим дверям, и не просто ближе: она теперь находилась возле двери Мии, прямо напротив двери Грейсона.

Тем лучше. Здесь легче её охранять. Хотя я втайне надеялась, что, по крайней мере, сегодня ночью без этого можно будет обойтись. После всего, что сегодня произошло, Флоранс наверняка не сможет сомкнуть глаз, будет ворочаться без сна в своей кровати. А если Флоранс не спит, никто не может проникнуть в её сон и там набезобразничать.

Если вообще еще не слишком поздно.

Нам бы нужно это знать лучше, ведь всё было не в первый раз. Или, как сказал Генри, «снова этот Артур».

Он опять постарался с помощью своих трюков взять под контроль кого-то из нашего близкого окружения. Прошлой зимой это была Мия, которой он манипулировал во сне и под конец чуть не убил, а на этот раз он выбрал Флоранс в качестве своей ночной марионетки. Насколько мы сумели реконструировать события, Артуру с ее помощью удалось не больше чем сунуть перо мне в волосы и подбросить в комнату Грейсона две большие упаковки чёрных перьев. Но она точно так же могла бы стоять возле моей кровати не с пером в руке, а с ножом. И любой знающий Артура сказал бы, что он не ограничится безобидным перьевым террором, он располагал большими возможностями, как, например, показали случаи с миссис Лоуренс, Персефоной или беднягой Тео Эллисом. Ради безопасности перед сном я запирала на замок дверь в свою комнату. Дважды.

Я и Мии советовала делать так же, и она не спрашивала зачем, как делала обычно. После наших открытий она вообще стала необычно тихой. В отличие от Флоранс, на которую мысль о том, что она в состоянии лунатизма может делать странные вещи, подействовала, естественно, разрушительно. Преодолев стадию отрицания («Такого я никогда не делала!»), она снова начинала плакать – тут не помогали даже взбитые сливки Лотти.

– Всё так! – рыдала Флоранс, закрыв лицо руками. – Мне снились эти странные сны… а на другое утро пятки были испачканы. Я теперь сойду с ума? Разбрасывать перья – когда такое бывало!

Я могла бы ей, конечно, кое-что сказать, но сама была слишком растеряна. И до смерти испугана. Она же была совершенно убита. Не сопротивляясь, Флоранс позволила Лотти взять себя под руку.

– Может, это переутомление?.. Перестаралась с занятиями?.. – вырывалось у неё между всхлипываниями. – Я не хочу в психушку!..

– Тебе и не надо. – Лотти, утешая, поглаживала её по волосам. – Лунатиков много – может, под домом какой-то источник. Вспомни, что Мия вытворяла в январе. Она чуть не выпрыгнула из моего окна! И уверяю тебя: она совершенно здорова!

Флоранс поглядывала на Мию, как будто не совсем была уверена, но всё же переставала плакать.

Я немного завидовала ей, потому что верить в переутомление в тысячу раз лучше, чем знать правду, как Генри, Грейсон и я. Ни таблетки, ни лечебный отдых у моря, против Артура не помогут никакие способы, и это порождало одновременно злость и чувство беспомощности. Особенно был разочарован Грейсон.

При этом визит к Гарри Триггсу, тому самому, из «Кровавого меча – 66», превзошёл все его ожидания. Хотя Грейсону пришлось пожертвовать своим боевым роботом из «Звёздных войн» (он говорил о нём, как о собственном ребёнке). Но в качестве вознаграждения он получил окончательное доказательство, что демона Анабель не существует: ему показали древний, запылённый клад, криво исписанный шариковыми ручками и запечатанный кроваво-красными печатями.

Это не было так называемое наследство Анабель, сожжённое на кладбище, но ужасно его напоминало.

Тут была примерно та же история, рассказал нам Грейсон, что и с длинными кельтскими ножами (ручной работы, выкованными из особой стали) и рогом для питья, изготовленным из натурального рога (с кожаным ремнём). Всё это было не более чем реквизит, как и книги заклинаний, изготовленные в качестве своеобразного хобби двумя безработными придурками со скверным запахом изо рта.

Грейсон мужественно терпел, пока автор «Кровавого меча – 66» один за другим извлекал эти ассексуары из ящика, сам всё ещё пребывая в славных древних временах, когда можно было кого-то изображать вместе с приятелем Тимоти, кровельщиком, ставшим впоследствии гуру секты.

Как друзья разошлись, об этом «Кровавый меч – 66» рассказывал не так охотно, не говорил он и о том, как узнал из газет, что у его прежнего приятеля-сектанта на совести человеческие жизни. Подтвердилось, что свои кровавые истории в духе фэнтези оба сочинили и сами потом разыгрывали. А вскоре их пути разошлись. Гарри Триггс описал свои фантазии в романах, но после того как история о кровавых событиях (вместе с тремя другими главными сочинениями) была отвергнута двадцатью семью издательствами и не вызвала особенного отклика в интернете, он покончил с писательством и стал ухаживать за престарелыми.

А его приятелю-кровельщику, напротив, стали слышаться голоса, и он счёл себя избранным. Фантазия и реальность чудовищным образом переплелись в его мозгу, он собрал вокруг себя группу людей и предложил им самим же сочинённую когда-то историю о кладах в качестве древнего писания.

Как в руки гуру секты попала Анабель, мы точно не знали. Ясно было одно: можно без всяких сомнений доказать ей, что эта версия «Кровавого меча – 66», которая обошлась так дорого, и все её заклинания демонов – не что иное, как пустышка, и своей детской травмой она обязана сумасшедшему кровельщику.

Плохо лишь, что не удалось сразу передать в руки Анабель этот клад, ставший причиной её безумия, потому что как раз сегодня её не было дома. Грейсон решил бросить книжицу ей в почтовый ящик, а на мэйл отправить всю информацию, но Анабель не объявилась допоздна, когда он ушёл спать. Теперь только от неё зависело, какой она сделает вывод из полученной информации. И способна ли она вообще на это.

Мы сами ведь шли ещё на ощупь в том, что касалось деталей. Сейчас я смотрела то на дверь Флоранс, то на дверь Эмили, разные мысли кружились у меня в голове. Что, если историю с перьями у нас в доме Артур специально инсценировал, чтобы мы опять поверили в существование демона Анабель? Или он так хотел переключить подозрение на неё?

Перья всегда возникали, когда мы встречались с Анабель в коридоре. Как и темнота, и холод. Проник ли Артур в то, что было скрыто от Анабель, и потом мог прибегать к специальным эффектам? В коридоре ему было нетрудно разыгрывать перед Анабель демона.

Но для чего?

Конечно, чтобы Анабель предоставила в распоряжение демона, по замыслу Артура, свои необычайные способности в области сновидческой магии, назовём это так.

В этой теории, впрочем, оставались пробелы. Например, история со змеёй. Если роль демона для Анабель сыграл Артур, вряд ли он велел ей подложить ядовитую змею в свой шкафчик, правда?

– Полная чушь! – Эмили прервала мои размышления.

В первый момент я подумала, что она проникла в мои мысли, но ей просто не хватило терпения со Страшилой Фредди.

– Прочти мне ещё раз всю задачу, – потребовала она возмущённо. – Медленно и отчётливо, жирное животное.

Фредди вежливо наклонил свой клюв. Я не могла понять, почему Грейсону он не показался хоть немного зловредным.

– Сложи год рождения принца Уильяма, пять тысяч тридцать девять, корень из нуля, запятая, шесть, два, пять, корень из трёх миллионов девятисот двенадцати тысяч четырёхсот восьмидесяти четырёх, корень из ста одиннадцати тысяч пятисот пятидесяти шести и помножь сумму на четыре. Если ты результат перевернёшь, получится то, что ты потерял.

– День рождения принца Уильяма… – Эмили что-то нацарапала на бумаге. – Грейсон думает, что я не знаю, потому что не интересуюсь этой чушью королевского семейства, но у меня память, как…

– Как у лошади? – поинтересовалась я.

Эмили подняла голову, но не казалась испуганной.

– Ты-ы опять! – простонала она нервно.

Если кто-то здесь мог нервничать, так это я.

– Тебе снится что-то красивое? – спросила я.

– Если ты сейчас слиняешь, тогда может быть, – сказала Эмили. – И просто прими к сведению: у лошадей действительно прекрасная память. У моего «Покорителя Рая» интеллект наверняка выше, чем у тебя. – Она опять склонилась над своим блокнотом. – Спорим, ты не сможешь в уме извлечь квадратный корень из ста одиннадцати тысяч пятисот пятидесяти пяти.

– А почему твоя лошадь не пользуется калькулятором?

– Потому что здесь калькулятор не работает, – ответила Эмили, не взглянув на него. – А может, потому что она считает не лучше меня. Ведь этот лабиринт дверей существует в моей голове. Всё, что ты видишь и что здесь происходит, это образы и события моего подсознания.

Вот как! Это была уже интересная теория.

– То есть мы сейчас находимся в твоей голове?

Эмили кивнула.

– Точней сказать, в моём сне. – Она снова посмотрела на меня. – Ты проекция моего подсознания.

– Что ж, ладно, – ответила я. – Тогда спроси своё подсознание, долго ли ты тут сидишь.

Эмили равнодушно пожала плечами:

– Что здесь значит время?

– Входил ли кто-нибудь сюда или выходил оттуда? – Я показала на дверь Флоранс.

– Вот в эту? Не-е… – покачала головой Эмили.

Уже хорошо.

– И дверь просто не открывалась? – настаивала я.

– Насколько я знаю, нет, – сказала Эмили. – А теперь заткнись, мне надо решать.

– Не знаю твоего подсознания, – я кашлянула, – но почему ты опять пытаешься проникнуть в сон Грейсона, если это всё только у тебя в голове?

– Потому что я хочу знать, что моё подсознание расскажет о Грейсоне и обо мне… Ах, тебе этого не понять, это высокая психология. А теперь исчезни и дай мне спокойно решать. Восемь тысяч девятьсот девяносто девять плюс триста тридцать четыре плюс ноль, запятая, семь, пять, три, сто тридцать четыре плюс ноль, запятая, семь… на четыре…

– Если ты хочешь что-то узнать про себя и Грейсона, можешь просто спросить меня, – сказала я. – Во-первых, вы не созданы друг для друга. Во-вторых, он рад, что избавился от тебя. В-третьих…

– Заткнись! – велела Эмили.

Я не дала себя сбить.

– Нет, послушай, твоё подсознание могло бы тебе сообщить ещё кое-что. Например, что, в-третьих, тебе надо бы поработать над своим характером, потому что ты…

– Я сказала, заткнись! – Похоже, она не очень много узнала от своего подсознания и попыталась опять сосредоточиться на задачках.

Что ж, теперь кое-что потрудней.

– Твой отвратительный младший брат Сэм – Леди Тайна, – сказала я.

– Что?! – Эмили опустила карандаш и посмотрела на меня, вытаращив глаза. – Сэм?! Сэм – Леди Тайна?

– А ты не знала?

Эмили опять покачала головой:

– Нет. Конечно нет. Впрочем… иногда… как будто догадывалась. Иначе ты бы мне сейчас этого не сказала.

– Именно! Потому что мы сейчас в твоей голове, а подсознание давно поняло, что именно твой брат написал все эти подробности, не опасаясь тебя. Процитирую по памяти: «Рефлекс! Школьная газета, которую надо бы назвать „Рефлюс“, она такая же скучная и простодушная, как её главная редакторша».

Эмили была явно поражена. Можно сказать, опрокинута.

– Сэм – Леди Тайна… – повторила она тихо. – Мой маленький Сэм? Но он меня не… Лучше бы ты мне этого не говорила.

– А я думаю, лучше бы тебе не копаться больше в своём подсознании, – ответила я. Не хотелось останавливаться, хотя мне и было жалко Эмили. Она должна была исчезнуть из этого коридора. – А то я бы стала выкладывать тебе всё больше неприятных истин. Каждый день. Истин, от которых твоё подсознание хотело тебя уберечь, но уже не получается, потому что ты беспощадно копаешься в собственных безднах и выносишь на свет вещи, которым лучше бы затеряться в темноте. – Ха, это были всего лишь скверные метафоры. Надеюсь, внутренний редактор Эмили их пропустит. – Как ты думаешь, для чего эти двери? Только для того, чтобы защищать тебя от знаний, которые могут повредить твоему психическому здоровью. – Я становилась немного патетичной. – Тебе не надо бы переступать порог в этот коридор… э-э… в этот лабиринт твоего мозга. Глубоко в душе ты сама это знаешь.

Эмили выглядела неуверенной.

– Но правда никогда никому не вредила, – пробормотала она.

– Если бы! – Я попыталась произнести эти слова выразительно, между тем как по коридору пронёсся порыв ветра, откинув волосы со лба Эмили.

Теперь она слушала с особым вниманием.

– Вся правда, которую ты здесь узнаешь, не только сделает тебя несчастной и одинокой, но и постепенно снесёт твою крышу, – объясняла я настойчиво и, чуть наклонившись, доверительно прошептала: – Признайся, ты уже близка к этому, потому что это выше твоего понимания… Ты начинаешь сомневаться в своём здравом рассудке, и это лишь начало. – Я выдержала небольшую паузу. – Закончится всё психушкой, – сказала я гробовым голосом.

К моему удивлению, Эмили не стала мне возражать.

– Я, в самом деле, иногда боюсь сойти с ума. Ведь я знаю, что всё это мне лишь снится, но при этом чувствую по-настоящему… Думаю, это можно объяснить логически, не важно, много ли я на эту тему читала и размышляла, возникают лишь новые загадки. Не знаю, понимаешь ли ты, что я имею в виду.

О да, это я хорошо понимала. Она даже не представляла, насколько хорошо.

– Мозг – сложный орган, – сказала я. – И если ты свой хочешь уберечь от коллапса, если ты хочешь учиться, закончить школу и создать семью, не опасаясь сумасшедшего дома, вернись через свою дверь и не появляйся здесь больше.

– Сумасшедший дом ничего не добавит, – рассеянно поправила меня Эмили.

Я пожала плечами:

– Извини, я лишь часть твоего подсознания.

– Знаю, знаю… – сказала Эмили. – И боюсь, ты права. – Она встала. – Я не должна больше сюда приходить. Да и не хочу ничего особенного. Мой мозг здесь показывает мне лишь тех людей и животных, которых я готова терпеть в реальной жизни. Наверно, если не говорить о Грейсоне. Я ненавижу леопардов, я ненавижу тебя, я ненавижу летучих мышей. Я не выношу твою сверхумную сестру, и Артур Гамильтон для меня величайший хвастун на свете. А сразу за ним Генри Гарпер. Он чудовищно ленив, но всегда получает лучшие отметки, потому что учителя считают его гением, остальное объясняют несчастливым детством. – Она смотрела мимо меня, брезгливо скривив лицо. – Меня может вырвать, когда я вижу его небрежную походку, его деланую ухмылку, руки в карманах.

Я повернулась на каблуках.

– Мне тоже всегда приятно тебя видеть, Эмили, – сказал Генри.

Он действительно держал руки в карманах, так небрежно, что сердце у меня забилось сильней. Впрочем, ухмылка его была не деланой, разве что немного вымученной.

– Ты не собираешься следить за дверью Флоранс? – обратился он ко мне.

– Собиралась, пока мы тут с Эмили вели небольшой разговор, – ответила я, совсем забыв, сказала ли Эмили что-то ещё, требовавшее ответа. Что-то о летучих мышах.

– Я как раз хотела уйти. – Эмили засунула карандаш за ухо.

– Причём насовсем, – добавила я.

Генри нахмурился, вместо того чтобы похвалить меня за то, что я прогнала Эмили из нашего коридора.

Я быстро добавила:

– У Флоранс всё спокойно, не волнуйся. Она и так сегодня ночью не сомкнёт глаз. Артур задумал, мне кажется, что-то получше, чем…

– Стоп! – Генри приложил палец к губам. – Прежде чем рассказать мне о вещах, не предназначенных для постороннего слуха, убедись, что я действительно тот, за кого себя выдаю.

– Тот, за которого ты… Ах, вот что ты имеешь в виду. Что Артур устроит ещё какой-нибудь трюк с превращениями. – Об этом я действительно не подумала. – Но тогда здесь, может, и не Эмили… Ах, нет, это она. Сам Артур не мог бы лучше изобразить. – Я усмехнулась, между тем как Эмили мрачно смотрела на нас: похоже, подсознание заставляло её сильно нервничать.

– Я не шучу, Лив, – сказал Генри необычно серьёзно. – Я думал, ты понимаешь опасность ситуации.

– Да понимаю. Но с Артуром не справиться, если мы поддадимся панике.

– Спроси меня о чём-то, что знает только Генри, – потребовал Генри.

– Хорошо. – Я вздохнула. – Как звали собаку – не чау-чау, другую, с которой я гуляла в Южной Африке?

– Сэр Баркс-Алот. – Генри невольно покачал головой. – Но это может знать и Артур, если он подслушивал нас вчера ночью.

– Ладно, но если так, он мог подслушать почти всё… Тогда поцелуй меня! Я сразу узнаю, ты ли это.

– Хм… – ухмыльнулся Генри, черты его лица расслабились. – Действительно хитрый способ. Я тоже сразу пойму, ты ли это.

Но прежде чем мы приступили к проверке, вмешалась Эмили, которая явно почувствовала себя совсем забытой.

– Пожалуйста, не начинайте здесь миловаться! Зачем это моему подсознанию? – Потом жалобно продолжила: – И что значила вся эта болтовня насчёт Артура и Флоранс? Я хочу сказать, при чём тут они? Как будто сейчас они где-то здесь. Не понимаю зачем. Есть какой-то смысл в том, что, например, дурацкий гриф пускает Артура в сон Грейсона, а передо мной вход закрывает? Не могли бы мне всё просто объяснить? Я лучше воспринимаю слова, чем образы.

Что она говорит? У меня во рту вдруг пересохло.

Генри подумал о том же. Он схватил Эмили за руку:

– Подожди. Артур был во сне Грейсона? Не вспомнишь, когда это примерно было?

Эмили пожала плечами и вырвала свою руку у Генри.

– Не так давно. Незадолго до вашего появления. И он не дожидался, пока этот гриф впустит его, прошептал ему что-то в ухо. А мне просто криво усмехнулся. В этом было что-то символическое.

Она продолжала говорить, но мы с Генри уже её не слышали. Мы испуганно смотрели друг на друга.

– Что-то начинается, – прошептал Генри.

Глава двадцать четвёртая

Только не паниковать! Самое важное сейчас – сохранять спокойствие.

– Нам надо туда! – крикнула я Генри.

Генри казался испуганным не меньше меня.

– Ты могла бы проснуться и разбудить Грейсона… Но, может, уже поздно и он… Закрыла ли ты свою дверь, как я говорил?

– Да. – Я готова была расплакаться. – Что нам теперь делать?

Генри подёргал дверь Грейсона.

– Есть ли у тебя какая-нибудь личная вещь Грейсона? Я как раз сегодня не…

– К году рождения принца Уильяма прибавь пять тысяч тридцать девять и корень из ноля, запятая, пять, шесть, два, пять… – начал бубнить Фредди.

– У меня есть его старая футболка. Но я, чёрт побери, не умею считать в уме!

– Ага! – сказала Эмили немного злорадно. – Если вы меня сейчас оставите в покое, я могу вам сказать.

– Умножить сумму на четыре. Если результат перевернуть, узнаешь, что ты потеряла, – закончил Фредди.

– Любовь! – воскликнула я.

Фредди покачал головой. Генри посмотрел на меня вопросительно.

– Это слово… – поспешила я ему объяснить. – Из букв, которые появляются в калькуляторе!

– Э, Лив, в калькуляторе не буквы, а цифры. – Эмили высокомерно усмехнулась. – Буквы написаны в книгах…

– Заткнись и больше не возникай! – оборвала я её и обрушила на Фредди без разбора ещё несколько слов. – Боль! Ложь! Юг! Вопль! Ох!

– Ну и что из этого? – пробормотала Эмили, но под нашими злыми взглядами сбилась.

Прижав к себе блокнот, она пошла по проходу и скрылась за углом. Было слышно, как она открывает там свою дверь. Не было времени, чтобы что-то пожелать ей.

– Не увидимся больше. – Я лихорадочно подыскивала нужные слова, хотя Фредди при каждом новом покачивал головой. – Юг! Бинт! Сон! Ах, блин!.. Перевёрнутая девятка… Воск! Ёж!..

– Душа, – сказал Генри.

Я ещё смотрела на него удивлённо, когда Фредди торжественно пропищал:

– Вход вам разрешён.

Я повернула ручку влево. На этот раз она поддалась.

– С ума сойти, как ты быстро соображаешь! – Я восхищённо посмотрела на Генри.

– Как же: «ты получишь то, что потеряла», – процитировал он ужасного Фредди.

– Ты действительно гений. Пускай Эмили…

– Тс-с… – Генри приложил палец к губам. Он начинал осторожно открывать дверь, но сейчас помедлил. – У нас есть какой-нибудь план? – прошептал он.

Нет, плана у нас не было. Но теперь необязательно было идти. Я расправила плечи и сосредоточилась. Чтобы собраться с духом, стала перебирать приходившие на память изречения из богатого запаса мистера Ву.

– «Край серебрится у самого тёмного облака», – продекламировала я.

Очень подходило.

По возможности беззвучно мы проскользнули за порог и предусмотрительно заперли за собой дверь.

Я сразу поняла, что мы оказались в школьной библиотеке, среди полок с книгами по естествознанию. Это было типично для Грейсона: он часто видел во сне школу, причём очень реалистично. Мы заметили его поодаль за рабочим столом, он обложился книгами и листал одну из них. Ближе к нам миссис Купер, библиотекарша маленького роста, расставляла на полках книги с тележки. Царила мирная успокаивающая тишина, которую я так любила в библиотеках, мне даже почудился запах книг. Единственным свидетельством, что это сон, был попугай, сидевший перед Грейсоном в клетке и ужасно похожий на попугая миссис Ханикатт.

Кроме них в библиотеке были считаные посетители, в том числе Мия. Она сидела за соседним столиком и, похоже, заглядывала в книгу Грейсона. На голове у неё была серебряная корона.

Мы обменялись с Генри быстрыми взглядами.

– Думаешь, это Артур? – тихо спросил Генри.

Я кивнула. Артур любил принимать вид людей, которым мы доверяли, и в короне было что-то символическое.

– Ш-ш-ш! Шёпот тоже мешает, – заметила миссис Купер совершенно так же, как она это делала в реальности. – Если хотите поговорить, пройдите в другое место. Здесь занимаются. – Она поставила на полку «Молекулярные основы генетики» и прошла мимо нас к двери, через которую мы появились. Улыбка подрагивала на её лице. – Вам бы и правда надо уйти, – сказала она, лёгким движением руки воздвигая перед собой книжную полку. – Обратите внимание: первое правило действующей ППАГ гласит: дверь сновидений не должна попадать в поле зрения видящего сон. – Улыбка стала заметней. – Впрочем, уже всё равно – я давно всё решила. Вы опоздали!

И вдруг перед нами оказалась уже не маленькая темноволосая миссис Купер, а Артур, высокий, светловолосый, на свой отвратительный лад прекрасный. Я почувствовала, что мужество меня покидает. Артур. Всё-таки здесь был Артур.

– А что такое ППАГ? – спросил Генри.

В его голосе слышалось разочарование.

– Программа поведения во сне по методу Артура Гамильтона, – с готовностью ответил Артур. – Во всяком случае, я пока не придумал названия лучше.

Он увидел, что я смотрю на Грейсона и Мию и усмехнулся.

– Не волнуйтесь, они нас не слышат, я для безопасности создал между нами энергетическое поле. Можете хоть кричать, если пожелаете.

Мы этого делать не стали, и он продолжал:

– Как я уже сказал, самая увлекательная часть этого сновидения уже позади. Ещё до меня тут был мистер Фурли, чтобы сказать Грейсону, что экзамен по химии он провалил. Не забавно ли, что во сне он всё проваливает? Может, это значит, что и в реальной жизни у него в конце концов ничего не получится, как вы думаете? Я, во всяком случае, ввёл в его программу кое-что, в результате чего он… Ах, лучше не посвящать вас: это может потрясти. – Он смотрел на меня склонив голову. – Во всяком случае, тебя, Лив, ненадолго, но очень болезненно.

Глаза Генри блеснули. Он сжал кулаки, и на миг мне показалось, что воздух между нами замерцал. Но потом он спросил устало и разочарованно (так чувствовала себя и я):

– Почему, Артур? Почему?

– Почему? – повторил Артур. Хорошее настроение исчезло с его лица, как будто он снял маску. Его сменило выражение откровенного бешенства. – Ты же не всерьёз спрашиваешь, правда? После стольких недель, когда я не видел от вас ничего, кроме ненависти и презрения, – недель, когда я буквально умолял вас вспомнить нашу былую дружбу! Когда я вас щадил из чистой сентиментальности… Слишком много мне понадобилось времени, чтобы понять: вы этого просто не заслуживаете. Но когда я едва не умер, когда я лежал в больнице, накачанный змеиным ядом и противоядиями, у меня словно шоры упали с глаз. – Он смотрел на нас с ненавистью.

– Но к змее мы не имеем отношения, – сказала я.

– Знаю, – ответил он. – Но я мог умереть, но ни Генри, ни Грейсона это не тронуло. Они даже не поинтересовались, где я нахожусь.

– Они бы потанцевали на твоей могиле, если бы змея лучше сделала своё дело, – сказал Генри.

Ноздри Артура раздулись. Он хотел что-то сказать, но в это время попугай миссис Ханикатт прохрипел:

– Ничто не случайно, смерть в том числе.

– Ах, вы разрушили моё энергетическое поле.

Артур повернулся к Грейсону и Мии, которая сидела на месте не шевелясь. Грейсон также смотрел в свою книгу, Мия заглядывала, что он читает. Лишь попугай начинал как будто беспокоиться. Он хлопал крыльями и кричал: «Смерть! Смерть!» – как будто подсознание Грейсона хотело ему что-то сказать, предостеречь. Мне он чуть ли не разрывал сердце.

– Грейсон! – Я протиснулась мимо Артура, готовая в любой момент наткнуться на новое энергетическое поле.

Генри последовал за мной.

– Круто, как вы заботитесь о будущем убийце Лив, – сказал Артур. – Я ведь уже сказал, что вы пришли слишком поздно. Думаю, вам стоило бы объяснить Грейсону, что он видит сон и стал жертвой ППАГ. Разбудите его и расскажите ему всё – это ничего не изменит. Я всегда могу его активизировать.

– Не сможешь, потому что я убью тебя раньше, – предупредил Генри, но в голосе его звучало скорей отчаяние, чем угроза.

Грейсон невольно оторвал взгляд от книги.

– Ребята! Здесь библиотека! И мне надо заниматься. Я уже провалил химию, теперь мне надо получить хорошую оценку хотя бы по биологии.

– Да, – сказала Мия. – Иначе прощай изучение медицины в Оксфорде.

А попугай прокричал:

– Что посеешь, то и пожнёшь!

– Совершенно верно. И ещё: «Поздно пришёл, ничего не нашёл». – Артур спиной прислонился к полке, спихнув на пол книгу. – Сладкий сон, не так ли? Смелый, как сам Грейсон. Люди упадут с облаков, когда узнают, что он убил свою сводную сестру. Да ещё так ужасно! – Он усмехнулся, а между тем упавшая на пол книга, вопреки всем законам тяготения, медленно скользила по полу, пока не упёрлась в носок моей туфли.

Я опустилась на стул рядом с Грейсоном, чувствуя себя как никогда беспомощной. Генри стоял у стола и нерешительно глядел на Артура. В его ладонях перекатывалось, мерцая, что-то вроде светящегося шарика, состоящего из того же вещества, что и светящиеся энергетические поля, которые он создавал в коридоре. Но какой теперь смысл обстреливать Артура энергетическими шариками? Если Генри собирался использовать всё, на что было способно его воображение, то уже слишком поздно.

Артур давно победил.

– Говорил же – вы ничего не можете, – подтвердил он, словно прочёл мои мысли. – ППАГ ничего не может вернуть. Грейсон не станет убийцей, лишь если он… да, если он сначала покончит с собой. Но в таком случае он всё равно оказался бы убийцей. Самоубийцей. – Артур улыбнулся Грейсону почти любяще. – Но ему бы подошло.

Господи, ведь в самом деле…

– Ты… ты… – начала я, но замолкла: не могла подобрать для Артура подходящего бранного слова.

– Гениальный негодяй? – подсказал он, широко ухмыляясь.

– Прекратите! – нервно сказал Грейсон. – Не можете ругаться в другом месте?

– И правда, уже люстра звенит от вашего шума, – сказала Мия, показывая на потолок.

В реальной библиотеке светили простые люминисцентные лампы, но здесь висела богатая люстра, что-то мне напоминавшая. Мия свободней уселась на своём стуле и поболтала ногами.

– У тебя роскошные волосы, – сказала она Артуру.

– Спасибо, принцесса! – фыркнул тот.

Ещё одна книга на полке возле его головы повела себя самостоятельно. На этот раз она не упала на пол, а повернулась обложкой к нам. На гладком чёрном фоне выделялись крупные буквы названия: НЕ НАДО БОЯТЬСЯ. Сейчас мне это показалось циничным.

Артур на оживающую книжную полку за спиной не обратил внимания. Он спокойно держал руки в карманах и следил за стайкой голубых бабочек, которая появилась неизвестно откуда и так же бесследно исчезла в отделе «Исторические романы».

– Оставляю вас наедине с вашей бедой, – удовлетворённо сказал он. – Больше у вас не остаётся времени для доверительного общения. А мне ещё надо переговорить со своей бывшей подругой. Не хочу заставлять её долго ждать. В отличие от вас, она имеет значение для моих планов.

– Пожалуйста, Артур! Дай нам сказать. – Генри шагнул вперёд. – Ты не можешь на самом деле хотеть…

– Чтобы твой лучший когда-то друг Грейсон убил любимую подругу моего когда-то лучшего друга Генри? – продолжил Артур.

У книги возле его головы изменился цвет обложки и появилось новое название. ДАЙТЕ ЕМУ УЙТИ – было написано теперь.

– Хочу ли я навсегда разрушить вашу жизнь? – спросил Артур Генри. – Что ж, именно этого я и хочу, старый дружище, именно этого. Так что не надо умолять. Мы когда-то вместе могли покорить мир, но вы объявили меня своим врагом. Теперь расхлёбывайте последствия.

На люстре послышалось дребезжание. Я подняла глаза и увидела, что на ней покачивается… обезьяна. Она играла жемчужными бусами и показывала мне язык. Я была растеряна. И вдруг поняла, откуда мне знакома эта люстра, – точно такая же висела в комнате двоюродной тёти Гертруды. Только без обезьяны. Что, ради бога?..

– Если мы договоримся… – начал Генри.

Но Артур опять не дал ему договорить.

– Ты хочешь вести переговоры? – спросил он холодно. – Ха! Не имеет смысла. Нет больше ничего, что вы могли бы мне предложить, – вашей дружбе я теперь знаю цену. Ничто. Так что извини, но мир я буду покорять без вас. – Он вынул руки из карманов и направился к полке, за которой была скрыта дверь в коридор.

– Путника не остановишь! – захрипел попугай.

Но ни Генри, ни Артур не обратили на него внимания.

Грейсон, словно загипнотизированный, продолжал смотреть в свою книгу снов.

– Сначала я убью тебя! – вырвалось у Генри.

– Повторяешься, приятель. – Артур зевнул. – Ну давай убивай. Наезжай на меня машиной, сожги мой дом, перережь мне горло! Это ничего не изменит, не считая, конечно, того, что остаток жизни ты проведёшь в заключении. – Он убрал книжную полку, за ней появилась дверь Грейсона. – Так вот: набор слов, которым я запрограммировал Грейсона, не такой уж особенный, употребляется довольно регулярно. Рано или поздно, а я постараюсь, чтобы раньше, – кто-то произнесёт его при Грейсоне, буду ли я ещё жив или нет, и тогда… – Он с сожалением развёл руками, а в следующее мгновение исчез за дверью.

Глава двадцать пятая

– Господи, я думала, он не уйдёт никогда! – Мия сорвала с головы корону и спрыгнула со стола.

– А я думал, – простонал Грейсон, – он в любой момент что-то заметит. В моих снах обычно не летают бабочки и обезьян никаких нет.

– Но попугаю нужно общество. – Мия усмехнулась, потом, покачивая головой, посмотрела на Генри и на меня. – Вся эта болтовня! До вас, что ли, не дошли наши послания?

Мы с Генри смотрели то на одного, то на другого. Генри на этот раз понимал не больше меня.

– Какие послания? – спросил он.

Генри схватил Грейсона за руку и стал трясти:

– Ты не спишь что ли?

– Нет, Генри, я сплю и вижу сон! – ответил он возбуждённо. – Но я сознаю, что это сон, потому что там ты.

– О господи! – Я расплакалась и лишь тут поняла, что всё время хотела именно этого – разреветься. – Артур тебя запрограммировал, Грейсон. Он тебя…

– Ничего он не сделал, – прервал меня Грейсон. – Наверное, что-то хотел сделать, но, когда он появился, я уже вышел в коридор. Мне потребовалось некоторое усилие, чтобы заставить его поверить, будто он в моём сне. Мия мне помогла. – Он улыбнулся ей. – Ты была супер! Спасибо.

– Не стоит, – сказала Мия и улыбнулась в ответ. – Просто повезло, что я в библиотеке так ориентируюсь. И что этой ночью… э-э… у меня случайно оказались твои наручные часы. Я смогла незаметно войти вслед за Артуром, когда увидела, что он скрылся в твоём сне.

– Но… – Я ничего уже не понимала.

– Ты уверен, что программирование Артура не действует? – Генри всё крутился возле Грейсона. – Он сказал, его нельзя отменить.

– У меня всё в порядке. – Грейсон поднялся. – Разрушительный метод Артура действует только в том случае, если жертва ни о чём не подозревает. Но ты можешь представить, что бы произошло, если бы тебе стала известна его формула, запускающая действие. Она звучит так: «Ты был у парикмахера?» – Он презрительно фыркнул.

– Господи! – прошептала я. И ведь правда, рано или поздно кто-то должен был сказать эту фразу Грейсону. – И что бы тогда произошло?

Грейсон переглянулся с Генри:

– Тебе лучше этого не знать, Лив. Поверь мне.

– Он прав, – вздрогнув, сказала Мия. – У Артура недобрая фантазия. – Она обернулась ко мне: – Лив, ты совсем зарёванная.

Она подала мне носовой платок, я высморкалась, хотя во сне это не нужно. Но мне полегчало.

Над нашими головами на люстре покачивалась обезьяна, издавая при этом возбуждённые звуки.

– Это Шива? – спросила я.

Так звали обезьяну, которую мы всегда кормили на нашей террасе в Хайдерабаде.

– Конечно Шива! – Мия посмотрела на меня с упрёком. – А ты даже не заметила, что на ней жемчужные бусы, которые мама потеряла в Южной Африке. Ты вообще бываешь непонятливой, я не раз это замечала. На книге у твоих ног фотография папы и название: «Всё хорошо». Да? Что может быть ясней? Люстра тёти Гертруды, калифорнийские бабочки, портрет нашего старого следопыта… Как Грейсону могло сниться то, чего он видеть не мог?

В голове у меня шумело.

– Мия, откуда ты всё это знаешь? Откуда ты вообще знаешь про это место? Я всегда думала…

Мия смотрела на меня чуть ли не жалостливо.

– Ну, как будто я не замечала, что у этого лунатика что-то не сходится! – Она покачала головой. – И ночью на кухне, когда я чуть не выпрыгнула из окна, а Лотти испекла ванильный пирог, даже глухой мог бы понять ваши перешёптывания. Я уже знала, что задумал Артур. Оставалось только разобраться…

Генри чмокнул Мию в щёку.

– Я сам собирался ввести тебя в курс. Но Грейсон и Лив считали, что тебя нужно поберечь. А ведь у тебя от природы талант.

Попытка Мии изобразить на лице скромность не удалась.

– А что! Потребовалось немного времени, чтобы я разобралась в личных обстоятельствах, но потом… – Она побоксировала по моей руке. – Как ты думаешь, откуда у меня все эти сведения о Леди Тайне? Адреса электронной почты, пароли… Лив, может я стала компьютерным взломщиком?

Я потеряла дар речи.

– Ты знаешь, кто Леди Тайна? – спросил озадаченно Генри.

Я подумала, что за всем переполохом вокруг Флоранс и перьев забыла рассказать Грейсону и Генри про Леди Тайну. Но, может, это лучше бы сделать Флоранс. Ведь в этом блоге хватает интимных подробностей и про Грейсона, и про Генри – она бы их лучше объяснила.

– Я знаю немало, – уклончиво ответила Мия. – Но остались кое-какие пробелы, и я горю желанием их заполнить. Например, насчёт демона, которым вы занимались в связи с Артуром и Анабель. Или про историю с Тео Эллисом – она тоже на счету Артура? И почему Анабель дежурит у двери Грейсона, считая весь коридор своим? Иной раз прогнать её оттуда удавалось, только напустив на неё стаю летучих мышей…

Мы с Генри засмеялись, Мия и даже попугай к нам присоединились.

– Ребята! – Грейсон, всё это время нервно шагавший между столами, посмотрел на нас хмуро. Наш смех затих. – Послушав вас, можно подумать, что всё позади. У нас не чаепитие, не праздник победы. В следующий раз нам, может, так не повезёт. Вы разве не понимаете? Артур нас не отпустит, мы уже знаем, что он ни от чего не откажется.

Я откашлялась. В самом деле, смеяться нечему.

Генри тоже прикусил губу.

– Просто было чувство облегчения, потому что… – пробормотал он, посмотрел на дверь Грейсона, потом на меня. – Грейсон прав: ещё ничего не закончилось.

– Ну хотя бы на эту ночь? – с надеждой спросила я. – Завтра посмотрим. Может, что-то придумаем, наметим план, и…

Генри покачал головой:

– Ничего не закончилось. Как раз сейчас Артур за этой дверью встречается с Анабель.

– И упаси нас господи, если они объединят усилия. – Грейсон стукнул кулаком по книжной полке. – Но так нечестно! Я столько предусмотрел, и всё оказалось зря?

– Нет-нет. – Генри казался необычайно решительным. Он шагнул к двери. – Я сейчас выйду и решу всё раз и навсегда.

– Подожди! – вскочила я. – Я с тобой. У тебя есть план?

Генри улыбнулся.

– Скорей идея. Не знаю, насколько она хороша. Но тебе, Лив, не надо идти со мной, – тут же добавил он. – На этот раз не надо. Я это смогу только без тебя.

Не закончив фразу, он толкнул дверь и выскочил в коридор.

Я тотчас кинулась за ним, но дверь захлопнулась у меня перед носом, и я упёрлась в мерцающее энергетическое поле.

– Так нельзя! – затопала я ногами. Сейчас он меня перехитрил. Я сердито повернулась к Грейсону и Мии. – Вы его понимаете? Что он может сделать один? И почему он нам не сказал, что у него за идея? Что это за личное дело?

Грейсон только покачал головой, а Мия сказала:

– В любом случае это что-то опасное.

Ну конечно! Потому я так и разъярилась.

– Я его возненавижу, если он это сделает. – Сквозь энергетическое поле я схватилась за дверную ручку, но была отброшена на полметра. – Эта защита действует на нервы! Я его спасала, по крайней мере, не реже, чем он меня, он мог бы меня лучше знать. Я ведь не оставила его одного во сне миссис Ханикатт… О-о! – Меня вдруг, как молнией, пронзило: вдруг стало ясно, что задумал Генри.

Да, это была всего лишь идея, но идея блестящая.

Если ему удастся заманить Артура в сон Мюриель, тот из него не сможет выбраться, будет вынужден там просыпаться снова и снова. И на следующую ночь очутится там же, как я. А поскольку он даже не знает, чей это сон, окажется в нём заперт, как была заперта я. Ночь за ночью, до конца жизни. Никогда больше…

– Ливви? – Мия и Грейсон смотрели на меня вопросительно.

Я попробовала, по возможности, коротко объяснить им про сон Мюриель. Похоже было, оба не очень поняли. Тем временем защитная стена Генри заметно ослабла. А у меня решимости не убавилось.

– Я ухожу. – Даже не поглядев в ту сторону, я превратила энергетическое поле в сверкающую пыль. – Пойду за ним. А вы тут дежурьте и следите за Флоранс – ради безопасности.

Мия встала и прищёлкнула языком.

– Понятно, наше дело – заботиться о стариках, женщинах и детях, пока вы с Генри будете спасать мир. Это плохой фильм, старшая сестрица! Если ты думаешь, что остаток ночи я буду кусать ногти и ждать тебя – ты ошибаешься.

– Возьми её с собой, – подтвердил Грейсон. – Она молодец. Смотри, как она вообразила этого парня… – Он показал на школьника, который сидел в дальней части библиотеки, покусывал свой карандаш и что-то царапал в тетради. Если я ничего не путала, это был Гил Уолкер, одноклассник Мии. Как и прочие посетители библиотеки, он словно не замечал, что здесь происходило всё это время. – Она придала ему на редкость правдоподобный вид, хотя сидела к нему спиной. Смотри, он даже ковыряет в носу и вытаскивает козявку.

– Хоть кто-то меня похвалил. – Мия подошла и встала рядом со мной перед дверью. – Теперь, Ливви, пошли! Поторапливайся! Поможем Генри! Спасём мир!

– Но мы же не знаем… – Я вздохнула. – Ладно. Только обещай мне, что ни в коем случае не переступишь порог магазина Мюриель.

– Звучит не очень заманчиво. Обещаю. – Мия клятвенно вскинула руку.

– А я тут посторожу, – сказал Грейсон.

Я готова была подбежать к нему и обнять, но вместо этого сказала:

– Я рада, что ты не стал моим убийцей.

Он улыбнулся:

– А я-то! Я больше никогда бы не смог пойти к парикмахеру.

В коридоре было тихо. В сумеречном освещении он казался бесконечным, дверь за дверью, за каждым поворотом начинался другой бесконечный коридор с бесчисленными ответвлениями. На миг показалось невозможным выследить здесь Артура. Но ведь он сказал, что договорился с Анабель. По-настоящему ли договорился или хотел прикинуться демоном, как часто это делал? Ему доставляло огромное удовольствие нашёптывать ей что-то голосом демона, манить её силуэтами теней, лишь бы продолжалось её безумие.

Где надо искать? Перед дверью Анабель? Где их искал Генри?

В этот момент в коридоре ненадолго стало светло, и тут же послышался отзвук далёкого взрыва. Во всяком случае, так показалось.

– Это там, позади.

Мия показала на ответвление, которое начиналось за дверью директрисы Кук, и мы, не сговариваясь, ринулись туда. Мия превратилась в летучую мышь и стрелой полетела за угол.

Я, став ягуаром, едва за ней поспевала.

Снова блеснул свет, показавший нам направление, и оказалось, что он вёл прямо к двери миссис Ханикатт. До нас доносились голоса. Как будто совсем рядом. Различим был даже издевательский смех Артура.

Перед последним поворотом я притормозила и осторожно заглянула за угол. Мия порхала где-то надо мной.

В проходе перед дверью миссис Ханикатт стоял Артур. Генри не было видно. Но, похоже, он прятался где-то здесь, потому что Артур, широко раскинув руки, поворачивался, словно кого-то искал.

– Генри! – кричал он. – Где же ты? – Его лицо и ладони были в копоти, как будто он только что выскочил из горящего дома. – Кончай это. Не будем же мы всю ночь показывать друг другу, какие мы крутые? Или ты ради этого меня и заманил? – Он показал на дверь миссис Ханикатт. – Есть ли в вашем сне о тайных встречах что-то, способное тебе помочь?

Конечно! Артур знал о наших встречах, он наверняка всё время за нами наблюдал. Это он недавно окутал меня ужасной тьмой.

Мне стало не по себе. Неужели он опять опередил нас на шаг?

– Заманил? – насмешливо спросил Генри. Он вдруг материализовался из пустоты спиной к двери миссис Ханикатт. В отличие от Артура, он выглядел немного потрёпанным. – Я бы скорей сказал: заставил, да?

Артур пожал плечами:

– Пусть так. Да, да, Генри, ты действительно молодец. Если таково твоё эго, пусть всё летает себе в воздухе. Если тебе мало Лив, я добавлю тебе другую. Твою младшую сестру, напри…

Не договорив, он был резко отброшен воздушной волной назад и треснулся о стену. В бешенстве глядел он на Генри, который не шевельнул и пальцем. Потому что отбросил Артура не он. С негромким рычанием я вышла на свет. По лицу Генри пробежала лёгкая улыбка.

Артур закатил глаза.

– Естественно, – сказал он. – Вы что-то знаете? Мне с вами скучно! Я ухожу!

– Да? – сказал Генри. – И куда?

Артур засмеялся, но смех был невесёлым.

– Не воображай, будто ты можешь меня задержать своими дурацкими энергетическими полями! Я могу ещё проснуться. В любой момент!

– Но тогда ты не узнаешь, зачем мне тут понадобился. Речь вовсе не об этой двери, а вот об этой. – Генри показал на дверь магазина Мюриель напротив, и я задержала дыхание. Летучая мышь кружилась над табличкой на двери и наконец повисла на ней вниз головой.

– К тому же, если ты проснёшься, пропала твоя договорённость с Анабель, – добавил Генри.

Артур снова пожал плечами:

– Ну и что? Поймите же, наконец, в отличие от вас, в моём распоряжении целая вечность. После истории со змеёй Анабель думает, что демон мне всё простил. Так что мы с ней союзники. Если сегодня Анабель не решится посвятить меня во все тайны своих демонических снов, она сделает это завтра. Или послезавтра. Или после похорон Лив. Несколькими днями раньше или позже – для меня это не имеет значения.

Конечно, он был вправе так говорить. К сожалению, нам и это было совершенно ясно. Я сидела рядом с Генри, прижав свою голову ягуара к его ноги. Не хватало решимости превратиться опять в себя. Генри поглаживал мои пушистые уши.

– Это Анабель подложила тебе змею в шкафчик? – спросил он.

Артур засмеялся, на этот раз действительно весело.

– Нет, дурачок, это должен был сделать сам демон. – Прямо перед ним опускалось чёрное перо. – Для Анабель это было подтверждением её власти в реальном мире. – Появлялись новые перья и кружились возле его головы, как стайка крохотных птичек.

– Ты сам подложил змею себе в шкафчик, – догадался Генри.

Артур кивнул.

– Мой отец был знаком с менеджером фонда, который занимался террариумами и разведением змей, он мне и подал идею. Есть ли животное демоничнее змеи? Я знал, что у всех волосы на голове станут дыбом. Так что у меня появился человек, который дал бы мне змею, желательно кусачую, чтоб всё выглядело драматично. – Он фыркнул. – Что этот идиот выберет самую ядовитую из всех, я не предполагал. Мог бы действительно отправиться на тот свет. – Он посмотрел на свою руку, которая в реальной жизни была перевязана. – Не важно – она в любом случае своё дело сделала. А теперь скажите мне, что там за этой жёлтой дверью? А можете и не говорить, не имеет значения.

Какое-то время они с Генри смотрели друг другу в глаза.

– Дверь… – начал говорить Генри, – дверь – это что-то особенное. Боюсь, тебе уже не узнать, что именно. Потому что у меня с ней связаны другие планы.

– Я этого не переживу! – насмешливо сказал Артур. – Это вязание сводит меня с ума.

– Насчёт дверей, он не так уж далёк от правды, – раздался сладкий голос. Словно злой белокурый дух из бутылки, возле Артура материализовалась Анабель. Артур удивлённо вскинул брови, она ему улыбнулась. – Извини, дружок, что я пришла только сейчас, но его энергетические поля, – она показала на Генри, – немного меня задержали.

Проклятие! Откуда Анабель знала про дверь Мюриель? И почему она должна была появиться именно сейчас, чтобы выдать всё Артуру? Мы уже были близки к тому, чтобы его перехитрить. Я видела, что его уже одолевало любопытство, как он ни старался скрыть это.

– Что делать? – шепнула я Генри.

Незаметно для себя, я приняла свой облик. Генри плотно сжал челюсти и ничего не ответил.

Артур улыбался, радуясь неожиданному подкреплению, а у меня при взгляде на них упало сердце. Анабель стояла рядом с Артуром, как королева рядом с королём.

– Ты пришла в самый раз, Анабель! – обрадовался Артур.

– Ещё бы! – Я шагнула к ним. – Пришла бы ты чуть раньше – услышала бы, как Артур признался, что сам подложил змею в свой шкафчик! – сказала я внушительно. – Он тебя всё это время дурачил, Анабель. Ты читала новости Грейсона на своём мэйле? И нашла ли ты клад в своём почтовом ящике? Тогда ты знаешь, что…

Анабель прервала меня движением руки. И как успешно! Я в самом деле не могла больше говорить, словно мне закрыла рот невидимая рука.

Артур ухмыльнулся:

– Непременно покажи этот трюк мне…

– Потом, – прервала его Анабель. Она обернулась к Генри, он на это никак не среагировал. – Открой дверь! – приказала она холодно.

– Нет, этого я не сделаю, – ответил Генри, но заскользил по полу, словно его толкала невидимая сила, пока не оказался перед дверью Мюриель.

Летучая мышь беспокойно замахала крыльями, а я не могла устоять не просто перед чьей-то рукой – перед множеством рук, которые прижали меня к стене и не отпускали. Я могла лишь дышать и смотреть, как Анабель подошла к Генри, уничтожая нашу последнюю надежду. Если Артур сейчас узнает тайну сна Мюриель, наш план станет бесполезным.

– Открой дверь! – повторила она мягче.

Генри покачал головой.

Артур подошёл ближе.

– Кто за ней скрывается? – спросил он.

Чувствовалось, как ему хочется это знать.

– Сейчас увидишь сам. – Анабель протянула руку в сторону Генри.

Летучая мышь спикировала, но Анабель движением пальца заставила её сделать круг. И ещё один.

– Не твоё дело распоряжаться этим входом, Генри, – сказала она немного театрально, как говорила всегда, когда речь шла о демоне. – Это позволено лишь Повелителю Тени и Мрака и его детям.

Генри, как в замедленной съёмке, поднял руку и нажал на ручку. Я хотела крикнуть, но словно онемела. Летучая мышь всё ещё совершала свои круги и пищала в бешенстве.

Когда дверь открылась, Артур торжествующе воскликнул:

– Ты действительно круче всех, Анабель! Я преклоняюсь перед тобой! Даже великим Генри ты управляла, как марионеткой… Нам есть чему поучиться друг у друга.

– Поучимся.

Я не видела лица Анабель, потому что она стояла ко мне спиной, но была уверена, что она улыбается. Не удивительно: они взяли под контроль Генри и теперь могли по своему желанию войти в сон Мюриель и выйти из него. Я последний раз попробовала освободиться, но сдалась.

Анабель сделала приглашающий жест.

– После тебя, – сказала она Артуру.

Артур ещё раз обернулся ко мне:

– Надеюсь, ты завтра утешишь Генри – он ведь проиграл. И может, вы обсудите подробности твоих похорон. Он мог бы, например, сыграть тебе что-то трогательное на гитаре…

Артур ещё немного посмотрел в мои расширенные глаза, потом уверенно шагнул через порог и исчез во сне Мюриель.

Анабель мгновенно захлопнула за ним дверь и закрыла на задвижку.

– Давай! – крикнула она Генри. – Запирай!

Лишь тут я почувствовала, что невидимые руки, не дававшие мне шевельнуться, исчезли. И всё-таки некоторое время я ещё не двигалась. Непонимающе смотрела на Анабель. Воздух вокруг неё точно мерцал, а Генри, широко улыбаясь, обернулся ко мне.

– Она… она заманила Артура в ловушку, – проговорила я.

– Да, заманила. – Генри положил руку на плечо Анабель. – Ты была просто потрясна, Анабель! – сказал он. – Я ведь почти до конца был уверен, что ты заодно с Артуром.

Анабель всё ещё держала задвижку.

– Ты уверен, что энергетическое поле сработает? – спросила она. – Меня оно надолго не удержало.

– Не думаю, что энергетическое поле тут вообще нужно. Если всё будет действовать, как надо, Артур не сможет выйти оттуда без личного предмета. Выбивать дверь ниже его достоинства. Готов поспорить, что он предпочтёт сразу проснуться.

Анабель отпустила задвижку. Она тяжело дышала, словно долго бежала, и лицо её, обычно кукольное, стало совсем человеческим. И выражало оно прежде всего облегчение.

– Надеюсь, ты прав, – сказала она Генри. – Но ради безопасности нам стоит здесь дежурить всю ночь.

– Анабель… – Я медленно подошла к ней, пытаясь найти нужные слова. – Ты всегда была на нашей стороне?

Она скользнула взглядом по коридору, потом посмотрела на меня, как будто ей надо было прийти в себя.

– Не всегда, – покачала головой Анабель. – Я прослушала сообщение Грейсона, увидела клад, но… – Она помедлила. – Главное, я услышала, что сказал Артур. Что он сказал про меня. И про то, как он меня обманывал. – Она показала на стену перед собой. – Я видела оттуда, как ты смотрела на меня, и твои глаза были полны слёз.

Почтовый ящик. Конечно! Мия была права: мне надо поработать над своей наблюдательностью.

А где вообще моя младшая сестрица? Я, обернувшись, поискала её глазами.

Над нами всё ещё кружила летучая мышь.

– Наверно, мне пора уходить. – Анабель смотрела в пол. – У меня чувство, будто я непременно должна ещё кое-что сделать. Есть ещё один человек, который слишком долго грезит.

Я подумала про Сенатора Смерть и кивнула.

– Иди, – согласился Генри. – Артур никогда больше не появится в этом коридоре.

– Наверно, я тоже, – сказала Анабель, проглотив ком в горле. – Некоторое время. Пока… – Она кашлянула. – Пока дело опять не дойдёт до меня.

Я с надеждой подумала, что теперь она попадёт к более толковому психиатру, чем Сенатор Смерть.

Анабель подняла взгляд на летучую мышь, которая всё ещё кружилась над нами, дважды щёлкнула пальцами, как Мэри Поппинс, и тут же исчезла.

На пол перед нами с громким стуком приземлилась Мия.

– Ай! – вскрикнула она. Лицо её было бледно-зелёным. – Мне плохо! Срочно нужен кусок морковного пирога Лотти со сбитыми сливками.

– Поможет только одно, – сказала я. – Проснуться.

Генри усмехнулся:

– Я буду у вас через десять минут. Даже через пять, если возьму велосипед и найду пижаму.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

27 марта

Кончается эра. Или правильней написать: «социальный эксперимент»?

Этот блог – лучший пример того, как можно создать площадку для пакостей, несправедливости, искажений, и я искренне сожалею, что занималась этим.

Перед вами последний пост Леди Тайны. Сайт после полудня будет закрыт.

Но, прежде всего, я хотела бы попросить прощения у всех, чьи тайны выдала и высмеяла, у всех, кому я навредила, сделала больно, чьё достоинство оскорбила – мне стыдно, стыдно больше, чем вы себе представляете.

Но это должна сделать не только я – все. Все, кто меня читал, жадно набрасываясь на каждую новость, все, кто по электронной почте снабжал меня информацией и фотографиями, кто радовался, что их я пощадила, обеспечив несчастья и неприятности другим. Блог «Балабо-Балаба» не мог бы функционировать, если бы на него не обращали внимания, которого он не достоин. Леди Тайна никогда не имела бы такой власти, если бы не ваша жажда сенсаций, ваше злорадство, если бы нетерпимость Леди Тайны, её зловредность и ложная мораль не приветствовались бы так безоговорочно.

Теперь вам надо осмыслить то, что я сказала о вас. И не эта ли установка становится причиной всех пороков нашего общества?

Я, во всяком случае, не хочу оставаться одной из этих безответственных личностей, поверхностность и трусость которых делают возможным продолжение зла. С этого момента я становлюсь одной из тех, кто хочет хоть немного улучшить этот мир.

Аминь!

Увидимся, но теперь я просто уже не могу точно сказать когда.

Ваша Леди Тайна

P. S. Отдельно обращаюсь к Гилу Уолкеру из восьмого класса. Перестань растрачивать свой удивительный поэтический талант на Мию Зильбер. Она твоих стихов недостойна.

БАЛАБО-БАЛАБА

БЛОГ

21 июня

О’кей, о’кей, это опять я. Я честно попыталась. Я убрала блог из сети. Но из ваших откликов поняла, что нужна вам. Что меня любят. Что без меня жить не могут.

Словом, я решила возобновить блог. Сделать с его помощью хоть что-то доброе. Тема понятна: она у всех на виду.

Любовь.

Куда ни глянь – сплошная любовь. Мир и радость. Этого бы не вынести, если бы я оставалась прежней Леди Тайной.

Возьмите хоть Лив Зильбер и Генри Гарпера. Люди, это же дар небес! Говорят, они улыбаются даже во сне. Причём всё время!!!

Или Пандора Портер-Перегрин и её младшая сестра – вау! Это же трогает сердце, правда? Пандора помогает Персефоне не только с домашними заданиями, она даёт ей поносить свои шмотки. И даже не сердится, когда та наступает её туфлями в собачью кучку. Такой и должна быть сестринская любовь. Если после окончания школы Пандора на год уедет в Канаду, она уступит Персефоне свою комнату.

Вообще многие выпускники на год уедут за границу, но некоторые, и на мой взгляд самые лучшие, к счастью, останутся с нами.

Джаспер Грант, например, на удивление хорошо сдавший экзамены, мог бы провести год за границей, родители собирались сделать ему такой подарок, но он от него отказался. «Во Франции, – сказал он, – я успел стать мужчиной, и, если уж на то пошло, хотел бы следующие лет пять провести в родительском доме, пользоваться этим опытом». Больше всего это обрадовало Персефону, их вместе видели в понедельник, когда они, держась за руки, шли в кино.

Грейсон Спенсер, естественно, тоже остаётся здесь, иначе Великобритания лишилась бы последнего рыцаря Круглого стола (он осенью целый семестр будет изучать медицину). Когда он не помогает старым людям перейти улицу и не заботится о сиротах, он навещает Анабель Скотт в клинике, куда сам её определил. Или же занимается чем-нибудь с Мией Зильбер – знаете, пусть девочка станет на несколько лет старше, тогда я ни за что не поручусь.

Эмили Кларк выглядит поздоровевшей и выспавшейся, лучше, чем до весенних каникул. Если бы она наконец перестала теребить Грейсона, она могла бы уделять больше времени своей настоящей любви – Покорителю Рая. Эта сильная пара лишь в конце недели побывала на двух турнирах. И на выпускных экзаменах Эмили показала второй в стране результат, уступив только Тео Эллису. Лишь к своему брату Сэму она стала относиться прохладней – никто не знает почему.

Вы что-то уловили? У любви есть разные лица, и здесь представлены все. Сестринская любовь, любовь к животным, любовь к ближнему, любовь между детьми и родителями, любовь к себе и, конечно, королева любви – любовь романтическая.

Новейший пример. Энн Мэтьюз (мать Мии и Лив Зильбер) и Эрнест Спенсер с их «незаметной свадьбой столетия» (это придумала не я, нет, в жёлтой прессе вы встретите заголовки получше). Как и предсказывалось, был жуткий скандал, неопасное, к счастью, нарушение сердечного ритма у миссис Спенсер-старшей и криминальный сюжет высшего класса.

Некоторые подробности. Паскаль де Гобино оказался не специалистом по планированию свадеб (впрочем, даже и не французом), а авантюристом с дурным акцентом, которого видели последний раз на «мерседесе-кабриолете» по пути в Кале, где он, уже получив авансы, устраивал сразу пять престижных свадеб. По сведениям интерпола, немало невест плачут в свои подушки. А Чарльз Спенсер ухмыляется. Этим занимался частный детектив (пожалуйста, Петер Пикеринг, 36 лет, любитель азартных игр), он и выследил Паскаля де Гобино.

Не горюют лишь Энн и Эрнест Спенсеры. Они без всяких церемоний провели конец недели в природном заповеднике, на побережье в Кенте, любуясь утренним солнцем. Босиком. В узком кругу. Похоже на китч, на женитьбу хиппи, но те, кто видел их лица, хотели бы жениться только так. Один пикник потом на пляже был так хорош, что даже бабушка Спенсер забыла свои возражения и всё приняла.

Позволю себе сказать ещё кое-что.

Особенно хороши были торты и пироги, и мастерица своего дела Лотти Вастлхубер после этой ночи вошла в число самых знаменитых пекарей. Это ведь тоже любовь – любовь к выпечке. Поговаривают, что Лотти тоже скоро станет членом семьи Спенсеров. Ждём с интересом.

Единственный, кто, видно, не смог войти в эту атмосферу прекрасной любви, – это Артур Гамильтон. Он где-то крутится, точно оказался в тюрьме. Когда чувствует, что никто за ним не наблюдает, разговаривает сам с собой. Слышали, как он бормочет: «Дерьмовый песок, дерьмовые чайки, дерьмовый закат…» Есть не более чем теория, что он безответно влюблён в кого-то, кого не может увидеть, наверно, здесь на пляже, во время заката. Вот результат просмотра его опорных слов, оставшихся после того, как он посетил библиотеку. Может, вам это пригодится? Пирс. Перечень пирсов. Женские имена на М. Коробочка для вязания. Продажа шерсти в Клеведоне. А может, кому-то в Австралии приходят на ум другие мысли – в августе того же года.

Всё, на сегодня достаточно. Возможно, мне удалось вам внушить мне немало любви, а кого-то сделать счастливым!

До встречи!

Ваша Леди Тайна

P.S. Хейзел Причард, МНЕ НРАВИТСЯ жёлтое платье, в котором ты была на выпускном балу. Оно действительно идёт тебе, супер!

Эпилог

Генри уже ждал меня, когда я появилась из прохода. Я улыбнулась ему.

– Эй, сырная девочка! – сказал он нежно. – У нас ещё будет время. – Он взял меня за руку. – Ну, куда сегодня пойдём?

– Надо ещё раз навестить миссис Ханикатт, – предложила я.

Генри ухмыльнулся:

– Я был у неё позавчера – по-настоящему. Она связала мне шарф. Из мохеровой шерсти.

Я хохотнула:

– Прикольно! Как раз то, что особенно нужно в июне. О, посмотри-ка! – Я остановилась, растроганная.

На дверной ручке магазина «Мэтьюз – антиквариат лунного света. Книги для жизни» немного криво висела табличка, на которой кто-то, явно спеша, нацарапал: «МОЛОДОЖЁНЫ». И попутно добавлено: «СЧАСТЬЕ».

О да, это и вправду была превосходная свадьба – до того страшного момента, когда Чарльз спросил Грейсона:

– Ты был у парикмахера?

На мгновение онемев, мы смотрели друг на друга, но потом начался ужаснейший приступ смеха.

– Надо бы повесить и на моей двери такую табличку. – Я улыбнулась Генри. – Ещё немного счастья – и я лопну.

Генри обнял меня за талию и привлёк к себе.

– Надо быть осторожней, – сказал он и поцеловал меня. Но тут же оттолкнул и посмотрел с наигранным удивлением. – Ох, надо же, не получилось. Ты не лопнула. Ах, не знаю. – Генри ухмыльнулся. – Мы всегда переоцениваем загадки. В последнее время мы многие из них разгадали. Мне до конца жизни достаточно разгадывать единственную загадку – тебя.

– Какая безвкусица! – Я засмеялась. – Как в кино. Не говоря о том, что во мне загадок не больше, чем в открытой книге.

– Ты сама не знаешь. – Генри убрал с моего лица прядь волос. Потом поцеловал меня опять, и я уже не могла вспомнить, что же хотела сказать.

Наверно, что мы и собственных загадок не знаем: что с нами было в этом коридоре, почему именно его мы обнаружили и как это можно объяснить с научной точки зрения. Но почему для всего должно иметься научное объяснение?

Когда мы оторвались друг от друга, я оглянулась.

– Я жду, что из-за угла появится Анабель и таинственно шепнёт, что ничто не закончилось, а только начинается.

Генри улыбнулся:

– Так и есть. Всё только начинается.

Персонажи

Лив Зильбер. Видит разные сны.

Генри Гарпер. Видит сны вместе с ней.

Мия Зильбер. Младшая сестра Лив. Специалисты называют её «новой миссис Марпл». Разоблачительница Леди Тайны.

Энн Мэтьюз. Мать Лив и Мии.

Эрнест Спенсер. Будущий муж Энн. Любит ирисы.

Лотти Вастлхубер. Няня Лив и Мии. Верит в то, что все люди добры.

Грейсон Спенсер. Сын Эрнеста. У него когда-то был боевой робот в человеческий рост из первого фильма «Звёздные войны».

Флоранс Спенсер. Дочь Эрнеста и близнец Грейсона.

Чарльз Спенсер. Брат Эрнеста, врач-стоматолог.

Рыся. Известна также как миссис Спенсер-старшая, мать Эрнеста и печальная вдова самшитового дерева по имени Господин Исполин.

Артур Гамильтон. Бывший друг Анабель Скотт, а также бывший друг всех, кроме Джаспера.

Джаспер Грант. Друг Генри, Грейсона и Артура. Раньше видел сны, но покончил со «вздором о снах и демонах».

Анабель Скотт. Бывшая подруга Артура, к сожалению, нуждается в лечении.

Эмили Кларк. Бывшая подруга Грейсона. Кличка её лошади – Покоритель Рая.

Персефона Портер-Перегрин. Подруга Лив, любит губную помаду, ненавидит оружие. На самом деле.

Миссис Лоуренс. После печального происшествия в школьной столовой бывшая преподавательница французского.

Сэм Кларк. Младший брат Эмили с сомнительными моральными представлениями.

Доктор Отто Андерсон, известный как Сенатор Смерть. В состоянии комы ему снится, что он всё ещё психиатр Анабель.

Миссис Ханикатт. Восьмидесятилетняя мастерица вязания, приютившая в своём сне Грейсона, Генри и Лив.

Мюриель Ханикатт. Её сестра, тоже любительница вязать. В 1977 году была задушена своим мужем Альфредом.

Матт. Сосед, миловидный студент-юрист. Не раз удивляется своим правдоподобным снам.

Паскаль де Гобино. Устроитель свадеб для богачей и красоток.

Гарри Триггс, он же «Кровавый меч – 66». Медбрат в доме для престарелых, непризнанный гений литературы, ставший обладателем боевого робота в человеческий рост (из первого фильма «Звёздные войны»).

Тимоти Донелли. Ролевой друг Гарри, потом безработный кровельщик, поздней гуру секты, ещё поздней умер.

Расмус Вэйкфилд. Ложный образ, использующий собачью кличку.

И не забыть еще про Ле. Ди. Тайну.

На второстепенных ролях блистают также:

Принцесса Кнопка. Собака Лив и Мии

Спот. Кот Спенсеров

Бен Райан. На вечеринке помочился в стойку для зонтов, потому что думал, что его никто не видит.

Мэйзи Браун. Постоянно волнуется. Сейчас тоже. На самом деле это всего лишь… лимонад.

Мистер Ванхаген. Похитил сердце миссис Лоуренс. В переносном смысле.

Гил Уолкер. Пишет стихи Мии.

Молли (ослик), Герби (крокодил), Альфред (убийца с подушкой), дрозд, бутылки «Шато Марго» 1972 года, множество перьев, торты, пироги, булки, взбитые сливки и, конечно… ЗМЕЯ!

Благодарность

Вообще-то для этого третьего, и последнего, тома я послесловия не предполагала. Времени мало. Когда я это писала, не всё ещё было решено, прояснилось лишь в конце мая (а я собиралась закончить книгу в марте), и вообще никто не читает эти скучные благодарности. Но захотелось это сделать, когда позавчера меня в глаз кольнул росток бамбука. Необходимость лечиться дала мне достаточно времени, чтобы ещё раз подумать над послесловием. И правда же, хорошая возможность сказать спасибо. Прежде всего тем, кому я не могла послать электронных писем, карт и ящиков с вином – моим читателям. Спасибо, что вы есть! Спасибо, что вы погрузились в мои истории, переживали за моих персонажей и хотели узнать, что будет дальше. Ради вас я правила каждую фразу пятнадцать раз, пока не чувствовала, что получилось, иной раз только ради этого я и вставала утром. Эта книга для вас.

Читавшие мои книги знают, что у меня есть склонность к тайным обществам (была даже мысль основать Общество Одноглазой Дамы, если вы об этом слышали). Иногда представляла себе, что люди, которым нравятся мои книги, тоже образуют своего рода общество, в котором все смеются над одним и тем же, которым понятны замечания для посвящённых, остающиеся непонятными для тех, кто меня не читал. Например: «Она выглядит так же скверно, как Рыся, носит лишь красное, поэтому мы её зовем Хлеб». Или: «Он скорей Грейсон, чем Генри, да?» (Ясно же, подружке понятно, что имеется в виду К.)

Тех, кому это чуждо, мне немного жалко. Но так и должно быть: тайные общества делают привлекательными именно то, что не все к ним принадлежат. Мы особенный, элитарный клуб танцующих во сне, растущих в ночной тени, романтиков и книжных крыс, и я рада, горда и благодарна, что могу грезить вместе с вами.

Мы ещё увидимся – не важно где: в коридорах снов, в их бесконечном лабиринте, в виртуальном пространстве www.silber-trilogy.de или в следующей истории.

До встречи!

Ваша

Kerstin Gier

Примечания

1

Тапио́ка (маниоковое саго) – крахмалистое вещество, добываемое из корней тропического растения маниока.

2

Уо́лт Уитмен (1819–1892) – американский поэт, публицист.

3

Кунг-фу – китайское боевое искусство.

4

У собак породы чау-чау синие языки.

5

Форт Нокс – хранилище слитков золота в США (английское название Fort Knox происходит от находящейся рядом военной базы).

6

Я дрожал, ты дрожишь… (фр.) – спряжение глагола «дрожать».

7

Точность – вежливость королей (фр.).

8

Всему своё время (фр.).

9

Антонио Га́уди – знаменитый испанский архитектор и скульптор (1852–1926); в его работах использовались мотивы живой природы.

10

Ма́та Ха́ри (1876–1917) – танцовщица, знаменита своей шпионской деятельностью во время Первой мировой войны.

11

«Ветиве́р» – мужской парфюм, в состав которого входит эфирное масло ветивера – травянистого растения с глубоким запахом земли, леса, с примесью дыма.

12

«Используй ночь, лови ночь» (лат.), по аналогии с классическим carpe diem (Гораций) – «лови день».

13

Са́ндро Боттиче́лли (1445–1510) – итальянский художник тосканской школы. «Рождение Венеры» – самая знаменитая его картина.

14

«Хэлло Китти» – известный детский мультсериал режиссёра Мэтью Свенсона.

15

Имеется в виду, что вместе получается немецкое слово Liebe – «любовь».

16

Никогда в жизни! (англ.)

17

Монтбре́ция (японский гладиолус) – очень красивое, изящное растение; другое его название – кроко́смия обыкновенная (Crocosmia), это цветок из семейства ирисов.

18

«Бо́нни бейб» – сорт ирисов.

19

«Малло́у драматик» – сорт ирисов.

20

Ризо́мы – чешуйчатые корневища некоторых растений (например, глоксиний), похожие на шишечки.

21

Маскарпо́не (ит. Mascarpone) – итальянский сливочный сыр, идеально подходит для десертов.

22

Знание жизни (фр.).

23

«Сочувствие дьяволу» – песня известной британской группы «Роллинг Стоунз» (The Rolling Stones), написана под впечатлением романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

24

Дословный перевод: «Рад познакомиться! / Надеюсь, ты догадался, как меня зовут. /То, что сбило тебя с толку, – / Это суть моей игры» (англ.).

25

Дословный перевод: «Зови меня просто Люцифер, потому что я нуждаюсь в некоторой сдержанности» (англ.).

26

Фа́та-морга́на ( ит. fata Morgana – фея Моргана, по преданию живущая на морском дне и обманывающая путешественников призрачными видениями) – редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей.

27

«Гру́ффало» – детская книга современной английской писательницы Джулии Дональдсон, придумавшей персонаж по имени Груффало. Книга вышла в 1999 г. с иллюстрациями Акселя Шеффлера. На русский язык её великолепно перевела Марина Бородицкая.

28

«Ка́рнеги-холл» ( англ. Carnegie Hall) – концертный зал в Нью-Йорке.

29

M&M's (произносится как «Эм-энд-эмс») – популярное шоколадное драже, выпускаемое фирмой «Mars LLC». Впервые появилось в США в 1941 г.

30

Вот, дети мои! Бордоские пирожки. Приятного аппетита! (фр.)

31

Ка́мера-обску́ра ( лат. camera obscūra – «тёмная комната») – простейшее устройство, позволяющее получать оптическое изображение объектов.

32

Вальпу́ргиева ночь – ночь накануне 1 мая, когда празднуется день св. Вальпургии. По германскому народному поверью, каждый год в эту ночь на недоступной горе Броккен собираются на свой праздник (ша́баш) ведьмы под предводительством повелителя – сатаны.

33

«Daily Mirror» – английская газета, издается с 1903 г. в Лондоне.

34

Нас всех ожидает одна ночь (лат.).

35

Стихи английского поэта и писателя Джона Бе́тчемана (John Betjeman, 1906–1984), воспевающие красоты графства Сомерсет (Somerset).

36

Воздушный маршал ( англ. Sky-Marshall) – агент службы безопасности на борту самолёта. В 2014 г. вышел фильм, который в русском переводе называется «Воздушный маршал», но его оригинальное название на английском – «Non-Stop».

37

Dolce&Gabbana – марка люксовой итальянской одежды.

38

Секретная разведывательная служба Великобритании.

39

Марианна Дашвуд – героиня романа английской писательницы Джейн Остин «Чувство и чувствительность».

Content

Керстин Гир
Зильбер
Третий дневник сновидений

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Персонажи

Благодарность

Примечания