Гарри Гаррисон, Джон Холм

Король и император

Harry Harrison

KING AND EMPEROR

Copyright © 1996 by Harry Harrison and John Holm

All rights reserved

Публикуется с разрешения наследников автора при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© В. Н. Гаврилов (наследник), перевод, 2021

© В. В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Стамфорд, март 875 года от Рождества Христова

— Это же просто деревня! — раздавались возмущенные голоса. — Несколько хижин на обочине. Столица Севера, подумать только! Даже не столица болот. Никогда там ничего не было и не будет.

Обитатели Стамфорда, как немногие старожилы, так и гораздо более многочисленные пришельцы, с легкостью переносили насмешки соседей. Они могли себе это позволить. Не важно, какая у города собственная история, ведь он сделался главной резиденцией короля Севера, бывшего когда-то соправителем Англии, до этого ярлом, еще раньше — карлом великой армии, а в самом начале — чуть ли не трэллом в болотной деревне. Теперь его величают единым королем, к имени и титулу — король Шеф — его норманнские подданные добавляют эпитет Sigrsaell, а английские — Sigesaelig, что означает на обоих языках одно и то же: Победоносный. Этот король никогда не повторяет свои распоряжения дважды. Коль скоро он объявил, что столица будет в захудалом Стамфорде, значит так тому и быть.

После его легендарной победы над братьями Рагнарссонами в великой битве при Бретраборге в 868 году по христианскому летосчислению, последовавшей за его победой в поединке со шведским королем у священного дуба в Упсале, Шеф, единый король, стал сюзереном всех мелких властителей скандинавских племен — данов, свеев и норвежцев. Пополнив свой флот за счет вице-королей, среди которых самыми выдающимися были его боевые товарищи Гудмунд Свейский и Олаф Норвежский, Шеф с новыми силами вернулся в Британию. Там он не только восстановил власть над Восточной и Средней Англией, которые сами признали его господство, но и быстро внушил благоговейный трепет мелким правителям Нортумбрии и южных графств, а потом принудил к подчинению еще и шотландцев, пиктов и валлийцев. В 869 году король Шеф предпринял морскую экспедицию вокруг Британских островов, выйдя из лондонского порта и направившись на север вдоль английского и шотландского побережья, коршуном налетев на беззаботных пиратов Оркнейских и Шетландских островов и заставив их призадуматься и устрашиться, а затем повернул на юг и снова на запад, пройдя сквозь бесчисленные острова шотландцев, вдоль разбойных западных берегов до самого Лендс-Энда. Только там он вновь встретил закон и порядок, убрал когти и поплыл на восток в сопровождении дружественных кораблей короля Альфреда, правителя западных саксов, и наконец вернулся в родную гавань.

С тех пор обитатели Стамфорда могут смело похвастаться тем, что дают приют королю, чья власть простирается от самого западного острова архипелага Силли до оконечности мыса Нордкап, на две тысячи миль к северо-востоку. Эта власть неоспорима и лишь номинально делится с королем Альфредом; границы его скудных владений король Шеф неизменно чтил, свято соблюдая договор о совместном правлении, который они заключили в годину бедствий, десять лет назад.

Но жители Стамфорда не смогли бы объяснить — да не особенно и задумывались над этим, — почему самый могущественный со времен Цезаря король Севера выбрал место для своего дома в болотах Средней Англии. Зато королевские советники много раз заговаривали с ним на эту тему. Ты должен править из Уинчестера, говорили одни, натыкаясь на хмурый взор единственного монаршьего ока, — ведь Уинчестер остался столицей Альфреда на Юге. Править надо из Йорка, предлагали другие, пребывая под защитой крепостных стен, которые король сам когда-то взял приступом. Лондон, твердили третьи, долгое время находившийся в запустении, так как там не было ни короля, ни двора, а теперь ставший центром оживленной торговли со всем светом, от богатых пушниной северных краев до винодельческих земель Юга, набитый судами с хмелем, медом, зерном, кожами, салом, шерстью, железом, жерновами и уймой прочего добра; и все купцы платят пошлины представителям обоих королей — Шефа на северном берегу и Альфреда на южном. Нет, говорили многие приближенные к Шефу даны, править надо из древней цитадели королей Скьёльдунгов, из Глетраборга, ведь там находится центр твоих владений.

Король не соглашался ни с кем. Будь это возможно, Шеф выбрал бы город в самом сердце болот, ведь он и сам был дитя болот. Но большую часть года до города Или, да и до Кембриджа, было попросту не добраться. В Стамфорде хотя бы проходила Великая северная дорога римлян, которую по приказу короля заново вымостили камнем. Именно здесь Шеф решил воздвигнуть Wisdom-hus, Дом Мудрости, который должен был увенчать дела его правления и стать новым святилищем Пути в Асгард: не просто заменить старое святилище в норвежском Каупанге, но превзойти и затмить его. Здесь будут собираться жрецы Пути, делиться своими открытиями и учиться сами.

Один из законов жрецов Пути гласил, что они должны сами зарабатывать себе на хлеб, а не жить на церковную десятину и подушную подать, как христианские попы. Тем не менее король назначил в святилище опытного казначея, бывшего христианского монаха отца Бонифация, и велел ссужать деньги всем нуждающимся жрецам Пути, с тем чтобы расплатились, когда смогут, работой, знаниями или звонкой монетой. Теперь со всего Севера стекались сюда люди Пути, чтобы увидеть, как мелется зерно на водяных и ветряных мельницах, и расходились по своим землям, научившись молоть, а также ковать железо с помощью падающих молотов и мехов постоянного дутья. Они узнавали, как применять новые машины там, где раньше пользовались лишь мускульной силой рабов. Отец Бонифаций, с разрешения короля, но без его ведома, нередко давал деньги таким посетителям, выторговывая себе долю в прибыли от новой мельницы или кузницы на срок в пять, десять и двадцать лет.

Серебро, которое текло в сундуки короля и в сундуки Пути, раньше привлекло бы десятки тысяч почуявших добычу викингов. Но теперь на Севере лишь изредка можно было увидеть бородатого пирата, да и то болтающегося на прибрежной виселице в назидание себе подобным. Королевские корабли патрулировали моря и подходы к гаваням, а несколько городов и фьордов, что остались за приверженцами прежнего обычая, один за другим подвергались визитам объединенного флота, в котором собрались силы слишком многих вице-королей, чтобы у кого-то возникло желание сопротивляться.

Жители Стамфорда не знали, да и не желали знать, что сама незначительность и безвестность их города была для короля лучшей рекомендацией. В конце концов тот признался своему старшему советнику Торвину, жрецу Тора, стоящему во главе святилища Пути:

— Торвин, место для новых знаний там, где нет древней истории и древних традиций, которым люди подражают и которые чтут, но которых не понимают. Я всегда говорил, что важно не только новое знание, но и старое, забытое всеми. Однако хуже всего старое знание, ставшее священным, не вызывающим сомнений, настолько общеизвестное, что о нем уже никто не задумывается. Мы начнем все сначала, ты и я, в таком месте, о котором никто не слышал. Там не будет витать дух чернил и пергамента!

— Не вижу ничего плохого в чернилах и пергаменте, — возразил жрец. — Особенно из телячьих кож. У Пути есть собственные книги древних сказаний. Даже твой железных дел мастер Удд научился записывать свои открытия.

Король нахмурился, подбирая слова:

— Я ничего не имею против книг и письма как ремесла. Но люди, которые учатся только по книгам, приходят к убеждению, что в мире ничего больше нет. Они делают себе из книг библию, и таким вот образом старые знания превращаются в устаревшие мифы. Мне нужны новые знания или старые, но позабытые. Поэтому в Стамфорде, в Доме Мудрости, мы возьмем за правило: любой, будь то мужчина или женщина, человек Пути или христианин, любой, кто сообщит нам новое знание или покажет, как с пользой применить старое, получит награду бо́льшую, чем за долгие годы добросовестного труда или за многие грабежи с викингами. Мне больше не нужны громилы Рагнарссонов. Пусть люди проявят свою доблесть по-другому!

В 875 году от Рождества Христова — а хронисты Пути, хоть и отвергли христианского Бога, придерживались христианского летосчисления — столицу построили, и политика Шефа стала приносить свои плоды: иногда сладкие, а иногда горькие.

Глава 1

Высоко в небе белели маленькие облака, гонимые сильным юго-западным ветром. Их тени скользили по свежей ярко-зеленой траве, по жирно-коричневым пятнам пахотной земли, по спинам тяжеловозов, неторопливо тянущих плуги по весенним полям. В просветах сияло горячее солнце — его заждалась пробудившаяся от зимней спячки Англия. Многие верили, что долгая ночь миновала, и приветствовали новый день, новый расцвет при молодом короле и его еретическом, но благотворном правлении.

На рыночной площади Стамфорда толпилось не меньше двух тысяч человек, собравшихся с окрестных полей, чтобы поглазеть на обещанную невидаль. Таны и керлы явились с женами и детьми; они откидывали капюшоны, подставляя лица солнцу; иные с опаской — не хлынет ли дождь — снимали свои грубые накидки. На простецких, невыразительных лицах светились удивление и даже восторг. Ведь нынче этим людям предстояло увидеть удальца, с которым не могли бы сравниться ни Ивар Бескостный, ни его брат Сигурд Змеиный Глаз.

Сегодня человек должен был прыгнуть с высокой башни Дома Мудрости. И взлететь!

По крайней мере, так говорили. Всей толпе посчастливится лицезреть этот полет: будет о чем рассказывать детям и внукам. Но с неменьшей радостью зеваки посмотрят и на падение храбреца. Подкрепляясь хлебом и кровяной колбасой, все с одинаковым интересом ожидали любого исхода.

Пение рожков заставило зрителей разбрестись по обе стороны площади, освободив дорогу для вышедших из дворца гостей короля и свиты. Во главе, сразу за отрядом силачей, неистово дующих в сохранившиеся с незапамятных времен гигантские рога зубров, с нарочитой церемонностью выступали два короля — Шеф и Альфред Саксонский. Те, кто не видел их прежде, смотрели на разительно контрастирующие фигуры и замирали в недоумении: кто же из двоих полновластный монарх, а кого только терпят в качестве соправителя, — пока более осведомленный сосед не шептал на ухо подсказку. И действительно, Альфред в своих царственных одеждах выглядел как настоящий монарх: алый плащ поверх небесно-голубой котты, золотой венец на светлых волосах, левая рука величаво возложена на золотую рукоять старинного меча.

Идущий рядом с ним человек тоже носил алые цвета, а его плащ был соткан из такой тонкой шерсти, что казался не менее мягким снаружи, чем со стороны роскошной шелковой подкладки. Но под плащом были простые сермяжные штаны и рубаха. Король шел без меча и вообще без оружия, он вышагивал, заткнув большие пальцы за пояс, словно возвращающийся с поля крестьянин. И все же при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это вполне мог быть тот самый человек, которого северяне величали Убийцей Ивара и Убийцей Сигурда, потому что он собственными руками прикончил двух сыновей Рагнара Мохнатые Штаны — Ивара Бескостного и Сигурда Змеиный Глаз, равно как и свейского короля Кьяллака Сильного. А еще разбил под Гастингсом Карла Лысого с его франкскими копейщиками в год Господа нашего 866-й.

Возраст короля приближался к тридцати годам, и он сохранил телосложение кузнеца-оружейника: широкие плечи, могучие руки, длинные ноги и такая узкая талия, что мог бы померяться с женой — будь он женат. Но выглядел король намного старше своих лет. В черных волосах поблескивала седина, особенно заметная на висках и в короткой стриженой бороде. Правую глазницу закрывала черная повязка, а не прикрытая ею плоть была сморщенной и иссохшей. Лоб бороздили морщины. Это были следы затаенной боли, а может, и раскаяния. Поговаривали, что Шеф вышел из схватки с последними Рагнарссонами один-одинешенек, заплатив за победу потерей всех своих друзей. Злые языки заявляли, что его удача осталась на поле битвы, где лежали его мертвые товарищи. Другие, более информированные, утверждали: его удача так велика, что притягивает к себе чужое везенье, и он приносит смерть всем, кто оказывается слишком близко.

Как бы там ни было, король ничем не подчеркивал своего положения и богатства. Он не носил ни короны, ни дорогих украшений, не нуждался в искусных ювелирах. Правда, на руках выше локтей висело с десяток золотых браслетов, незамысловатых и грубо обработанных — видимо, не для показухи, а в качестве своеобразных денег.

Вместе с королями шествовали их приближенные: камергеры, телохранители, оруженосец Шефа, норманнские вице-короли, английские олдермены, стремящиеся находиться поближе к власти. По пятам за Шефом размашистым шагом шел человек, вызвавший уважительный шепоток среди деревенских жителей, — ростом под семь футов и такой сильный, что может запросто швырнуть предмет в двадцать, даже в двадцать пять стоунов весом.

Его голова и плечи возвышались над всеми людьми, кроме разве что самых могучих телохранителей из отборного королевского отряда. Это был викинг Бранд, носящий ныне титул богатыря всей Норвегии, а не только его родного Холугаланда. Уже и до английской глубинки дошли передаваемые шепотом слухи о том, что он родственник горных троллей и свойственник марбендиллов из морской бездны. Лишь немногие знали, что на самом деле произошло, когда за королем шла охота по всему Северу, а расспрашивать мало кто осмеливался.

— Но где же человек, который должен лететь? — взволнованно допытывался сельский житель у своего городского родственника. — Где человек, одетый птицей?

— Он уже в Доме Мудрости со жрецами, — отвечал городской всезнайка. — Боится, что его одежду из птичьих перьев помнут в давке. Идем за королями, и ты сам все увидишь.

Толпа сомкнулась и проследовала за процессией по заново вымощенной Великой Северной дороге. Но люди шли не к городским стенам, которых в Стамфорде попросту не было, так как его линия обороны проходила далеко в море, где стояли военные корабли с катапультами, разгромившие в свое время и викингов, и франков. Зрители направлялись к деревянным хижинам простого люда, за которыми на лугу раскинулось огромное каре бараков, мастерских, кузниц, конюшен и складов, которые и представляли собой английское святилище Пути, осененное высокими крыльями ветряных мельниц. В центре возвышалась построенная по приказу Шефа каменная башня, затмевавшая все сооружения христианских королей: шестьдесят футов в высоту и сорок в ширину. А ее каменные блоки были так массивны, что окрестные керлы даже не верили, будто бы их поднимали обычные люди с помощью талей и противовесов, и рассказывали страшные сказки о заколдованных демонах.

Короли и свита прошли в высокую, обитую железом дверь. А сгрудившиеся зеваки раздались и встали в предписанный для них полукруг.

Поднявшись по лестнице, Шеф впервые обогнал своего соправителя и подошел к зубцам башни. Торвин уже ждал его, одетый, как всегда, в простые, но безупречно чистые белые одежды. На шее жреца Пути висел серебряный молоточек — как знак посвящения Тору, а за пояс был заткнут настоящий молоток с двумя бойками, свидетельствуя о ремесле своего хозяина. Позади Торвина, в окружении других жрецов, стоял человек, который собирался лететь.

Шеф задумчиво приблизился к нему. На мужчине была одежда из простой домотканой шерсти, но не обычные рубаха и штаны, а нечто облегающее, словно выкроенное и сшитое из одного куска. Этот наряд почти скрывала накидка. По-прежнему молча, Шеф пригляделся. Тысячи и тысячи перьев, не просто воткнутых в шерстяную или льняную ткань, а прочно пришитых стволом к стволу. Накидка была жилками привязана к запястьям и лодыжкам, крепилась также к телу по линии плеч и вдоль позвоночника, однако свободно свисала по бокам.

Человек-птица, встретив взгляд короля, вдруг широко раскинул руки и расставил ноги. Накидка приняла форму не то паутины, не то паруса. Шеф кивнул, уловив замысел.

— Откуда ты?

Человек-птица отвесил поклон Альфреду, стоявшему на шаг позади Шефа.

— Из земель короля Альфреда, мой государь. Из Уилтшира.

Шеф воздержался от вопроса, почему человек явился к нему из другого королевства. Только один король платил серебром за новые знания, да так щедро, что изобретатели тянулись к нему из всех северных стран.

— Как у тебя появилась такая мысль?

Человек-птица выпрямился, словно приготовил свою речь заранее.

— При рождении, государь, я был крещен. Но уже много лет назад узнал об учении Пути. Я услышал историю о великом кузнеце Вёлунде Мудром и решил, что если Вёлунд смог подняться в воздух и улететь от врагов, то и у меня это получится. С тех пор я не жалел усилий, чтобы изготовить такое оперение; это последний образец из многих перепробованных мною. Ведь в сказании о Вёлунде говорится: «Смеясь, наверх он взмыл, полетел в одеянье из перьев». А я верю, что слова богов правдивы — правдивее, чем сказки христиан. Взгляни, я сделал себе амулет в знак моего предназначения.

С этими словами человек очень осторожно показал пару серебряных крыльев, висевших на шейной цепочке.

В ответ на это Шеф вытащил из-за пазухи свой амулет — лесенку с одной тетивой вместо двух, краки, знак его небесного покровителя, а возможно, и отца, малоизвестного бога Рига.

— До сих пор никто не носил крыльев Вёлунда, — заметил он, обращаясь к жрецу Торвину.

— И очень немногие носят лесенку Рига.

Шеф кивнул:

— Успех многое меняет. Но скажи-ка мне, человек Вёлунда, что, кроме сказания, заставляет тебя верить, будто ты сможешь полететь?

Крылатый человек, казалось, удивился:

— Разве не очевидно, государь? Птицы летают. У птиц есть перья. Будь у людей перья, и они бы летали.

— А почему же они не сделали этого раньше?

— У них не было моей веры.

Шеф снова кивнул и неожиданно вспрыгнул на башенный зубец, застыв на узкой полоске камня. Телохранители обеспокоенно дернулись в его сторону, но путь им преградил великан Бранд.

— Полегче, полегче, — проворчал тот. — Король не из Холугаланда, но он все-таки немножко моряк. В ясный день не свалится с ровного места.

Шеф посмотрел вниз и увидел две тысячи запрокинутых лиц.

— Назад! — крикнул он, разводя руки. — Отойдите. Дайте ему место.

— Думаешь, я упаду? — спросил человек-птица. — Хочешь испытать мою веру?

Взгляд Шефа скользнул мимо него, отыскав в толпе среди поднявшихся на башню жену Альфреда, леди Уэссекс. Подруга детства Шефа и его первая любовь, Годива оставила его ради человека, в котором было больше доброты. Ради того, кто не стремился использовать других людей в своих целях. Она смотрела с укоризной.

Шеф отвел взгляд и взял человека-птицу за плечо, стараясь не смять перьев.

— Вовсе нет, — ответил он. — Но если они не отойдут от башни, им будет плохо видно. Я хочу, чтобы эти люди могли рассказать своим детям и внукам кое-что интересное, а не только оправдываться: «Он так быстро пролетел, что я ничего не заметил». Желаю тебе удачи.

Человек-птица гордо улыбнулся, осторожно шагнул на приступку, затем встал на краю рядом с Шефом. Толпа ахнула от изумления. Летун стоял, расправив наряд на сильном ветру, который дул сзади и прижимал перья к спине. «Этот парень считает, — подумал Шеф, — что накидка подобна парусу, что она понесет его, словно кораблик, по ветру. Но что, если это вовсе не парус?» Человек-птица присел, собрался с духом и стремглав ринулся вперед, крикнув во весь голос:

— Веди меня, Вёлунд!

Его руки колотили по воздуху, а накидка волнами полоскалась над ним. Шефу пришлось отвести взгляд, а потом… Удар о камни — и со двора донесся дружный стон зрителей. Посмотрев вниз, король увидел тело, лежащее футах в пятнадцати от основания башни. К нему уже бежали люди Пути, жрецы Идун-Целительницы. Среди них Шеф узнал щуплую фигурку еще одного друга детства, бывшего раба Хунда, носившего, как и он сам, собачью кличку вместо имени. Теперь Хунда считали лучшим травником и костоправом Британии.

Должно быть, лекарей там поставил Торвин. Значит, он разделял дурные предчувствия Шефа.

Лекари внизу закричали:

— Он сломал обе ноги и сильно расшибся. Но позвоночник цел.

Годива вместе с мужем тоже заглядывали через стену.

— Смелый человек. — В ее голосе прозвучала нотка осуждения.

— Мы окажем ему самую лучшую помощь, — пообещал ей Шеф.

— А сколько денег ты бы ему дал в случае удачи, если бы он пролетел, скажем, целый фарлонг? — спросил Альфред.

— Ну, за фарлонг я заплатил бы сто фунтов серебра.

— А сейчас дашь бедняге что-нибудь за увечья?

Шеф упрямо поджал губы — не любил, когда на него давили, требуя щедрости или снисхождения. Он знал, что Годива рассталась с ним из-за его суровости. Но сам не считал себя жестоким. Он просто делает то, что должен делать. Королю надо заботиться обо всех своих подданных, а не только о тех, кто рядом.

— Верно, он смелый, — произнес Шеф, отворачиваясь, — но еще и глупый. Этот человек способен лишь на слова, а в святилище Пути признают только дела. Не так ли, Торвин? Он прочел твою книгу преданий и сделал ее своим молитвенником, вроде христианской Библии. Предпочел верить в писание, но не вдумываться в него. Нет, я приставлю к нему лучших лекарей, но ничего не заплачу.

И снова со двора донесся голос:

— Он пришел в себя! Говорит, что напрасно взял куриные перья, ведь куры роются в земле. В следующий раз будут только перья чаек.

— Запомните, — произнес Шеф, обращаясь ко всем и отвечая на невысказанные упреки, — я не трачу зря казенного серебра. Ведь оно может понадобиться в любой момент. Подумайте, сколько у нас врагов.

Он повел рукой против ветра, указывая на юг и на восток.

Если бы птица или человек-птица, повинуясь жесту короля, пролетели тысячи миль над морями и землями, пересекли Ла-Манш (который называли Английским каналом и Узким морем), а потом и всю Европу, они достигли бы места давно подготавливаемой встречи. Долгие месяцы участники добирались туда по разбитым дорогам и штормовым морям, приготовив свои осторожные вопросы на языках Византии и Рима.

— Допустим, наш император в его неизреченной мудрости окажется готов рассмотреть некие соображения. Еще допустим, он употребит слабое влияние, которое имеет на его святейшество папу римского, и убедит того изменить некоторые формулировки; тогда (коль скоро мы сделали такое чисто условное допущение или, пользуясь вашим необычайно выразительным и гибким языком, приняли гипотезис, гипотезу) окажется ли возможным, что и ваш басилей, базилевс, в свою очередь, переменит свое мнение по известным вопросам? — пускали пробный шар римские католики.

— Уважаемые коллеги, оставим на минутку в стороне ваши прелюбопытные гипотезы, но, если бы наш базилевс мог, не отступая от канонов православия и не попирая прав патриарха, рассмотреть хотя бы предварительное и краткосрочное соглашение, затрагивающее упомянутую область интересов, нам бы очень захотелось узнать, какую позицию займет ваш император в животрепещущем вопросе о миссионерах в Болгарии и недостойных попытках предыдущей римской администрации оторвать наших новообращенных от их новой веры и вернуть под эгиду Рима, — отвечали им греки.

Очень медленно эмиссары находили общий язык, постоянно лавируя, прощупывая друг друга, возвращаясь за новыми указаниями. И столь же медленно повышался ранг послов, на смену простым епископам и вторым секретарям приходили архиепископы и митрополиты, а вместе с ними появлялись и полководцы — графы и стратеги. Присылались все новые представители, но вскоре стало ясно, что, как бы ни были велики полномочия этих людей, они не осмеливаются самостоятельно решать судьбы своих империй и церквей. В конце концов не осталось другого выхода, как устроить встречу на самом высшем уровне, встречу четырех главных властителей христианского мира: папы римского, константинопольского патриарха, римского императора и базилевса греков.

Организация встречи растянулась на месяцы, так как выяснилось, что греческий базилевс только себя считает подлинным наследником Цезаря и поэтому претендует называться «римским императором», в то время как папа римский, наоборот, горячо протестует против прибавки к его титулу уточнения «римский», полагая себя наместником самого святого Петра и, следовательно, папой всех христиан, независимо от их местонахождения. Наконец протокол был согласован и удалось обговорить не только все допустимые формулировки, но и все недопустимые тоже. Участники будущей встречи притирались друг к другу деликатно и осторожно, как брачующиеся дикобразы.

Даже место встречи потребовало многократных обсуждений. Но в результате мероприятие состоялось у моря такой синевы, что и не снилось языческим королям Севера: на берегу Адриатики, омывающей Италию и Грецию, там, где один из могущественнейших римских императоров Диоклетиан когда-то построил дворец для отдыха в Салоне, которую проникшие в те края славяне переименовали в Сплит.

Через несколько дней, заполненных изнурительными церемониями, оба монарха потеряли терпение и прогнали всех своих советников, переводчиков и секретарей. Теперь они сидели на балконе, любуясь морем. Здесь же стоял кувшин с терпким тягучим вином. Все серьезные вопросы были решены, в данный момент целая армия переписчиков золотыми и пурпурными чернилами готовила нужное количество копий обширного договора. Единственное препятствие могло возникнуть лишь со стороны глав церквей, которые уединились, чтобы поговорить о своем. Каждому его светский коллега и спонсор дал строжайшие указания избегать осложнений. Ведь у Римской кафедры, растолковал император Бруно своему ставленнику папе Иоанну, могут быть неприятности посерьезнее, чем разногласия насчет истинной природы принятого на Никейском соборе Символа веры.

Итак, императоры сидели себе, прислушиваясь, не возвращаются ли церковники, и обсуждали проблемы своих империй. Возможно, оба впервые так свободно и непринужденно говорили на эти темы. Беседа шла на латыни, которая ни для одного из них не была родным языком, зато позволяла общаться без посредников.

— Итак, у нас много общего, — задумчиво протянул греческий базилевс.

Выбранное им тронное имя, Василий I, свидетельствовало о полном отсутствии воображения, что при его биографии было неудивительно.

— Hoc ille, — согласился Бруно, император римлян, как он себя называл, хотя на самом деле его подданными были и франки, и итальянцы, а больше всего германцев. — Так оно и есть. Мы люди новые. Конечно, у меня много знатных предков. Но я не из рода Шарлеманя.

— Ну, я тоже не из династии Льва, — подхватил базилевс. — Поправь меня, если ошибаюсь, но, по-моему, из рода Карла Великого уже никого не осталось.

Бруно кивнул:

— По мужской линии никого. Некоторых, например Карла Лысого, убили свои же вассалы за неудачливость в войнах. Об остальных мне пришлось позаботиться самому.

— И сколько их было? — поинтересовался Василий.

— С десяток. Мне было тем проще, что они не отличались друг от друга даже по именам. Луи Заика, Луи Германский. У каждого по три сына, но имена все те же: сплошь Карлы, Луи да Карломаны. Ну и еще кое-кто. Однако не совсем верно, что из рода Шарлеманя никого не осталось. У него есть праправнучки. Когда-нибудь, уладив остальные дела, я женюсь на одной из них.

— И твое положение упрочится.

Выражение на закаменевшем лице Бруно стало еще более суровым. Он встал со стула и потянулся за оружием, с которым никогда не расставался, невзирая на дипломатические протоколы, — копье с наконечником в форме листа, в котором сиял заново инкрустированный золотой крест. Бруно расправил могучие, как у медведя, плечи, стукнул в гладкий мраморный пол ясеневым древком копья, украшенного золотыми и серебряными накладками.

— Нет! Мое положение уже не может быть прочнее. Потому что именно я владелец Святого Копья, которым германский центурион Лонгин пронзил сердце нашего распятого Спасителя. Кто держит это копье, тот и есть наследник Шарлеманя, по праву большему, чем право крови. Я обрел это копье в битве с язычниками и вернул его христианскому миру.

Бруно почтительно поцеловал оружие и с нежностью вернул его на место. Телохранители, насторожившиеся на своих постах, расслабились и переглянулись, едва заметно ухмыляясь.

Базилевс задумчиво кивнул. Он узнал две вещи: во-первых, этот странный выходец с франкских окраин верит в собственные басни, а во-вторых, все, что о нем рассказывали, оказалось правдой. Такому человеку не нужны телохранители, он и сам боец хоть куда. Как это похоже на франков: выбрать в короли самого сильного в поединках, не стратега, а просто воина. Впрочем, этот может оказаться и стратегом.

— А ты? — в свою очередь поинтересовался Бруно. — Ты… э-э… лишил трона своего предшественника — Михаила Пьяницу, как его прозвали. Я знаю, у него не осталось детей, чтобы начать смуту.

— Ни одного, — отрывисто подтвердил Василий, и его бледное, с черной бородой лицо залила краска.

Лев считается вторым сыном Василия, но на самом деле он был прижит от Михаила Пьяницы — об этом сообщили Бруно его шпионы. Василий убил своего повелителя за то, что тот наставил ему рога. Но грекам в любом случае необходим император, который способен блюсти трезвость, ведя войска на битвы. Греки подвергаются нападениям славян и болгар, а с востока по рекам подбираются викинги. Не прошло и двадцати лет, как флот викингов угрожал Константинополю, который норманны называют Миклагардом. Почему Василий оставил Льва в живых — неизвестно.

— Итак, мы — новые монархи. И никто из старых не бросит нам вызов. Но у нас много врагов. У нас и у всего христианского мира. Скажи-ка мне, — попросил Бруно, и его лицо напряглось, — в ком ты видишь самую страшную угрозу нам, Христу, церкви? Я имею в виду твое личное мнение, а не мнение твоих воевод и советников.

— Для меня это простой вопрос, — сказал Василий, — хотя ответ может показаться тебе неожиданным. Ты знаешь, что твои враги, варвары с Севера, которых вы зовете викингами, поколение назад привели свои корабли к самой Византии?

Бруно кивнул.

— Когда я услышал об этом, то очень удивился. Не думал, что они способны пройти через Внутреннее море. Но твой секретарь сказал, что случилось другое — они каким-то образом провели свои ладьи по рекам Востока. Ты считаешь, величайшая опасность исходит от них? Я так и думал…

Поднятая рука остановила его речь.

— Нет. Я не считаю, что эти люди, при всей их кровожадности, являются главной опасностью. Знаешь, ведь мы купили их с потрохами. Простой люд думает, что неприятеля остановила Дева Мария, но я-то помню переговоры. Пришлось отдать немножко нашего золота. Мы разрешили викингам бесплатно посещать наши городские бани! Тут уж они не устояли. Мне они кажутся жестокими и жадными детьми. Это несерьезно. Нет, подлинная опасность исходит не от этих бесхитростных язычников, деревенских олухов. Она исходит от приверженцев Мухаммеда. — Василий потянулся за вином.

— Я пока не встречал ни одного, — признался Бруно.

— Они появились из ниоткуда. Двести пятьдесят лет назад эти поклонники ложного пророка вышли из пустыни. Разрушили Персидскую империю. Отобрали у нас все африканские провинции и Иерусалим. — Базилевс наклонился поближе. — Захватили южный берег Внутреннего моря. С тех пор на этом море не прекращается война. И пока мы ее проигрываем. Знаешь почему?

Бруно покачал головой.

— На галерах все время нужна вода. Гребцы пьют ее больше, чем рыбы. Тот, кто владеет береговыми колодцами, владеет и морем. А значит, и островами. Язычники заняли Кипр, остров Венеры. Потом Крит. Покорив Испанию, дотянулись до Балеарских островов. Сейчас их флот снова тревожит Сицилию. Если захватят и ее, что тогда будет с Римом? Видишь, мой друг, они угрожают и тебе. Давно ли их армия стояла у ворот вашего священного города?

Распахнувшиеся двери, шум голосов и топот ног дали понять императорам, что беседа папы и патриарха закончилась и пора снова соблюдать церемониал переговоров. Бруно терялся в поисках ответа. «Василий — человек Востока, — думал он, — как и папа Николай, которого мы убили. Он не понимает, что предназначение находится на Западе. Он не знает, что народ Пути — уже не те жадные недоросли, которых подкупали во времена его отца. Они страшнее даже арабских последователей лжепророка, потому что пророк северян живет с ними, этот одноглазый, которого мне следовало убить, когда мой меч был у его горла.

Но спорить, наверно, не стоит. Базилевсу нужны мои береговые базы, а мне — его флот. Не для войны с арабами, а лишь для того, чтобы перевезти моих копейщиков через Английский канал. И пускай он даже обстряпает сперва свои делишки. Ведь у него есть то, чего нет у людей Пути…»

Императоры встали, церковники подошли к ним; все улыбались. Поклонившись, заговорил кардинал Гюнтер, тот, что некогда был кельнским архиепископом. Родной для него и Бруно нижненемецкий диалект не понимали ни папа, ни патриарх, ни греки, ни итальянцы. Одновременно с ним кто-то из свиты патриарха завел речь на простонародном греческом: очевидно, с той же целью.

— Все решено. Они согласились, что мы имеем право добавить к Символу веры слова «и Сын» — совсем другое дело! — если только не будем делать из этого вывод о двойном сошествии Святого Духа. Нашему дурачку-итальянцу заявили, что он должен отозвать своих епископов с болгарских земель и позволить святому Кириллу обучать славян письму и чтению. Мы сошлись на том, что следует осудить предыдущего патриарха Фотия Книжника. Все решено.

Бруно повернулся к Василию, чей секретарь тоже закончил отчет. Властители одновременно протянули друг другу руки.

— Мои базы в Италии, — сказал Бруно.

— Мой флот освободит Сицилию, а потом и все Внутреннее море, — ответил Василий.

«А потом Западный океан», — подумал Бруно, но придержал язык. В конце концов, он сможет отделаться от греков и их базилевса раньше. Как только агенты Бруно раскроют секрет оружия, благодаря которому Константинополь неприступен с моря. Секрет, которого не знает никто на Западе: ни римляне, ни германцы, ни люди Пути.

Секрет греческого огня.

Глава 2

Халим, эмир на флоте возлюбленного Аллахом Ибн-Тулуна, халифа Египта, недавно добившегося независимости от дряхлого Багдадского халифата, не испытывал тревоги, выводя в море сотню своих галер в самые темные часы перед рассветом. В ту пору, когда острый глаз уже отличит белую нить от черной, муэдзин призовет верующих на молитву, выкрикнув традиционный зачин:

Аллах велик!

Нет бога, кроме Аллаха,

И Мухаммед — пророк Его.

И так далее: напев, который Халим услышал и подхватил сорок тысяч раз, с тех пор как стал взрослым мужчиной и воином. Он и его люди расстелют на качающихся палубах свои молитвенные коврики и начнут ракат, предписанный обряд молитвы. Лишь гребцы не бросят весел, будут поддерживать стремительный бег арабских галер. Потому что гребцы — христиане, рабы, захваченные в плен во многих выигранных битвах. Халим не сомневался в исходе нынешней. Воины у него сытые и отдохнувшие, гребцов заменили новыми и дали им вволю воды. К концу лета разрозненное сопротивление руми будет, как всегда, подавлено. На этот раз вся Сицилия вернется под власть его повелителя и под власть Дар-аль-Ислама, дома покорных воле Аллаха.

В тот самый момент, когда начался салат, ритуальная молитва, Халим услышал крик впередсмотрящего:

— В море корабли! Корабли с огнями!

Неожиданность разозлила Халима, но не удивила и не встревожила. Христиане, эти приверженцы ложных богов, за долгие годы изучили обычаи противников и время от времени пытались использовать свои знания. Но они просчитались, надеясь выиграть преимущество таким способом. На войне за веру пропустить час молитвы вполне допустимо, это даже ставится в заслугу. Молитва подождет. А если руми пытались застать воинов Аллаха врасплох, они тем самым лишь приблизили свой неминуемый конец.

Халим крикнул кормчему, чтобы разворачивал галеру в сторону приближающихся огней, и услышал, как надсмотрщик приказал гребцам левого борта поднять весла, а затем набирать ход для таранящего удара. Корабль эмира был построен по образцу древних галер, которые владычествовали на просторах Средиземного моря — невежественные руми называли его Внутренним — еще во времена эллинских философов, задолго до того, как пророк Иса, сын госпожи Марьям, взбудоражил мир своими идеями. Узкий и длинный, с невысокими бортами корабль нес в укрепленной передней части обитый железом таран, а над скамьями гребцов проходили мостки, чтобы воины могли перебегать к нужному борту.

Но Халим полагался не только на таран. Его повелитель Ибн-Тулун по происхождению был не араб, а тюрк из далеких восточных степей. На каждую галеру он поместил по дюжине своих соотечественников. Выстроившись вдоль бортов, тюрки подтягивали тетивы своих луков: это были наборные центральноазиатские луки, с деревянными планками в середине, с сухожилиями на внешней стороне — той стороне, куда лук выгибается, когда не натянута тетива, — с жесткими роговыми пластинами на внутренней стороне, проклеенные и собранные с фанатической аккуратностью. Халим не раз видел, как их стрелы разили не успевших приблизиться руми, ведь те из своих слабеньких деревянных луков за сотню ярдов не могли пробить даже слой прочной кожи.

Когда огни приблизились, Халим понял, что корабли противника выглядят не так, как он ожидал. Их носовые части были красного цвета, необычайно высокие, и вдоль бортов виднелись не румийские распятия, а позолоченные картинки — иконы.

Значит, это не сицилийский флот и не флот римского святого отца: это Красный флот византийцев, о котором Халим знал только понаслышке. Что-то шевельнулось в его сердце — не страх, чуждый приверженцу истинной веры, и даже не удивление, но какое-то мучительное недоумение: откуда здесь взяться византийскому флоту, за пятьсот арабских миль от баз, много больше самого дальнего перехода галеры? И озабоченность — о такой новости его повелитель должен узнать без промедления.

И узнает. Халим дал рулевому знак не идти на атакующий корабль лоб в лоб, а слегка отвернуть, уповая на лучшую, чем у противника, маневренность, а когда суда сблизятся, двинуться напролом вдоль ряда вражеских весел, одновременно разя врагов смертельными залпами тюркских лучников, каждый из которых может выпускать по стреле в секунду и никогда не промахивается. Халим пробежал на мостик правого борта и обнажил саблю — не для рубки, а чтобы воодушевить своих людей.

В его плане есть одно опасное место. Пока он будет разворачиваться, греки, если поторопятся, могут разогнаться и ударить тараном в борт, пробив его ниже ватерлинии, сразу же отгрести назад и стряхнуть с себя тонущую галеру, команде которой придется барахтаться в воде, а прикованным гребцам — в отчаянии идти на дно.

Но рабы тоже знали об этом. Когда до белого носового буруна византийского корабля не осталось и пятидесяти ярдов, гребцы правого борта затабанили, а на левом борту изо всех сил налегли на весла. Затем люди у обоих бортов быстро переглянулись, чтобы попасть в такт, и галера рванулась вперед, как будто гребцы целый день отдыхали. Стрелки подняли луки и прицелились в видневшихся над планширом греков.

Что-то странное возвышалось в середине византийского судна. Халим не мог разглядеть детали, но видел куполообразную металлическую конструкцию, освещенную не только лучами восходящего солнца, но и горевшим под ней пламенем. Над морем, перекрывая плеск весел и пение труб, разнесся громкий, напоминающий рев огромного зверя звук, перешедший в пронзительный сверхъестественный свист. Халим увидел, что два грека бешено качают рычаг, а еще двое разворачивают над бортом какой-то хобот.

Греческие корабли и греческий огонь. Халим слышал об этом оружии, но никогда не видел его в действии. Из видевших не многие уцелели, чтобы рассказать. И все-таки Халим знал одну полезную вещь: если тех, кто разводит греческий огонь, убить или как-нибудь отвлечь, оружие становится не менее опасным для самих греков.

Халим отчаянно выкрикнул приказ тюркским лучникам, горько сожалея, что не может предостеречь всю сотню галер, ринувшихся вслед за ним, чтобы атаковать, как теперь было видно, всего два десятка греческих кораблей.

Когда полетели первые стрелы, Халим перевел дух, но на греческом корабле свист уже перешел в оглушительный визг, там отдали какую-то команду. Эмир обнаружил, что хобот смотрит прямо на него, увидел вырвавшийся клуб дыма и ослепительное сияние. И вдруг огонь охватил все вокруг, выжигая глаза и обугливая кожу, так что Халима со всех сторон сжали тиски мучительной боли. Пытаясь закричать, он набрал полные легкие пламени. Уже проваливаясь в тот костер, что недавно был его флагманской галерой, Халим услышал одновременный агонизирующий вопль сотни рабов и в последнем проблеске сознания воспринял его как приветствие входящему в рай воину Аллаха.

Посланные на поиски суда Тулунидов, тщательно прочесав место, где три дня назад находился огромный флот, не нашли никаких объяснений загадочному исчезновению. Обнаружить удалось только обугленные обломки и обезглавленный труп мусульманина, который выжил в огне, но предпочел смерть христианскому крещению. А также одного раба, все еще прикованного к своему бревну, которое он с яростью отчаяния вырвал из тонущей галеры. Несчастный сошел с ума от жажды, но то, о чем он хрипел, заставило поисковые суда без промедления повернуть к египетскому берегу.

Вести о катастрофе не смогли обогнать флот, который ее вызвал. Через неполные две недели Мамун Ибн-Халдун, главнокомандующий правоверных на недавно завоеванном острове Мальорка, мог лишь угрюмо наблюдать с берега, как византийский флот, небрежно подавив сопротивление сухопутных войск, проходит вдоль стоящих в сотне футов от береговой черты кораблей некогда могучего флота вторжения и не спеша плюется пламенем Иблиса. Армия Мамуна высадилась несколько месяцев назад, чтобы завоевать весь остров, и на галерах оставались только вахтенные да охрана на случай вылазок противника. Когда на горизонте показался вражеский флот, немногочисленная морская стража тут же забыла о воинском долге, стремглав помчавшись на лодках к берегу. Мамун потерял немногих в бою; казненных за отступление без приказа оказалось больше. И все-таки главной потерей были корабли.

Однако Мамун не слишком отчаивался. В тылу у него лежал большой и плодородный остров с приведенным к полной покорности населением. Закрома ломились от зерна, оливок, вина и мяса, и при необходимости можно было неограниченное время продержаться на том, что давал сам остров. А главное, у Мамуна было то, что для любого араба важнее даже воздуха: у него была вода. Плюющиеся огнем византийцы скоро будут вынуждены подойти к берегу за водой. Ни один галерный флот не обходится без нее долго. Должно быть, запас воды у греков уже кончается, ведь они сделали такой долгий переход от своих баз.

«Но что-то здесь не так, — отметил про себя Мамун. — Если греки действительно пересекли все Средиземное море, запас воды у них не просто кончается — он должен был иссякнуть много-много дней назад. Значит, все было по-другому. Они недавно подходили к какому-то берегу. По моим сведениям, это невозможно. Значит, сведения неверны. Именно здесь и кроется опасность, — решил Мамун. — Где же греки брали воду? На Сицилии? Насколько мне известно, Сицилия плотно обложена силами Тулунида, халифа Египта».

Мамун мог испытывать только презрение к варвару Тулуну и его соотечественникам, понабежавшим неизвестно откуда тюркам, сторонникам вероломных потомков Абдуллы. Сам Мамун происходил от Омейядов из племени курейшитов, он и его близкий родственник — халиф Кордовы — были потомками Абда эр-Рахмана, счастливо спасшегося во время резни, когда в Персии свергали власть Омейядов. И тем не менее пусть египтяне любят его не больше, чем он их, все-таки удивительно, что до него не успели дойти хоть какие-то слухи о событиях на Сицилии: ведь не в обычае у белотелых приверженцев пророка Исы, которого они ошибочно называют Христом, действовать столь стремительно.

Необходимы новые сведения. Каким бы ни было истинное положение дел, эти суда, стоящие на глади Пальмской бухты, вскоре постараются найти неохраняемый источник пресной воды. Вне всяких сомнений, враги надеются, что он, Мамун, не в состоянии защитить каждую пядь береговой линии этого скалистого острова. Но сейчас их очередь ошибаться.

Безучастно отвернувшись в последние минуты гибели флота, Мамун заметил какую-то заварушку поблизости. Неизвестный юноша боролся сразу с двумя телохранителями и сердито кричал. Сердито, но не испуганно. Мамун дал знак начальнику стражи пропустить незнакомца. Пусть говорит, коли есть что сказать, а потратит зря время воеводы правоверных — сядет на кол, чтобы остальным неповадно было.

Мамун отметил, что сердито одергивающий свою одежду юноша, судя по чертам лица, тоже принадлежит к племени курейшитов. Ныне бо́льшая часть армии состояла из потомков берберов, обращенных в ислам испанцев и даже готов. Мамуну пришлось запретить насмешки над пожирателями свинины, настолько были к ним чувствительны сыновья бывших христиан. Но этот юноша не касался нечистой щетины, он был таким же поджарым и смуглолицым, как сам Мамун. И разговаривал, как истинный араб, независимым тоном и без обиняков.

— Полководец, люди на тех кораблях — не греки, хоть и стреляют греческим огнем. Вернее, не все они греки. Многие из них франки.

Мамун задрал бровь:

— Как тебе удалось это разглядеть? Я и то не увидел, а я достаточно зорок, чтобы заметить Всадника на Звезде.

Он подразумевал звезду в Поясе Ориона и совсем маленькую звездочку рядом с ней, различить которую может только самый острый глаз.

Юноша улыбнулся с дерзкой снисходительностью:

— У меня есть вещь, благодаря которой я становлюсь зорче тебя.

Начальник стражи, державшийся рядом с юношей, шагнул вперед, опасаясь, что смельчака посадят на кол.

— Господин, этот юноша — Муатья, ученик Ибн-Фирнаса.

Мамун, теребя бороду, задумался. Его самого пятьдесят лет назад назвали в честь великого халифа, который основал в Багдаде огромную библиотеку и обитель учености. Образованных людей он очень уважал, и не могло быть сомнений, что Абуль-Касим Аббас ибн Фирнас на всю Кордову славен своими знаниями и многочисленными учеными опытами. Уже спокойнее Мамун предложил:

— Тогда покажи нам, в чем мудрость твоего наставника.

Снова улыбнувшись, юный Муатья вытащил из рукава предмет, похожий на завернутую в кожу длинную бутылку.

— Знайте же, — сказал он, — что мой наставник с годами утратил ясность взора и мог видеть только то, что находится дальше вытянутой руки. Он долгие годы постигал науку, как плавить стекло и какие минералы для этого брать. Однажды ему посчастливилось обнаружить, что, глядя через прозрачный камень особой формы, он видит то, что прежде было слишком близко для его глаз. И уже не случайно, а намеренно он потратил много дней на опыты и определил форму стекол, которые действовали так же, как тот камень, — отдаляли предметы и возвращали ему радость общения с книгами.

— Но эти стекла отдаляют предметы, — заметил Мамун, — а нам надо наоборот.

И снова юноша улыбнулся, искушая главнокомандующего наказать его за самоуверенность.

— А вот что открыл я, Муатья. Если взять не одно, а два стекла, расположить друг против друга, то при взгляде сквозь них далекое покажется близким.

Мамун задумчиво принял кожаную трубку из рук юноши, не обращая внимания на встревоженный взор и торопливые пояснения. Он поднес предмет к глазам, подержал и опустил.

— Я вижу только крошечных букашек.

— Ты делаешь неправильно, могущественный господин. — Впервые юноша проявил раздражение.

«Вот так всегда с этими учеными, — хмуро подумал Мамун. — Их больше всего страшит не угроза смерти, а невозможность похвастать своими достижениями».

Он позволил юноше взять у себя из рук кожаную бутылку, тот перевернул ее и приставил к глазу горлышком.

— Вот, господин. На палубе переднего судна я вижу грека с кудрявой бородой, он стоит около религиозной картинки.

Лицо Мамуна исказилось отвращением, он благочестиво сплюнул, чтобы очиститься от скверны, каковую несут рисунки и изваяния богов.

— А рядом с ним стоит светловолосый франк, весь в металлических доспехах. Они спорят и указывают руками в разные стороны.

— И что они говорят?

— Мое приспособление позволяет лучше видеть, но не слышать.

— Ладно. — Мамун дал знак начальнику стражи. — Переведи в свой полк юношу, — возможно, мне еще понадобится его искусство. А если и нет, все равно в испанской армии умных людей меньше, чем храбрых. Мы должны беречь его. И вот что, Муатья, если ты заранее скажешь мне, где греческий навархос пристанет к берегу за водой, я наполню твой рот золотом. Но если ошибешься, золото будет расплавленным.

Он отвернулся, созвал к себе тысячников — командиров полков. Юноша принялся настраивать свою зрительную трубу, то прижимая к самому глазу, то чуть отстраняя.

Время от времени прерывая невнятный рассказ, местный крестьянин испуганно озирался. У него были причины бояться. Увидев, что из-за мыса выходит множество огромных красных галер, которые, как он знал, начисто сожгли суда мусульманских захватчиков, он понял, что моряки ищут пресную воду, и быстро сообразил: кто бы ни были эти враги Мухаммеда, для него они должны оказаться друзьями. Поэтому, когда греки высадились и разбили лагерь, Педро подкрался поближе, убедился, что в стане высятся распятия и иконы, затем робко вышел к постам, чтобы предложить свои услуги, — он надеялся на вознаграждение, которое спасет его от голодной смерти. И надеялся на отмщение безжалостным смуглолицым захватчикам, забравшим его жену, сына и дочерей.

Однако крестьянин Педро вовсе не рассчитывал встретить таких загадочных и грозных союзников. Уроженец Мальорки не сумел объясниться ни с греческими моряками, ни с немецкими воинами. Его передавали с рук на руки, пока не нашелся говоривший на латыни священник. С трудом и с запинками он и крестьянин смогли объясниться, ведь диалект Мальорки — не что иное, как древняя вульгарная латынь, которую безграмотные местные жители искажали бог весть сколько поколений.

Подобные трудности Педро предвидел. Но он и думать не мог, что встретит таких людей, как, например, сердитый воин, уставившийся на священника и его измученного собеседника.

Агилульф, рыцарь ордена Копья, старинный боевой товарищ самого императора Бруно, ныне откомандированный на войну с маврами, возвышался на целый фут и над священником, и над крестьянином. Он казался еще выше из-за железного шлема с забралом и черным, указывающим на немалый чин плюмажем. Однако крестьянина сбивал с толку не сам человек, а его экипировка. Казалось, Агилульф с головы до пят сделан из железа. Кроме шлема, на нем была кольчуга до колен, поножи, а внизу — латные сапоги. Железные бляхи усеивали рукавицы, и железным было окаймление длинного щита, всаднического щита классической формы, который в атаке защищает левую ногу копейщика; но Агилульф носил его и пешим, словно тяжесть этого снаряжения ничего для него не значила. Как и жара. Под железом на нем была кожаная одежда, чтобы сочленения лат не впивались в тело, и белье из конопли, хорошо впитывающей пот. А послеполуденный зной на Балеарских островах даже весной был таков, что пот заливал воину все лицо и стекал на бороду. Но Агилульф, казалось, этого не замечал, словно обращать внимание на неудобства было ниже его достоинства. Крестьянину, который в жизни своей не видел больше железа, чем пошло на обивку лемеха его примитивного деревянного плуга, этот германец казался выходцем из другого мира. Нарисованный на щите крест служил слабым утешением.

— Что он говорит? — вмешался Агилульф, которому надоели их медлительные переговоры на непонятном языке.

— В полумиле отсюда есть ручей, где мы можем набрать сколько угодно воды. Но еще он утверждает, что мусульмане знают об этом ручье и тоже им пользуются. И что они нас наверняка уже видели. Их главные силы стоят меньше чем в десяти милях. Он говорит, захватчики налетают как ветер. Так этот несчастный и потерял свою семью: в деревне никто даже не знал, что на берег высадились враги.

Агилульф кивнул. Он не выказал страха, который ожидал увидеть крестьянин.

— Он знает, сколько у мусульман людей?

Священник пожал плечами.

— Говорит, тысяча по десять тысяч. Это может означать все, что больше сотни.

Агилульф снова кивнул.

— Ладно. Дай ему хлеба и бутыль вина и отпусти. Думаю, в этих горах прячется еще много таких, как он. Объяви: когда мы разобьем врага, за головы мусульман будет назначена награда. Пусть крестьяне добивают разбежавшихся.

Агилульф отвернулся и приказал отрядить людей за водой. Греческие моряки, которые на суше чувствовали себя неуютно, стали, как обычно, спорить, убежденные, что из леса вот-вот выскочит орда газиев и всех зарежет. Агилульф выждал момент и объяснил свой план воеводе греков.

— Конечно, они на нас бросятся, — заговорил он. — На рассвете. Мои арбалетчики и твои гребцы смогут несколько минут держать фронт. А потом я с моими рыцарями и послушниками ордена нападу на врага сзади. Жалко, что у нас нет лошадей, иначе атака была бы стремительней. Но результат все равно будет тот же самый.

Командир греков поглядел вслед закованному в сталь человеку. «Франки, — подумал он про себя. — Неотесанные, безграмотные провинциальные еретики. С чего это они вдруг сделались такими самоуверенными? Эти варвары идут с Запада, как приверженцы Мухаммеда пришли с Востока двести лет назад. И еще неизвестно, кто из них хуже — франки или мусульмане, не пьющие вина и делающие обрезание?»

На рассвете, когда войско Мамуна заняло исходный рубеж, он не скрывал приготовлений к атаке. Сосчитал вражеские корабли: нет и двух десятков. Как ни набивай их людьми, они могут нести самое большее две тысячи человек. У Мамуна десять тысяч. Пришло время отомстить за гибель флота. Мамун знал, что греческий огонь нельзя переправить на землю. А больше он ничего не боялся.

Он позволил муллам созвать верующих на утреннюю молитву, салат, не заботясь, что их услышит противник, и первым приступил к обряду. Затем обнажил саблю и приказал своим тысячникам начинать битву.

Солнце взошло, и полчища правоверных устремились вперед, используя тактику, которая приносила им победу за победой над армиями христиан: в Испании, во Франции, на Сицилии, у ворот самого Рима. Неровная волна бегущих воинов с мечами и копьями, без привычных на Западе щитов и тяжелых доспехов. Но эти бойцы презирали смерть, их воодушевляла мысль, что павший в бою за веру будет вечно наслаждаться с гуриями в раю.

Мамун не сомневался, что христиане заготовили какую-то хитрость. Иначе не осмелились бы стать лагерем на суше. Он видел много их уловок и считал, что сейчас все они бесполезны. И когда неожиданно из-за частокола высунулись головы в шлемах и нацелились арбалеты, Мамун не был захвачен врасплох. Главнокомандующему не доводилось раньше слышать металлического клацанья взводимых арбалетов, и он не без интереса наблюдал, как его передние воины падали под ударами выпущенных с близкого расстояния стрел. Извечный порок тактики франков: стремятся убить врага, а сами умирать не хотят. Что бы ни представляло собой это оружие, перезаряжать его придется долго. А правоверные рвались вперед, они уже добрались до невысокого частокола, начали рубить и колоть оборонявшихся. Мамун услышал, как его муллы накликают ритуальные проклятия на головы тех, кто создает ложных богов. Он не спеша двинулся вперед, уверенный, что сопротивление сейчас будет сломлено.

Начальник стражи тронул его за руку, молча показал назад. Мамун нахмурился. Вот оно что, еще одна уловка! Из каменистой лощины на его левый фланг, охватывая войско широкой дугой, словно отрезая путь к отступлению — это он-то отступит?! — надвигались враги.

Железные люди. Стальные отблески на их оружии, доспехах и щитах; даже руки и ноги прикрыты металлом. Этих бойцов было немного, всего-то две шеренги ярдов по двести длиной. Они медленно приближались. Отчего эти воины выглядят так странно? Потеребив бороду, Мамун понял, что они одинаково вооружены и одинаково держат оружие, под одним и тем же углом: короткая пика в правой руке и продолговатый щит в левой. Неужели среди них нет ни одного левши? Как можно заставить людей шагать столь четким строем, словно они не люди, а механизмы, одинаковые, как лопатки нории, водяного колеса? Не веря глазам, Мамун убедился, что каждый воин выбрасывает ногу вперед одновременно с товарищами, так что весь строй двигается как одно целое: этакая многоногая тварь. До Мамуна доносился зычный голос, выкрикивающий что-то на варварском языке, многократно повторяемое: «Links! Links! Links und links!» При каждом слове франки дружно топали левыми ногами.

Мамун опомнился, послал гонцов вернуть часть войска, атакующего частокол, собрал вокруг себя полк стражи и, обнажив саблю, лично повел его в атаку на железных воинов. Через несколько мгновений его люди окружат вышедших на открытое место франков, накинутся на них со всех сторон. Тяжело дыша, потому что пережил уже пятьдесят зим, он подбежал к неторопливо надвигающейся шеренге, рубанул железного воина саблей из лучшей толедской стали.

Оказавшийся напротив него немец, не рыцарь и не риттер, а простой послушник ордена Копья, лишь подставил под удар навершие шлема. Он думал только о том, чтобы держать шаг, не выбиться из строя, выполнить приемы муштры, вколоченные в него фельдфебелем. Шаг левой — ударь человека перед собой щитом, отбрось его. Шаг правой — коли пикой, но не прямо перед собой, а правее. Идущий слева брудер Манфред убьет человека перед тобой, а ты убьешь человека перед брудером Вольфи, что шагает в строю справа от тебя. Коли под мышку, когда враг замахивается оружием. Шаг левой — бей щитом, шаг правой — коли пикой.

Мамун нанес один-единственный удар неверному и погиб — от выпада, которого даже и не заметил. Его полк телохранителей перебили и затоптали, даже не сбившись с ноги. Волна газиев, вернувшихся от частокола и обрушившихся на железных людей, не прорвала строя и не заставила его отступить, она была встречена лобовым натиском и полегла как под косой. В ответ на боевые кличи и призывы к Аллаху слышались только хриплые голоса фельдфебелей:

— Левой! Левой! Эй, там, выровнять строй! Сомкнуться, сомкнуться! Вторая шеренга, пики вниз! Хартман, коли еще раз, он только ранен. Правое плечо вперед!

Когда пыль над полем грозной сечи поднялась столбом, Муатья, который и не подумал идти вслед за Мамуном и его гвардией навстречу славной смерти, услышал, как удивительные франкские воины-машины размеренно ухают, словно грузчики, которым досталась тяжелая ноша. За частоколом франкские арбалетчики изготовились для нового залпа, а легковооруженные греческие моряки высыпали наружу, чтобы гнать деморализованного и окруженного противника на смертоносные шеренги железных людей.

«Обязанность ученого — обретать знания и передавать их», — размышлял Муатья, прыгая среди камней и редких в горах кустарников. Некоторые из худородных воинов последовали его примеру, в основном берберы и готы. С дюжину таких он собрал вокруг себя, для защиты от местных крестьян, которые не упустят случая отомстить за разоренные поля и угнанные в рабство семьи. Ему подчинялись благодаря его одежде и чистейшему арабскому выговору курейшита.

Где-нибудь на острове должна найтись лодка. Он сообщит новости халифу Кордовы. Но лучше сначала переговорить с учителем Ибн-Фирнасом. Мудрее явиться не в качестве беглеца с поля боя, а в качестве человека, рисковавшего жизнью, чтобы узнать истину. На безопасном удалении Муатья обернулся, достал подзорную трубу и устремил взор туда, где Агилульф руководил хладнокровным уничтожением множества воинов, стиснутых среди врагов так, что не поднять руки, защищаясь от пики и топора.

«Железные франки, — подумал Муатья. — И греческий огонь. Чтобы противостоять всему этому, недостаточно одной смелости газиев».

Далеко на севере король Шеф ощутил ледяную волну, затопившую его высокое ложе с перинами. Он заметался во сне, как пловец, тщетно пытающийся выскочить из воды при виде акулы. За долгие годы Шеф научился распознавать, какого рода видение будет ему ниспослано.

Явно одно из худших, не из тех, в которых он парит над землей, словно птица, или видит давние события человеческой истории, а из тех, где его душа опускается в нижнюю обитель богов, в мир Хель, за решетку Гринд, что отделяет мир мертвых от мира живых.

Он опускается все ниже и ниже, не видя ничего, кроме земли и камней; в ноздри ударяют запахи праха. Однако какое-то чувство подсказывает: он направляется в то место, которое видел раньше. Видел мельком. Оно не для простых смертных.

Тьма не рассеялась, но возникло ощущение окружающего пространства, как будто он попал в гигантскую пещеру. Оттуда пробивается свет. Вряд ли отец и небесный покровитель отпустит Шефа, не показав что-нибудь.

И вдруг тени приобрели очертания. Одна внезапно бросилась ему в лицо, выскочила из темноты с шипением, в котором было столько ненависти, что оно переходило в визг. Шеф конвульсивно дернулся в постели, стараясь отпрянуть. Слишком поздно: он разглядел голову уставившегося на него чудовищного змея. Змей снова бросился, его ядовитые зубы щелкали в каком-то ярде от человеческого лица.

«Змей прикован, — понял Шеф. — Он не может дотянуться».

Змей бросился еще раз, теперь на кого-то другого. И снова не смог дотянуться. Чуть-чуть.

Внизу Шеф теперь видел распростертую в темноте фигуру гиганта. Огромными железными цепями он был прикован к скале. Тело Шефа пробрала дрожь, когда он понял: это может быть только Локи, погубитель Бальдра, отец чудовищного отродья, враг богов и людей. Локи прикован здесь по приказу его отца Одина, чтобы муки не прекращались до Последнего Дня. До дня Рагнарёка.

На жестоком лице проступает страдание. Шеф видит, что змей, хоть и не может добраться до врага, клацает ядовитыми зубами в каких-то дюймах от его головы. Яд брызжет прямо в лицо Локи, которому не отвернуться, разъедает кожу и плоть, разъедает не как яд, а как нечто, чему Шеф не знает названия.

Но что-то в искаженном лице не меняется. Выражение затаенной хитрости, приготовленного обмана. Присмотревшись, Шеф понимает, что исполин напрягает все силы, непрестанно дергает правой рукой прочно соединенную с камнем окову. «Я видел это раньше, — вспомнил Шеф. — И знаю, что крюк почти вырван».

А вот и отец. Кажущийся маленьким по сравнению с Локи и с гигантским змеем, но сохраняющий полное самообладание, несмотря на тянущиеся к нему ядовитые зубы.

— Ты пришел издеваться над моими муками, Риг? — хрипло шепчет Локи.

— Нет, я пришел взглянуть на твои цепи.

Лицо страдающего бога окаменело, он не желал показывать страх и досаду.

— Никакие цепи не будут удерживать меня вечно. И моего сына, волка Фенрира, не будет удерживать вечно цепь Глейпнир.

— Знаю. Но я пришел, чтобы ускорить дело.

Не веря глазам, Шеф смотрел, как его отец, бог ловкости и обмана, достает из рукава какой-то металлический инструмент и, спустившись, раскачивает вбитый в скалу крюк. Прикованный бог тоже пребывал в крайнем изумлении; он не шевелился, пока разъедающий плоть яд не заставил его сморщиться.

Почувствовав, что уже всплывает, возвращается в мир людей, Шеф снова услышал хриплый шепот:

— Зачем ты это делаешь, обманщик?

— Может, я считаю, что Рагнарёк слишком запаздывает? Или что Локи так же достоин свободы, как и Тор? Не важно. Просто я хочу тебя кое с кем познакомить…

Шеф вывалился из забытья, его сердце бешено колотилось. «Со мной познакомить? — подумал он. — Не со мной! Только бы не со мной!»

Глава 3

Шеф озабоченно следил, как гости выходят из специально построенного для них дома. Ночной кошмар все еще не давал ему покоя. Казалось, на мир упала мрачная тень. Шеф обнаружил, что даже ступает более легко, более осторожно, словно земля в любой момент может раздаться и сбросить его в мир, который он видел во сне.

Однако все шло своим чередом. Вот его друг и соправитель Альфред, он повернулся на ступенях и ободряюще протянул руки к крепкому малышу, спускающемуся следом. Эдвард то ли прыгнул, то ли упал в объятия отца. За ними, улыбаясь счастливой материнской улыбкой и прижимая к бедру второго ребенка, шла та, которую Шеф не мог забыть. Его любовь, давно потерянная для него Годива, некогда подруга детства, проведенного в болотной деревушке, ныне всем известная и всеми любимая леди Уэссекс. Гости не могли видеть его в то мгновение, он стоял в тени странного механического сооружения, которое намеревался сегодня опробовать в деле. Он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.

Не замеченным теми, на кого он смотрел. Но не его собственными людьми, которые неловко переминались и растерянно переглядывались, видя его молчаливую сосредоточенность.

Он знал, что должен считать своих гостей врагами. И строить планы — если не их убийства, то хотя бы изгнания. Ведь они действительно опасны. Многие поговаривали, хотя не осмелились бы произнести это при нем, что первая обязанность короля — обеспечить себе преемника. Несколько лет назад, в мрачные дни, когда в Англию вторглись сразу и франки Карла Лысого, и норманны Ивара Бескостного, Шеф и Альфред договорились разделить свою удачу и землю, которой им удастся завладеть сообща. Они также решили, что каждый будет наследовать другому, если тот умрет, не оставив потомства, и что наследник одного из них в такой же ситуации будет наследовать обоим. В то время этот договор не выглядел слишком серьезным. Они не знали, доживут ли до следующей зимы, не говоря уже о весне. И Годива ночевала в палатке Шефа, если не в его кровати. Он тогда считал, что, коль скоро они выживут, однажды сами собой вернутся и ее любовь, и его желание.

Он заблуждался. Умри он сейчас — и королевство перейдет к Альфреду. А от Альфреда — к смеющемуся карапузу, которого сейчас несут на руках, к принцу Эдварду. Вице-королям, конечно, будет наплевать на договор монархов. Никаких шансов, что скандинавские конунги Олаф и Гудмунд, да и десятки других правителей, согласятся подчиниться христианским властелинам. Сомнительно даже, что жители Мерсии или Нортумбрии признают над собой власть сакса из Уэссекса. Единый король Севера был еще и единственным в своем роде. Единым королем больше не признали бы никого.

Шаткое положение. Не закончится ли все это Рагнарёком, о котором хотел напомнить отец? Шеф должен обзавестись женой и родить наследника как можно скорее. Так считают все. При дворе блистает множество дочерей ярлов и прочих принцесс Севера, не теряющих надежды на малейший знак внимания со стороны короля. Рагнарёк или не Рагнарёк, но Шеф на это не пойдет. Просто не сможет.

Выйдя из тени, Шеф постарался изобразить радостную улыбку. Но гости разглядели под ней гримасу боли. Альфред сдержался, не бросил взгляд на жену. Он давно знал, что соправитель вовсе не охоч до мальчиков, как шептали некоторые, а влюблен в его жену Годиву. Иногда Альфред жалел, что не может отдать ее Шефу или разделить с ним. Но если он и допускал подобные мысли, то она — нет. По какой-то причине она год от году все сильнее ненавидела друга детства. Ее неприязнь росла вместе с его успехами: возможно, Годива слишком много думала о том, как могла бы сложиться ее судьба.

— Чем ты удивишь нас сегодня? — поинтересовался Альфред, и его смешок прозвучал фальшиво.

Лицо Шефа прояснилось, как бывало всякий раз, когда он мог показать новинку.

— Это телега. Но непростая: на ней могут ездить люди.

— На телегах всегда ездят люди.

— Три мили до рынка и обратно. Ухабы да рытвины мешают ей двигаться быстрее пешего, иначе седоки просто вывалятся. Даже на хорошей каменной дороге, которую недавно замостили мы с тобой, — последние слова были чистой лестью, это отметили все присутствующие, — было бы невыносимой мукой ехать с ветерком. Но не на такой повозке. Смотри. — Шеф похлопал по толстой стойке, которая шла вверх от крепления тележной оси. — Эта стойка упирается в упругую полосу. — Он показал на нее.

— Вроде тех полос, из которых ты мастеришь арбалеты.

— Точно. К полосе приделаны ремни из крепчайшей кожи. А на ремнях висит вот это. — Шеф похлопал по плетеному кузову, заставив его покачаться. — Залезай.

Альфред осторожно забрался внутрь, уселся на одну из двух скамеек. При этом кузов раскачивался, как гамак.

— Леди! — Аккуратно отступив на два шага, чтобы случайно не дотронуться до Годивы, Шеф пригласил ее последовать за мужем.

Она забралась в экипаж, отодвинула сидевшего рядом с отцом Эдварда и тесно прижалась к Альфреду. Шеф тоже сел и пересадил хнычущего ребенка рядом с собой на переднюю скамью. Дал знак расположившемуся впереди кучеру, тот щелкнул кнутом, и повозка стронулась с места.

Когда запряженные в нее четыре лошади разогнались на хорошей дороге до неслыханной скорости, Альфред даже подпрыгнул от неожиданности — сзади раздался ужасающий скрип, превратившийся в бешеный визг, словно резали свинью. Там сидел человек, пунцовый от напряжения, и дул в волынку, при этом умудряясь ухмыляться щербатым ртом.

— Мой тан Квикка. Заслышав его музыку, встречные убегают с дороги.

Раскачивающийся на рессорах экипаж живо домчал седоков до окраины Стамфорда. Вдоль дороги то и дело попадались керлы и их жены; народ был в восторге от скачки во весь опор. Отставшая королевская свита неслась галопом, возбужденно улюлюкала. Годива прижимала к себе дочку, озабоченно поглядывая на Эдварда, которого железная рука Шефа держала за штаны, не позволяя свеситься за борт.

Альфред с трудом перекричал шум:

— Это и есть самое полезное достижение Дома Мудрости?

— Нет, — повысил голос в ответ Шеф, — их много. Вон там еще одно, сейчас покажу. Стой, Озмод, — закричал он кучеру, — остановись ради Христа!.. Я хочу сказать, ради Тора, остановись. Ты что, не слышишь?

На повернувшемся к нему лице тоже играла улыбка:

— Прости, государь, но лошади испугались чего-то — видать, отвыкли от такой скорости.

Альфред глядел с неодобрением. Королевский двор в Стамфорде прослыл странным местом. Альфреда прозвали в народе Esteadig, Милосердный, за доброту и широту взглядов. Тем не менее таны и олдермены обращались к нему не без должного уважения. А с соправителем даже керлы частенько разговаривали как школьные друзья, вместе с которыми он ворует яблоки. Что же касается Квикки и Озмода, то, сколько ни называй их танами, с лиц и тел не сойдут следы рабства. Еще совсем недавно единственное, что могло бы связывать их с королями, — это монарший приговор, зачитанный перед казнью. Да, Квикка и Озмод участвовали в невероятном путешествии единого короля по странам Севера, поэтому им прощались многие вольности. И все же…

Единый король уже выпрыгнул из повозки, оставив ее дверцу открытой, и направился к группе крестьян, копающихся в топкой земле рядом с дорогой. Они оставили свое занятие и с уважением поклонились. Однако и на этих лицах гуляла улыбка.

— Что труднее всего при расчистке нового поля? Нет, не вырубить деревья — с этим любой дурак справится, имея хороший топор. Нет, самое сложное — корчевка. Раньше крестьяне старались срубить дерево поближе к земле, а потом выжигали пень. Это долго, к тому же дуб, ясень и вяз, даже когда от них ничего не остается, могут пустить новые побеги. А вот как мы справляемся теперь. — Шеф ухватился за длинную рукоять, торчащую из сложного механизма с железными шестернями и блоками. — Канат привязываем к самому крепкому пню на поле. Другой конец накидываем на самый слабый пень. Затем налегаем всем весом. — Шеф сопровождал объяснение соответствующими действиями: качнул рукоять храповика назад, а потом вперед, и так несколько раз. В двадцати ярдах от него из земли с ужасающим треском полез пень. К рычагу подскочил какой-то керл, стал помогать королю. Рывок за рывком пень вытащили — к общей радости крестьян и наблюдающей свиты.

Король вытер грязные руки о серые рабочие штаны, дал знак керлам оттащить выкорчеванный пень и привязать канат к следующему.

— Англия — страна лесов. Я ее превращаю в страну полей. Этот механизм для корчевки сделали в Доме Мудрости жрецы Ньёрда — они моряки, все знают о блоках и канатах — и несколько моих катапультеров, они знакомы с зубчатыми колесами. Удд, железных дел мастер, руководит изготовлением шестерен. Они должны быть маленькими, но прочными.

— А ты всякому позволишь обзавестись такой машиной?

Пришла очередь улыбнуться Шефу.

— Я бы, может, и позволил, если бы решать это предоставили мне. Но куда там! Отец Бонифаций, казначей Дома Мудрости, дает машины в аренду тем, кто собирается расчистить поле. Керлы платят за пользование корчевалкой, но расчищенная земля достается им бесплатно. Не навсегда — через три поколения она будет возвращена короне. Я разбогатею на арендной плате за эти машины. А мои наследники, — Шеф кивнул на маленького Эдварда, — разбогатеют, когда к ним вернется земля.

Он указал на силуэт ветряной мельницы, бойко машущей крыльями среди плоских полей Стамфордшира.

— Еще одно новшество. Не само ветряное колесо — об этом вы давно знаете. То, что к нему приделано. Тоже способ улучшать земли. Подъедем поближе, я покажу.

Повозка заметно сбавила ход, когда Озмод свернул с Великой Северной дороги, вымощенной камнем, на старую, тонущую в грязи колею. Шеф воспользовался возможностью в сравнительно спокойной обстановке продолжить рассказ о достижениях Дома Мудрости.

— Мы едем смотреть на большую машину, — склонился он к Альфреду, — но есть и много малых приспособлений, которые приносят не меньше пользы. К примеру, научившись у Бранда и его людей запрягать лошадей в хомуты, мы через какое-то время обнаружили, что лошади иногда при повороте рвут постромки, потому что тяга приложена только к одному боку. Сначала решили брать для ремней кожу попрочнее, а потом один человек, получивший от меня ферму и лошадей, сообразил, что постромки не обязательно крепить к передку. Крепишь их к концам крепкой поворотной поперечины, и эту поперечину — мы ее называем валек — за середину привязываешь коротким ремнем к передку телеги. В результате натяжение постромок одинаковое даже при повороте. И это не только сберегает нам кожу! Очень часто настоящая польза изобретений проявляется не в том, для чего они предназначались, и происходит это не сразу. Мы придумали валек — и теперь керлы могут делать короткие пахотные борозды, обрабатывать совсем маленькие поля, ведь им гораздо легче развернуть упряжку. Из этого следует, что даже самый бедный крестьянин, у которого земли акр или два, может управиться сам, не завися от лендлорда.

— Керлы благодарны своему королю, — задумчиво проговорил Альфред. — Они становятся твоими людьми, а не людьми лендлордов. И это, как и деньги за аренду машин, делает тебя сильнее.

Вмешалась Годива:

— Вот для этого он и старается. Ничего не делает без причины — я это поняла уже очень давно.

Шеф ничего не сказал, разглядывая свои грязные ладони.

Через минуту Альфред нарушил молчание:

— А эти новинки, которые мы будем смотреть… Расскажи о них.

Шеф отвечал безжизненным тоном:

— Ладно. Земля здесь, как вы знаете, быстро заболачивается. А кое-где всегда были болота. Само собой, их стараются осушить. Но при рытье канавы в этих местах не всегда можно угадать, куда потечет вода, попадет ли она вообще в твой ров. — Постепенно к Шефу возвращалось воодушевление. — Любой любитель пива знает, что есть два способа розлива: либо просверлить бочку внизу, тогда ее надо затыкать хорошей пробкой, либо сверху подсосать через трубочку и опустить ее конец. Дальше пиво само потечет в кувшин или ведро.

— Никогда о таком не слышал. А в чем тут штука?

Шеф пожал плечами.

— Никто не знает — пока. Но достаточно того, что мы можем изготовить большие трубы, которые не влезут человеку в рот, и устройство для отсасывания воды. Словно кузнечные мехи, только наоборот. Тогда-то мы и заставим воду течь из болот в канавы, даже в те канавы, которые расположены на большом расстоянии.

Повозка и свита наконец подъехали к ветряному колесу, и Шеф спрыгнул, опять оставив дверцу открытой. Вокруг ветряка простиралась паутина грязных канав, тут и там соединенных парусиновыми трубами.

— Вы видите будущие пахотные угодья. — Шеф понизил голос, так что его могли слышать только гости, но не свита. — Я даже не знаю, сколько тут ждущей осушения земли. Наверное, ее хватило бы на полудюжину шайров. И эту землю я никому не отдам. Я делаю ветряные колеса, плачу рабочим. Осушенные поля достаются короне, деньги за их аренду пойдут в казну.

— И опять все только для твоей выгоды, — резко сказала Годива, точно бичом хлестнула, и Альфред заметил, что его уязвленный соправитель еще раз вздрогнул. — А скажи-ка, что ты сделал для женщин?

Шеф помялся, заговорил было, потом умолк. Он не знал, с чего начать. Напомнить о ветряных мельницах, освободивших от нескончаемой рутины десятки тысяч рабынь, толокших зерно в ступах? Рассказать об опытах, которые ставились в Доме Мудрости, чтобы разлучить в кои-то веки английскую крестьянку с ручной прялкой? Нет, решил Шеф, самое главное для женщин — построенная им мыловарня. Изготовляемое на ней из золы и жира твердое, скрипучее мыло — вещь сама по себе не новая, но, по уверениям Хунда, способная добрую половину женщин уберечь от родильной горячки. Лекарь убедил короля повелеть, чтобы все повитухи носили с собой мыло и тщательно мыли руки.

Шеф слишком долго раздумывал.

— Так я и знала. — Годива пошла к повозке, уводя за собой детей. — Все только для мужчин. Все ради денег.

Она и не подумала понизить голос. Альфред, Квикка, Озмод, мельник и его жена, обе королевские свиты — все провожали ее взглядом. Потом все посмотрели на Шефа.

Тот опустил глаза.

— Это не так, — пробормотал Шеф, чувствуя, что в нем поднимается ярость — как после падения человека-птицы, когда короля просили все равно заплатить неудачнику. — Всех дел не переделаешь. Сначала делаешь то, что умеешь делать, а потом смотришь, что можно сделать еще. Все, что мы делаем, приносит пользу женщинам. Стало больше земли, больше еды, больше шерсти.

— Так и есть, — согласился Квикка. — Раньше каждую зиму то тут, то там можно было видеть маленьких босых оборванцев, плачущих от холода и голода. Теперь у них, по крайней мере, есть теплая одежда и горячая еда. Потому что они под защитой короля.

— Это точно, — сказал Шеф с внезапным ожесточением. — Потому что все это, — он повел рукой, указывая на мельницу, поля, дренажные канавы и поджидающий экипаж, — держится на одном — на силе. Еще несколько лет назад все обстояло по-другому. Если бы какой-нибудь король, например Эдмунд или Элла, сделал что-нибудь хорошее, на что ему хватило бы серебра, тут же напали бы викинги, все отобрали и снова ввергли страну в нищету. Чтобы сохранить то, что у нас есть, мы должны топить корабли и уничтожать армии!

По обеим королевским свитам прокатился одобрительный гул, эти люди оружием прокладывали себе путь в жизни.

— Да, — продолжал Шеф, — это приносит пользу женщинам и детям, чему я только рад. Но что мне нужно больше всего и за что я буду платить золотом, а не серебром, — это не новый способ запрягать лошадей или осушать болота, а новый способ драться с императором. С Бруно Германским. Потому что мы с нашими болотами можем и забыть про него, но он про нас не забудет. Риг, отец мой! — Шеф повысил голос до крика и вытащил из-за пазухи амулет, серебряную лесенку. — Ниспошли мне новое оружие для битв! Новый меч, новый щит! Новые катапульты и арбалеты. Это самое главное, что нам нужно. И если приближается Рагнарёк, мы сразимся и победим!

Улучив момент, когда уехал король, ближайшие советники и друзья решили обсудить его дела. Все трое — Бранд, Торвин и Хунд — сидели на верхнем этаже большой каменной башни Дома Мудрости, в личной комнате Торвина, глядя на ухоженные плодородные земли, на зеленые поля, пересеченные длинной белой полоской Великой Северной дороги, по которой непрестанно двигались всадники и повозки. По настоянию Торвина присутствовал и четвертый — Фарман, жрец Фрейра, один из двух величайших провидцев Пути. Человек малоприметный, он не участвовал вместе с тремя друзьями в рискованных приключениях, зато, по словам Торвина, был посвящен во многие тайны богов.

Бранд, гигант-норвежец, с сомнением покосился на Фармана, но остальных он знал достаточно давно, чтобы говорить без обиняков.

— Мы должны смотреть правде в глаза, — начал Бранд. — Если Шеф погибнет, то погибнет все. Есть много людей вроде Гудмунда, которые по гроб жизни обязаны единому королю и на которых можно опереться как на каменную стену. Но согласится ли Гудмунд сотрудничать с Олафом, или с Гамли, или с Арнолдом, или с любым другим королем данов и норвежцев? Нет. Если он и захочет, ему не позволят его собственные ярлы. А что касается подчинения англичанину… Все держится на одном-единственном человеке. Беда в том, что человек этот безумен.

— Ты уже говорил это однажды, — укоризненно напомнил лекарь Хунд, — и оказался не прав.

— Ладно, ладно, — уступил Бранд. — Может быть, он не сошел с ума, просто всегда был со странностями. Но вы же понимаете, что я хочу сказать. Он выиграл много сражений и выжил в самых невероятных переделках. Однако каждый раз словно что-то уходит из него. И это ушедшее возвращается.

Задумались все трое слушателей: лекарь Хунд, жрец Идун, англичанин; кузнец Торвин, жрец Тора, датчанин; провидец Фарман, человек, чьего роду-племени не ведал никто.

— Шеф и впрямь утратил кое-что, когда убил Сигурда, — подтвердил Хунд. — Он лишился копья. Никто из нас не знает, как оно досталось королю, но он почему-то очень ценил эту вещь. Говорят, что с его копьем теперь не расстается император Бруно, а Хагбарт рассказывал, что он видел, как эти двое сражались и Бруно ушел с добычей. Может быть, это счастливый талисман, и Шеф его упустил.

Бранд решительно замотал головой:

— Нет. У нас здесь есть знатоки, разбирающиеся в чужой удаче, и они говорят, что Шеф своей не утратил. Он так же везуч, как и раньше. Нет, тут что-то другое. Связанное с тем, как он сам к себе относится.

— В Бретраборге он тогда потерял друзей, — снова заговорил Хунд. — Того парня из Дитмарша и богатыря Катреда. Не может ли он чувствовать вину оттого, что он жив, а они мертвы?

Бранду, опытному воину, это объяснение не слишком понравилось.

— Да, такое бывает, — в конце концов признал он. — Но вряд ли проблема в этом. По правде говоря, — он обвел взглядом присутствующих, — я думаю, что все дело в этой проклятой женщине.

— Ты про Годиву, жену Альфреда? — спросил пораженный Хунд.

Он знал обоих с детства.

— Да. Она разговаривает с ним как с собакой, а он вздрагивает, словно пес, которого все время бьют. Но дело не только в ней. Была еще одна, Рагнхильда, королева Восточного Фолда. Из-за нее Шеф чего-то лишился. Ее убил не он, но он стал причиной ее смерти и смерти ее сына. Если Шеф чувствует вину, то не из-за мужчин, а из-за женщин. Поэтому и не женится.

Наступила тишина. На этот раз объяснение не понравилось Хунду.

— Разговаривает с ним как с собакой, — наконец произнес он. — Как вам известно, мое имя и значит «собака». Мой хозяин, отчим Шефа, считал, что я навсегда останусь псом. Но и Шефу он из ненависти дал собачью кличку. Услышав «король Шеф», многие улыбаются, как если бы услышали «король Барбос» или «король Клык». Северяне даже не могут выговорить его имя. Вы знаете, что Альфред несколько раз просил его взять другое имя, которое понравится и англичанам, и норманнам: Оффа или Атли, имя кого-нибудь из героев прошлого. Но ты, Торвин, говорил, что Шеф — тоже имя героя. Может быть, пора нам услышать эту историю? Мне кажется, что в это дело замешаны не только мы, но и боги. Расскажи нам все. И объясни, почему Путь в конце концов признал его тем, кто должен прийти. Мы ведь знаем о Шефе больше, чем все остальные. А Фарман — посредник между нами и богами. Глядишь, вчетвером сумеем понять, в чем тут дело.

Торвин кивнул, но заговорил не сразу, собираясь с мыслями.

— Дело вот в чем, — наконец произнес он. — Эту очень старую историю рассказывают даны. Ее никогда не перекладывали на стихи, она не записана в наших священных книгах, ее не все считают правдивой. И я тоже не слишком-то ей доверял. Но чем больше размышлял, тем больше убеждался, что ее окружает какой-то ореол, дух древности. Думаю, что она правдива и имеет такое же значение, как сказание о Вёлунде или о смерти Бальдра.

Обычно ее рассказывают так. Много лет назад — примерно тогда же, когда родился Спаситель христиан, — даны остались без короля. Последнего представителя королевской династии, Хермота, который сейчас считается любимым воином Одина в Валгалле, они изгнали за жестокость. Но без монарха жестокостей стало еще больше. Это был век, когда брат шел на брата и защищенным себя чувствовал только тот, кто держал в руках оружие.

И однажды на берег моря приплыл щит, а в нем лежал маленький мальчик. Его голова покоилась на ячменном снопе, и больше при младенце ничего не было. Даны подобрали его, вырастили, и со временем он сделался самым могущественным из норманнских конунгов. Он был такой воинственный, что усмирил весь Север. Говорят, в пору его правления девушка могла разгуливать по всей Скандинавии в одиночестве, с золотыми кольцами на каждом пальце и мешочком золота на поясе, и никто бы на нее не напал и даже не посмел сказать грубое слово. Некоторые датские конунги до сих пор объявляют себя Скьёльдунгами, потомками этого властелина. Его прозвали Скьёльд, Щит, ведь он приплыл на щите.

— Так рассказывают эту историю, — продолжал Торвин, — и вы видите, что в ней есть свой смысл. От щита пошло имя Скьёльдунгов. А поскольку неизвестно, откуда взялся мальчик, стали говорить, что его послали боги, которые увидели несчастья данов и пожалели этот народ.

Но с другой стороны, смысла в сей истории ни на грош; именно поэтому я считаю ее достоверной. Да, Бранд, вижу, что ты поднимаешь бровь, но я же тебе говорю: то, что имеет смысл для богов, не всегда имеет смысл для людей. Сам посуди: чтобы боги да сжалились над несчастьями данов? Когда это наши боги кого-нибудь пожалели? Мы бы им тогда не поклонялись так рьяно. И потом, как насчет снопа? Про него всегда упоминают, но никто не знает, при чем тут сноп. Думаю, что именно в нем ключ к разъяснению всей этой истории.

Сдается мне, спустя много лет ее стали рассказывать неправильно. Я думаю, что раньше имя конунга звучало как Скьёльд Скьефинг, а по-английски — Шильд Шифинг. Кто-то из сказителей однажды взял и придумал объяснение для этого имени. Конунга звали Щит, потому что… ну, скажем, он приплыл на щите. А Сноп его звали, потому что… потому что там лежал еще и сноп. Имена происходят от предметов. Даже эпизод с найденным на берегу младенцем появился потому, что выпуклый щит может плавать. В общем, я думаю, что в этой истории нет ни слова правды.

Я считаю, что когда-то и в самом деле был король, которого звали Щит. Ведь у многих из нас такие имена. Твое имя, Бранд, означает «меч». Я знавал людей, которых звали Гейрр, Копье, или Франки, Боевой Топор. И был конунг по имени Скьёльд, Щит. А Шифингом его звали не потому, что он лежал головой на снопе, а потому, что он был сыном Шифа. Или Шефа.

Торвин умолк, и Хунд счел объяснение недостаточным.

— Но что эта история, первоначальная история, означает?

Торвин коснулся своего нагрудного молота.

— На мой взгляд — а многие жрецы Святилища со мной не согласились бы, даже сочли бы меня еретиком, это вам и Фарман подтвердит, — на мой взгляд, эта история содержит три смысла. Во-первых, этих конунгов запомнили или выдумали по определенной причине. Причина, по-моему, в том, что они изменили мир, повернули его историю на другой путь. Думаю, что воинственный конунг Скьёльд объединил людей в один народ и дал им законы, благодаря которым прекратилось братоубийство. А миролюбивый Скьефинг дал нам ячмень и хлеб, научил земледелию наших предков, которые раньше жили, как финны, охотой. Или как твои, Бранд, родичи, huldu-folk, народ кочевников-мясоедов.

Во-вторых, я полагаю, что конунги Скьёльд и Скьефинг избрали правильный путь и люди об этом не забыли. Но мы снова сбились на дурную стезю: на стезю Хермота, любимца Одина. Стезю войны и грабежей. Мы придумываем для грязных дел красивые названия: дренгскарп, херманна вегр, — мужество, путь воина. Ты так называешь это, Бранд, я знаю. Но в результате сильный всегда грабит слабого.

— Я предпочитаю грабить сильных, — проворчал Бранд, однако Торвин его не слушал.

— Думаю, Шеф послан, чтобы вернуть нас на правильный путь. И это не путь Хермота и Одина. Я считаю, что наш король на самом деле враждебен Одину. Он не сделает жертвоприношения Одину. И он не примет благословения Одина.

А теперь я скажу то, что некоторые сочтут ересью. Я не могу отделаться от мысли, что все это происходило в то самое время, когда, по словам христиан, в мир пришел их Белый Христос. А почему он пришел? Почему явились Шеф и Скьёльд? Я могу сказать только следующее, что и будет третьим смыслом этой истории.

В мире однажды что-то пошло не так, он получил рану, которую нельзя исцелить. Мы говорим: Бальдр умер и из мира ушел свет. Христиане рассказывают глупую сказку про яблоко и змея, но суть одна: мир болен и ему нужно лечение. Кто-то должен прийти и исцелить его. Христиане говорят, что Спасителем был Христос и мир уже вылечен, теперь можно посиживать и уповать на личное спасение. Ха! А у нас рассказывают — или рассказывали раньше, — что приходили два конунга и выбрали для норманнов правильную дорогу. Потом мы с нее сбились. По-моему, наш король, не случайно его зовут Шефом, пришел вернуть нас на правильный путь, как и его пра-пра-пра и так далее дедушка. Я считаю нашего Шефа и его древнего тезку посланцами бога Рига. Который, может быть, и не старше, чем Один, но мудрее.

После паузы Хунд, дотронувшись до амулета Идун, сказал:

— Не понимаю, в чем тут ересь, Торвин. Мы ведь не христиане, чтобы указывать человеку, что ему думать.

Торвин посмотрел вдаль, на поля и дорогу.

— Я думаю, что сказания Пути и истории христиан по сути одинаковы. И в тех и в других искажения и выдумки. А может быть, и в тех и в других заключена истина. Но только крупицы истины.

Бранд рассмеялся:

— А ты, наверное, прав, Торвин! Но хотя ты можешь убедить меня и Хунда, даже Совет жрецов, если будешь говорить достаточно долго, я что-то сомневаюсь, что ты убедишь папу римского согласиться с тобой и признать, что у приверженцев Пути тоже есть своя правда!

Торвин засмеялся вместе с ним:

— Нет, я не отправлюсь в Рим просить аудиенции, чтобы изложить свою точку зрения. Каковы бы ни были христиане, церковь остается нашим злейшим врагом, как и поддерживающая ее империя. Я не забываю об этом. Говорят, в тот день наш король целился в Бруно Германского из арбалета. Ему надо было выстрелить.

Впервые заговорил Фарман, его бледное худое лицо не отражало никаких эмоций.

— Болезнь, — повторил он. — Болезнь, от которой страдает мир и которую второй Шеф, или второй Спаситель, послан исцелить. В наших мифах это смерть Бальдра, вызванная предательством Локи. Как мы все знаем, Один пытался вернуть Бальдра из мира Хель и не смог, а в наказание приковал Локи рядом с ядовитым змеем. Наказание наказанием, но при чем здесь исцеление?

— Если существует исцеление, — сказал Торвин, — оно придет через то, что скрыто от нас. Наш друг Шеф мудр, хотя иногда ему не хватает здравого смысла.

— Таким образом мы вернулись к нашему практическому вопросу, — заключил Хунд. — Человек он или полубог, безумец или посланник богов, — что нам с ним делать?

Фарман посмотрел на мчащийся по дороге экипаж, сопровождаемый тридцатью скачущими галопом всадниками, за которыми вздымался столб пыли.

— Я не знаю, — сказал он. — В моих видениях ничего об этом не говорилось. Но, судя по всему, этот человек еще не выполнил предназначения богов. Может быть, он должен вернуть Святое Копье, может быть, сжечь врата Рима… Но пока он здесь, он этого не делает. Он прячется от своей судьбы.

— Тоскует по женщине, которую бросил много лет назад, — добавил Бранд.

— Может быть, ему нужно глотнуть свежего воздуха, вновь почувствовать себя мужчиной, — продолжал Фарман. — Но он не станет мужчиной, копаясь в грязи со смердами.

— Мы должны сделать так, чтобы он оказался на борту корабля, — сказал Торвин. — Может быть, это приведет его туда, куда нужно богам, как того младенца, приплывшего на щите.

— Но на этот раз он не должен быть один, — сказал Фарман. — Вы его друзья. Вы должны пойти с ним. А что касается меня — я буду ждать более ясных указаний.

Снаружи донеслось карканье волынки, сыгравшей свой немелодичный предупредительный сигнал.

Глава 4

Гханья, сводный брат халифа Кордовы, прекрасно понимал всю важность своей миссии на Севере, в стране, где, по слухам, жили полуголые дикари, поклоняющиеся огню магусы, люди дьявола. Но это не мешало ему испытывать жгучую ненависть к предстоящей экспедиции. Лояльность Гханьи не знала границ. Еще бы, иначе он бы не выжил при восшествии своего брата на престол — мягкий, обложенный подушками диван Кордовского халифата. Халифа могли называть, в честь их великого предка Абда эр-Рахмана, Слугой Сострадательного, но сострадания его сердце не знало. Когда он унаследовал трон от отца, меч и лук не остались в бездействии. Дети мужского пола из отцовского гарема были перебраны внимательно и со знанием дела. Дети настоящих арабок из племени курейшитов вскоре умерли: они могли посеять семена раздора. Дети христианских рабынь тоже умерли, если не могли доказать свою полезность, а часть из оставшихся получила посты в ссылке, под надзором, в основном на границе со слабыми христианскими княжествами и герцогствами в гористой северной Испании. Сам Гханья был сыном берберки. Его кровь была недостаточно чистой, чтобы он мог набрать сторонников, но он и не был мустарибом, рвущимся в арабы, как презрительно называли детей христиан, которые приняли ислам ради спасения от голода или из-за честолюбия.

Гханья знал, что он достаточно высокороден, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы его боялись. Честолюбие было этим удовлетворено, по крайней мере на время. Он отнюдь не стремился рисковать жизнью на кожаном ковре перед диваном, где по краям стояли огромные стражники с постоянно обнаженными скимитарами.

И то, что Гханью послали в такое путешествие, — хороший знак. Он знал, как серьезен стал его сводный брат, когда получил новости с Мальорки и Сицилии. Хотя халиф Кордовы, разумеется, не мог устрашиться христиан, будь то греки или франки. В 875 году в Кордове было добрых полмиллиона жителей, больше, чем в сельских Византии и Риме и во всех франкских столицах, вместе взятых. Каждый день правоверных сзывали на молитву с трех тысяч минаретов. Каждый день тысячи телег свозили для горожан продукты из неисчерпаемо плодородной поймы Гвадалквивира и со всей Андалузии. Да христианам никогда не пробиться к Кордове, если все правоверные просто встанут у них на пути.

И все же эр-Рахман с величайшей озабоченностью выслушал рассказ Муатьи, ученика Ибн-Фирнаса, а также сообщения вернувшихся из Египта купцов о панике и страхе, овладевших Тулунидами. Халиф даже снизошел до того, чтобы поделиться своими мыслями со сводным братом.

— Острова нам нужны, — заявил он. — Они защищают наши торговые суда, защищают наши берега. И опять же, — продолжал он, — халиф должен думать о будущем. Много лет мы теснили неверных — с того дня, когда наш предок переправился через Джебель-аль-Тарик и сказал своим людям, что позади море, а впереди враги и остается только победить или умереть. Теперь мы встретили препятствие. Но преодолимое ли оно, или же чаша весов начинает клониться в другую сторону? — Эр-Рахман не знал, что такое высшая точка прилива, когда тот кончается и начинается отлив, а если бы знал, обязательно воспользовался бы этим сравнением. — Решив, что чаша клонится в другую сторону, — заключил халиф, — наши враги осмелеют. Мы должны еще раз отбросить их. И еще одно. Мы всегда знали, что христиане отстают от нас по цивилизованности. Разве найдутся у них такие люди, как Ибн-Фирнас? — Халиф сделал жест в сторону ученика мудреца. — И все-таки они высадились на нашу землю с оружием, которому мы не можем ничего противопоставить. Мы должны знать больше. Наши враги не раскроют своих тайн. Но и у наших врагов есть свои враги, — по крайней мере, так мы слышали. Несколько лет назад дошли слухи о поражении великого повелителя франков в битве с теми, кто не верует в Христа. Разыщи этих людей, брат мой. Узнай то, что знают они. Возвращайся назад с их оружием или с их знаниями. Возьми с собой ученика Ибн-Фирнаса, чтобы выяснить, какие машины придумали варвары.

Халиф взмахнул рукой, отсылая Гханью с его товарищами и телохранителями, с его советником — учеником Ибн-Фирнаса — в ужасную страну вечного холода и ветра.

Путешествие не заладилось с самого начала. Корабль, на который они сели в Малаге, оказался беспомощным, как только прошел через пролив Джебель-аль-Тарик. Море бушевало, ветер ярился, гребцы не могли продвинуть судно против течения, идущего из океана в центральное море вселенной — Средиземное. В Кадисе Гханья пересел на другое судно, парусное, со шкипером и командой, в чьих жилах, судя по их лицам и поступкам, текла кровь христиан. За золото они охотно согласились пойти на север, а их семьи остались в качестве заложников. И все же Гханья с самого отплытия не испытывал к ним доверия.

Но даже матросы — пожиратели свинины — притихли, когда экспедиция добралась до холодных морей Севера. Вблизи порта, который, по их сведениям, должен был стать конечной целью путешествия к Лон-эд-Дину, по обеим сторонам стали вырисовываться серые берега и из непрекращающегося ливня возник странный корабль. Вдвое больше их судна, с двумя мачтами из гигантских деревьев и с парусами, устремленными ввысь. На носу и корме высокие боевые платформы, за их железными бортиками виднеются огромные машины и свирепые бородатые лица. Корабль не приближался, просто пошел рядом и аккуратно швырнул огромный камень, обрушившийся в море в десяти ярдах от носа арабского судна. Последовали долгие и шумные переговоры на неизвестном языке, похожем на собачий лай, затем корабль распустил паруса и неторопливо отвернул в море.

— Нам разрешили идти к берету, — перевел шкипер-мустариб. — Они хотели только удостовериться, что мы не служим франкам и империи, с которой они ведут нескончаемую войну.

«Хороший знак, — стал убеждать себя Гханья. — Враг моего врага — мой друг, а эти люди, очевидно, враги франков». И все же ему не понравилась та беззаботность, с которой встретили и пропустили судно из Кордовы. Не понравились и странные очертания патрульного корабля. Даже высокомерный Муатья слишком долго пялился ему вслед.

Кораблестроителям Шефа выпало несколько мирных лет, за которые они усовершенствовали торопливые нововведения 860-х годов. Под руководством короля и опытных специалистов Пути, в том числе Хагбарта, жреца Ньёрда, была разработана новая конструкция, сохранившая лучшие черты прежних кораблей и свободная от их недостатков. Идея вооруженного катапультами корабля осталась неизменной, но была значительно усовершенствована благодаря кольцевым опорам, изобретенным железных дел мастером Уддом. Проблема смещения центра тяжести вверх была решена с помощью расширения корпуса и загрузки балласта. Ужасающая медлительность первых «Графств» была частично преодолена за счет установки второй мачты. Удвоенная площадь парусов означала, что от предложенного рыбаками косого и широкого паруса можно отказаться. Шкиперы жаловались, что остаются еще кое-какие проблемы, например при галсе фордевинд, так как задние паруса отбирали ветер у передних. Новым кораблям приходилось по возможности брать ветер в бакштаг. Некоторые шкиперы экспериментировали с маленьким дополнительным парусом на стеньге фок-мачты, держа в команде полдюжины очень легких мальчишек, которые должны были поднимать и убирать эту снасть. И при том оставалась главная проблема, Бранд считал ее вообще неразрешимой: слабость киля, который теперь был больше, чем любое самое длинное дерево.

Железных дел мастер Удд настаивал, что к дереву можно добавить металл. А киль нужно усилить креплениями, вот и все. В конце концов с помощью сложной системы бронзовых болтов — ведь даже Удду пришлось признать, что соленая вода губительна для любой стали, — удалось усилить составной киль и массивные деревянные шпангоуты так, что они выдерживали атлантический шторм. И вот наконец мореходные, со сплошной палубой, с поворотными катапультами на носу и корме, с рядами тяжелых арбалетов по обоим бортам, новые корабли флота соправителей закрыли Узкое море для всех судов, не имеющих разрешения их величеств. Торговля от Фризских островов до устья Луары шла только с молчаливого согласия английских королей. Торговые пошлины окупали содержание патрульных судов. Но как только вдоль атлантического побережья не стало пиратских драккаров, объем торговли удвоился и еще раз удвоился. Путешественники на медленно входящем в лондонский порт кордовском судне обнаружили, что это место не уступит Гвадалквивиру если не по количеству населения, то по его активности.

Однако послам без труда удалось привлечь к себе внимание. Как только поднявшийся на борт мэр города узнал, что арабы добиваются аудиенции его короля и готовы платить золотыми дирхемами, он предоставил посольству лошадей — несчастных недоносков, как с облегчением и презрением обнаружил Гханья, — охрану и проводника и отправил на север по дороге, которая вела в Стамфорд, к королевской резиденции.

Однако в пути беспокойство Гханьи усилилось. Истинного курейшита ничто не могло восхищать у варваров, но он улавливал тревожные признаки их могущества. Он бы не променял свой наряд из хлопка на одежду из овечьей шерсти, которую носили местные жители. Но вскоре Гханья понял, как мало подходит хлопок для вечно дождливой и ветреной погоды. Он заметил, что в плотную шерстяную ткань одеты даже работающие на полях крестьяне. От их еды с презрением отвернулись бы кордовские собаки: черный хлеб и свиное сало, скисшее коровье молоко, листья и зубчики едких пахучих растений. Но похоже, пищи этим людям хватало. Он не видел изможденных лиц и тянущихся за милостыней рук.

А по сторонам дороги снова и снова попадались вращающиеся водяные колеса. На первые два или три он глянул с улыбкой превосходства. Они очень напоминали используемые в Кордове нории, только там устройства поднимали воду, а здесь их использовали для помола зерна; колеса помещали в медленно текущую воду, которая их и крутила. Но, увидев четвертую мельницу, Гханья перестал улыбаться и нахмурился. Здесь туземцы осознали свою ошибку и использовали преимущества водосброса: поток бил по верхним лопаткам колеса со всей силой падающей, а не текущей воды. И изнутри мельницы доносился не скрежет мелющих зерно жерновов, а неутихающий Иблисов грохот кующего железо молота. Гханья не был подготовлен к подобным идеям, но где-то в глубине сознания родилась мысль, что варвары, хотя они ничуть не лучше, чем он думал, за несколько лет добились больших достижений, чем арабы за века царствования даже не упомнишь скольких халифов.

Гханье ничуть не нравились слухи о странном короле, благодаря которому все это стало возможным. Хорошо, что король не христианин. Вполне приемлемо, что он не преследует христиан, — халиф Кордовы тоже их не преследовал, вместо этого облагая налогами, которые не мог бы взимать с правоверных. Но невозможно поверить, что он Сын Бога, еще один воплощенный Иса. И хуже того, если он не сын Единого Бога, которому молятся и христиане и мусульмане, а сын языческого божка, одного из многих. Гханья испытывал гадливость, которую всякому монотеисту внушают идолопоклонники.

К гадливости примешивались серьезные опасения: однажды путешественники услышали зловещий гул и вскоре увидели марширующую им навстречу колонну в пятьсот человек, со стонущими волынками и развевающимися знаменами. Вместо креста на знаменах был изображен молот, потому что это были люди Пути, больше не подчеркивающие свой союз с христианином Альфредом. Гханья, съехав на обочину, рассматривал воинов: обычные северные пехотинцы в металлических рубахах, сильные люди с топорами и мечами, но двигающиеся на удивление медленно, и другие бойцы, коротышки с тяжелыми, необычной формы луками за плечами, а в хвосте колонны мулы везли дюжину машин, сделанных из дерева и веревок. Дротикометы и камнеметалки, объяснил арабам проводник, — катапульты, которые могут разрушить любую стену, пробить любую броню или щит. Но больше всего Гханью огорчили веселые лица и оживленные разговоры воинов — это был знакомый ему икбал, предвкушение победы, за которой последует еще много побед.

Однако по прибытии в город, который чужеземцы называли своей столицей, Гханья заметил, как чувство превосходства снова поднимается в нем, словно плоть входящего в гарем халифа. Городишко не потянул бы даже на предместье Кордовы. Его каменная башня была новой и крепкой, но невысокой и единственной во всем городе. На базаре народу было меньше, чем при дворе повелителя правоверных. С одного конца города виднелся другой! Вместо толпы просителей, осаждающих неприступных камергеров, гости обнаружили единственного человека, который даже не стал лгать, что король слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было. Разумеется, для такого короля большой честью будет предложение дружбы от халифа Кордовы, потомка пророка и наместника Аллаха на земле!

Гханья окончательно обрел уверенность, готовясь к аудиенции с хозяином людей и кораблей. «Мы должны произвести на них впечатление, — размышлял он, — моим собственным богатством или ученостью Муатьи — ни с тем ни с другим варвары наверняка раньше не сталкивались». Беспокоило Гханью только то, что в этой чуждой стране он должен во всем полагаться на искусство своего переводчика, еврея Сулеймана.

— Кто такие евреи? — краем рта спросил Шеф.

Иностранные послы стояли перед ним в большом зале для аудиенций, и один из них, переводчик, находился впереди остальных. Он только что представился, но употребленное им слово для Шефа ничего не значило.

Позади короля коротко посовещались советники. Пока личный толмач Шефа отец Бонифаций переводил титулы гостей на английский, Скальдфинн, жрец Хеймдалля, шагнул вперед. Знаток языков и переводчик, он знал все, что было известно на Севере о других народах.

— Евреи — это народ с Востока, они распяли Христа, — сказал Скальдфинн. — Очевидно, кто-то из них еще остался.

— Христа распяли римляне, — возразил Шеф, — германские воины из римского легиона.

Он говорил со спокойной уверенностью, словно сам был тому свидетелем.

— Христиане предпочитают обвинять евреев.

— А те люди в длинных и тонких одеждах? Кому молятся они?

— Мы зовем их магометанами. Они веруют в пророка, который появился сравнительно недавно. Их Бог и Бог христиан — это почти одно и то же, но они не верят в божественность Христа, а христиане их Мухаммеда даже за пророка не считают. Между мусульманскими и христианскими странами всегда шла война. Однако мусульмане принимают христианских подданных и евреев и обращаются с ними честно.

— Как и мы, значит.

— Да, за исключением того…

— За исключением чего? — Шеф слушал вполуха, как отец Бонифаций долго и нудно переводит неприкрытую лесть, щедро рассыпаемую Сулейманом.

— За исключением того, что они считают три народа — мусульман, христиан и евреев — людьми Книги. Все остальные, по их мнению, не чтут истинного Бога, который в этих трех религиях един, хотя верования разные.

Шеф некоторое время размышлял, слушая сбивчивый двойной перевод: арабскую речь Гханьи еврей Сулейман перекладывал на своеобразную латынь, с которой отец Бонифаций переводил на смешанный англо-норвежский жаргон, принятый при королевском дворе. Наконец Шеф поднял руку. Переводчики сразу замолчали.

— Переведи им, Бонифаций, что, как я понял, они не считают нас людьми Книги. А ты, Торвин, покажи одну из наших книг. Хотя бы твой сборник священных преданий, написанный рунами. Бонифаций, спроси, не думают ли гости, что мы тоже люди Книги?

Огромный человек в белой одежде и с молотом на поясе подошел к поглаживающему бороду Гханье, протягивая фолиант. Посол, чтобы случайно не осквернить себя, велел Сулейману взять книгу.

— Из чего она сделана? — пробормотал он по-арабски.

— Они говорят, что из телячьей кожи.

— Ну, слава Аллаху, не из свиной. Значит, у них нет бумаги?

Ни бумаги, ни папириума.

Оба непонимающе глядели на руны. Сулейман поделился открытием:

— Смотри, господин, у букв нет закруглений. Думаю, эти письмена происходят от зарубок, которые делались ножом по дереву.

Острый глаз Шефа уловил легкий презрительный изгиб рта Гханьи, и король сказал стоявшим позади людям:

— Это не произвело на них впечатления. Вот увидите, переводчик вежливо похвалит книги и не ответит на наш вопрос.

— Посол халифа рассмотрел вашу книгу, — решительно начал Сулейман, — и его восхитило искусство переписчика. Если у вас нет мастеров по изготовлению бумаги, мы пришлем подробные наставления. Мы тоже не знали этого искусства, пока нас не научили пленные из одной далекой империи, которых мы захватили в сражении много лет назад.

Сулейман не подобрал для «бумаги» другого латинского слова, кроме papyrium, папируса, уже известного Бонифацию, хотя тот предпочитал пергамент. К тому времени, когда перевод дошел до ушей Шефа, «бумага» превратилась в «пергамент», что не было ни новым, ни интересным.

— Вежливо поблагодари и спроси, что привело их сюда.

Все его советники, англичане и норманны, христиане и люди Пути, внимательно выслушали длинный рассказ о нападениях на острова, о греческом флоте и франкских солдатах, о железных людях и жидком огне. Когда Сулейман упомянул о последнем, Шеф снова вмешался и спросил, видел ли его кто-нибудь из послов собственными глазами. Ряды разомкнулись и пропустили вперед юношу с таким же смуглым орлиным лицом, как у его хозяина. Но Шеф отметил и выражение самодовольного превосходства, скрыть которое у молодого посла недоставало такта.

Юноша неторопливо поведал свою историю.

— У тебя очень зоркие глаза, — сделал вывод Шеф.

Муатья покосился на Гханью, увидел его кивок и не спеша извлек подзорную трубу.

— Мой наставник Ибн-Фирнас, — сказал он, — самый мудрый человек в мире. Сначала он научился исправлять слабость своего зрения, используя стекла особой формы. Потом, в один прекрасный день, следуя его указаниям и воле Аллаха, я открыл, что два стекла делают далекое близким.

Он направил длинную, с кожаным корпусом трубу на открытое окно, повозился, испытывая всегдашние трудности с фокусировкой.

— Там, — наконец сообщил он, — девушка с непокрытым лицом склонилась над колодцем, набирает в ведро воду. Она очень красивая, подошла бы для гарема халифа; ее руки обнажены. На шейной цепочке у нее висит… висит серебряный фаллос, клянусь Аллахом!

Юноша расхохотался, а его начальник неодобрительно нахмурился: мудрее не высмеивать дикарей, даже если их женщины не имеют стыда.

Шеф вопросительно посмотрел на Гханью, дождался согласного кивка и забрал странный предмет у юноши, не обращая внимания на его недовольство. Он осмотрел широкий конец трубы, взял со стола тряпку и аккуратно протер стекло, пытаясь на ощупь определить его форму. Сделал то же самое с узким концом. Ему и прежде доводилось замечать, глядя через толстое зеленое стекло — в его стране это был лучший материал для окон, который могли позволить себе лишь самые богатые, — как искажаются очертания предметов. Значит, такое искажение может быть не только помехой, но и подспорьем.

— Спроси его, почему один конец должен быть у́же, чем другой.

Тарабарщина переводчиков. Ответ: он не знает.

— На широком конце стекло выпуклое. А если оно будет вогнутым?

Снова тарабарщина — и тот же ответ.

— Что произойдет, если трубу сделать короче или длиннее?

На этот раз ответ был откровенно сердитым, еврейский переводчик сократил его, явно из дипломатических соображений.

— Он говорит: достаточно того, что труба работает, — последовал отредактированный перевод Бонифация.

Наконец Шеф приставил трубу к глазу, посмотрел туда же, куда смотрел юный араб.

— Да, — подтвердил он, — это Алфвин, дочь конюха Эдгара.

Шеф перевернул трубу, как это раньше делал Мамун, посмотрел через ее широкий торец, вызвав нетерпеливое хмыканье араба, и протянул ему трубу без лишних слов.

— Что ж, — заключил он, — кое-что они знают, но, видимо, не испытывают сильного желания узнать побольше. Действительно, люди Книги делают только то, что велел им наставник. Торвин, ты знаешь, как я к этому отношусь. — Шеф оглядел своих советников, зная, что ничего из сказанного им Сулейман и другие гости без перевода на латынь не поймут. — Есть ли у нас какая-нибудь серьезная причина вступать с ними в союз? Сдается, мы им нужны больше, чем они нам.

Разговор пошел не так, как нужно, осознал Гханья. Он не придал значения книгам варваров. А те заметили — по крайней мере, король заметил, — что Муатья глуп, несмотря на всю мудрость его учителя. Вот момент, от которого зависит результат всей миссии. Гханья зловеще зашипел Муатье и Сулейману:

— Дураки, расскажите им, чем славится Кордова. Муатья, поведай про своего учителя что-нибудь, что заинтересует короля. И хватит детских фокусов! Он, может, и дикарь, но побрякушками его не обманешь!

Они замялись. Первым нашелся Сулейман.

— Ты ведь христианский священник? — обратился он к отцу Бонифацию. — Но служишь королю, который не разделяет твою веру? Так скажи господину, что я в таком же положении. Переведи ему: для людей вроде моего повелителя и твоего мудрее держаться вместе. Люди мы Книги или нет — а я считаю, что здешние книги отличаются от моей Торы, твоей Библии и Корана моего господина, — мы все праведны. Праведны оттого, что не заставляем других принять нашу религию. Греки сжигают или ослепляют тех, кто не признает их вероучения до последней буквы и запятой. Франки говорят друг другу: «Нехристь не прав, а христиане правы». Они не чтут других книг, кроме Библии, которую трактуют по своему разумению. Святой отец, прошу, добавь собственные убедительные слова к тому, что я сказал! Ведь мы пострадаем первыми, коли дело примет дурной оборот. Мне припомнят распятие Христа, а в чем обвинят тебя — в вероотступничестве?

Шеф выслушал от Бонифация скорее пересказ, чем перевод страстного обращения Сулеймана. Он заметил озабоченность на лице еврея. На его собственном лице ничего не отразилось.

Муатья успел собраться с мыслями, но на ум приходили только бесчисленные добродетели учителя — добродетели в арабском понимании. Ибн-Фирнас сделал машину для отсчета музыкальных тактов, и теперь музыканты могут вступать со своей партией вовремя. На всю Кордову прославилась стеклянная крыша, которую он соорудил над своим фонтаном. Он научился варить стекло из золы. Его поэмы — Муатья уже хватался за соломинку — знамениты во всем мире.

Шеф оглядел советников, собираясь закончить аудиенцию. Гханья бросал злобные взгляды на бормочущего Муатью, потрясенного полным отсутствием интереса к его рассказу.

— Не хочет ли одноглазый король услышать одну из баллад моего наставника? — предложил он. — Или одну из баллад о моем наставнике?

Услышав перевод, Шеф фыркнул, встал и мрачно посмотрел Гханье в глаза. Уже набрав в грудь воздуха, чтобы прервать исполнение, Шеф услышал спокойный бас Бонифация, заглушивший арабскую декламацию юного Муатьи.

— Постой, государь, это может быть любопытно. Он собирается спеть балладу о том, как его наставник летал. Спрыгнул с самой высокой башни в Кордове и, похоже, остался жив.

Шеф очень подозрительно посмотрел на юношу.

— Спроси, какие перья тот использовал.

Вопрос, ответ, перевод:

— Он говорит, никаких перьев. Только глупцы думают, что люди могут летать как птицы. Они должны летать как люди.

— И как же?

— Наставник запретил рассказывать. Юнец говорит: если хочешь узнать, приезжай в Кордову и сам увидишь.

Через несколько часов, после закрытого заседания королевского совета и долгого совместного пира, Шеф едва добрался до кровати. Пир обернулся настоящей мукой. Гости расспрашивали о каждом поставленном перед ними блюде, отказались от свинины, ветчины, колбасы, виноградного вина, медовухи, пива, сидра и даже от «огненного вина», которое научился перегонять Удд; с подозрением понюхали и отвергли. В результате они ни к чему не прикоснулись, кроме хлеба и воды. Шеф испугался за их здоровье. В его краях пить сырую воду было опасно, на это отваживались немногие. Смельчаки слишком часто умирали от болей в животе и скоротечной дизентерии.

Совещание прошло ненамного лучше. Шеф все время чувствовал, что им пытаются манипулировать, оказывают на него давление. Удивило единодушие, с каким советники настаивали на его отъезде. Раньше они беспокоились о том, чтобы удержать его от необдуманных экспедиций. А теперь — хотя все было сделано очень осторожно — словно стремились избавиться от него. Другой, более интересующийся политикой, заподозрил бы заговор и мятеж.

Первым начал Бранд.

— Внутреннее море, — пробурчал он. — Туда ходили раньше. Ты, наверно, не знаешь, но Рагнарссоны, — назвав фамилию, он сплюнул в огонь, — попробовали туда добраться задолго до тебя. Лет пятнадцать назад, когда еще был жив их отец. Ушли с сотней кораблей и пропали на два года. Тогда их еще было пятеро…

— Пятеро? — переспросил Шеф.

Он знал только четверых.

— Да. Сигурд, Ивар, Хальвдан, Убби и их старший брат Бьорн по прозвищу Железный Бок. Он мне нравился, — продолжал Бранд. — Не такой сумасшедший, как остальные. Его убил шальной камень при осаде Парижа.

В общем, дело такое: Рагнарссоны там побывали и вернулись через два года, когда все уже считали их погибшими. Потеряли больше половины флота и две трети воинов. Но клянусь миром Хель, они вернулись богатыми! С этого началось их могущество. Они построили Бретраборг на добытые деньги. Во Внутреннем море есть чем разжиться. Золота больше нигде не найдешь.

— Золото нам не нужно, у нас достаточно серебра, — возразил Шеф.

Но тут вступил Хунд, упирая на возможность получить новые знания. «Новая наука о зрении, например. А как насчет летающего человека? Нам ничего не рассказывают, но сам факт, что мы узнали об этом случайно, когда проболтался глупый поэт, означает: там действительно что-то такое есть. То, чего нам даже не вообразить. А ведь это самая полезная разновидность новых знаний». Хунд добавил, что он подробно расспросил еврея-переводчика. По-видимому, в Кордове есть лекари, которые вскрывают тела своих пациентов. К этому приему даже Ингульф, учитель Хунда, прибегал лишь дюжину раз в жизни, а сам Хунд и того меньше. А еще Сулейман сказал, что там есть искусники, которые умеют вскрывать череп и делать операцию на мозге. «Мы обязаны отправиться на юг, — заявил Хунд. — Эго наш долг перед Идун, богиней врачевания».

Торвин говорил мало, но тоже выразил желание отправиться в морской поход.

— Кто будет управлять Домом Мудрости вместо тебя? — спросил Шеф.

— Фарман, — сразу ответил Торвин.

Странный выбор, ведь Фарман не разделял интереса Торвина к кузнечному ремеслу. Этот человек весь вечер сверлил Шефа мрачным взглядом, будто заклиная уехать.

Шеф ввалился в спальню, отпустил слуг, стянул с себя королевские одежды и бросил их в угол; завернувшись в одеяло, попытался заснуть. Даже на перине, сменившей доски и солому, на которых Шеф спал большую часть жизни, сон долго не шел. А потом началось.

Во сне он смотрел на карту. Но это была настоящая карта, резко отличающаяся от той, которую он собственноручно повесил на стену в своем просторном кабинете. И еще больше отличающаяся от других, которые он собирал по всему христианскому миру. На большинстве христианских карт мир изображают в виде буквы Т, ножкой служит неизведанная земля Африка, а равные по размеру Европа и Азия образуют верхнюю перекладину. Осью мира, его центральной точкой, неизменно оказывается Иерусалим.

Собственная карта Шефа была подробно прорисована на севере и западе, быстро расплываясь белыми пятнами в неизвестности юга и востока; он отказался наносить там детали, не подтвержденные надежными источниками. Во сне карта не была похожа ни на христианские, ни на его собственную. Но Шеф интуитивно почувствовал, что она верна. Слишком изрезанная, богатая незнакомыми очертаниями и полная излишних подробностей, чтобы быть игрой воображения.

Страны на карте были обозначены разными цветами. Сначала Шеф увидел свои владения: Британию, Данию, Норвегию, Швецию и алые острова. Рядом с ними начали окрашиваться в синее другие земли. Вот посинели владения франков напротив Британии, потом вся Центральная Европа, германские княжества, а теперь синяя волна затопила сапог Италии. Империя Шарлеманя. Ныне снова объединенная благодаря Святому Копью, попавшему в руки истинного наследника Карла Великого, хотя и не наследника по крови. В руки Бруно Германского, нового императора.

Шеф вздрогнул, услышав хладнокровный голос, слишком хорошо ему знакомый.

— Спокойнее, — произнес тот. — Это не видение мира Хель. Ни змея, ни Локи не будет. Просто смотри на карту. Видишь, у тебя только в одном месте на суше есть граница с империей, внизу полуострова Ютландия. Ты укрепил границу от Дитмарша до Балтийского моря, вдоль древней Даневирке, датской линии укреплений, которые построил король Гудфрид. Но у Бруно границ много. На востоке… — (И Шеф увидел, что синее пропадает в почти бесцветной дымке, окрасившейся зеленым.) — Страна степей и лесов. В любой момент оттуда могут нагрянуть огромные армии. Но они исчезают так же внезапно, как появляются. Они не слишком беспокоят Бруно. На юго-востоке… — (Вдруг появился золотистый язык, протянувшись от вершины итальянского сапога в глубину Азии.) — Греки. Их столица Константинополь, а Бранд ее называет Миклагард, Великий Город. Ныне они не так богаты, как арабы. Зато истинные наследники римлян и римской цивилизации. Греков Бруно тоже не боится, хотя у него есть на них планы. Он хочет включить их в цивилизацию всех христиан, сочетающую культуру и коварство греков с энергичностью и жестокостью немцев. Перед таким союзом дрогнут даже степные воины. А теперь смотри на серебро.

И серебро появилось, словно раскатанный ковер пересек карту, охватывая земли, которые Шеф и представить себе не мог, далеко на восток от Византии и в самой глубине Африки.

— Земли Дар-аль-Ислама, дома покорных воле Аллаха, — проговорил холодный голос. — Нет бога, кроме Аллаха, и неудивительно, что ненависть сильнее всего между теми, кто одинаково верит в Единого Бога. Может быть, в одного и того же Бога. Но ни одна из сторон этого не признает. А теперь посмотри на земли Дар-аль-Харба, дома Войны. — (Между серебром и синевой появилась сверкающая линия и пролегла через горы Северной Испании.) — Разбойничьи герцогства, теперь они усилились благодаря ордену Копья, ордену воинственных монахов.

И отсверк перешел на юг Франции.

— Разбойничьи гнезда мусульман, — пояснил голос. — Ныне им угрожает воспрянувшая империя.

Сияние охватило Сицилию, Мальту, Сардинию, Мальорку и другие Балеарские острова.

— Это ключ, — сказал голос. — Острова контролируют Внутреннее море.

Шеф видел, что постепенно серебряное везде превращается в синее. Словно ножницами обкорнали края арабской Испании.

Объединить синее и золотое, подумал Шеф. Обрезать серебряное, превратить его в синее. Тогда это будет самый крупный союз государств в мире.

В поле зрения вернулась красная полоска, прочерченная на одном из углов империи. Его земли простираются от острова Сцилла до мыса Нордкап. Но они не шире карандашной линии.

— А вот где ось. — Голос доносился теперь издалека, словно его источник уже уходил.

На христианских картах всегда изображали Иерусалим в качестве центра земли, оси мира, точки предназначения. Шеф увидел, как центральная точка засияла, выделилась на фоне бледнеющих красок его сна, словно придвинулась к нему. Точка в самом центре Внутреннего моря уравновешивающая север и юг, восток и запад. Но он не знал, что это.

Его мысль метнулась вслед удаляющемуся наставнику, взывая:

— Где? Где?

И голос донесся из холодного и враждебного далека:

— В Риме. Иди в Рим, сын мой. Там ты обретешь мир…

Шеф проснулся с таким содроганием и конвульсиями всех мышц, что деревянная рама кровати затрещала и заспанные стражники вбежали из коридора. «Он хочет, чтобы я шел в Рим, — подумал Шеф. — Это был Риг. Он сказал „сын мой“. При таком отце это не сулит ничего, кроме беды».

Глава 5

В тот момент, когда подгоняемый течением флот вышел из устья Темзы и повернул на юг, чтобы Узким морем пройти в Бискайский залив, Шефа удивила собственная неистребимая жизнерадостность. Ведь оснований для оптимизма не было. Своим видениям он доверять не мог. Друзья, чувствовал он, что-то от него скрывают. И все же он ощутил прилив энтузиазма, едва под ногами закачалась палуба корабля.

Может быть, размышлял Шеф, все дело в новизне, которую всегда обещает морское путешествие. Словно бы ветер перемен, достаточно свежий на земле, по крайней мере в его стране, на море еще сильнее. Он не мог не сравнивать нынешнее плавание с предыдущим, восьмилетней давности, когда он заплыл далеко на север, в конце концов победил Рагнарссонов и уступил Святое Копье своему сопернику Бруно. Тогда у него были экспериментальные корабли, предназначенные только для одного: нести на себе катапульты. Сколько же мучений было с этими судами! Лучшие моряки на свете не смогли бы удержать их от нескончаемого сноса в подветренную сторону. А ведь его команда тоже была экспериментальной. Рыбаки в качестве шкиперов и сухопутные вояки в качестве матросов. Им, слишком неуклюжим и неопытным, нельзя было доверить разведение огня на борту, даже со всеми предосторожностями, поэтому приходилось неделями есть холодную пищу, запивая ее пивом и мечтая о ночевке на берегу, где можно разжечь костер.

Совсем другое дело сейчас. Флот Шефа не был велик. Прикинув так и этак, решили не трогать эскадру новых двухмачтовых кораблей с катапультами, оставив их сторожить уязвимое устье Эльбы. Никто не сомневался, что флот императора всегда готов проскользнуть через заслоны и высадить на английский берег грозных воинов-монахов из ордена Копья, как небо от земли отличающихся от недисциплинированных рыцарей Карла Лысого, разбитых под Гастингсом девять лет назад. Так что тридцать кораблей остались бороздить прибрежные воды по кругу между позициями в море близ устья Эльбы, главной базой в Норидже и вспомогательными портами на датском полуострове Ютландия. Шеф взял с собой только шесть судов и флагман — «Победитель Фафнира».

Однако это были славные корабли. Им был нипочем встречный юго-западный ветер, который остановил бы их прототипы; они без труда прошли длинными галсами по Английскому каналу, причем команда ловко управлялась с удвоенным парусным вооружением. Им также не были свойственны те устрашающие изгибы корпуса, которые так напугали Шефа и его ныне покойного товарища Карли, когда они впервые оказались пассажирами на настоящем судне викингов. Вместо того чтобы подстраиваться под форму каждой накатывающей волны, большие и тяжелые корабли просто разбивали валы, сохраняя устойчивость благодаря грузу и балласту и легко удерживая вес своих высоко установленных катапульт. На них даже была — Бранд лишь с грустной завистью покачал головой, когда впервые увидел, — такая новомодная роскошь, как сплошные палубы. На ладьях викингов можно было укрыться разве что под скамьей гребца, да иногда для защиты от дождя натягивались кожаные пологи. Спали в морском походе на днище, между шпангоутами, завернувшись в груду одеял. Теперь же большая ширина и высота укрепленного бронзовыми болтами корпуса означали, что можно настелить сплошную палубу и под ней подвесить койки; места хватало не только королю и его приближенным, но и всей команде. Шеф улыбался как мальчишка, когда шкипер Ордлаф показал ему это новшество. А потом, выбравшись из гамака, его величество отметил, что благодаря палубе можно увеличить продолжительность плавания без заходов в порт, что крайне важно для патрульных судов.

— Он никогда ничему не радуется, — шепнул позже Ордлаф своим помощникам. — Вечно у него забот полон рот, вечно он старается все предусмотреть. Попомните мое слово: это никому не принесет добра.

Но Ордлаф ошибался. Шеф радовался каждой мелочи, когда, стоя на платформе кормовой катапульты, увидел удаляющийся берег Англии и услышал устрашающие рвотные звуки, издаваемые послом халифа и его людьми, снова обреченными на атлантическую качку. Король отметил, как искусно его двенадцать кораблей — семь боевых, с катапультами, и пять разведывательных, с викингами, — выстроились в журавлиный клин размахом в пять миль, чтобы не упускать друг друга из виду и в то же время просматривать горизонт как можно дальше. Он одобрительно кивнул, увидев новое «воронье гнездо» на топе каждой мачты. Неплохо бы вооружить впередсмотрящих подзорными трубами вроде той, что показывали арабы, но секрет ее изготовления до сих пор не раскрыт. В данный момент жрецы Пути трудились в Доме Мудрости, плавили стекло, придавали ему различные формы, пытались разгадать тайну тем же способом, который применяли при усовершенствовании стали и оружия: не с помощью логики, а последовательно перебирая возможные варианты. Тот, у кого получится, сможет сам назначить себе награду.

На новых кораблях был даже каменный очаг, защищенный от ветра и дождя! Шеф уловил запах густой похлебки с колбасой и вспомнил, какие ему доводилось испытывать муки голода. Говорят, что бедность не входит в число добродетелей. Возможно, добродетели помогают переносить нужду, но она никого не делает лучше.

Его приятные размышления были внезапно прерваны суматохой на форкасле, передней боевой платформе: оттуда донеслись возбужденные голоса мужчин и перекрывающий их визг, невозможный в море визг женщины. И притом, судя по звуку, женщины негодующей. Шеф торопливо пробрался к борту и зашагал по палубе семидесятифутовой длины.

Это действительно оказалась женщина, однако в первый момент Шефа больше поразил вид его друга детства, лекаря Хунда: набычившись, тот всем телом отталкивал шкипера Ордлафа. Хунд был далеко не силач — такой субтильный, миролюбивый и кроткий, что жалко смотреть. С трудом верилось, что он теснит грузного Ордлафа.

Но еще более странно выглядела женщина. Шеф сразу заметил каштановые волосы и сверкающие голубые глаза, и какие-то воспоминания шевельнулись в его мозгу. Но потом он уже не видел ничего, кроме ее одежды.

Медленно до сознания доходило то, что уже отметил взгляд. Определенно, это одеяние жреца Пути. Белоснежная, многократно отбеленная шерстяная ткань. На шее амулет, но не из тех, которые легко опознать. Не яблоко лекарей и не молот кузнецов. Лыжи бога Улла? Нет, перо, грубо сделанное, но узнаваемое перо птицы. А вокруг талии низка священных ягод рябины.

Шеф обнаружил, что рядом стоит Торвин. И еще он понял, что крик и возня затихли, прерванные его появлением и пристальным взглядом.

— Она с тобой? — с изумлением спросил король у Торвина. — У вас теперь есть жрицы?

— Не со мной, — был угрюмый ответ. — Она не имеет права носить наши амулеты и одежду. Надо снять платье и все прочее.

— И что потом?

— А потом за борт ее, — вмешался Ордлаф. — Слыханное ли дело — баба на корабле? — Он тут же спохватился: — Я хотел сказать — носящая прялку.

Шеф хорошо знал, что среди его моряков, даже среди англичан вроде Ордлафа, которые оставались христианами, распространен особый табуированный жаргон, слова haf. Викинг Бранд и его люди были уверены, что упоминание в море о таких непотребных существах, как женщины, кошки и христианские священники, — верный способ накликать беду и хуже этого может быть только путешествие на одном с ними корабле. Также нельзя было запросто называть составные части своего корабля, для них имелись особые ритуальные названия. Об этом и вспомнил Ордлаф. Но все это вылетело у Шефа из головы, едва он снова присмотрелся к стоящей напротив женщине. Король рассеянно отодвинул рвущегося на защиту Хунда, чтобы без помех окинуть ее взглядом.

— Я видел тебя раньше, — сказал Шеф. — Ты меня ударила, расквасила нос. Это было возле Бедриксворда, в лагере… в лагере могучего воина. Ты была в палатке, которую я разрезал, в палатке… — Шеф запнулся. Он не помнил правил Бранда на этот счет, но что-то подсказывало, что имя Ивара Бескостного может ничуть не хуже, чем женщины и кошки, разъярить и накликать морских ведьм Ран, богини глубин. — В палатке бледного человека, — наконец выкрутился он.

Она кивнула:

— Я тоже тебя помню. У тебя тогда было два глаза. Ты разрезал палатку, чтобы вытащить английскую девушку, но перепутал меня с нею. Я тебя ударила, и ты меня отпустил.

По-английски она говорила с норвежским акцентом, таким же заметным, как у Бранда, но не таким, как у многих приверженцев Пути, говорящих на смеси английского и норвежского. Эта женщина из племени данов. Похоже, чистокровная. Откуда она взялась?

— Я провел ее на борт, — заявил Хунд, которому наконец-то удалось привлечь к себе внимание. — Спрятал ее под палубой. Шеф, ты был учеником Торвина, я был учеником Ингульфа. А Свандис — моя ученица. Прошу защитить ее, как Торвин защищал тебя, когда псы Ивара желали твоей смерти.

— Если она твоя ученица, почему не носит яблоко Идун, знак лекарей? — спросил Шеф.

— Женщины не могут быть учениками, — проворчал Торвин.

— На это я могу ответить, — сказал Хунд. — Но есть еще много вещей, которые необходимо разъяснить. С глазу на глаз, — добавил он.

Шеф задумчиво кивнул. Хунд ничего не просил лично для себя с того самого дня, когда Шеф снял с него рабский ошейник. Однако он верой и правдой служил своему королю. У него есть право быть выслушанным. Шеф молча указал на закуток, где был подвешен королевский гамак. Он обернулся к Ордлафу, Торвину, всей команде и стоящим позади нее смуглолицым арабам.

— Больше никаких разговоров о раздевании и швырянии за борт, — распорядился Шеф. — Ордлаф, раздавай еду и не забудь про нас с Хундом. А что до женщины, отведи ее на корму, и пусть двое твоих помощников присмотрят за ней. Ты отвечаешь за ее безопасность. Леди, — добавил он, — следуй за этими людьми.

Какое-то мгновение она сверлила Шефа взглядом, будто собираясь ударить снова. Когда она обмякла и опустила глаза, Шеф с содроганием сердца вспомнил, где видел эти свирепые черты. В поединке на сходнях. Это женское воплощение Бескостного, которого Шеф убил и сжег, чтобы его дух никогда не вернулся. Что за тень вызвал Хунд из прошлого? Если это драугр, дважды рожденный, Шеф последует совету Торвина. И тем самым снимет камень с души у своих моряков, мрачно принявшихся за еду.

— Да, она дочь Ивара, — признал Хунд, когда они уселись в темноте под платформой передней катапульты. — Я понял это совсем недавно.

— Но как у него может быть дочь, родная дочь? Ведь он ничего не мог с женщинами, поэтому его и прозвали Бескостным. У него не было…

— Да были, были, — вздохнул Хунд. — И ты прекрасно это знаешь. Сам раздавил их в кулаке, когда его убивал.

Шеф примолк, вспомнив последние мгновения своего боя с Иваром.

— Когда мы с ним познакомились, — продолжал Хунд, — он, похоже, и впрямь уже ничего не мог с женщинами. А раньше у него получалось — если сначала помучит. Таких мужчин, которых возбуждают боль и страх, слишком много даже в твоем королевстве. К концу жизни он стал ценить в женщинах только боль и страх, и, думаю, ни одна из его жертв уже не надеялась выжить. Знаешь, от этого ты спас Годиву, — добавил он, со значением посмотрев на короля. — Поначалу Ивар обращался с ней хорошо, но, как я слышал, он так делал нарочно, чтобы острее было удовольствие потом, когда доверие жертвы вдруг сменится страхом.

В молодости его притязания были, видимо, поскромнее. Женщинам удавалось выжить после того, что он с ними вытворял. Даже попадались такие извращенные, что сами помогали ему.

— Неужто радовались побоям? — недоверчиво фыркнул Шеф.

Ему самому нередко доводилось испытывать боль. Нынешний собеседник выжег ему глаз иглой, чтобы не случилось худшего. Шеф совершенно не понимал, как боль может доставлять удовольствие.

Хунд кивнул.

— У него даже могло быть что-то вроде любви с матерью Свандис. Как бы то ни было, эта женщина зачала от него дочь и дожила до родов. Хотя вскоре после них умерла, ведь Ивар становился все более жестоким. Он очень дорожил дочерью, возможно, из-за ее матери, а возможно, потому, что она была живым доказательством его мужских способностей. Он взял ее с собой в поход великой армии на Англию. Но после переполоха под Бредриксвордом все Рагнарссоны отослали своих женщин — настоящих жен, а не наложниц — в безопасный Бретраборг. Шеф, скажу тебе как лекарь. — Хунд взялся за амулет-яблоко, чтобы засвидетельствовать свою серьезность. — Эту девушку трижды пугали до полусмерти. Первый раз в Бредриксворде. Большинство женщин из той палатки убили, это тебе известно. Годиву ты вытащил, а Свандис схватила оружие и затаилась между растяжек, где воинам нелегко было ее найти. Всех остальных зарезали англичане, настолько ослепленные яростью, что уже ничего не разбирали. Утром она собирала тела. Второй раз — в Бретраборге, когда ты взял его штурмом. Она тогда жила как принцесса, любая ее прихоть выполнялась. И вдруг повсюду опять кровь и огонь, и после этого ей пришлось бродяжничать. Никто не принял бы дочь Рагнарссона под свой кров. А достань она золото, любой его отнял бы. Все ее родственники были мертвы. Чем, по-твоему, она жила? Прежде чем добралась до меня, она прошла через множество рук. Словно монахиня, которую захватили викинги и передают от костра к костру.

— А в третий раз? — спросил Шеф.

— Когда погибла ее мать. Кто знает, что там произошло? И кто знает, что увидел или услышал ребенок?

— Сейчас она твоя наложница? — осведомился Шеф, пытаясь прийти к какому-то решению.

Хунд только рукой махнул.

— Я пытаюсь втолковать тебе, глупец, что она меньше всех женщин мечтает стать чьей-то любовницей. Для нее лечь с мужчиной — все равно что быть медленно выпотрошенной. Если она и соглашается, то исключительно ради еды или денег.

Шеф откинулся на скамье. Хотя в неосвещенном твиндеке нельзя было различить его лицо, он слабо улыбался. Хунд разговаривал с ним совсем как в детстве, как сын трэлла с незаконнорожденным. С другой стороны, какое-то волнение родилось в нем от мысли, что появившаяся женщина не любовница Хунда.

Дочь Рагнарссона, размышлял Шеф. Сейчас, когда ее отец и дядья с кузенами, к счастью, мертвы, это может оказаться не так уж плохо — взять и породниться с Рагнарссонами. Несмотря на ненависть, все признают их потомками богов и героев. Змеиный Глаз заявлял, что в его жилах течет кровь Волси и Сигурда Убийцы Фафнира. Нет сомнений, что даны, свеи и норвежцы признают дитя от подобного союза, — пусть даже она и женщина.

Шеф вернулся к реальности:

— Если она не твоя любовница, зачем ты спрятал ее на борту?

Хунд наклонился к нему:

— Поверь, такого умного человека мы еще не встречали.

— Неужто умнее Удда? — Шеф вспомнил о рожденном в рабстве человечке, который сделался королевским мастером железных дел и самым уважаемым кузнецом среди жрецов Пути.

Но Удда теперь не выманишь из Дома Мудрости, ведь ему никогда не оправиться от пережитых на Севере потрясений.

— У нее другой ум. Она не кует железа и не придумывает машин. Она мыслит глубже. После бегства из Бретраборга она услышала от кого-то об учении Пути. Святых поэм и сказаний она знает не меньше, чем Торвин, и умеет читать их и записывать. Вот почему Свандис решила носить птичье перо, хотя я не знаю, веру в какого бога оно обозначает. — Хунд перешел на шепот: — Я считаю, что она разъясняет сказания лучше самого Торвина. Их скрытый смысл, правду о Вёлунде, о конунге Фроди и девах-гигантах, всю правду, а не наши сказки об Одине и Локи, о Рагнарёке. Тем, кто готов слушать, она излагает странное учение, говорит, что нет Валгаллы для славных и Ностранда для дурных, нет чудовищ в безднах морских и под землей, нет Локи и нет мира Хель…

Шеф оборвал его:

— Если ты хочешь, она может остаться. Что до меня, то пусть даже излагает свое странное учение. Но передай ей вот что: если хочет кого-нибудь убедить, что Локи не существует, пусть начнет с меня. Я осыплю золотом того, кто докажет мне это. Или убедит меня, что его оковы прочны…

Не так уж далеко, на расстоянии полета ворона от военного флота, бороздящего Атлантику у французского побережья, новый император Священной Римской империи предвкушал свое послеобеденное развлечение.

Вернувшись со встречи в Салоне, император с обычной своей яростной энергией набросился на следующую задачу: дополнить на сухопутном театре те военные действия, которые его полководец Агилульф и наварх греческого Красного флота осуществляли на море. Настало время, объявил Бруно, покончить с мусульманскими крепостями, поставленными поколение назад на южном берегу Франции, где они, к вящему позору всех христиан и наследников Карла Великого, постоянно угрожали паломникам и должностным лицам, направляющимся в Рим. Кое-кто ворчал, что это проще сказать, чем сделать, но таких было немного. Император ни к чему не приступал без плана.

Сейчас Бруно стоял, спокойный и добродушный, и объяснял свой замысел окружавшей его группе недоверчивых, осторожных, но чрезвычайно заинтересованных дворян. Это были мелкие герцоги и бароны с Пиренейских гор, их крепости как занозы сидели на краю мусульманской Испании и служили своеобразным противовесом мусульманским бандам, одно из гнезд которых на южном побережье Франции Бруно собирался сегодня уничтожить. Время от времени с неба падали стрела или дротик, выпущенные из крепости, башни которой вздымались футов на двести над беседующими. Дворяне заметили абсолютное безразличие императора к опасности, он лишь нехотя поднимал щит, чтобы отбить стрелу, не прерывая своей речи. Это не была речь кабинетного вояки. За свою жизнь император не помочился столько раз, сколько в него стреляли.

— Как видите, мавры построили высокие стены, — говорил Бруно. — Долгое время они были вполне надежны. Штурмовые лестницы не достают до верха, и в крепости полно лучников — кстати, довольно метких, — добавил он, в очередной раз поднимая щит. — Внизу сплошной камень, так что подкоп не сделаешь. Даже наши онагры не подвести достаточно близко, чтобы бить по воротам. Но мусульманские мерзавцы еще не имели дела с моим славным секретариусом! — Император указал рукой на фигуру, которой испанские бароны до сих пор не замечали: маленький тощий человечек, одетый в неприметную черную рясу дьякона, стоял около огромной машины, которую с трудом притащили двести дюжих мужчин. Бароны убедились, что от дьякона не отходят два полностью вооруженных воина со щитами удвоенной величины. Император мог рисковать своей жизнью, но не жизнью этого советника.

— Перед вами арифметикус Эркенберт.

Дворяне понимающе кивнули. Они слышали об этом англичанине. Все христиане знали о том, как великий император путешествовал в языческие страны и вернулся со Святым Копьем центуриона Лонгина. Значительную часть истории занимал эпизод сокрушения королевского дуба шведских идолопоклонников при участии Эркенберта.

Держа в руке факел, маленький дьякон пронзительно выкрикивал распоряжения. Он взглянул на императора, увидел его кивок, нагнулся к своей машине, выпрямился и выкрикнул последний приказ. Мгновением позже испанцы дружно ахнули от изумления. Рычаг пришел в движение, его короткое плечо натужно тянула вниз огромная бадья. Затем длинное плечо взметнулось настолько же быстро, насколько медленно двигалось короткое, и прочертило дымную дугу. Возглас был вызван размерами брошенного снаряда: крупнее любого камня, который мог бы поднять человек, крупнее, чем мул или двухлетний бычок, тот словно по волшебству взлетел в небо, пронесся над куртиной мусульманской крепости и рухнул где-то вдали. Со стен донеслись крики страха и ярости. А прислуга требушета, боевой машины, уже суетилась около рычага с бадьей; некоторые, забравшись внутрь, выкидывали на пересохшую землю камень за камнем.

— Машина очень медленная, — оживленно продолжал Бруно, — зато легко бросает снаряд, весящий с трех человек, футов на сто пятьдесят. И вы видели, что она бьет вверх. Не настильно, как онагр, а навесом. Поэтому мы сначала забрасываем огнем деревянные постройки внутри крепости — четыреста фунтов просмоленной соломы не потушишь помочившись, — а потом… Ну, сами увидите. Коль скоро мой секретариус сделал выстрел или два, он может рассчитать вес груза — на то он и арифметикус, — и выстрелить уже не соломой, а камнем, который попадет точно в ворота. — Бруно указал на обитые железом дубовые ворота крепости. — А потом, как вы увидите, — Бруно обвел рукой тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в шеренги вне пределов досягаемости вражеских луков, — в бой пойдут герои из ордена Копья и докончат работу.

— И мы вместе с ними, — предложил один из испанских баронов, иссеченный шрамами ветеран.

— Разумеется! — воскликнул Бруно. — И я тоже! Да я для этого и приехал! — Он заговорщически подмигнул. — Хотя нам необходимо принять решение. Мои парни носят кольчуги, ведь они сражаются по два раза на неделе. Но тем из нас, кому это удается лишь изредка, не лучше ли пойти легковооруженными? Я сам ношу только кожаный колет, он не мешает двигаться, и мавры тоже не носят доспехов. По правде говоря, для меня это больше похоже на травлю крыс, чем на сражение. Но ведь и крыс не выкуришь, не применив хитрости.

Он с благодарной улыбкой взглянул на своего секретариуса, который руководил подъемом бадьи огромного требушета, готовясь снова наполнить ее грузом.

— А ты возьмешь в битву Святое Копье? — осмелился спросить кто-то из испанцев.

Император кивнул, и золотой венец, водруженный на его простой стальной шлем, сверкнул на солнце.

— Я никогда с ним не расстаюсь. Но держу в той же руке, к которой пристегнут щит, и никогда не наношу Копьем ударов. Оно напоено святой кровью нашего Спасителя, и его нельзя осквернять кровью мерзких язычников. Я дорожу им больше, чем собственной жизнью.

Испанцы стояли молча. Было совершенно ясно, что этот штурм имеет целью не только уничтожить банду, но и произвести впечатление на баронов, внушить им, что нет другого выбора, кроме союза с империей и подчинения императору. Однако они и сами к этому склонялись. Многие поколения их предков героически противостояли волнам мусульманского нашествия, совсем позабытые благоденствующими за их спиной собратьями-христианами. Если теперь великий король пришел с могучей армией — что ж, испанцы готовы оказать ему поддержку и разделить с ним добычу. Реликвия в его руке — лишь подтверждение его могущества, впрочем, довольно убедительное. Наконец один из баронов заговорил, сделав выбор и желая доказать свою лояльность.

— Мы все пойдем за Копьем, — сказал он на искаженной латыни горцев.

Его товарищи откликнулись согласным гулом.

— Я так думаю, что владелец Копья должен обладать и другой святой реликвией нашего Спасителя.

Бруно подозрительно взглянул на него:

— И что это за реликвия?

Испанец улыбнулся.

— О ней известно немногим. Говорят, в этих горах хранится третья, кроме Святого Креста и Святого Копья, вещь, которая соприкасалась с нашим Спасителем.

Он умолк, довольный произведенным эффектом.

— Продолжай.

— Святой Грааль! — На приграничном диалекте это прозвучало как «Санто Граале».

— Что он собой представляет и где находится? — очень тихо проговорил Бруно.

— Не могу сказать. По слухам, его прячут где-то в этих горах со времен длинноволосых королей.

Другие бароны с сомнением переглянулись, не уверенные, что стоило упоминать старинные династии, свергнутые дедом Карла Великого. Но Бруно нимало не заботила легитимность династии Шарлеманя, которую он истребил собственноручно; его крайне заинтересовал рассказ барона.

— Так кто же владеет им сейчас? Это известно?

— Еретики, — ответил барон. — Горы кишат ими. Они не веруют в Мухаммеда и Аллаха. Говорят, это поклонники самого дьявола. Грааль упал к ним много лет назад — так говорят, но никто не знает, что бы это могло означать. Мы не ведаем, кто эти еретики; они могут быть сейчас среди нас. Говорят, у них очень странное вероучение.

Машина снова выстрелила, камень медленно поднялся в воздух и сокрушительно ударил по воротам, позади которых вздымались клубы черного дыма. Воины ордена Копья издали хриплый клич и бросились в брешь. Их император обнажил свой длинный меч и повернулся, сжимая мускулистой рукой Святое Копье.

— Поговорим об этом после, — прокричал он сквозь шум битвы. — За ужином. Когда перебьем крыс.

Глава 6

На сердце у халифа Кордовы Абда эр-Рахмана было неспокойно. Он сидел скрестив ноги на любимом ковре в самом маленьком и потаенном дворике своего дворца и мысленно перебирал свалившиеся на него неприятности. Рядом успокаивающе журчал фонтан. В сотнях ваз, расставленных по всему дворику в кажущемся беспорядке, росли цветы. Балдахин закрывал халифа от прямых лучей солнца, уже набравшего силу за короткую андалузскую весну. Во всем дворце говорили шепотом, а снующие везде слуги делали свою работу молча. Телохранители на цыпочках отошли в тень колоннады, наблюдая, но оставаясь невидимыми. Христианка из гарема, получив знак от хаджиба — управителя дворца, заиграла на цитре ненавязчивую мелодию, готовая стихнуть при малейшем признаке неудовольствия. Никто не смел войти во дворик, и халиф погружался в свои размышления все глубже и глубже.

Купцы принесли плохие вести, рассуждал он. Ясно, что христиане захватили все места, на которых можно разместить морские базы: Сицилию, Мальту, Мальорку, Менорку, остальные Балеарские острова, даже Форментеру, и вдобавок — хотя это была уже не его забота — греческие острова Кипр и Крит. Купцы сообщали, что на всех торговых линиях, даже вдоль африканского побережья, их суда подвергаются нападениям христианских пиратов. «Странно, что все изменилось так стремительно», — подумал халиф.

Тому была причина, хотя халиф ее не знал. При всей своей величине Средиземное море все-таки больше похоже на озеро. Из-за доминирующих ветров и постоянного течения, несущего воды из Атлантики, чтобы восполнить убыль от испарения в почти замкнутом водоеме, там гораздо легче плыть с запада на восток, чем с востока на запад, а с севера на юг — легче, чем с юга на север. Первое обстоятельство давало преимущество халифу, а второе — его христианским противникам. Как только объединенные арабские флоты на севере были разгромлены, а базы захвачены, путь на юг стал открыт для жителей любой островной деревушки, желающих снарядить судно и отыграться за многовековой мусульманский грабеж на купцах из Египта и Туниса, Испании и Марокко.

«Нет, — подумал халиф. — Угроза торговле — это неприятность, но не она так тревожит меня. Кордовский халифат ни в чем не испытывает недостатка. Если заморская торговля прекратится, кое-кто разорится, зато разбогатеют другие, поставляя то, что мы привыкли покупать у египтян. Меня гневят потери кораблей и людей, но за них можно будет отомстить. Не это смущает мою душу».

Значит, новости о франках? Халиф не испытывал симпатий к прибрежным разбойникам, чьи гнезда разорил новый император франков. Разбойники не платили дань халифу, и среди них не было его родственников; многие в свое время сбежали от его праведного суда. Но именно здесь сидела какая-то заноза, которая не давала покоя халифу. Он не забывал слова пророка Мухаммеда: «О те, которые уверовали! Сражайтесь с неверными, которые находятся вблизи вас». Может быть, дело в том, что он, Абд эр-Рахман, пренебрег своим священным долгом? Недостаточно ревностно боролся с кафирами на северных границах? Не пришел на помощь тем мусульманам, которые выполняли заповеди пророка? Халиф прекрасно знал, почему нельзя трогать свои северные границы: добыча скудна, потери велики, вдобавок горы служат каким ни на есть щитом между его владениями и могучей империей франков. «С перемешавшихся в горах христиан, еретиков, евреев легче сдирать налоги, чем править ими, — подумал халиф. — Но может быть, в этом-то и ошибка».

«Нет, — решил Абд эр-Рахман, — эти неприятные новости заставят меня заново обдумать мою политику, но они не таят в себе большой угрозы. Леон и Наварра, Галиция и Руссильон, и прочие крошечные княжества падут, как только я протяну к ним руку. Может быть, уже в следующем году. Нет, главную причину нужно искать глубже».

Не могут ли это быть сообщения, поступившие от кади, главного городского судьи? В них действительно было что-то, глубоко задевающее халифа. Уже двадцать лет Кордову потрясали выходки то одного, то другого юного дурака или дурочки из христианского меньшинства. Они лезли на рожон. Они поносили пророка на рыночной площади. Они приходили к кади и заявляли, что раньше верили в заповеди пророка, но теперь нашли истинного Бога. Они пускались во все тяжкие и совершали проступки, за которые полагалась смерть от клинка палача. Потом приспешники объявляли их святыми и, если кади не удавалось проследить за сожжением нечестивцев, торговали их костями как реликвиями. Халифу доводилось читать священные книги христиан, и он прекрасно понимал, какое здесь напрашивается сравнение со смертью пророка Исы: римлянин Пилат очень не хотел приговаривать его к казни, но в конце концов был вынужден послать на смерть. Сколь много мир потерял оттого, что Пилат оказался слишком мягок! Судя по сообщениям кади, христиане пытались повторить ситуацию, провоцируя мусульман возмутиться и учинить в городе погром.

«Но суть дела опять же не в этом, — решил халиф. — Мой предшественник нашел лекарство от этой болезни. Христиане с легкостью готовы принять мученическую смерть, но гораздо хуже относятся к публичному унижению. Еще сам Пилат понял, как с ними надо обращаться: раздеть и публично высечь батогами. Потом с презрением отпустить домой. Это умиротворяло толпу мусульман и не позволяло сделать из наказанных ни святых, ни мучеников. Некоторые переносили экзекуцию с достоинством, другие малодушествовали, но очень немногих приходилось наказывать второй раз. Главное — не поддаваться на провокацию. Тот, кто действительно исповедовал ислам, а потом стал христианином, заслуживает смерти. А того, кто заявляет о своем мнимом обращении, чтобы подвергнуться казни, следует игнорировать».

«Но в этом-то и заключена суть дела», — вдруг понял халиф.

Он заворочался на ковре, и треньканье цитры моментально прекратилось. Халиф уселся поудобнее, и музыка очень осторожно зазвучала снова.

В исламе главное — шахада, исповедание веры. Тот, кто однажды при свидетелях принял ее, навсегда стал мусульманином. Всего-то нужно произнести слова: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». «Ля иляха иль Аллах Мухаммад расул Аллах», — пробормотал халиф в стотысячный раз. Эти слова предписаны самим пророком. Их нельзя взять назад.

И все же пророку, да славится имя его, никогда не приходилось иметь дело с христианами, стремящимися к мученической смерти! Иначе он усложнил бы обряд!

Абд эр-Рахман спохватился. Вот почему ему так тревожно. Он чуть было не впал во грех. Еще немного — и ослаб бы в вере, начал бы критиковать пророка и думать о реформировании ислама.

Он поднял палец, изобразив, будто развертывает свиток. Не прошло и минуты, как перед ним молча застыл катиб, хранитель библиотеки. Халиф кивнул на подушку, предлагая Ицхаку сесть, и изогнул палец, чтобы принесли шербет и финики.

— Расскажи мне мутазилитах, — произнес он.

Ицхак, похолодев, осторожно разглядывал своего повелителя. Какими подозрениями вызван этот вопрос? Что нужно халифу, новые сведения или подтверждение собственных мыслей? Похоже, что новые сведения. Но не следует скупиться на проклятия еретикам.

— Мутазилиты, — начал библиотекарь, — были вскормлены недостойными приверженцами Абдуллы, врага вашего дома. Хотя к нынешнему времени даже в Багдаде, обители нечистых, они попали в немилость и были разогнаны.

Слегка сузившийся взгляд халифа подсказал Ицхаку, что пора переходить к сути.

— Основа их ереси такова, — продолжал он, — вера должна, как учили греки, подчиняться рассудку. Мутазилиты дерзко утверждают, будто Коран не вечен и может быть пересмотрен. Они заявляют, что вечен один лишь Аллах. А Коран, следовательно, нет.

Ицхак запнулся, боясь перегнуть палку. Как и многие ученые Кордовы, он всей душой сочувствовал тем, кто проповедовал свободу в поисках знаний, отвергал цепи хадита, традиции. Он давно научился скрывать свои симпатии. Однако сейчас хотелось рискнуть и рассказать о дилемме, как ее назвали бы греческие философосы-мудрецы.

— Да будет известно халифу, мутазилиты ставят нас перед трудным выбором, перед дилеммой, — продолжал он. — Если мы согласимся с ними, то признаем, что можно изменить законы шари, пути очищения. Но где же тогда проходит путь очищения? А если не согласимся, то придется считать, что Коран появился раньше самого пророка. Признав это, мы отнимаем у пророка честь создания Корана.

— А что думаешь ты сам, Ицхак? Говори откровенно. Если мне не понравятся твои слова, я сделаю вид, что не услышал, и больше не буду спрашивать.

Библиотекарь тяжко вздохнул, вспомнив, как знаменитый визирь халифа Гаруна аль-Рашида, выходя из дворцовых покоев, всякий раз хватался за голову — цела ли она?

— Я думаю, что в учении мутазилитов есть крупицы истины. Пророк был человеком, он жил и умер как человек. Часть из того, что он сказал, была от человека, а часть от Бога. Вполне допустимо, что часть, подсказанную его человеческим умом, можно изменять, как и любое человеческое творение.

— Но мы не знаем, где какая часть, — подвел итог халиф. — Вот и посеяны семена сомнений.

Ицхак опустил глаза, услышав в голосе халифа железные нотки определенности, которые так часто предвещали смертный приговор. Увы, он снова перешел границы допустимого.

Сквозь тонкие тенета наигрываемой рабыней мелодии во дворик проник топот ног. Халиф поднял глаза, зная, что никто не осмелился бы явиться к нему с вестью, которую он уже слышал. Из колоннады вышел гонец, приблизился, тяжело дыша, чтобы подчеркнуть свое усердие и быстроту, и низко поклонился.

— Вернулись посланные в страну магусов, — объявил он. — И не одни! С ними король магусов и эскадра необыкновенных кораблей.

— Где они?

— Вошли в устье Гвадалквивира, и часть их судов, те, что поменьше, идут вверх по течению на веслах. Они движутся быстро, почти так же быстро, как скачут наши лошади. Чужеземцы будут в Кордове через два дня, утром.

Халиф кивнул, щелкнул пальцами, чтобы визирь вознаградил вестника, и стал отдавать распоряжения о размещении гостей.

— Король, — сказал он под конец. — Король варваров. Не такая уж важная птица, но давайте постараемся поразить его воображение. Узнайте, что он любит: девочек, мальчиков, лошадей, золото, механические игрушки. Всегда найдется то, чем соблазнятся эти северные дети.

— Мне нужна показная пышность, — сказал Шеф советникам.

Он в неудобной позе примостился на днище одной из ладей Бранда. У семи его двухмачтовых кораблей, к изумлению арабов, оказалась слишком большая осадка, чтобы идти вверх по реке, и их пришлось оставить в устье. Путешествие продолжили пять ладей и неполных две сотни воинов, которых удалось на них разместить. Шеф составил сборные экипажи. На каждой ладье оставалось двадцать норманнов из ее постоянной команды, остальных перевели на боевые парусники, а с тех на драккары пересадили соответствующее количество арбалетчиков. Англичане, когда приходила их очередь браться за весла, вызвали немало хохота. Однако и викинги, и арбалетчики прекрасно понимали, что делают общее дело и от их слаженного труда боевая мощь объединенного отряда возрастает.

— И как же нам это устроить? — спросил Бранд.

Он, как и все остальные, был поражен богатством и процветанием страны, а еще больше — многочисленностью ее населения. Судя по тому, что рассказывали гостям, в одной только Кордове народу жило больше, чем во всей Норвегии. Двигаясь вверх по реке, они видели крыши дворцов и вращающиеся водяные колеса; насколько хватало глаз, все заполонили деревни и города.

— Мы можем приодеться, но шелковых рубах будет маловато, чтобы произвести впечатление на здешний люд.

— Верно. Мы не станем богато рядиться — в этом деле нас легко заткнут за пояс. Но пусть испанцы увидят, какие мы странные. И страшные. Думаю, у нас получится. Они не только увидят, но и услышат…

Когда ладьи пришвартовались и на берег стали выходить люди Пути, зеваки на пристани попятились в изумлении. Приказ Шефа был доведен до всех его спутников, и каждый старательно играл свою роль. Первыми на берег сошли викинги, сияя надраенными песком кольчугами. Все ростом не ниже шести футов, при ярко раскрашенных щитах и сулицах; за плечами висит топор с длинной рукояткой. Морские сапоги из козьих шкур они сменили на пехотные башмаки, подбитые железом. Воины тяжело топали, а Бранд и шкиперы громовыми голосами выкрикивали команды. Постепенно викинги выстроились в длинную колонну по четыре.

Раздалась очередная команда, и пошли арбалетчики: не такие здоровенные, зато действующие более слаженно. Они быстро образовали строй, каждый держал на левом плече свое загадочное оружие. Шеф подождал, пока шеренги выровняются, и с подобающей церемонностью вышел на сходни. На нем тоже была кольчуга, а еще золотой венец и другие золотые украшения, сколько он мог нести — в виде браслетов и гривны. За ним шли Бранд с Торвином и еще два жреца Пути: переводчик Скальдфинн, жрец Хеймдалля, и моряк Хагбарт, жрец Ньёрда. Эти четверо выстроились рядком во главе процессии, сразу за Шефом, который стоял в одиночестве. Позади них за широкими спинами Бранда и Торвина прятались Хунд и его ученица Свандис. Подчинившись свирепому приказу Шефа, Свандис закрыла лицо чадрой и теперь бросала из-под нее сердитые взгляды.

Шеф взглянул на гонца, присланного проводить их, и дал ему знак идти вперед. Когда араб, озадаченный странным поведением франков, непрестанно оглядываясь, двинулся в путь, Шеф нанес последний штрих. На сцене появился Квикка, самый верный его товарищ, не раз спасавший ему жизнь, и еще три арбалетчика. Все четверо надули свои волынки и зашагали по улице, с воодушевлением музицируя. Зеваки, услышав этот невообразимый шум, шарахнулись еще дальше.

Волынщики шли сразу за проводником. Следом двигались Шеф и его приближенные, за ними шумно топали викинги в сверкающих кольчугах. За викингами — арбалетчики, четко в ногу; это искусство они освоили на новых дорогах Англии, ровных, вымощенных камнем. Через каждые двадцать шагов правофланговый в передней шеренге норманнов вскидывал копье и сотня идущих сзади викингов выкрикивала боевой клич, который Шефу впервые довелось услышать десять лет назад от воинов Ивара Бескостного.

— Ver thik, — вопили они снова и снова, — her et kom! Берегись, я иду!

«Арабы этого не поймут, — рассудил Шеф, — они не подумают, что мы угрожаем».

— Давайте кричать что-нибудь другое, — предложил один из шкиперов.

— Ага, что-нибудь чуть сложнее этого, — возразил Бранд, — и твои люди забудут слова.

Колонна двигалась по людным улицам, оповещая о своем приближении ревом волынок и боевым кличем викингов; меж каменных стен металось эхо от металлического звона шагов. Идущие сзади арбалетчики завели песню о своих славных победах. Набегало все больше зрителей, толпа уплотнялась, и вскоре воинам пришлось шагать на месте, гремя о мостовую коваными гвоздями обуви. Краем глаза Шеф увидел, как араб с восхищением пялится на топающего огромными ногами Бранда. Сначала он посмотрел на сапожищи в пол-ярда длиной, затем поднял взгляд, прикидывая расстояние между землей и металлическим гребнем на шлеме Бранда.

«Отлично, — подумал Шеф, когда стража халифа разогнала толпу и движение возобновилось. — Мы заставили их призадуматься. Они недоумевают, простой ли я смертный? Не такой уж плохой вопрос».

Халиф услышал рев толпы даже в своем уединенном зале для аудиенций. Он поднял бровь, выслушивая торопливый доклад вестника. Когда гул приблизился, Абд эр-Рахман различил завывания удивительного инструмента франков, не более гармоничные, чем визг кошачьей своры, и зловещий стук металла по камню, и грозный клич варваров. «Они что, пытаются запугать меня? — озадаченно подумал халиф. — Или просто таков их церемониал? Нужно поговорить с Гханьей. Не зная обычаев чужеземцев, нельзя делать выводы».

Шум прекратился, когда Шеф дал знак остановиться и правофланговый сделал соответствующую отмашку копьем. Викинги и англичане застыли в строю на внешнем дворе.

— Сколько человек могут пройти на аудиенцию? — спросил Шеф.

— Кроме тебя, не больше десяти, — был ответ.

Шеф кивнул и показал на тех, кто пойдет с ним. Бранд и Торвин, Хагбарт и Скальдфинн. Посмотрев на Хунда, он заколебался. Лучше этого жреца Идун никто на Севере не разбирался в лекарском искусстве, а Кордова славилась своими медиками: Хунд может понадобиться для сравнения и оценки. Однако его нельзя разлучать с сердитой, но послушно носящей чадру Свандис. Значит, берем обоих. Еще он поставил рядом с Брандом двух шкиперов, победивших в двух десятках поединков и тем заслуживших право командовать, и молча кивнул своим старым товарищам, арбалетчикам Квикке и Озмоду.

Халиф, сидя на высоком подиуме, смотрел на вошедших и выслушивал торопливые пояснения Гханьи, который подошел, пока магусы ждали снаружи. Король оказался одноглазым. Необычное явление для франков, они ведь так ценят силу и здоровье. Роль монарха лучше подошла бы стоящему позади великану. Впрочем, одноглазый держится властно. Абд эр-Рахман отметил, как уверенно тот прошел вперед и стал перед престолом, нетерпеливо оглянувшись на переводчика.

А еще халиф заметил, что из-под волос и золотого венца по лицу короля течет пот. Как одеты эти люди? Металл, нагревающийся на солнце, под ним еще кожа, а под кожей вроде овечья шерсть? Летом в Андалузии одетый так человек умрет от солнечного удара еще до полудня. Однако король и его люди и виду не подавали, что их смущает жара, они даже не утерли пот со лба. «Араб считает своим долгом не подвергаться таким неудобствам, — подумал халиф. — А франк, словно трудящийся на солнцепеке раб, старается не замечать их».

Халиф задал первый и главный вопрос:

— Спроси, есть ли среди них христиане.

Абд эр-Рахман ожидал, что Сулейман повторит его слова на латыни для переводчика чужеземцев. Но едва еврей заговорил, король северян отрицательно покачал головой. Значит, он кое-что понимает по-арабски. Скальдфинн поднаторел в изучении языков и народов. В пути он брал уроки у Сулеймана и, в свою очередь, учил того англо-норвежскому жаргону Пути. Шеф нередко присутствовал на этих занятиях. Скальдфинн медленно, но разборчиво заговорил по-арабски, переводя ответ короля.

— Среди нас нет ни одного христианина. Мы разрешаем христианам исповедовать их веру, но сами идем по другому Пути, и у нас другие книги. Мы боремся только с теми, кто отрицает это право.

— Вам когда-нибудь рассказывали, что есть только один Бог, Аллах, и Мухаммед — пророк Его? Уверуйте в это, и вас ждет богатая награда от меня.

— Нам рассказывали.

— Вы не веруете в Аллаха? Предпочитаете молиться своим богам, кто бы они ни были?

Напряженность и обвинительные нотки в голосе халифа. Бранд поудобнее взял свой топор «Боевой тролль» и отметил двух стражников, стоящих позади халифа с обнаженными скимитарами. «Здоровые ребята, — подумал Бранд. — И загорелые, что твои головешки. Но выше пояса голые и щитов нет. Два удара, а третий для араба в кресле».

Осознав, что вполне понимает арабскую речь халифа, Шеф стал отвечать без переводчика. Повысив голос и подбирая самые простые слова, он проговорил:

— Я не видел Аллаха. Я видел своих богов. Будь у меня два глаза, я, возможно, увидел бы и Аллаха. Одним глазом всего не увидишь.

По залу прокатился шумок. Привычные к искусству иносказаний и переносных смыслов, арабы поняли последнюю фразу. Она означала, что тот, кто верит во что-то одно, наполовину слеп. «Богохульствует», — сочли одни. «Для франка довольно умно», — решили другие.

«С этим человеком трудно фехтовать, — подумал халиф. — Он уже доказал, что умеет произвести впечатление. А сейчас завоевывает симпатии моих придворных».

— Зачем ты приплыл в Кордову? — спросил халиф.

«Ты позвал, вот я и приплыл», — подумал Шеф, покосившись на Гханью, стоящего чуть в стороне от обоих монархов.

Вслух он ответил:

— Чтобы бороться с твоими врагами. Ведь они и мои враги. Гханья рассказал, что у франков появилось новое оружие для войны на море и суше. Мы, люди Пути, понимаем, что это значит. Мы сами прибыли с новым оружием и на новых судах, чтобы узнать, смогут ли наши враги противостоять нам.

Халиф молча глянул на Гханью, который начал расхваливать катапульты и корабли Пути. Пока флотилия шла на юг, Шеф неоднократно устраивал стрельбы — плоты-мишени забрасывались камнями с расстояния в полмили. Прислуга катапульт была опытна и искусна, так что результаты учений арабов ошеломили. Действительно, ни один из известных им кораблей не выдержал бы больше двух попаданий брошенного онагром камня, и они не видели бронированного, хотя и малоподвижного «Неустрашимого» в битве при Бретраборге.

Когда Гханья закончил, Абд эр-Рахман еще раз задумчиво глянул на короля, отрицающего Аллаха. «Мы пока не произвели на него впечатления, — подумал халиф, видя хмурое и невозмутимое лицо. — И на его товарищей тоже».

Халиф подал знак, и один из гигантов-телохранителей шагнул вперед, сняв скимитар с плеча. Еще один знак — и к нему подошла рабыня. При этом она развернула длинную полупрозрачную ленту, прикрывавшую ее выше пояса, и застыла — в чадре, но с обнаженной перед мужчинами грудью.

— Я много слышал о вашем новом оружии, — сказал халиф. — Но у нас тоже есть кое-что.

Он хлопнул в ладоши. Девушка подбросила ленту, тонкий шелк медленно заструился в воздухе. Телохранитель развернул скимитар и подставил острую кромку под падающую ткань. Две половинки ленты упали на пол.

Бранд, фыркнув, прошептал что-то стоящему рядом шкиперу. «Сейчас, — подумал халиф, — король прикажет этому великану разрубить что-нибудь огромным, неуклюжим топором».

Шеф повернулся и посмотрел на Квикку с Озмодом. «Это не лучшие стрелки в мире, — подумал он. — Озмод держится чуть поувереннее».

Шеф молча указал на мраморную вазу с ярко-пурпурными цветами, стоявшую в нише над головой халифа. Озмод шумно сглотнул слюну, покосился на Квикку и снял с плеча арбалет. Одним движением взвел его с помощью ножного рычага. Вложил короткую железную стрелу. Поднял, прицелился и нажал на спуск.

Он учел короткую дистанцию и взял низкий прицел. Арбалетный болт врезался в каменную вазу, разбив ее вдребезги. Осколки разлетелись по залу, болт отскочил от стены и зазвенел на полу. Цветы и земля упали на украшенный ковер.

Халиф молча поглаживал бороду. «Я пугал короля своим стражником, — подумал он. — Но эта стрела Иблиса могла пронзить мне сердце, а я бы и шелохнуться не успел. Гханья не предупредил меня».

— Ты сразишься с нашими врагами, — наконец произнес халиф, — коли сказал, что явился для этого. Возможно, они и вправду твои враги. Но никто не старается только для чужого блага. Должно быть что-то еще, что привело тебя к нам. Будь откровенен со мной, и, клянусь Аллахом, я сделаю все, чтобы ты получил желаемое.

И в третий раз чужеземный король удивил халифа. На правильном, хотя и не изысканном арабском языке он сказал:

— Мы пришли, чтобы увидеть летающего человека.

Глава 7

Шеф нетерпеливо проталкивался через толпу, лесенка-краки, амулет его бога Рига, открыто покачивался на груди. Пока тянулись дни ожидания, он и его войско избавлялись от одежды — слой за слоем. Начали с кольчуг. Стало ясно, что отряд в двести человек, хоть и находится в самом сердце потенциально враждебной страны, не может и помыслить о том, чтобы дать бой. В то же время на улицах Кордовы поддерживался такой строгий порядок, что не следовало опасаться случайных стычек. Шеф распорядился сложить кольчуги викингов и арбалеты англичан в комнате телохранителей не столько для того, чтобы его люди могли защищаться, сколько для того, чтобы казенное оружие не обменяли на выпивку.

— В Кордове нигде нет горячительных напитков, — возражал Хунд. — Мухаммед их запретил.

— Кое-где есть, — ухмыльнулся Шеф и решил лично следить за выдачей оружия.

Потом пришла очередь кожаных колетов. Пару дней побродив по узким каменным улочкам Кордовы, даже самые консервативные северяне, пыхтя и обливаясь потом, убедились, что кожаная одежда представляет собой тяжкую обузу, если не сказать угрозу для жизни. Ныне все люди Пути разоблачились вплоть до конопляных рубах и шерстяных штанов, а те, кто побогаче, щеголяли в ярко раскрашенной одежде из хлопка. На солнце серебряные гривны — не нашлось такого тупицы и богохульника, чтобы продать их, — сверкали и раскачивались, еще больше выделяя своих владельцев из толпы смуглых и пестро одетых жителей Кордовы.

Наконец ожидание закончилось. Шеф, учитывая серьезность своей миссии, полагал, что его сразу познакомят с Ибн-Фирнасом, летающим человеком. Но прошло немало дней, и причина заключалась, как объяснил переводчик Сулейман, не в чьем-то желании потянуть дело, а тем более унизить гостя, но в уважении к самому мудрецу. Халиф, конечно, мог приказать тому явиться и показать свое искусство, но предпочитал слать гонцов, дарить подарки и спрашивать, не соблаговолит ли достопочтенный встретиться с варваром, которого привели из далекой страны слухи об учености Ибн-Фирнаса, — словом, исполнял все принятые в Андалузии дипломатические ритуалы. И сам Ибн-Фирнас, уверял все тот же Сулейман, вовсе не имел намерения тянуть с ответом. Просто он боялся разочаровать гостя, ведь слухи о его славе, несомненно, были многократно преувеличены, пока дошли до далекого севера.

В ходе дальнейшего обмена гонцами выяснилось, что Ибн-Фирнас ждет ветра.

Шеф и его люди проводили дни ожидания, со все возрастающим любопытством гуляя по улицам Кордовы, — они впервые видели тысячи мельчайших примет развитой рыночной цивилизации. Например, телег, подвозящих ежеутренне продовольствие, было так много, что прибывающие в город двигались по одной стороне главной улицы, а убывающие — по другой, и притом у городского кади были помощники, которые весь день ничего не делали, только следили за соблюдением этого правила! Вечно вращающиеся водяные колеса, нории, поднимали воду из реки и изливали ее в каменные желоба, откуда воду мог брать любой бедняк. Строжайшим законам о сточных водах подчинялись даже самые богатые. Существовали специальные дома, где лечили больных; в городе проводились публичные диспуты, на которых мудрецы обсуждали одновременно Коран, иудейское вероучение и греческую философию; были аптеки, мечети, суды — в последних вершилось строгое и беспристрастное правосудие по законам шариата. Словом, было на что посмотреть. В короткий срок даже самые робкие перестали опасаться чужаков, а самые свирепые и жадные — думать о Кордове как о еще одном городе, который можно разграбить. Возникшее чувство правильнее всего было бы назвать благоговением: этим словом викинги обозначали не страх, а ощущение собственной ничтожности. Неужели здешние жители всемогущи?

Лишь немногие способны были преодолеть робость, разглядеть слабости и недостатки. По крайней мере, Шеф старался это сделать, хотя допускал, что им движет простая зависть. И вот пришло сообщение от халифа, что пора увидеть невозможное — летающего человека.

«Наверняка произойдет еще один несчастный случай, как с тем человеком в куриных перьях, — сказал себе Шеф, приближаясь к башне, с которой должен был начаться полет; его товарищи шли, расталкивая толпу; к этому они постепенно приучились в вечной сутолоке Кордовы. — Но сейчас имеются две добрые приметы, которых не было в тот день, когда подданный короля Альфреда прыгнул с башни. Во-первых, хотя и шли разговоры про ветер, как и тогда, никто не упоминал птиц и перья. А во-вторых, мы встретили людей, заслуживающих доверия, если мы со Скальдфинном что-нибудь понимаем в этом, — и эти люди уверяли, что пятнадцать лет назад видели полет. Не просто слышали, не просто были где-то поблизости. Видели своими глазами. Их рассказы если и не совпадают полностью, то сходятся в части времени и места».

Теперь перед ним была дверь башни, от напора любопытных зрителей ее охраняли стражники халифа в желтых и зеленых одеждах. Стражники убрали копья, завидев наглазную повязку и амулет короля франков, сопровождаемого жрецами в белом. Войдя в темное и холодное нижнее помещение, Шеф заморгал и сощурился.

Когда глаз привык к темноте, король увидел, что перед ним стоит хозяин башни, слегка кланяясь и прижимая к груди сложенные кисти рук. Шеф ответил тем же, поклонился, проговорил приветствие на своем неуклюжем арабском. Но в следующий момент он с изумлением понял, что встретивший его человек — калека. Несколько мгновений тот мог держаться прямо, а потом хватался за перекладину стоящей перед ним деревянной рамы. Когда надо было идти, он толкал раму и подтягивал себя к ней.

— Что у тебя с ногами? — с трудом выговорил Шеф. — Это из-за полета?

Араб улыбнулся, по-видимому не обидевшись.

— Из-за полета, — подтвердил он. — Полет прошел отлично, а вот приземление — не совсем. Видишь ли, я забыл одну вещь: что у всех летающих есть хвост.

Когда искалеченный Ибн-Фирнас пустился в нелегкий путь по лестнице, Шеф оглянулся на Торвина, Хунда и других жрецов с выражением сомнения и разочарования на лице.

— Ну вот, еще один человек-птица, — проворчал он. — Подождите, он сейчас покажет накидку из перьев.

Но на верху башни, на квадратной открытой площадке, возвышавшейся над крутыми берегами Гвадалквивира, не оказалось ни единого пера. И вообще не было видно приготовлений к прыжкам. Под ярким солнцем Шеф увидел, что Ибн-Фирнаса окружают слуги и помощники, в том числе участники экспедиции на Север: юный Муатья, а также вездесущий и незаменимый Сулейман. Одни склонились над небольшой лебедкой, другие держали на весу конструкцию из жердей и ткани. Рядом с Шефом сгрудились жрецы Пути, те немногие, кому разрешили посещение башни. Подойдя к краю площадки, Шеф посмотрел вниз и увидел уйму запрокинутых лиц. Там были почти все его люди, а гигантская фигура Бранда просто бросалась в глаза. Шеф отметил, что рядом с Брандом, по-прежнему в чадре, стоит Свандис, хотя эти двое стараются не смотреть друг на друга. Бранд принял от своего лекаря и приятеля Хунда поручение охранять эту женщину, но категорически не желал общаться с ней. Это лицо Ивара, признался он, бередит старую рану в животе.

— Первым делом мы сделаем вот что, — услышал Шеф слова Ибн-Фирнаса. — Не соизволит ли король франков взглянуть? Итак…

Мудрец скомандовал, и человек у лебедки начал стравливать бечеву. Воздушный змей поднялся, поймал ветер и стал набирать высоту, насколько пускала бечевка. Шеф глядел с интересом. Это была открытая спереди и сзади коробка, ее четыре стенки состояли из натянутых на жерди кусков ткани, в которых тут и там были прорезаны отверстия.

— Это, разумеется, не более чем игрушка для детей, — продолжал Ибн-Фирнас. — Змей может поднять только собственный вес. Но обратите внимание, что бечева удерживает его открытой стороной к ветру. Управлять развернутым вдоль ветра змеем гораздо проще. Казалось бы, развернувшись поперек ветра, змей сможет плыть по небу, как парусник, но — увы! — тогда хозяином становится ветер, а не человек. Так случилось со мной. Теперь я бы поступил по-другому.

До Шефа донеслись крики толпы, увидевшей воздушного змея. Люди заполнили берег реки, кое-кто из них поднялся почти до высоты башни по крутому склону, уходившему в сторону тысячи минаретов Кордовы.

— Итак, с воздушным змеем тебе все понятно?

Шеф кивнул, ожидая дальнейших объяснений. Но Ибн-Фирнас подошел к лебедке, достал нож и полоснул по бечеве. Освобожденный воздушный змей устремился вверх, клюнул и, развернувшись поперек ветра, стал снижаться, беспорядочно крутясь и раскачиваясь. Двое застывших в ожидании слуг вскочили на ноги и побежали вниз по лестнице, чтобы разыскать и принести игрушку.

— Теперь мы сделаем кое-что посложнее.

По сигналу четверо слуг вынесли еще одну конструкцию. Она имела такую же форму. Эта открытая с обоих концов коробка из натянутой на жерди ткани была в два раза больше и заметно прочнее. А внутри висел своеобразный гамак с куском материи. С каждого бока выступали короткие крылышки. Шеф был озадачен.

Через толпу слуг прошел маленький мальчик и с сосредоточенным выражением лица остановился перед новым змеем. Ибн-Фирнас погладил ребенка по голове и заговорил по-арабски, слишком быстро, чтобы Шеф мог разобрать. Мальчик в ответ кивал. И вот два темнокожих великана быстро подхватили его и опустили внутрь коробки. Подойдя ближе, Шеф увидел, что ребенок расположился в гамаке; голова возвышалась над краями змея, руки держались за рукоятки. Когда мальчик их поворачивал, крутились матерчатые крылья по бокам коробки.

Четверо слуг осторожно подняли змея, развернули по ветру и поднесли к краю башни. Люди у лебедки принялись крутить ворот, выбрали ярд-другой слабины. Шеф услышал, как толпа восторженно взревела и постепенно затихла.

— Это не опасно? — негромко обратился он к Сулейману, не доверяя своему знанию арабского. — Я не хочу, чтобы малыш погиб по моей вине.

Сулейман переговорил с Ибн-Фирнасом. Тем временем мальчик с сосредоточенным лицом сидел над краем пропасти, а ветер уже тянул змея в воздух.

Переводчик обернулся к Шефу:

— Ибн-Фирнас говорит, что, разумеется, все в руках Аллаха. Но еще он утверждает: пока трос держит змея, никакого риска нет. Опасно будет, если они отпустят веревку, отправят мальчика в свободный полет.

Шеф кивнул и отступил. Заметив его жест, Ибн-Фирнас в последний раз проверил силу ветра и дал знак слугам. Те, крякнув, подняли змея на вытянутых руках, дождались, когда его подхватит ветер, и разом отпустили.

Мгновение змей скользил вниз вдоль стены башни, затем поймал восходящий поток и взмыл. Прислуга лебедки выпустила десяток ярдов бечевы, затем еще столько же… Змей медленно поднимался в небо, над его верхним краем все еще можно было различить маленькое личико. Шеф наблюдал, как слегка изгибаются и поворачиваются крылья, как змей поднимается на дыбы, затем останавливается, выравнивается. Ветер качал коробку вверх и вниз, но, похоже, мальчик был в состоянии управлять змеем, удерживать его в нужном положении. Если эта штуковина завалится слишком сильно, как та, предыдущая, когда перерезали бечеву, мальчика выбросит из гамака, подумал Шеф. Но нет, качка была не настолько сильна. Не страшнее, чем у корабля в неспокойном море.

Ибн-Фирнас молча протянул Шефу трубку, похожую на ту, которой хвастался Муатья. Так же без слов он показал, чем она отличается от той подзорной трубы, — одна половина могла надвигаться на другую, скользя по смазанной жиром коже. Ибн-Фирнас выразительно прищурил глаз, сдвигая и раздвигая инструмент. Шеф взял у него трубу, направил на змея, подвигал части, настраивая фокусировку.

Вот он, мальчик. Высунув от усердия язык, сосредоточился на управлении рукоятками, старается ровно держать змея относительно набегающего потока воздуха. Во всяком случае, нет сомнений, что змей способен нести его вес.

— Как далеко можно отпускать змея? — спросил Шеф.

— Насколько хватит веревки, — ответил Сулейман.

— А что, если ее перерезать?

— Он спрашивает, не хочет ли король франков сам увидеть.

Шеф убрал от глаза трубу, нахмурился.

— Нет. Если так уже делали, я предпочел бы просто услышать, что тогда произошло.

Он снова прильнул к трубе, не слушая долгий диалог. Наконец Сулейман обратился к нему:

— Он говорит: пятнадцать лет назад змея впервые отпустили в свободный полет с мальчиком внутри. Закончилось это благополучно, и тогда сам Ибн-Фирнас рискнул взлететь. Он говорит, что узнал три вещи. Во-первых, гораздо легче управлять полетом против ветра, чем по направлению ветра. Во-вторых, для управления крыльями нужен навык, который мальчик приобрел после многих полетов на привязи, а самому Ибн-Фирнасу не хватило на это времени. Он говорит: тело должно реагировать быстрее, чем разум успеет отдать приказ, а этому сразу не научишься. В-третьих, он понял, что нужно было поставить крылья, чтобы управлять боковой качкой с боку на бок, а не только продольной, то есть поворотами вверх и вниз. Когда Ибн-Фирнас летел вниз вдоль реки, змей завалился набок, и выправить его движение не удалось. И вместо того чтобы грациозно приводниться, как водоплавающая птица, он рухнул кувырком на скалы. С тех пор он не может ходить без опоры, хотя его лечили лучшие хирурги Кордовы. Он считает, что его ноги — жертва Аллаху за приобретенное знание.

— Спускайте мальчика, — сказал Шеф. — Скажи достопочтенному мудрецу, что я безмерно признателен за увиденное и преклоняюсь перед его решимостью все испытать самому. Скажи, что мы бы очень хотели сделать точный рисунок его змея. Мы найдем более подходящее место для испытаний, чем каменистый берег Гвадалквивира. А еще скажи, что нас восхищают трубы со стеклами и мы не прочь освоить искусство их изготовления. Интересно, как он до этого додумался.

— Ибн-Фирнас говорит, — был ответ, — что линзы, которые делают маленькие буквы большими, нам известны с незапамятных времен. Остальное было делом настойчивых попыток.

— Сделали старое знание новым, — с глубоким удовлетворением произнес Шеф. — Он умнее, чем его ученик.

В одной из крошечных каморок, которых так много в Кордове, напротив открытого окна сидел, скрестив ноги, человек. Его руки беспрестанно сновали — он шил, и шов выползал из-под иголки, как живая змея. На работу он и не смотрел, его взгляд не отрывался от улицы. Портной замечал все, что там происходило. Еще один человек сидел в углу, его нельзя было увидеть снаружи.

— Ты хорошо рассмотрел? — спросил портной.

— Да. Они все время шляются по городу, пялятся, как мартышки. Выше пояса на них только облегающие рубахи, а у многих даже нет рукавов. Они бы ходили голые, как свиньи на солнцепеке, если бы кади им позволил. Легко увидеть, что у них надето на шее. А к королю франков я стоял так же близко, как к тебе.

— И что же ты увидел? И что услышал?

— Все чужеземцы носят на шее серебряные талисманы. Чаще всего это молот, встречается рог, а также фаллос или кораблик. Есть и более редкие символы: яблоко, лук, пара непонятных палочек. Их обычно носят те чужеземцы, которые покрупнее, они еще вошли в город в кольчугах, но яблоко только у коротышки в белых одеждах, которого называют лекарем.

— А что же у короля?

— Он носит graduale, Грааль. В этом не может быть сомнений. Я стоял так близко, что чувствовал запах пота от его рубашки. Это Грааль. На нем три ступеньки справа и две — слева. Верхние на одной высоте, словно перекладина креста. А ступенька под ними расположена справа — для того, кто смотрит.

«Значит, слева для того, кто носит Грааль», — подумал портной, не отрываясь от шитья.

— Расскажи, что ты смог узнать об этих амулетах.

Человек с заговорщицким видом подвинул свой табурет поближе.

— Очень скоро выяснилось, что все эти люди охочи до крепких напитков, тех, что запрещены пророком, — любят их сильнее, чем женщин или музыку. Мы подходили к некоторым, представлялись христианами, которым вино не запрещено, и говорили, что у нас есть запас для причащения. И те, кто покрупнее, были просто сражены, они умоляли дать им вина и совсем не задумывались о Христе. Но один из маленьких сразу сказал, что они раньше тоже были христианами и все знают про мессу и святое вино. Этих мы отвели в сторонку.

— Раньше были христианами? — пробормотал портной. — Значит, теперь они вероотступники?

— Именно так. Но они объяснили, в чем тут дело, насколько их смог понять наш переводчик. Сказали, что раньше все их королевство было христианским, но они с ужасом вспоминают о том, что вытворяла церковь. Некоторые из них были рабами аббатов и епископов, они в доказательство показывали рубцы. Потом их освободил одноглазый король, он обратил всю страну в веру, которую они называют «Путь». Это означает почти то же самое, что и «шариат». Знаки этой веры — амулеты, которые они носят; у каждого из многих богов, в которых они верят, есть свой символ.

— А Грааль?

— Все считают, что это тоже знак бога, но никто точно не знает, что это за бог. Они называют его Ригом; я думаю, это одно из слов для обозначения короля. Оно похоже на наше «rois» и на испанское «reje». Иноземцы утверждают, что больше никто таким амулетом не владеет, кроме нескольких рабов, освобожденных одноглазым, которые носят Грааль в знак благодарности. Если бы одноглазый не носил эту лесенку, ее не было бы и у других.

Оба мужчины погрузились в задумчивое молчание. В конце концов портной, отложив шитье в сторону, неловко поднялся.

— Думаю, брат, можно возвращаться домой. О таких новостях мы должны рассказать. Иноземный король носит амулет, подобный нашему Святому Граалю, только с перевернутыми ступеньками, в знак посвящения царю. Наверняка это должно иметь какой-то смысл.

Его собеседник кивнул с некоторым сомнением:

— По крайней мере, избавимся от вони равнин, снова подышим чистым горным воздухом. И будем просыпаться не от шума мусульманского салата. — Помолчав, он добавил: — Когда маленькие северяне напились, они повторяли снова и снова, что для них этот человек — не просто государь. Его называют единым королем. — Он аккуратно сплюнул в окно. — Кто бы ни был этот человек, он вероотступник и еретик. И все его подданные тоже.

— Для церкви, — кивнул портной. — Как и мы.

Бранд с удовлетворенным вздохом привалился спиной к стене. Его давно не покидала уверенность, что англичане все-таки ухитрились найти источник крепких напитков. Но каждый раз, когда он пытался вытянуть правду из какого-нибудь коротышки, тот напускал на себя невинный вид и смотрел ясными глазами. Наконец, спрятав гордость в карман, Бранд обратился к Квикке и Озмоду, попросив их как старых товарищей, гостивших у него на Храфнси и плававших на одном корабле с ним, посвятить его в тайну.

— Ладно, но чтобы больше никому! — сказал наконец Квикка.

— Можешь захватить Скальдфинна, — разрешил Озмод. — Мы почти не понимаем здешней речи, авось он сумеет объясниться получше нашего.

Местные жители ловко вывели их из толпы зевак, расходящихся после полета, и сопроводили в обшарпанную комнатку: там подавали отличное красное вино — отличное, насколько мог судить Бранд, который на своем веку не пил вина и десятка раз. Он осушил пинтовую кружку и передал ее за добавкой, удивляясь, почему никто даже не заикается о деньгах.

— Разве ты не должен смотреть за жрицей? — поинтересовался Квикка.

Скальдфинн рассердился:

— Не называй ее так. Она лишь называет себя жрицей, а на самом деле ее никто не посвящал.

Бранд огляделся, словно недоумевая, почему рядом нет Свандис.

— Вроде должен, — пробормотал он. — Но как ни гляну на нее, мороз по коже. Дочь Ивара Бескостного! Я знал о ее существовании, много слухов ходило. Но надеялся, что вся семейка изничтожена, никаких корешков не осталось.

— Но тебе поручено ее охранять, — настаивал Квикка.

Он испытывал сильную приязнь к Хунду, ведь они были земляками, родились и выросли в каких-то двадцати милях. Правила правилами, традиции традициями, но коль скоро друг Хунд и государь Шеф приняли эту женщину, все остальное не имеет ни малейшего значения.

— Ей ничто не угрожает, — сказал Озмод. — Вернется, когда нагуляется. — Он тоже протянул свою кружку улыбающимся хозяевам. — В некоторых городах женщине опасно ходить в одиночку: рано или поздно поймают в каком-нибудь тупике, наденут мешок на голову и изнасилуют. А здесь повсюду люди кади. За такие дела рубят руки и еще кое-что.

— Вот же проклятая баба! — прорычал Бранд. — Может, она как раз и ищет шестерых пьяных моряков.

Скальдфинн взял кружку Бранда и перелил себе половину содержимого.

— Я и сам не люблю эту женщину, — сказал он. — Но ты ошибаешься: шести пьяным морякам не учинить и десятой доли того, что она пережила. Как пить дать, она не хочет повторения. Но вернется обязательно, — примирительно добавил он. — У нее нет выбора. Ни слова не знает из здешнего языка.

Он повернулся к хозяевам и заговорил на ущербной латыни с примесью арабских слов.

В прохладном дворике неподалеку от душной комнаты, где сидели мужчины, Свандис расположилась на скамье. Поглядывая на окруживших фонтан женщин, она неспешно откинула капюшон, сняла с лица чадру. Ее медного цвета волосы рассыпались, контрастируя со светлыми как лед глазами. У некоторых соседок перехватило дыхание. Но не у всех.

— Значит, ты говоришь по-английски, — сказала одна из них.

Она, как и другие, тоже отбросила чадру. Пепельные волосы, зеленые глаза и кожа почти такая же белая, как у Свандис. Исключительной красоты женщина. С ранней юности Свандис привыкла быть в центре внимания. Она была вынуждена признаться себе, что в присутствии такой женщины ей бы это не удалось.

— Да, — ответила она тоже по-английски. — Но не очень хорошо. Я из племени данов.

Женщины переглянулись.

— Многих из нас угнали в плен даны, — сказала первая. — Продали в гаремы сильных мира сего. Некоторым из нас здесь неплохо — тем, кто умеет пользоваться своим телом. Другим хуже. Нам нет резона любить данов.

Пока она говорила, не затихал одновременный перевод с английского на арабский. Свандис поняла, что эти женщины происходят из разных стран. Но все они молоды и красивы.

— Знаю, — сказала она. — Я дочь Ивара Рагнарссона.

Страх на лицах сменился ненавистью, руки нырнули под глухие накидки. Первая девушка с задумчивым видом извлекла из пепельных кудрей длинную стальную заколку.

— Я знаю, кем был мой отец. Я знаю, что он вытворял. Мне тоже довелось это пережить, но еще хуже было моей матери.

— Как такое могло случиться с тобой? С принцессой данов, похитителей женщин?

— Я расскажу вам. Но с одним условием.

Свандис оглядела кружок из дюжины женщин, пытаясь определить возраст и расу каждой. Половина из них северянки, отметила она, но есть с оливковой кожей, как у жителей Кордовы, одна желтоватая, а откуда остальные, не угадать.

— Пусть каждая из вас тоже поведает о самом плохом, что было в ее жизни. Тогда станет ясно, что мы все должны быть заодно. Не англичанки, не норманнки, не мавританки. Просто женщины.

Пока шел перевод, слушательницы искоса посматривали друг на друга.

— И начну я сама. Я расскажу не о том дне, когда я утратила невинность в обмен на краюху черствого хлеба. И не о том дне, когда я похоронила всех своих близких в одной могиле. Нет, я расскажу о том дне, когда умерла моя мать…

Когда последняя женщина заканчивала свой рассказ, солнце уже ушло с внутреннего дворика и тени удлинились. Девушка с пепельными волосами, не в первый раз утерев слезы, властно протянула руку в сторону галереи у фонтана и помахала кистью. Оттуда появились молчаливые евнухи, вынесли столики с фруктовыми вазами, кувшинами холодной воды и шербета и исчезли в тени, чтобы и дальше стеречь имущество хозяев.

— Ладно, — произнесла она. — Итак, мы все заодно. Даже если ты норманнка и дочь маньяка. Но все же ответь на интересующие нас вопросы. Что привело тебя сюда? Кто этот одноглазый король? Ты его женщина? И почему носишь такую странную одежду, как у жрецов, о которых все говорят? Тебя приняли в жрицы? Какого бога?

— Сначала я должна сказать вам одну вещь. — Свандис понизила голос, хоть и была уверена, что ни один из стражников не знает ее языка. — Бога нет. И Аллаха тоже нет.

Впервые оборвался перевод. Женщины смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить услышанное. Так похоже на шахаду: нет бога, кроме Бога. И так не похоже… Если произнести шахаду значит навсегда стать мусульманином, то сказать противоположное… Да ведь это должно означать по меньшей мере смерть.

— Я объясню.

Глава 8

— Что значит — ты не можешь сказать, где эта не догрызенная Нидхёггом женщина? Я велел не спускать с нее глаз!

Бранд, с которым никто не разговаривал таким тоном со дня, когда у него стала расти борода, сжал огромные кулаки и зарычал было в ответ. Рядом стоял Хунд, на добрых два фута ниже ростом, встревоженный двумя обстоятельствами: пропажей Свандис и назревающей ссорой между провинившимся Брандом и разгневанным Шефом.

Вокруг царила неразбериха. Северяне занимали целое здание, что-то вроде казармы на берегу Гвадалквивира. В данный момент люди бегали туда-сюда через двор, воздух полнился криками ярости и недоумения. Амуницию складывали прямо на песок внутреннего дворика, воины охраняли ее от своих же товарищей, на случай если те решат возместить собственные недостачи за счет ротозеев. Норманнские шкиперы и английские пехотные командиры пересчитывали подчиненных и пытались выяснить, кого нет на месте.

— Ты только посмотри на это стадо баранов! — негодовал Шеф. — Двенадцати человек не хватает. Скарти говорит, какой-то мерзавец продал половину весел с его ладьи — весел, Христос, то бишь Тор, нас помилуй! А эти мавры с полотенцами на голове орут, что пора выступать, что христиане привели свой флот, и армию, и один Локи знает, что еще. Вот придем к берегу и обнаружим, что корабли сгорели, не успев ни разу выстрелить, потому что охрана спала мертвым сном. А сейчас я должен все бросать и искать какую-то дурную бабу, потому что ты не смог вовремя оторваться от бутылки!

Рычание Бранда перешло в стон, он уперся руками в бока, стараясь удержаться и не задушить своего короля, командира и боевого товарища; крошка Хунд вклинился между двумя здоровяками в смехотворной попытке разнять их. И тут Шеф заметил, что ухмыляющиеся лица зрителей теперь обращены в другую сторону. Он тоже повернулся.

Через ворота дворика, все еще осененные утренней тенью, вошла Свандис. Как всегда, чадра прикрывала ее лицо. Но жрица откинула ее, завидев полсотни враждебных лиц. Взгляд ледяных глаз сочетался с волевым подбородком. Бранд с глухим стоном инстинктивно схватился за живот.

— Ну вот она и вернулась, — успокоительно заговорил Хунд.

— Да, но где она была?

— Шлялась, как кошка, — проворчал Бранд. — Ночь напролет. Наверно, какой-нибудь араб взял ее в свой гарем, а потом сообразил, что с такой стервой лучше не связываться. И не стоит его винить.

Шеф в упор посмотрел в ее сердитые глаза, потом покосился на Хунда. В его стране каждая женщина была собственностью какого-нибудь мужчины: мужа, хозяина, отца, брата. Ее сексуальные похождения затрагивали прежде всего честь этого мужчины. В данном же случае, насколько он понимал, если у Свандис и был какой-то хозяин, так это человек, который взял ее в ученицы. Хунд. Если он не чувствует себя оскорбленным или униженным, то все в порядке.

«И вообще, — размышлял Шеф, — похоже, Свандис не ищет любовных приключений, что бы там ни говорил Бранд. При всей своей красоте она держится скорее агрессивно, чем фривольно».

И это было вполне естественно, если учесть то, о чем Шефу рассказал и на что намекнул Хунд.

Свандис была готова к выволочке, а то и к побоям — обычному наказанию за подобные поступки. Но Шеф лишь бросил через плечо: «Цела, и ладно». После чего взял Бранда под руку и повел к куче сложенных весел, которые заново пересчитывал Хагбарт.

Запасенный для самозащиты гнев вырвался наружу.

— Ты не хочешь знать, где я была?! — выкрикнула Свандис. — И что делала?

Шеф снова обернулся.

— Нет. Поговори об этом с Хундом. Хотя вот что… На каком языке ты общалась с местными? Скальдфинн был уверен, что ты не найдешь переводчика, разве что с латыни, которую не знаешь.

— На английском, — прошипела Свандис. — Ты хоть представляешь себе, сколько здесь англичанок? В кордовских гаремах?

Шеф отпустил Бранда, возвратился и пристально посмотрел на жрицу. Свандис заметила, что его лицо снова помрачнело. Он заговорил, словно отвечал собственным мыслям, хотя обращался к Хунду:

— Так уж и не представляю? В Гедебю на невольничьем рынке я видел, как викинги продавали венедских девушек арабам. Стражник тогда сказал, что цена на рабынь подскочила, так как их перестали привозить из Англии. Но живым товаром торгуют уже не меньше полувека. Где бы мы ни были, Хунд, мы встречали молодых полонянок. На норвежских хуторах, в землянках Шетландских островов, здесь, в Испании. Кажется, в мире нет места, где не встретишь раба из Норфолка или Линкольна. Или Йоркшира, — добавил он, вспомнив своего берсерка Катреда. — Однажды мы потолкуем по душам с заядлым работорговцем; готов поспорить, в наших рядах прячется несколько бывших. Мы спросим, как он угонял людей, как продавал на рынках. Изнуренных — шведам для жертвоприношений, сильных — на горные хутора. А красавиц — сюда, и не за серебро, а за золото. — Рука Шефа сама потянулась было к оружию, но оружия он, как всегда, не носил, даже меча на поясе. — Ладно, Свандис, как-нибудь расскажешь свою историю. Я не виню тебя за сделанное твоим отцом, он получил по заслугам. Сейчас, как видишь, нам пора отправляться. Иди позавтракай, собери вещи. Хунд, проверь, нет ли у нас больных.

Он решительно подошел к груде весел и приказал Скальдфинну выяснить, нельзя ли выкупить украденные у новых владельцев. Свандис растерянно глядела Шефу вслед. Бранд тоже ушел, бормоча что-то в бороду. Хунд посмотрел на свою ученицу.

— Ты поделилась с ними своими идеями? — спокойно спросил он.

— Неверные опять играют со змеем, — сказал хозяин флагманского корабля командиру сухопутного войска.

Уроженец Кордовы аккуратно сплюнул в море, чтобы выразить свое отвращение и презрение.

— Хотят потягаться с ученым человеком Ибн-Фирнасом, да будет к нему милостив Аллах. Как будто сукины дети из самых дальних варварских стран могут сравниться с истинным философом! Смотри, змей уже падает, а ведь на нем нет ни мужчины, ни даже мальчика. Он поник, как старческий пенис. Куда им до Ибн-Фирнаса! Я видел, как его аппарат летел, словно орел, несущий в клюве здоровенного парня. Чтоб этим неверным сгинуть в муках за их гордыню и безрассудство!

Флотоводец искоса глянул на полководца и подумал, что неразумно так гневаться.

— На них проклятие Аллаха, — дипломатично сказал он. — Как и на всех, отвергающих пророка. Но пусть кара не падет на головы неверных, пока мы не увидим, как действуют их камнеметательные машины.

— Машины! — прорычал сухопутный военачальник. — Да лучше встретить приверженцев Исы с саблей в руке, как мы делали всегда! И всегда побеждали.

«Вот оно что, — подумал флотоводец. — Просто твое ремесло становится ненужным».

— Ты прав, Осман, — снова согласился он. — И если Аллаху будет угодно, мы так и поступим. Но я попрошу тебя об одном. Пусть эти магусы, эти не знающие Книги язычники остаются на нашей стороне, по крайней мере до тех пор, пока мы не сразимся с греками. Метательные машины северян могут сделать то, чего не сделают лучшие из наших сабель. Очень не хочется попасть под греческий огонь.

Он отвернулся, прежде чем раздраженный собеседник нашелся с ответом.

В полумиле от них Шеф с подаренной арабским философом подзорной трубой следил за воздушным змеем, медленно опускающимся в синие прибрежные воды Средиземного моря. Король не испытывал особой досады. Как только объединенный флот Пути и Андалузии после стремительной гонки вниз по течению Гвадалквивира вышел в море, Шеф начал опыты со змеем, при азартном содействии Квикки, Озмода и прислуги катапульт на «Победителе Фафнира». Шеф не забыл запастись жердями и тканью, из которых собирал свои летающие конструкции Ибн-Фирнас.

— Мы не знаем, что удерживает эту штуку в воздухе, — сказал Шеф своим внимательным слушателям. — Значит, надо перепробовать все варианты.

Сегодня они испытывали сплошную коробку, без боковых отверстий. Полная неудача. Означает ли это, вопреки здравому смыслу, что щели все-таки необходимы? Или в неудаче виноваты два привязных троса, которые тоже опробовались в этот день? Катапультеры, которые удерживали тросы, пытались осторожно перевести змея в восходящий полет, но без особого успеха.

Не так уж важно. Во-первых, благодаря этому людям было чем заняться. Взглянув на верхушку мачты, Шеф, как и ожидал, увидел, что впередсмотрящий, вместо того чтобы обшаривать глазами горизонт, неотрывно следит за змеем. Окрик, жест — и матрос виновато возвращается к исполнению своих обязанностей.

А во-вторых, по опыту Шефа, любое техническое новшество, как правило, рождалось в муках доделок и усовершенствований, по мере того как работающий на машине человек осваивал ее, знакомился с проблемами и учился справляться с ними. Абсолютно ничего не получалось сразу как надо. Сейчас Шефу было довольно и того, что люди заняты делом, стараются хотя бы повторить достижения Ибн-Фирнаса, осваивают навыки, которые пригодятся потом, когда придет время двигаться дальше. Ибн-Фирнас так и не понял одну вещь, упрямствуя в своем забавном нежелании делать выводы из теории, — в нежелании, которое Шеф уже считал характерным для всей арабской культуры: опыты с полетом взрослого человека ли, мальчика ли будут гораздо безопаснее над спокойным морем, а не над каменистыми берегами Гвадалквивира. Шеф уже сбился со счета легковесов из команды Ордлафа, которые изъявляли желание искупаться.

Змей коснулся воды, что вызвало общий стон разочарования. Ладья, одна из тех пяти, что поднимались вверх по Гвадалквивиру к Кордове, развернулась; викинги неторопливо подошли на веслах к змею и начали извлекать из воды его и ведущую к нему бечеву.

У двухмачтовых кораблей имелся один недостаток, не проявлявший себя в Атлантике, для плавания по которой их и сконструировали. Это были настоящие парусники, быстрые, остойчивые, приспособленные нести онагры и дротикометы, а также десятки тонн провизии и воды. В британских и скандинавских водах, где ветер почти никогда не стихал и чаще был слишком сильным, чем слишком слабым, они с успехом очищали моря от кораблей франков и викингов — первые были слишком тихоходными, а вторые слишком хрупкими, чтобы противостоять таким судам.

Но раньше никто не пытался провести их на веслах дальше выхода из гавани, и делалось это с помощью гигантских весел, рассчитанных на четырех человек; при этом скорость была черепашьей. А во Внутреннем море нередко стоял мертвый штиль. Поставив оба паруса, чтобы ловить малейшее дуновение ветра с моря, «Победитель Фафнира» и другие корабли класса «герой» — «Победитель Грендаля», «Зигмунд», «Вади», «Теодрик», «Хаген» и «Гильдебранд» — едва плелись. В отличие от них суда викингов выдерживали походную скорость эскадры при самой ленивой гребле, и их команды были счастливы израсходовать избыток энергии, гоняясь за упавшим в море змеем. А галерный флот после нескольких взрывов негодования кордовского начальника, по-видимому, смирился с таким положением дел. Теперь установился следующий порядок: утром галеры уходили на веслах вперед, днем предавались долгой сиесте, а на склоне дня неслись к берегу, чтобы найти питьевую воду и разбить лагерь на ночь. Неверные за время сиесты наверстывали упущенное, и в конце концов все встречались вечером. Связь между главными силами флота и отставшими парусниками поддерживалась благодаря находившимся в промежутке между ними судам. Из вежливости — а скорее, потому, что не доверял магусам, — сам флотоводец на зеленой галере держался поблизости, вместе с четырьмя десятками больших кораблей, чего было вполне достаточно, чтобы при необходимости окружить и взять на абордаж флот Шефа. И не имелось другого способа защититься от арабов, как только держать их на расстоянии, чтобы было время пустить в ход онагры. Поразмыслив, Шеф смирился с таким положением. Раз уж арабы не напали на него на улицах Кордовы, вряд ли они сделают это в походе на грозного общего врага.

Хагбарт готовился к полуденной церемонии, во время которой измерял высоту солнца над горизонтом с помощью своих инструментов, чтобы сверить результат с составленными им таблицами. Практического значения это почти не имело. По результату можно было судить — если Шеф правильно ухватил суть идеи, — как далеко на север или на юг они заплыли, но фактически Хагбарт мог лишь сказать, какому месту на атлантическом побережье это соответствует по широте. Вот если бы у них была хорошая карта… Шеф отлично понимал, от скольких неприятностей подобная информация могла бы избавить его с товарищами во время перехода через гористый норвежский Киль, от берегов Атлантики до Ярнбераланда.

Шеф развернул подаренную арабами карту, которая, надо признать, была лучше всех, что он видел за свою жизнь. Этой ночью его люди набрали воды в порту Дения, в хорошо защищенной гавани с пологими берегами, на которые легко было вытащить корабли с малой осадкой. Командир местного гарнизона сообщил, что христиане, и в частности грозный Красный флот греков, за последнюю пару недель высаживались на берег уже меньше чем в ста милях к северу. Значит, они в любой момент могут появиться на горизонте.

При этой мысли Шеф поднял голову и позвал впередсмотрящего:

— Видно что-нибудь?

— Ничего, государь. На флагмане натянули навес и перестали грести, сейчас мы его обгоняем. В море несколько рыбацких лодок. На всех эти забавные треугольные паруса. Горизонт чист, как у шлюхи…

Окрик Хагбарта прервал это «изысканное» сравнение. По какой-то причине Хагбарт решил, что следует оберегать единственную на борту женщину от непристойностей. Все викинги, заметил Шеф, хотя и не любили Свандис, не могли полностью избавиться от благоговейного трепета, который вызывала у них кровь Рагнарссонов.

Хагбарт плюхнулся, скрестив ноги, прямо на палубу около Шефа с картой, а рядышком удобно устроились на раскладных холщовых табуретках Хунд и Торвин. Шеф осмотрелся, решая, кого еще позвать на импровизированный военный совет. Бранда на борту не было, он заявил, что вернется на свой корабль «Нарвал», построенный им взамен долго оплакиваемого «Моржа». Он объяснял, что неуютно себя чувствует на величественном «Победителе Фафнира», предпочитая ему свое маневренное судно. Шеф подозревал, что Бранд просто не мог выносить присутствия Свандис — не то из-за ее отца, не то из-за нее самой. Скальдфинн стоял неподалеку у борта. Почему он не подходит? Шеф догадался, что Скальдфинн не хочет оставлять в одиночестве Сулеймана, но не уверен, что остальные будут рады присутствию еврея, ведь теперь тот прекрасно научился понимать их разговоры.

Сулейман был личностью странной, держался гордо и замкнуто. На протяжении многих недель Шеф и подумать не мог о нем иначе как о машине для перевода, однако во время уроков языка постепенно стал кое о чем догадываться. Король подозревал, что, несмотря на всю показную преданность Абду эр-Рахману и арабским хозяевам, Сулейман… не заслуживает доверия? Может поддаться нажиму? Помимо всего прочего, выяснилось, что в мире ислама иудеи и христиане платили налоги, а мусульмане — нет. Это не могло не стать причиной обид и недовольства. Шеф помахал рукой Скальдфинну, показывая, что Сулейман тоже может к ним присоединиться.

— Итак, — сказал Хагбарт, — объясни нам еще раз, государь, каков твой замысел. Мы запускаем в воздух змеев, крадем у христиан греческий огонь и кидаем его с неба?

Шеф улыбнулся:

— Только не говори Муатье. Он скажет, что его наставник первый до этого додумался. Итак, мы находимся где-то здесь. — Он ткнул в карту жестким пальцем с обломанными ногтями. — Христиане не могут быть далеко, и все кругом твердят, что они ищут нас точно так же, как мы ищем их. Следует ожидать столкновения лоб в лоб. Значит, именно его мы и постараемся избежать. Они знают то, чего не знаем мы, а мы знаем то, чего не знают они.

— Начни с самого легкого, — посоветовал Хагбарт, самый молодой и горячий из жрецов Пути. — Скажи, что знаем мы.

Шеф снова улыбнулся:

— Первое, что мы знаем, — никто из них: ни христиане, ни арабы — не умеют сражаться на море.

Молчание и обмен взглядами. Наконец Сулейман, предварительно убедившись, что никто из сподвижников короля не желает попасться на удочку, решил сам задать напрашивающийся вопрос:

— Прости, государь, но ведь андалузский флот выиграл много битв на море, как и греческий. Ты хочешь сказать, они сражаются не совсем правильно?

— Нет. Я хочу сказать, что это не были морские сражения. Видно по тому, как ведет себя старик наварх, как бишь его? — Шеф ткнул пальцем за плечо, в сторону укрытых навесами галер, застывших в послеобеденной сиесте в двух милях. — Его основная идея — дать сражение на суше, в котором на одном из флангов будут действовать корабли. С тех пор как мы обнаружили армию противника, идущую берегом — где это было, в Аликанте? — флот старается не терять ее из виду. Конечно, наши парусники их задерживают, но мы могли бы двигаться быстрее, если бы шли под парусами всю ночь, нам это нетрудно. Но наварх каждый вечер становится на якорь рядом со своей сухопутной армией. Они собираются драться вместе, армия на армию и флот на флот. Они никогда не уходят далеко от пресной воды — да и не могут, имея на борту столько гребцов, при такой-то жаре, — и не оставляют надолго сухопутные войска, пешие и конные.

— И какое преимущество это дает нам? — осторожно осведомился Торвин.

То, что говорил его бывший подопечный, нередко звучало как бред одержимого, но никто не осмелился бы назвать так победителя в битвах при Гастингсе и Бретраборге.

— Я бы хотел сделать так: воспользовавшись легким ветром, который каждое утро дует с суши, отойти подальше от берега, а днем напасть на противника с фланга и тыла со стороны открытого моря. Тогда мы сможем применить катапульты при дневном свете, а флот противника будет зажат между нами и берегом.

— Но у вас только семь кораблей с… как ты их называешь? С мулами? — деликатно напомнил Сулейман. — Достаточно ли будет семи для такой великой битвы?

— У наварха сотни галер, — ответил Шеф. — Столько же, как нам сказали, было у начальников тех двух флотов, которые греки уже уничтожили. Эти галеры оказались беспомощны против греческого огня. Мы надеемся, что флот христиан не устоит против наших камнеметов.

— Чтобы расстрелять несколько сотен кораблей, потребуется много времени, — скептически заметил Торвин.

— Вот именно. Я хочу уничтожить только суда с греческим огнем. Говорят, это красные галеры. Их всего штук двадцать. В этой битве значение будут иметь только двадцать галер с огнем и семь наших парусников с мулами. И тот, кто начнет первым, победит. Все остальные суда, как только этот вопрос решится, будут просто свиньями на убой. Ягнятами на заклание, я хотел сказать, — торопливо поправился Шеф, вспомнив странные диетические ограничения, существующие как у мусульман, так и у евреев.

— Понимаю, — сказал Скальдфинн. — Но еще один вопрос: что же знают они, чего не знаем мы?

— Вот я и не знаю, — вставил Шеф, пока никто не успел дать очевидный ответ.

Все северяне рассмеялись, а Сулейман бесстрастно поглядывал на них и оглаживал бороду. «Они как дети, — подумал он. — Правильно сказал Абд эр-Рахман. Они могут смеяться над чем угодно. У них все время шуточки, подначки. Перепрятывают чужую еду, связывают шнурки обуви. Сам король весь день запускает воздушных змеев и ничуть не смущается оттого, что они то и дело падают в море. У этих людей нет чувства собственного достоинства. Или наоборот, они считают, что их достоинство невозможно умалить такими пустяками? Муатья до хрипоты доказывал, что северяне глупы и необразованны. Однако они учатся с устрашающей скоростью, а Муатья не способен постигать то, что не освящено авторитетом наставника или, еще лучше, авторитетом книги. Интересно, — гадал Сулейман, — о чем же на самом деле думает одноглазый?»

— Как я надеюсь, они не знают, что мы уже здесь, — в завершение сказал Шеф. — В этих южных морях еще никто не сталкивался с установленными на кораблях катапультами. Греки, видимо, рассчитывают встретить еще один излишне самоуверенный мусульманский флот, многочисленный и отчаянно храбрый. В этом случае у нас есть шанс на победу. Но если они знают, что мы здесь, то, скорее всего, попытаются атаковать нас ночью. Это полностью противоречит тому, чего хотим мы. Чтобы расстрелять их на расстоянии, нам нужен свет и линейное построение. Они же захотят подобраться скрытно и напасть на скученный флот с близкой дистанции, когда не важно, днем происходит дело или ночью. В любом случае они своего добьются.

— Ответ на это напрашивается сам собой.

— Точно, — согласился Хагбарт. — Мы встанем у берега под прикрытием прочих кораблей флота. Если враги их подожгут, у нас будет достаточно времени, чтобы зарядить онагры, и достаточно света, чтобы стрелять прицельно.

— Может быть, есть еще что-то, чего мы не знаем, — повторил Торвин.

— Я знаю что. А вдруг они построили такой же «Неустрашимый», как мы в свое время?

Хагбарт грустно покачал головой. Громоздкий, обшитый стальными пластинами, едва передвигающийся «Неустрашимый», который семь лет назад в буквальном смысле переломал хребты кораблям Рагнарссонов, первоначально, до полной перестройки и переименования, принадлежал Хагбарту, и тот клялся, что его «Орвандиль» — самый быстрый корабль на всем Севере. Но «Неустрашимому» в той битве тоже сломали хребет камнем из катапульты, и с тех пор он ни разу не выходил в море. Позднее его разобрали на дрова.

— Они не смогут этого сделать, — категорически заявил он. — Я навидался средиземноморских галер, наблюдал, как их строят. Говорят, конструкция не изменилась за последнюю тысячу лет что у римлян, что у греков. Они нашивают доски вгладь, а не внакрой, как мы. Просто набирают борт доска за доской, без всяких шпангоутов. Слабый киль и очень слабые борта. Нос укреплен, чтобы держать таран, но это почти ничего не дает. Пробить борт очень легко. Нет, я не говорю, что их корабелы дураки. Просто они строят для мелкого моря, без учета приливов и волн. И я утверждаю, что переделать такую галеру в новый «Неустрашимый» нельзя. Корпус недостаточно прочен.

Последовала долгая задумчивая пауза, прерываемая лишь раздающимися неподалеку выкриками и всплесками. В полуденном мареве «Победитель Фафнира» совсем потерял ход, паруса обвисли; только и проку, что спасительная тень. Команда не упустила случая раздеться и поплескаться в прохладой воде. Шеф заметил, что Свандис с борта смотрит на обнаженных мужчин, держась за подол своего длинного платья из белой шерсти. Казалось, она тоже готова раздеться и нырнуть в море. Это вызвало бы по меньшей мере всеобщий восторг, что бы ни говорил Бранд про гнев морских ведьм и марбендиллов из бездны. Авторитет великана в этом вопросе оказался подорван, когда стало известно, что Бранд и сам на четверть марбендилл.

— Ну что ж, план у нас теперь есть, — сказал Шеф. — Хагбарт и Сулейман, поговорите сегодня вечером с командующим флотом насчет ночного охранения. Завтра я попрошу его выслать вперед легкие суда, пусть попробуют найти и связать боем врага, чтобы мы могли обойти его с фланга. Наше секретное оружие, кроме онагров, — то, что мы не боимся выйти в открытое море и остаться без пресной воды для гребцов. На это мы и должны рассчитывать. И есть еще одно приятное обстоятельство.

— Какое? — спросил Хагбарт.

— Нашего троллеобразного приятеля здесь нет. Я имею в виду императора.

— Откуда ты знаешь?

Шеф снова улыбнулся:

— Я бы почувствовал, окажись этот мерзавец где-то поблизости. Или увидел бы дурной сон.

Много меньше дневного перехода парусника отделяло этот военный совет от другого, в котором участвовали начальники объединенных экспедиционных сил греков и римлян. Лишь эти двое сидели в сумрачной, наполненной запахом нагретого кедра кормовой каюте большой греческой галеры. Ни один из них не считал целесообразным советоваться с подчиненными. Подобно тому как раньше поступили их повелители, император Бруно и базилевс Василий, военачальники решили, что удобнее всего общаться на латыни. Оба довольно сносно разговаривали на этом языке, хоть и не любили его. Грек Георгиос научился итальянскому диалекту у неаполитанских моряков, которых презирал, считая еретиками и бабами. Германец Агилульф перенял французский диалект от живущих за Рейном соседей, ненавистных исторических врагов, претендующих на культурное превосходство. Однако оба пошли на жертвы ради возможности сотрудничать. Каждый невольно проникся уважением к талантам другого за многие месяцы, изобилующие совместными победами и завоеваниями.

— Они на юге, в дне пути, и медленно приближаются? — переспросил Агилульф. — Откуда ты знаешь?

Георгиос махнул рукой в сторону маленького смотрового отверстия, проделанного в узкой корме. Вокруг двух десятков его красных, в сотню футов длиной галер расположилась флотилия суденышек самых разных видов. Это были добровольные помощники, христианские рыбаки с севера испанского побережья, с островов и пограничной зоны между Испанией и Францией.

— Мавры так привыкли к рыбачьим лодкам, что не обращают на них внимания. Вдобавок они не могут отличить христианина от мусульманина или иудея. Каждый вечер наши лодки уходят в море и возвращаются со свежими сведениями. Я уже давно в точности знаю, где находится каждый корабль противника.

— А вдруг противник то же самое проделывает с нами?

Георгиос отрицательно покачал головой.

— Я не так беспечен, как арабский наварх. Ни одна лодка не может подойти сюда ближе пятидесяти стадиев без того, чтобы ее остановили и осмотрели. И если в ней мусульмане… — Он рубанул ладонью по краю стола.

— Почему разведчики успевают вернуться, пока неприятельский флот идет на нас? Наши лодки настолько быстры?

— Да, поскольку лучше оснащены. Видишь, какие у них паруса? — Георгиос снова махнул в сторону покачивающихся неподалеку лодок.

На одной из них, уходившей по тихой воде с каким-то поручением, уже подняли и расправили парус: треугольный кусок ткани на наклонной рее — гафеле.

— Здесь это называют «латинский парус», на их языке «латино».

Тут оба мужчины одновременно хмыкнули, выражая презрение к чудаковатым иностранцам.

— Они говорят «латино», подразумевая, — Георгиос запнулся, подбирая слово, — что-то вроде «аптус», «ловкий». И это действительно удачный парус, рассчитанный на легкие боковые ветры и позволяющий развить большую скорость.

— Почему же тогда у вас другие паруса?

— Если бы ты посмотрел вблизи, — объяснил наварх, — то сразу бы все понял. Когда нужно развернуться другим бортом к ветру, — (в латыни, которой владел Георгиос, не нашлось слова «галс»), — недостаточно повернуть гафель — палку, к которой крепится парус. Этот гафель нужно перекинуть через мачту. На лодке это не проблема, а вот когда мачта высокая и гафель тяжелый… Или судно должно быть маленьким, или команда — большой.

Агилульф фыркнул; объяснения ему наскучили.

— Итак, мы знаем, где они, а они не знают, где мы. Что это нам дает?

Грек откинулся на своей скамье.

— Наше оружие — огонь. Их оружие, о котором ты мне постоянно напоминаешь, — камни. Ты сам рассказывал, что на твоих глазах один такой корабль потопил целый флот и никто не успел даже сказать: «Господи, помилуй!»

Агилульф кивнул. Он участвовал в битве при Бретраборге, видел, как флагман Шефа «Неустрашимый» разнес в щепки флот Рагнарссонов. Это произвело неизгладимое впечатление на германца.

— Я тебе верю. Значит, враги постараются сражаться на расстоянии, а мы предпочтем подойти поближе. Наверняка они ждут ночного нападения. Но у меня есть идея получше. Видишь ли, все мои рыбаки твердят одно и то же. Эти северные корабли, говорят они, — парусники. Никто не видел, чтобы они пытались идти на веслах; по-видимому, они слишком тяжелые и широкие. Но в этих водах ветер всегда стихает в полдень, поскольку вода и суша нагреты одинаково. Вот тут-то я и нанесу удар.

— Они могут швырять камни не сходя с места, — возразил Агилульф.

— Но не через носовые и кормовые штевни. В любом случае я намерен сначала отогнать или сжечь вспомогательные суда, арабские галеры. А потом разберусь с северянами. Ведь я могу двигаться, а они нет. В самом худшем случае мы просто уйдем на веслах. Если же противник окажется слабее, мы его разгромим.

— Значит, ты зайдешь с фланга, при необходимости обезвредишь северян и потом с моря ударишь в тыл арабской армии. А я буду теснить пехоту и конницу по фронту.

Георгиос молча кивнул. Оба понимали, что в их генеральном плане возможны любые изменения. Но теперь каждый знал, что думает другой и как поступит в том или ином случае. Они еще не проиграли ни одной битвы и даже стычки, пройдя через все северо-западное Средиземноморье, от берега до берега.

Агилульф встал:

— Годится. Мои воины, предназначенные для твоих галер, уже оповещены. Они будут ждать на берегу за час до рассвета, со всеми припасами. Вышли лодки, чтобы забрать их.

Георгиос тоже поднялся. Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Хотел бы я, чтобы здесь был император, — неожиданно сказал Агилульф. — Я имею в виду моего императора.

Георгиос пренебрежительно хмыкнул и закатил глаза:

— Он твой император, а не мой. Мой император и даже тот дурень, что был перед ним, не стал бы на этом этапе войны гоняться за какой-то реликвией.

— В последнее время она помогала Бруно, — сказал Агилульф со всем почтением к монаршьей непогрешимости, какое только мог изобразить.

Глава 9

— Расскажи мне еще раз об этом проклятом… — Бруно, император Священной Римской империи, защитник веры, гроза еретиков, вероотступников и язычников, оборвал фразу.

У него выдался трудный день. Еще один трудный день. Здесь, в этой пересеченной ущельями стране, где Франция соединяется с Испанией и одновременно отделяется от нее высокими Пиренеями, в каждой деревне был замок на скале, и большинство из них называлось не иначе как Пигпуньент, «Остроконечная Вершина». Вот почему здесь окопалось так много мусульманских бандитов. Но с этим покончено. Император очистил от нехристей эту землю. И теперь, когда он вправе ждать благодарности и помощи от христиан, избавленных им от врагов, его встречают упрямым сопротивлением, запирают ворота, отгоняют в горы стада, прячутся в неприступных жилищах. Правда, не все. Если верить баронам, которые приняли его сторону, сопротивление оказывает только некая еретическая секта, давно обосновавшаяся на пограничных землях. С ней вели непримиримую войну многие поколения католиков.

Проблема заключается в том, что, по всеобщему мнению, тайну Святого Грааля хранят именно эти еретики. Если Грааль существует — а Бруно страстно верит, что он существует, точно так же, как Святое Копье, на котором держится его власть, ранее существовало, затерянное среди язычников, — реликвия спрятана еретиками на одном из этих скальных пиков.

И поэтому император решил покорить врагов, сжечь, разгромить, запугать, подкупить или выманить из их горных берлог. Иногда это получалось, иногда нет. Сегодня был плохой день. Яростное сопротивление, ворота, недоступные для камней тяжелой катапульты, — и двадцать славных братьев из ордена Копья полегли вместе со многими воинами, набранными с помощью баронов в Южной Франции.

Но даже это не оправдывает едва не совершенный императором смертный грех — богохульный отзыв о священной реликвии. Бруно помолчал, пристально огляделся. Он сам назначит себе наказание. В былые времена он держал на голой ладони горящие щепки. Однако волдыри мешали в бою. Нельзя, чтобы добровольно принимаемая кара мешала служению вере. И опять же, согрешила-то не рука.

Вынув кинжал, Бруно поднес его к свече, подождал, пока острие раскалится докрасна. Затем решительно высунул язык, прижал к нему жгучую сталь. Продержал не одну секунду и не две. В покрывавшей щеки корке пыли медленно пробили дорожку слезы, но ни один мускул не дрогнул на чеканном лице императора. В ноздри ударил смрад горелой плоти, ставший привычным в эти дни боев и сражений.

Бруно отнял кинжал, критически осмотрел кончик — не испорчена ли закалка. Кажется, все в порядке. Он обернулся и встретил неодобрительный взгляд своего наперсника и духовного наставника, дьякона Эркенберта. Священнику не нравились эти упражнения в смирении, он считал, что они ведут к гордыне.

— «И если твой глаз соблазняет тебя, вырви его», — сказал Бруно в ответ на невысказанный укор.

— Лучше следовать наставлениям твоего исповедника, — ответил Эркенберт, — неустанно уповая, что он способен дать таковые.

Дьякон завидовал исповеднику императора Феликсу, поскольку тот, будучи рукоположен в сан, мог выслушивать исповеди и давать отпущение грехов, чего Эркенберт, так и оставшийся в чине дьякона, делать не мог.

Бруно нетерпеливым жестом пресек спор в самом начале.

— А теперь, — повторил он, — расскажи мне еще раз об этом благословенном Святом Граале Господа нашего. Увы, моя вера снова нуждается в укреплении.

Эркенберт, сохраняя укоризненный вид, повел рассказ. В каком-то смысле дьякону сопутствовал успех. Англичанин был вместе с императором, когда тот, простой риттер из ордена Копья, отправился в северную глушь, чтобы вернуться со Святым Копьем и укрепить распадающуюся империю Шарлеманя, Карла Великого. И поскольку все это время Эркенберт был с Бруно, проводил исследования, которые в конце концов позволили опознать Копье, подбадривал павшего духом императора, когда тот уже отчаялся завершить свои поиски, сейчас дьякон считался знатоком реликвий и докой в деле их розыска.

Но о Копье рассказал и удостоверил его существование сам святой Римберт, архиепископ Гамбургский и Бременский. История, которая сейчас завладела воображением императора, имела совсем другое происхождение.

Тем не менее Эркенберт изучил немногочисленные документы, которые удалось для него разыскать: теперь он знал эту историю как никто другой. Может, и к лучшему, что излагать ее будет человек, ничуть ею не увлеченный.

— Как тебе известно, — начал он, — повествования четверых евангелистов о распятии Господа нашего несколько различаются. Разумеется, это лишь подтверждает их достоверность, ведь мы нередко убеждаемся, что разные люди, которым довелось увидеть одно и то же событие, описывают его по-разному. Но в тех случаях, когда все четыре Евангелия совпадают — например, как в эпизоде с центурионом, который проткнул копьем грудь Иисуса и с благоговением говорил о Нем как о Сыне Божьем, — у нас не может быть сомнений, что речь идет о чем-то великом и священном, поскольку все четверо были вдохновлены Святым Духом, дабы увидеть и записать одно и то же.

Бруно кивнул, на его мрачном и суровом лице отразилась радость, как у ребенка, который услышал начало хорошо знакомой вечерней сказки.

— Однако великая мудрость или великое знание может скрываться и в том, что удостоверено только одним свидетелем. Так вот, Евангелие от Иоанна рассказывает нам о многих вещах, о которых другие умалчивают. И есть обстоятельство, которое звучит странно, но не совсем невероятно. Я читал в некоторых книгах, что у римлян, не знающих милосердия безбожников, был обычай оставлять тело распятого на съедение птицам.

Бруно, чьи виселицы с непогребенными телами раскачивались по всей Европе, снова кивнул, выражая не то удовлетворение, не то монаршье одобрение такой политики.

— Но по иудейскому закону мертвеца нельзя оставлять на виду в священные дни Пасхи. Поэтому и послали воинов убить Иисуса и распятых вместе с ним разбойников — не из жалости, а чтобы их можно было снять в пятницу вечером, до того как начнется Шаббат, иудейская суббота. Что тогда произошло? Об этом упоминает лишь Иоанн, однако его история вполне правдоподобна и не обязательно должна была быть известна остальным. Иоанн говорит, что один богатый еврей выпросил у Пилата разрешение снять тело, завернул его в плащаницу и положил в каменный склеп, — таков обычай в гористых странах, там не хоронят в земле. Иоанн называет этого еврея Иосифом из Аримафеи. А дальше речь идет о воскресении, и все евангелисты рассказывают о нем по-разному. Известно много других историй об этом Иосифе. У моего народа — не у жителей Нортумбрии, а у племен дальнего запада моей родины — есть предание о том, что этот Иосиф после смерти Иисуса покинул берег Святой земли и в конце концов попал в Англию, тогда еще не Англию, а Британию. И там он якобы построил церковь в Гластонбери и совершил много чудес. А еще говорят, что он привез с собой Святой Грааль и тот до сих пор там и лежит.

— Но мы ведь в это не верим? — осведомился Бруно, хотя слышал ответ не меньше десятка раз.

— Нет. То, что богатый еврей покинул Святую землю, потому что стал врагом своего народа, вполне возможно. Но Британия во время смерти Господа нашего еще не входила в состав империи. Это была глушь, где жили только дикие кельты. Кому пришло бы в голову туда отправиться?

— Тогда почему мы думаем, что Святой Грааль существует?

Эркенберт еле удержался от неодобрительного хмыканья. Он-то как раз не думал, что Святой Грааль существует. Просто по опыту знал: коль скоро позволишь себе выразить сомнение, набожный, но властный хозяин вцепится в тебя как охотничий пес и заставит признать, что ты, скорее всего, не прав.

— В основном потому, что в это верят слишком многие. Тем не менее, — поспешил продолжить Эркенберт, пока государь не потребовал более вразумительного ответа, — при ближайшем рассмотрении рассказы о смерти Господа нашего не могут не вызвать несколько законных вопросов. Я уже говорил, что только Евангелие святого Иоанна Богослова рассказывает об Иосифе из Аримафеи. И только в этом Евангелии упоминается еврей Никодим, причем упоминается трижды. В конце, когда он и Иосиф подготовили тело для погребения. Ранее — среди фарисеев и книжников, когда Никодим потребовал для Иисуса справедливого суда. И еще раз — когда Никодим приходил к Иисусу ночью, чтобы задать свои вопросы. Однако есть и еще одно Евангелие, которое я читал.

— Кроме четырех, вошедших в Библию? — спросил Бруно.

— Да. Это Евангелие от Никодима. Отцам церкви достало мудрости не включать его в текст, который считается каноническим. И все же ясно, что книга эта очень древняя. А повествует она о том, что произошло после смерти Христа. И до Его воскресения.

— Когда Он спускался в ад! — восторженно выдохнул Бруно.

— Именно из-за этого Евангелия у нас в Символе веры появились слова descendit ad infernos, «сошел в ад». Итак, Никодим видел погребение Христа, знал о Его воскресении — и говорил с теми, кого Христос вывел из ада. Иначе откуда он мог узнать? Никодим, по-видимому, был посвящен во многие дела Спасителя. Наверное, знал даже больше, чем Иосиф. Такие люди догадывались, что Христос — Сын Божий, почти так же скоро, как центурион Лонгин, который сохранил свое копье в качестве реликвии. У них было много возможностей собрать предметы, которых касался Спаситель, и одним из таких предметов мог быть Грааль. Некоторые говорят, что это была чаша с Тайной вечери, сосуд, в который была собрана Святая Кровь, после того как Копье пролило ее.

— Но это потому, что они проклятые французы! — внезапно вскричал Бруно, со своей обычной неуловимой быстротой и силой вонзая кинжал глубоко в стол. — Они же не хотят обзавестись собственным языком! Только портят и без того испорченную латынь до сущей неузнаваемости! Берут «aqua», превращают в «eau», берут «caballerus», превращают в «chevalier». Вот ответь, как могло звучать слово «graal», прежде чем попало на язык к этим косноязычным канальям?

В палатку ворвались два телохранителя с оружием наготове и убедились, что их господин, цел и невредим, сидит за столом. Бруно вдруг улыбнулся, помахал им рукой, сказал на своем родном нижненемецком:

— Все в порядке, парни. Просто высказал, что я думаю о французах.

Его люди улыбнулись в ответ и исчезли. Братья ордена Копья разделяли мнение императора, особенно после сегодняшней стычки, в которой французы участвовали с обеих сторон, но свои рвались в бой далеко не так рьяно, как французы, воюющие на стороне противника.

— Что ж, — сказал Эркенберт, стараясь ответить на вопрос. — Грааль может быть каким-то блюдом или чашей.

— В блюдо ведь кровь не собрать, так?

— А может быть, это и есть кровь. Люди говорят «sancto graale» или «saint graal», то есть «Святой Грааль» на разный лад. Возможно, их предки старались выговорить «sang real», «царская кровь». И на латыни это будет примерно так же. «Sanctus graduale» вместо «sanguis regalis». Может быть, «грааль» — это просто «священная кровь».

Некоторое время Бруно молчал, задумчиво трогая пальцем волдырь на языке. Эркенберт следил за ним с возрастающим интересом. Они уже несколько раз затрагивали эту тему, но Эркенберт никак не мог понять, почему Бруно держится так уверенно и так уверенно задает вопросы. Действительно, встречались кое-какие странности в Евангелиях от Иоанна и от Никодима. Но в деле Святого Грааля не существовало и следа таких серьезных современных свидетельств, которые были в деле о Святом Копье. Копьем еще на живой человеческой памяти владел Карл Великий. Не было и ничего похожего на письмо центуриона, которое Эркенберт видел собственными глазами. Дьякон уже успел заподозрить, что Бруно что-то скрывает.

— Как ты производишь от «graduale» «блюдо» или «чашу»? — спросил наконец Бруно.

— Сначала берем «gradus», что значит… э-э… «переход», — ответил Эркенберт. — Получаем перемену блюд во время обеда, то, на чем подается другая еда.

— Но «gradus» не означает никакого проклятого «перехода»! — рявкнул Бруно. — Это только ты так говоришь. А на самом деле он означает проклятую ступень. То, на что ступают. A «graduale» — то, на чем много ступенек. И мы с тобой называем эту штуку одинаково, говоря хоть по-английски, хоть по-немецки. В обоих языках это слово звучит одинаково, я проверял. И ты знаешь, что это такое! Это проклятая…

— Лестница, — холодно и отрешенно договорил Эркенберт.

Наконец-то он понял, к чему клонит его повелитель.

— Лесенка. Вроде той, которую сам знаешь кто носит на шее.

— Но как она могла стать реликвией? Сравниться с чашей, что была на Тайной вечере?

— А ты никогда не задумывался, — спросил Бруно, откидываясь на своем походном стуле, — что произошло после распятия?

Эркенберт молча покачал головой.

— Римляне не забрали тело, верно? Я полагаю, что мой предок Лонгин, — (Эркенберт про себя отметил, что Лонгин превратился уже в предка Бруно), — повел воинов в казарму, любуясь своим верным копьем. Но тело Господа нашего… Ну да, ты только что сам сказал, оно было отдано евреям. Его приверженцам, а не тем, кто распял Его. Если хочешь узнать, что было дальше, нужно вспомнить об иудеях. Не о римлянах, они ушли в казармы, не о христианах, они все попрятались. Что могли иудеи сделать в первую очередь?

Эркенберт молча покачал головой. Появилось ощущение, что он присутствует при чем-то ужасном, тянущемся из прошлого, из прежней жизни Бруно, дальше, в будущее. Он не имел ни малейшего представления, что происходит.

Бруно налил из кувшина вино в большие кубки и придвинул один к Эркенберту.

— От этой говорильни во рту сухо, — заметил он, и на его лице появилась редкая добродушная и дружелюбная улыбка. — Так вот, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распинают человека? И как снимают его с креста? А?

Шеф лежал в своем гамаке, подвешенном между бортом и башней носовой катапульты. Легкий бриз смягчал жар, все еще поднимающийся от деревянных палуб, а корабль чуть покачивался на почти неподвижной воде. Остальные семьдесят моряков тоже спали вокруг, кто в гамаках, кто — развалившись на палубе. Звезды сверкали над ними в небе такой глубины, какую они никогда не видели прежде.

В своем сне Шеф знал, что находится глубоко-глубоко под землей, вдали от моря и неба. Он попал на какую-то лестницу, такую огромную, что едва можно дотянуться кончиками пальцев до края ближайшей ступеньки. Что, если подпрыгнуть, ухватиться, выйти на руки, занести колено через край и так взобраться на следующую каменную ступеньку? Сколько прыжков он выдержит, пока не лишится сил?

И кто-то поднимался к нему снизу по лестнице. Кто-то гигантский, превосходивший Шефа величиной, как сам он превосходил мышь. Шеф чувствовал сотрясения холодного влажного камня: бам-бам-бам, топают по лестнице исполинские ноги. Снизу повеяло ненавистью и злорадством. Если тварь, что поднимается, увидит его, то раздавит с такой же неизбежностью, как сам Шеф раздавил бы ядовитого паука. Внизу начал разгораться слабый свет. Значит, в темноте от монстра не спрячешься.

Шеф огляделся, уже представляя, как его плоть и кровь будут размазаны по камню. Вверх лезть бесполезно, все равно догонят. Прыгать вниз тоже нет смысла. Значит, в сторону. Он прыгнул вбок, в тусклом свете попробовал перебраться через край лестницы. Там что-то было, не то деревянная обшивка, не то ограждение. А сам он был как мышь. Шеф припомнил многолетней давности видение, в котором он был хромым кузнецом Вёлундом, а Фарман, священник Фрейра, глядел на него с пола, словно мышь из-под веника. Теперь мышью стал Шеф…

Топот на ступеньках оторвал Шефа от размышлений о тихом Доме Мудрости и вернул в кошмарную реальность.

Трещина в древесине. Шеф полез в нее, но потом сообразил, что так не сможет увидеть приближающуюся сзади угрозу. Выбрался и втиснулся снова, спиной вперед, не обращая внимания на задравшуюся сорочку и впивающиеся в тело занозы.

Он спрятался — по крайней мере, исчез из прямой видимости. Шеф запрокинул голову, насколько позволяла шея. В темноте ничто так не выдает человека, как белеющая кожа. Однако он не совсем лишился обзора. Когда топот стал оглушительным, Шеф через щель увидел лицо.

Лицо суровое и жестокое, изъеденное и обожженное ядом. Лицо Локи, погубителя Бальдра, освободившегося из своего вечного заточения. Всякий раз, когда верной жены бога не оказывалось рядом, чудовищный змей брызгал отравой ему в глаза.

И теперь Локи жаждет мести. Желает отплатить за великую несправедливость.

Лицо исчезло, бывший узник снова зашагал. И вдруг ноги-столбы остановились. Ступни замерли на уровне головы Шефа. Он затаил дыхание и вдруг услышал, как колотится сердце: его удары барабанным боем наполняли крошечное пространство ненадежного деревянного убежища. Шеф вспомнил огромные ноги Бранда, отбивающего шаг на месте, и изумленно выпучившегося на них араба. Локи одним пинком мог раздавить Шефа вместе с этими хрупкими деревяшками.

Ноги двинулись дальше, бог продолжил свое восхождение к свету. Шеф перевел дух — и тут услышал еще один звук. На этот раз шуршание. Что-то скользило по камню. Шефу вспомнилось предыдущее ужасное видение — разверстая пасть гигантского змея, который не смог до него добраться и вернулся к прежнему занятию, к вечному истязанию прикованного Локи. При этом тварь вечно мучилась сама по воле бога, который приковал ее чуть дальше, чем нужно, чтобы вонзить зубы. Сейчас гигантский змей гонится за тем, кого так долго не мог достать; он столетиями во мраке копил свою ярость. А ведь глаза змея ближе к земле, чем у Локи. И он имеет другие органы чувств, кроме глаз. Рассчитанные на то, чтобы ловить мышей в темноте. Шеф вспомнил, как посинело и раздулось лицо Рагнара Мохнатые Штаны, отца Шара и Сигурда, когда тот умирал в змеином погребе, в английском ормгарте.

В панике Шеф заставил себя отвернуться и глубже залезть в свое укрытие. Щель расширялась, он протиснул плечи, гадая, что может находиться по другую сторону. Свет померк, но шорох раздавался все ближе и ближе.

Шеф пролез. Неизвестно через что, но протиснулся и теперь стоял на дне ямы и глядел вверх. Там, в вышине, светила полная луна, испещренная пятнами, похожая на мертвенно-бледный череп. Прямо впереди Шеф увидел стену, она была ниже, чем оставшаяся позади скала. Но все равно слишком высока, не достанешь в прыжке, не залезешь наверх, как можно было залезть на ступеньку той лестницы. Шеф утратил самообладание от страха и кинулся к стене, не думая о том, что его могут увидеть. И пока он бежал, отовсюду — не только сзади, но отовсюду! — доносилось пронзительное шипение.

Шеф замер, ощутив вокруг скользящие тела. Он спасся от Локи и от гигантского змея, но теперь попал на шевелящийся ковер из змей. Он в ормгарте богов. И отсюда не выбраться.

Парализованный ужасом, он почувствовал удар в бедро, первый глубокий укус ядовитых зубов, и жар растекся по его жилам.

Шеф отчаянно рванулся из гамака, зацепился ногой и свалился на палубу. Он мгновенно вскочил, готовый разить во всех направлениях; из груди рвался истошный крик. Поблизости моряки, ругаясь спросонок, поднимались и хватались за оружие. И тут чья-то мускулистая рука обхватила Шефа и оторвала от палубы.

— Полегче, полегче, — проворчал Торвин. — Ничего не случилось, всем спать. Это просто сон. Ночной кошмар.

Он подтолкнул Шефа к борту, дал ему время оглядеться и перевести дух.

— Что ты видел на этот раз?

Сорочка оказалась мокрой, как будто Шеф искупался в море. Соль разъедала пустую глазницу.

— Я видел Локи. Он на воле. А потом я попал в змеиную яму, как Рагнар. — Шеф принялся тереть бедро в том месте, где ощутил укус змеи.

— Если ты видел, что Локи освободился, в Святилище должны об этом узнать, — проворчал Торвин. — Может быть, Фарману в Стамфорде или даже Виглейку Провидцу в Каупанге удастся собрать совет. Освобождение Локи означает, что мы подошли очень близко к роковому дню богов и к началу мира Скульд. Может быть, все это происходит из-за нас.

— Локи не освободился, — раздался позади них холодный и сердитый голос. — Никакого Локи нет. И богов нет. Все зло в мире совершают люди.

При свете звезд Шеф задрал край сорочки, посмотрел на свое обнаженное бедро. Там появились две ярко-красные отметины. Следы укуса. Свандис тоже глянула, потрогала их. И впервые не нашла что сказать.

За двести миль от покачивающегося на тихой воде «Победителя Фафнира» группа людей сидела на ступеньках темной лестницы, уходящей глубоко внутрь горы.

— Похоже, завтра он ворвется сюда, — сказал один из собравшихся.

Главный среди них кивнул, соглашаясь.

— Сегодня они понесли большой урон. Завтра подтащат свою гигантскую катапульту чуть поближе, сначала разделаются с нашей внешней линией обороны, потом определят прицел. Рано или поздно камень попадет в главные ворота — и толпы атакующих ворвутся внутрь. Мы, конечно, засядем за баррикадами, но… — Последовало столь любимое галлами пожатие плечами, едва видимое в неверном сиянии свечи.

— Я слышал, что император Бруно милостив. Давайте попробуем с ним договориться. Если сдадимся на рассвете, возможно, он потребует только принести присягу, которую мы с чистой совестью нарушим, когда…

Испуганное бормотание было оборвано свирепым жестом.

— Сейчас не время гадать, что будет с нами — принесем ли мы ложную присягу, умрем ли, останемся ли живы, — заговорил первый голос. — Важно, что будет с реликвиями. И коль скоро император уверен, что они здесь, — а он уверен, иначе не осадил бы нас, — каждого, кто завтра уцелеет, будут пытать, пока тот не расскажет все, что знает.

— Попробуем вынести реликвии? Враг выставил охранение, но наши горцы сумеют пробраться по расщелинам.

— С книгами и свитками — возможно. Но Градуаль, — (в западноевропейских устах это прозвучало как «Грааль»), — они вряд ли донесут.

— Переправим этим путем остальные реликвии. А Грааль просто перебросим за стену. На нем нет золота, нет символов поклонения, которые оставили бы католики. Враги не поймут, насколько ценна эта вещь. Позже наши братья подберут ее.

Последовало долгое молчание.

— Слишком рискованно, — проговорил первый голос. — Грааль может затеряться среди камней. А тот, кому мы поручим забрать его, может погибнуть или признаться под пытками.

— Нет. Грааль мы оставим здесь, в горе. Путь сюда известен только нам и нашим perfecti, совершенным братьям, находящимся снаружи. Императору не по силам срыть гору. Он никогда не найдет вход — если никто ему не подскажет.

— Из нас не подскажет никто, — откликнулся один из товарищей говорившего.

Внезапный отблеск свечи на клинке, удар, короткий крик… Двое аккуратно опустили на пол того, кто предлагал сдаться.

— Пусть душа твоя отойдет к Богу, — сказал один из убийц. — Я все равно люблю тебя как брата. Я не хотел, чтобы ты подвергся испытанию, которого мог не вынести.

Главный продолжал:

— Итак, с этим ясно. Реликвия останется здесь. Все мы, знающие о существовании лестницы в горе, должны умереть. Ведь ни один человек не может быть уверен, что выдержит запредельную боль.

— Дозволено ли нам умереть в бою? — поинтересовалась одна из темных теней.

— Нет. Удар по голове, покалеченная рука — любой способен угодить в плен против собственной воли. Мы могли бы умереть позже, после endura, испытания, но рисковать нельзя. Увы, у нас нет времени на испытание. Один из нас поднимется по лестнице и скажет капитану Маркабру, чтобы завтра утром постарался выторговать самые выгодные условия сдачи для тех наших бедных братьев, которые imperfecti, несовершенные. Затем этот брат вернется сюда. И мы вместе выпьем по священному глотку из чаши Иосифа.

Послышался гул удовлетворения и согласия, в темноте над столом пожимались руки.

Часом позже молчаливые совершенные братья услышали шаги своего товарища, спускающегося по лестнице, чтобы вместе со всеми принять отраву. В темноте раздались последние слова:

— Возрадуйтесь, братья, ибо мы стары. А что спросил наш основатель Никодим у Сына Божьего?

Ему ответили хором на исковерканной латыни:

— Quomodo potest homo nasci, cum senex sit? Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?[1]

Глава 10

Вражеский флот вырос на горизонте, прежде чем впередсмотрящие Шефа опознали его. Греческий наварх прекрасно выбрал момент: сразу после полудня, когда объединенный флот арабов и северян разделился, как обычно, на три части. Передовое охранение и основные силы находились вровень с тучей пыли на берегу, которая свидетельствовала о продвижении пехоты и конницы, но на этих судах уже сушили весла и готовились к сиесте. Северяне отстали на две морские мили и, как ни старались, безнадежно застряли, их паруса служили лишь защитой от знойного солнца. Еще на милю позади флагман наварха и сопровождающие его галеры тоже останавливались на сиесту: вечером они легко догонят медлительные парусники.

Всеобщее внимание северян было приковано к берегу. До корабля Шефа доносилось отдаленное пение труб, высокое и пронзительное, как любили арабы. Не раздастся ли ответный рев хриплых боевых горнов германцев или франков? На парусниках все моряки сгрудились у обращенных к берегу бортов, напрягая слух и зрение, пытаясь определить, что происходит на суше. В тучах пыли поблескивает металл — оружие, никаких сомнений.

Шеф поморгал единственным глазом, уставшим напряженно всматриваться через полоску ослепительно сияющей воды, и посмотрел в открытое море, в знойное марево на горизонте. К флоту подходили рыбачьи лодки, ловя косыми парусами малейшее дуновение ветра. Лодок очень много, понял вдруг Шеф. Нашли косяк тунца? Передвигаются на диво быстро для рыбаков в такую жару, еще и веслами гребут. Слишком быстро…

— Впередсмотрящий! — рявкнул Шеф, указывая. — Что видишь?

— Рыбачьи лодки, государь, — последовал слегка озадаченный ответ. — Тьма лодок.

— Точнее!

— Я вижу… двадцать, тридцать… Нет, из дымки появляются новые, гребут вовсю…

— У них там что, гринды идут? — спросил Торвин, ветеран похода на дальний Север. Он имел в виду обычай холугаландцев с лодок загонять стадо китов на берег и забивать их на мелководье.

— Там нет гринд, — рявкнул Шеф. — И это не рыбаки. Это вражеский флот, а мы все таращимся в другую сторону. Сколько времени прохвосты уже видят нас, а мы говорим: «О, рыбачьи лодки!»

Шеф перешел на крик, пытаясь стряхнуть с людей полуденную дрему; к нему стали обращаться недоуменные взоры.

— Квикка, Озмод, к катапультам! Остальная прислуга к дротикометам! Хагбарт, мы можем хоть чуть-чуть набрать ход? Торвин, дуй в горн, оповести остальной флот! Да Тора ради, шевелитесь же! Они готовы, а мы — нет!

Впередсмотрящий неразборчиво закричал, указывая пальцем в море. Но в этом уже не было нужды. Шеф и сам увидел, как из знойного марева в полный корпус показались красные греческие галеры. Они приближались с ужасающей скоростью, расходясь широким клином. Лопасти выкрашенных в белый цвет весел сверкали на солнце, пена вскипала у грозных носовых таранов. Шеф разглядел женские глаза с черными ресницами, намалеванные на высоких скулах бортов, сверкающие доспехи моряков, которые угрожающе размахивали оружием.

— Сколько до них? — спросил подслеповатый Хунд.

— С милю. Но они идут не на нас. Собираются напасть на арабов с фланга и тыла.

На выставленное андалузийцами охранение никогда нельзя было положиться. Сиеста в разгаре, натянуты навесы, драгоценные минуты уходят на то, чтобы их сорвать и взяться за весла. Более быстрые суда самоотверженно развернулись, чтобы встретить атаку неприятеля, надвигающегося со скоростью двадцать миль в час. Пока они пытались маневрировать, Шеф увидел летящие с обеих сторон дротики и стрелы. В воздухе прочертился тонкий дымный след, послышался отдаленный сверхъестественный свист.

И появился огонь. Наблюдатели на «Победителе Фафнира» разом вскрикнули, когда оранжевое пламя внезапно лизнуло галеру. Не так вспыхивает уголек в костре, не так сгорает в лесном пожаре. Нет, над водой повис медленно расширяющийся огненный шар, в котором сгинула галера. Шеф как будто даже видел корчащиеся внутри черные силуэты, а другие, пламенные, прыгали в море.

И тут в дело вступили остальные корабли греков.

Приблизившись к основным силам вражеского флота, красные галеры замедлили ход, разобрали цели и стали одна за другой выбрасывать пламя. Первыми гибли самые храбрые, которые пошли на перехват; их слабых стрел никто не замечал: как будто мошки пытались остановить стадо огромных рыжих быков. Затем погибли нерасторопные, так и не успевшие стронуться с места. Когда же красные галеры набрали скорость для таранного удара, настала очередь трусов, которые развернулись, чтобы удрать. За один проход греческая эскадра подожгла больше ста кораблей. В ее кильватерном следе шли рыбачьи лодки из христианских деревень, набитые разъяренными мстителями вперемешку с людьми Агилульфа, чтобы взять на абордаж те суда, что избежали пламени, уничтожить их экипажи и поживиться законной добычей.

— Отлично сработано, — заметил Георгиос шкиперу своего флагмана. — Это собьет с них спесь. Займемся теперь камнеметными парусниками. Тихий ход, и дать разбавленного вина гребцам.

Когда красные галеры разошлись в широкую дугу, Шеф оставил попытки разогнаться при помощи ветра. Пять минут на уборку парусов, чтобы не заслоняли обзора катапультерам. Затем спустить с борта гигантские весла, на каждом корабле их двенадцать штук, каждым гребут четыре человека, вся остальная команда — на катапульты.

И вот люди принялись грести, толкать по воде широкие, тяжелые корабли.

— Если греки не захотят сражаться, то и не будут, — озабоченно сказал Хагбарт. — У них скорость выше нашей раз в пять, а то и в десять.

Шеф не ответил. Он следил за дистанцией. Возможно, враги не знают, на что способны катапульты. Если подойдут… Но важно не подпустить их слишком близко, чтобы они не пустили в ход огненное оружие. Оно бьет на сотню ярдов, не больше. Камень из катапульты летит на верные полмили. Уже сейчас можно их достать. Пусть еще подойдут… и еще немного. Лучше дать сосредоточенный залп со всех кораблей одновременно. Так можно сразу потопить половину галер, изрыгающих огонь.

— Мула не нацелить! — крикнул Квикка с передней катапульты.

Мгновением позже с кормы эхом откликнулся Озмод:

— Мула не нацелить.

Потрясенный Шеф быстро сообразил, в чем загвоздка. Его корабли выстроились в длинную колонну. Ни один из них не мог стрелять через нос или корму. Идущая прямо на него галера без помех пройдет расстояние от предела дальности катапультного выстрела до точки, где сможет использовать греческий огонь, за… в точности он не знал, но гребков за пятьдесят. И враги старались вовсю. По крайней мере, одна из красных галер уже набрала ход и далеко вырвалась вперед, весла ее мелькали с замечательной синхронностью.

— На веслах! — крикнул Шеф. — Правый борт, греби! Левый борт — табань!

Секунды промедления, пока гребцы разбирались со своими громоздкими, больше похожими на бревна, веслами. Затем нос «Победителя Фафнира» стал неторопливо отваливать в сторону, и Квикка, начальник переднего онагра, напряженно всмотревшись поверх броневого щитка, приготовился взмахом руки сообщить, что враг попал под прицел.

Пока нос «Победителя Фафнира» разворачивался, идущая на него галера стала уклоняться в ту же сторону. Если так пойдет и дальше, она успеет увести длинный хрупкий борт из-под прицела мула, до которого теперь меньше четверти мили — дистанция уверенного попадания и уничтожения цели. С завораживающей скоростью и маневренностью галера удерживалась в мертвой зоне катапульт «Победителя Фафнира». Греки прекрасно знали, что делают.

Почему не стреляют с других парусников? Шеф огляделся и понял, что недавно услышанный им яростный крик издал шкипер соседнего корабля, «Зигмунда». Крутящийся перед ним «Победитель Фафнира» полностью перекрыл направление стрельбы с борта. А греческая галера совершила полный разворот и пошла в безопасную зону, отказавшись от продолжения атаки.

Пока Шеф раздумывал и осматривался, ситуация успела измениться еще раз. Когда передовая галера вернулась после своей вылазки, остальные красные суда не убрали весла. Они разделились и разошлись в две широкие дуги, ровнехонько вне пределов досягаемости катапульт — в свое время кто-то очень внимательно следил за их учебными стрельбами, — и стали кольцом окружать флот северян. Одна из них уже пыталась зайти со стороны кормы к «Хагену», последнему кораблю в колонне, а шкипер «Хагена» словно ничего не замечал. Стоит только одной галере с греческим огнем подойти на расстояние своего выстрела, и тогда она сможет пройти вдоль всей беспорядочной колонны английских парусников, поджигая корабль за кораблем и пользуясь каждым из них в качестве прикрытия от катапульт следующего.

Катапультоносцы должны защищать друг друга. Подходы к носу и корме каждого корабля должны простреливаться его соседями. Каким же боевым ордером им построиться? Надо подумать, а пока необходимо срочно подать сигнал на «Хаген», ведь он неподвижен, даже не опустил на воду весел; шкипер и впередсмотрящий глядят совсем в другую сторону. Шеф закричал шкиперу «Зигмунда», чтобы тот передал предупреждение дальше.

Бранд оказался расторопнее. Пока приказ выкрикивали вдоль колонны, в поле зрения Шефа стремительно ворвался «Нарвал», его весла мельтешили даже быстрее, чем у греков. За ним торопились остальные суда викингов. Шеф понял, что все пять хотят подойти и выстроить перед эскадрой из семи больших парусников заслон со стороны моря, чтобы закрыть их от греческого огня. Хотя Бранд, конечно, понимал, что это слабая защита. Он просто выигрывал время для товарищей.

С вырывающимся из груди сердцем Шеф пробежал на корму, проворно вскарабкался и утвердился на почти неподвижном драконьем хвосте, на шесть футов возвышающемся над палубой. Вспомнив о подзорной трубе, вытащил ее из-за пояса — ах, если бы у него было с дюжину таких труб, впередсмотрящие не прозевали бы врага!

Не время для сожалений. Он раздвинул трубу, поводил половинки, настраивая фокус.

Сквозь мутные стекла, обесцвечивающие далекие предметы, Шеф увидел три корабля: греческий и два норманнских. Они сближались с чудовищной скоростью, недоступной никакому скакуну. Галера в два раза превосходила драккар размерами, могла запросто протаранить и потопить оба, не обременяя себя стрельбой греческим огнем. Но задержать ее необходимо. Шеф понял замысел Бранда и его товарищей. Они пытались сманеврировать и пройти вдоль всего ряда галерных весел, ломая их и убивая не успевших увернуться гребцов. А потом, наверное, встать борт о борт и выяснить, как греческие моряки относятся к топорам викингов.

Но огонь, огонь… Впервые Шефу удалось бросить взгляд на загадочное устройство, поджигающее корабли, словно лучинки. Медный купол посреди палубы, вокруг суетятся люди, двое обливаются потом у рукояток, перекидывая их вверх-вниз, в точности как у водяного насоса где-нибудь на полях восточной Англии…

И вдруг качающих насос людей будто метлой смело, как и тех, кто суетился вокруг и закрывал их. Шеф водил трубой, пытаясь выяснить, что происходит. Вот драккар Бранда, на носу сам Бранд размахивает топором. А вдоль борта выстроилась дюжина арбалетчиков, они стреляли одновременно и так же дружно взводили арбалеты с помощью ножной рейки. Греки не были готовы к залпам тяжелых, пробивающих доспехи арбалетных болтов.

Зато их шкипер прекрасно разбирался в маневрах, таранах и проходах вдоль борта. Когда «Нарвал» Бранда скользнул за дальний борт галеры, там вырос целый лес весел. Гребцы подняли их хорошо отработанным движением. Едва они это сделали, Шеф увидел в своем круглом поле обзора людей, снова подбирающихся к насосу огненной машины. Блеснул надраенный медный носик, развернутый в сторону второго драккара, который ярдах в пятидесяти от Бранда заходил с ближнего борта. Стоящий у машины человек дернул что-то вроде веревочки…

Шеф слишком поздно опустил трубу, поэтому увидел ослепительную вспышку, распухающий огненный шар. И в его середине — шкипера «Морской свинки» Суммарфугля. Много лет назад он, Шеф и Бранд вместе штурмовали стены Йорка, а сейчас Суммарфугль потрясал копьем, бросая вызов злой судьбе…

На палубе «Победителя Фафнира» раздался громкий стон, моряки увидели гибель «Морской свинки» — пламя взметнулось выше мачты, снова фигурки бросались в море, некоторые попали в горящую воду. Люди, которых воины знали и с которыми вместе пили.

Шеф снова огляделся, его пронзил ужас при мысли, что опять все его подчиненные смотрят в одном направлении, совершенно забыв о том, что стремительная смерть может подкрасться с любой стороны. Он вспомнил, что уже дважды слышал голос катапульты — хлопок высвобожденного каната и глухой удар метательного рычага по обложенной мешками с песком перекладине — удар, от которого сотрясается все судно. Неподалеку в море плавали обломки, за них цеплялись моряки. Но это не красная галера. Просто рыбачья лодка. Греческий наварх послал ее, чтобы отвлечь внимание противника и увеличить количество целей. Словно в игре в лис и кур, когда лис становится слишком много и курице не уследить за ними.

«Они нас не боятся, — подумал Шеф. — Поэтому все так плохо. Мы в ужасе от их огня; мы видели, как наши товарищи гибнут в нем; некоторые все еще умирают в горящей воде, — кстати, как может гореть вода? Но греки-то просто играют с нами. Для людей на обломках лодок это просто купание, надо чуть-чуть подождать, и прибудет помощь. Надо, чтобы враги встревожились. Испугались.

Но сначала обеспечим собственную безопасность. Мы должны построиться квадратом. Хотя нет, семь кораблей, четыре стороны — одна останется слабой, туда и бросится противник. Потеряем корабль-другой и вскоре погибнем все. Надо построиться кругом, тогда любое направление будет простреливаться. Был бы сейчас хоть малейший ветер, мы могли бы маневрировать с помощью рулей».

Шеф схватил Хагбарта за плечо, объяснил ему, что делать, послал к борту, велев прокричать приказ шкиперам «Зигмунда» и «Победителя Грендаля». Сам стал высматривать, какие еще новые напасти обрушатся на его голову.

Кажется, сражение, в отличие от виденных им раньше, распалось на серию мелких стычек. Прежде Шеф всегда знал, что может произойти. А сейчас даже не помнил, как долго он разговаривал с Хагбартом.

Тем временем «Хаген» успел войти в дело. «Нарвал» и «Морская свинка» задержали красную галеру на крайне важные секунды, и греки не успели опустить весла и уйти в мертвую зону. «Хаген» развернулся бортом и выстрелил одновременно из обеих катапульт; к цели с расстояния в неполные четверть мили устремились тридцатифунтовые каменные шары. Суда викингов, обшитые досками внакрой и снабженные кормовым и носовым штевнями, при попадании такого снаряда просто разваливались бы на куски. Галера, при всем презрении Хагбарта к ее конструкции, оказалась попрочнее. Киль сломался в двух местах, судно пошло ко дну, но на поверхности осталась целая куча обломков — этакий плот, на который уже карабкались гребцы и воины. К нему, прячась от обстрела, приближались рыбачьи лодки, чтобы подобрать уцелевших.

От этой сцены, удаленной на несколько сотен ярдов, Шефа отвлекло уже знакомое пламя, вспыхнувшее в другой стороне, примерно в миле. Со свойственной мусульманам отчаянной храбростью — и помня, что неудачников сажают на кол, — арабский флотоводец решил дать грекам честный бой. С десяток красных галер развернулись ему навстречу, а остальные продолжали кружить вокруг эскадры северян, подобно волкам вокруг увязнувшего лося. Снова и снова, точно из пасти дракона, вылетали языки пламени, и каждый означал гибель арабского корабля. Но похоже, натиск правоверных, лавирующих между догорающими останками, сделал свое дело. Шефу удалось разглядеть — чтобы убедиться, он снова взялся за подзорную трубу, — как взлетели абордажные крючья, когда последние арабские галеры добрались-таки до греков. Теперь для огненных снастей слишком близко. Теперь в ход пойдут сабли и скимитары против пик и щитов.

Сердце замедлило свой сумасшедший ритм — впервые с того момента, как Шеф увидел рыбачьи лодки и понял, что это неприятельский флот. Он опустил подзорную трубу. Вдруг стал слышен довольный гул, раскатившийся по палубе «Победителя Фафнира»; он перерос в свирепые восторженные крики.

«Нарвал» Бранда неторопливо плыл среди обломков греческой галеры, его арбалетчики залп за залпом разили беззащитных, цепляющихся за доски людей. Некоторые крестились, другие с мольбой о пощаде протягивали руки. Кое-кто даже подплыл к «Нарвалу», пытаясь ухватиться за весла. На глазах у Шефа сам Бранд — его легко было узнать даже с расстояния в фарлонг, — перегнувшись через борт, крушил головы своим топором «Боевой тролль». Там, где вода не была черной от золы и пепла, она стала красной от крови. Подошел и «Хаген», его команда спокойно упражнялась в стрельбе по живым мишеням из тяжелых стационарных арбалетов.

Шеф понял, что кто-то дергает его за локоть, глянул вниз. Это был Хунд.

— Останови их! — закричал маленький лекарь. — Эти люди больше не опасны. Они не могут сражаться. Это же бойня!

— Лучше быть забитым, чем поджаренным, — буркнул кто-то рядом.

Корабельный юнга Толман, неуклюжий парнишка, вцепившийся в топор длиннее себя.

Шеф огляделся. «Победитель Фафнира» двигался по пологой дуге, чтобы занять место в оборонительном круге, который выстроил Хагбарт по требованию Шефа. Этот маневр и едва уловимое прибрежное течение привели корабль туда, где плавали оставшиеся от «Морской свинки» головешки. Среди них Шеф увидел нечто похожее на туши свиней, пережаренных на вертеле.

— Может быть, кто-то еще жив. Хунд, возьми лодку, проверь.

Он отвернулся и направился к фок-мачте, чтобы понаблюдать за горизонтом и впервые с начала битвы взять передышку. Кто-то заступил дорогу. Свандис. Визжит, хватается… Кажется, сегодня все кричат и путаются под ногами. Он грубо оттолкнул жрицу и прошел к мачте. Есть правило, подумал он. Должно же быть правило: не лезь к занятому человеку, если он сам не обращается к тебе.

Хагбарт, Скальдфинн и Торвин, очевидно, разделяли мнение Шефа. Они перехватили визжащую женщину, оттащили ее, дали знак остальным, чтобы не мешали государю. Ему надо подумать.

Обняв слегка покачивающуюся на волне мачту, Шеф осмотрел горизонт. На юге суда арабского флотоводца: горящие, тонущие, взятые на абордаж, удирающие. Там уже никто не сражается. На востоке, со стороны открытого моря, четыре красные галеры выстроились пологой дугой, далеко за пределами досягаемости катапульт. На севере еще две галеры и множество мелких судов, некоторые пытаются подобраться, снуют туда-сюда под своими необычными и такими эффективными треугольными парусами.

На западе еще три галеры замыкают круг. А что за ними, на суше? Шеф направил туда трубу, старательно осмотрел берег. Облако пыли. Люди. Передвигаются на юг, и быстро. Трудно сказать, что за войско подняло эту пыль. Однако… вот чуть поближе, на вершине холма, благодаря какой-то игре света мутная оптика отчетливо показывает шеренгу. Люди, закованные в металл. Шлемы, кольчуги и оружие сверкают на солнце. Воины шагают одновременно. Медленно, неуклонно, дисциплинированно шеренга бойцов в доспехах продвигается вперед. Орден Копья выиграл битву на суше без всяких помех со стороны моря. Вот такая ситуация! Шефу стало ясно, что нужно делать.

Он крикнул в незаметно наступившей тишине:

— Хагбарт, когда снова поднимется ветер? Через полчаса? Как только он достаточно окрепнет, чтобы мы могли управлять рулями, пойдем вдоль берега на юг. Построение — клин, промежуток между кораблями — пятьдесят ярдов. Если галеры попытаются напасть сзади на последний корабль, мы все развернемся и потопим их. Когда ветер надует наши паруса, это будет легко. До заката нужно уйти как можно дальше, а на ночь остановимся в любой бухточке, вход в которую сможем запечатать, — я не хочу, чтобы греки со своим огнем напали на нас в потемках.

Квикка! Видишь лодки, которые пытаются подкрасться к нам? Когда четыре из них будут в пределах досягаемости, попробуйте с Озмодом потопить этих наглецов.

Торвин, позови Бранда. Когда Квикка и Озмод разберутся с рыбаками, пусть он подойдет на двух своих судах и перебьет уцелевших. Никого не щадить. Позаботьтесь, чтобы это видели христиане.

Торвин раскрыл было рот, чтобы возразить, но придержал язык. Шеф глянул ему в лицо:

— Они совсем не боятся. Это дает им преимущество. Надо их припугнуть, понимаешь?

Он повернулся и подошел к борту. Хунд и его помощники поднимали из воды человека. Когда над планширом показалось его лицо — без глаз, без волос, обожженное до блестящих костей свода черепа и скул, — Шеф узнал своего старого товарища Суммарфугля. Тот шептал, точнее, шипел остатками рта:

— Я не выживу, легкие сожжены. Если здесь есть кто-нибудь из друзей, пусть дарует мне смерть. Смерть воина. Если это будет продолжаться, я сойду с ума от боли. Дайте мне уйти достойно, как уходит дренгр, боец. Есть тут мой друг? Я ничего не вижу.

Шеф медленно подошел. Ему доводилось видеть, как Бранд облегчал участь смертельно раненным. Он подложил руку под голову Суммарфугля, твердо сказал:

— Fraenda, это я, Шеф. Я помогу тебе. В Валгалле отзовись обо мне хорошо.

Он вытащил короткий нож, приставил его туда, где раньше было ухо Суммарфугля, и сильным ударом загнал в мозг.

Когда изувеченное тело обмякло, он опять услышал женщину. Должно быть, выбралась из-под палубы позади него.

— Мужчины! Вы, мужчины! Все зло в мире только от вас! Не от богов — от вас!

Шеф глянул вниз, на мертвеца без кожи и с сожженными гениталиями. За бортом раздавались вопли, это команда Бранда охотилась за уцелевшими рыбаками, гарпуня их, словно тюленей.

— От нас? — Шеф посмотрел на нее и сквозь нее своим единственным глазом, как будто хотел пронзить взором землю и увидеть подземный мир. — Думаешь, от нас? Разве ты не слышишь поступь Локи?

Когда поднялся вечерний бриз, дующий в сторону суши, флот северян набрал скорость, четыре оставшихся корабля викингов по-змеиному извивались на волнах, а двухмачтовики разбивали валы высокими носами, поднимая фонтаны брызг. Греческие галеры попробовали преградить им путь, но повернули назад, не рискнув подставляться под катапульты. Очень скоро они прекратили зловещими акулами преследовать флот и скрылись в дымке.

— Их счастье, — сказал Шеф Торвину и Хагбарту.

Если бы галеры не отстали, он бы приказал развернуться и напасть, чтобы перетопить сразу всех. Галерам дает преимущество штиль, а парусникам — ветер. Катапульты превосходят греческий огонь при дневном свете и на больших дистанциях. В ближнем бою и в темноте все обстоит наоборот.

До заката Шеф успел выбрать бухту с узким входом и высокими утесами по обеим сторонам, в которой удобно разместился флот. Прежде чем стемнело, король принял все доступные меры предосторожности. Викинги Бранда, опытные в захвате береговых плацдармов, немедленно разбежались окрест, осмотрели все подходы, устроили прочное заграждение на единственной спускающейся вниз тропинке. Четыре катапультоносца были надежно зачалены, развернувшись бортами ко входу в бухту, так что любой проникший в нее корабль оказался бы под ударом сразу восьми метательных машин, притом на дистанции, непреодолимой для греческого огня. На утесы по обеим сторонам от входа в бухту Шеф отправил два дозора с пучками просмоленной соломы, приказав поджечь и сбросить вниз факелы при приближении любого судна. В последний момент один из выслушивавших указания английских моряков смущенно попросил немного ткани для воздушных змеев.

— Это еще зачем? — поинтересовался Шеф.

Низкорослый и косоглазый парень объяснил свой замысел, хоть и не без труда. Надо привязать кусок ткани, вроде маленького паруса, к каждому пучку. Когда его бросят, парус, по мнению изобретателя, примет воздух и будет поддерживать факел вроде… ну, вроде воздушного змея. В общем, огонь будет гореть дольше.

Шеф уставился на парня, спрашивая себя, не появился ли у них еще один Удд. Хлопнул моряка по плечу, спросил, как зовут, велел взять ткань и считать себя зачисленным в команду по запуску змеев.

В конце концов все было сделано как нужно, ведь Шеф не уставал отдавать распоряжения, а сами моряки прекрасно знали, что может натворить греческий огонь. И все-таки они были неповоротливы и вялы. Шеф тоже совершенно вымотался, хотя за весь день не нанес ни одного удара и ни разу не взялся за весло. Это был страх. Понимание того, что впервые тебе противостоит более мощный разум, который имеет свои замыслы и заставляет плясать под свою дудку. Ведь, не вмешайся Бранд и Суммарфугль, флот бы погиб и все северяне лежали бы на дне морском или плавали обугленными бревнами, кормя чаек.

Шеф приказал открыть одну из последних бочек эля и выдать каждому по две пинты.

— Зачем? — спросил кто-то.

— Это будет minni-ol в память о наших с «Морской свинки», — ответил Шеф. — Пейте и думайте, что бы с нами было, если бы не они.

И теперь, набив желудок свининой с сухарями, греясь в охраняемом лагере у костра, который разожгли, несмотря на возможную близость передовых разъездов победившей армии, Шеф допивал вторую пинту эля. Через некоторое время он заметил по другую сторону костра Свандис, не сводящую с него светлых глаз. Впервые она выглядела… не то чтобы раскаявшейся, просто готовой для разнообразия послушать других. Шеф поманил ее, не обращая внимания на обычную сердитую мину.

— Пора тебе объясниться, — произнес он, жестом предлагая сесть на камень. — Отчего ты думаешь, что богов нет, а есть только злые люди? И если действительно так считаешь, к чему этот маскарад с белыми одеждами и низками рябины, как у жрецов Пути? Не трать мое время на свое упрямство. Отвечай без утайки.

Усталый и холодный тон Шефа не допускал возражений. В свете костра король разглядел Торвина с молотом на поясе, разлегшегося на песке, и с ним других жрецов Пути. Рядом со Скальдфинном сидел переводчик Сулейман.

— Я должна объяснить, почему считаю, что на свете есть злые люди?

— Не валяй дурака. Я знал твоего отца. Ты не забыла, от чьей руки он принял смерть? Самое лучшее, что о нем можно сказать, — что он был человеком не с одной кожей, eigi einhamr, как верфольф. Только правильнее назвать Бескостного верчервем, я видел его в другом мире. Если ты считаешь его человеком, что тут еще доказывать? Ивар для развлечения выпускал живым женщинам кишки, только так он мог сделать свой детородный орган крепким. Злые люди? — Шеф, не находя слов, покачал головой. — Нет, я хочу знать, с чего ты взяла, что не существует злых богов. Ты говоришь с человеком, который их видел.

— В снах! Только в снах!

Шеф пожал плечами:

— Моя мать встретила одного на таком же настоящем берегу, как этот, и Торвин говорит — она даже познала его плотски. Иначе бы я не появился на свет.

Свандис колебалась. Она достаточно часто излагала свои взгляды, но никогда не делала этого перед лицом такой непоколебимой уверенности. Однако в ее жилах струилась свирепая кровь Рагнарссонов, которая от сопротивления вскипала еще сильнее.

— Рассмотрим богов, в которых верят люди, — начала Свандис. — Бог, которому приносили жертвы мой отец и его братья, Один, Бог Повешенных, Предатель Воинов, вечно готовящийся к дню Рагнарёка и битве с волком Фенриром. С какой же речью обращается к нам Один в «Hávamál», в священных «Речах Высокого»?

Свандис вдруг заговорила нараспев, как жрецы Пути:

Рано встает,

кто хочет отнять

добро или жизнь;

не видеть добычи

лежачему волку,

а победы — проспавшему[2].

— Я знаю эти заповеди, — перебил Шеф. — Смысл-то в чем?

— Смысл в том, что бог подобен людям, которые в него верят. Он говорит им только то, что они и сами хотят услышать. Один — Верховный Бог, как вы его называете, — просто олицетворение житейской мудрости пиратов и убийц вроде моего отца. Обратимся к другим богам. Вот бог христиан — высеченный, оплеванный, прибитый к кресту и умерший без оружия в руках. Кто верит в него?

— Эти злобные сволочи, монахи, — раздался из темноты голос, — были моими хозяевами. Привыкли во всем полагаться на плетку, но никто не слышал, чтобы выпороли хоть одного из них.

— Но где зародилось христианство?! — вскричала Свандис. — Среди римских рабов! Они сотворили себе бога в воображении, такого, чтобы мог возвыситься и принести им победу в другом мире, потому что в этом мире у них не осталось надежд.

— А как насчет монахов? — спросил тот же скептический голос.

— Кому они проповедовали свою религию? Рабам! Верили в нее сами или не верили, но она приносила им пользу. Что проку, если бы их рабы верили в Одина? А как насчет здешних приверженцев пророка? — продолжала она, развивая успех. — Они верят в единственно истинный путь. Любому дозволено встать на него, для этого нужно лишь произнести несколько слов. И никто под угрозой смерти не может сойти с этого пути. Те, кто принял ислам, налогов не платят, но их мужчины должны вечно сражаться с неверными. Двести лет назад арабы были песчаными крысами, их никто не боялся! Что их религия, как не способ стать сильными? Они сотворили бога, который дает им власть. Так же как мои дядья сотворили бога, дающего им смелость и безжалостность, а христиане — бога покорности.

— Совершенно верно, — снова раздался скептический голос, сопровождаемый зычным отхаркиванием и плевком в костер. — Отдавайте кесарево кесарю. Я слышал это от них.

Наконец Шеф узнал говорившего. Это Тримма, один из помощников Квикки. Странно, что он так разговорился. Должно быть, эль подействовал.

Вмешался еще один голос, тихий голос еврея Сулеймана. Переводчик говорил уже почти без акцента на принятом во флоте смешанном англо-норвежском жаргоне.

— Небезынтересное мнение, юная госпожа. А что ты скажешь о боге, чье имя не произносят? — Поскольку никто не понял, он пояснил: — О боге моего народа. О боге евреев.

— Евреи живут в коридоре, — решительно начала Свандис, — на дальнем берегу Внутреннего моря. Все армии мира от начала времен ходили туда и сюда через их земли. Арабы, греки, римляне — все. Евреи вечно жили как жаба под бороной, так мне рассказывали. Слыхали, как кричит жаба, когда ее цепляет борона? Она кричит: «За меня отомстят!» Евреи сотворили бога абсолютной власти и абсолютной злопамятности, он не прощает ни малейшего вреда, причиненного его народу, и он отплатит за все однажды. Когда придет мессия. Говорят, вы ждали его очень долго, а дождавшись, распяли. Но если вы верите в то, что делаете, не имеет значения, что мессия никогда не придет, потому что он грядет всегда. Так живут евреи.

Шеф рассматривал лицо Сулеймана в свете костра, тщетно выискивая признаки неудовольствия.

— Интересное мнение, принцесса, — медленно проговорил Сулейман. — Вижу, у тебя для всех готов ответ.

— Не для меня, — сказал Шеф, допивая кружку. — Я видел богов в снах. И другие видели меня в тех же самых снах, так что это не просто мое воображение. Мне показывали то, что происходит очень далеко, и все оказалось правдой. Так же как у Виглейка Провидца, у Фармана, жреца Фрейра, и у других людей Пути. И я говорю вам: боги не созданы моим воображением! Кто укусил меня? Свандис, ведь ты видела следы на моем теле! Творение Локи или любимец Одина? Но уж точно не мое сознание. Я даже не питаю приязни к моему отцу Ригу, если он и впрямь мне отец. Без богов мир был бы лучше, считаю я. Если бы мы все на самом деле верили в то, во что нам хочется верить, я бы воспринял слова Свандис всерьез. Но мне лучше знать. Зло идет от богов. Люди тоже злы, им приходится быть такими. Если бы боги создали лучший мир, тогда и люди стали бы лучше.

— Мир станет лучше, — прогремел могучий бас Торвина, — если мы сможем освободиться от цепей Скульд.

— Помни об этом, Свандис, — поднимаясь, сказал Шеф. Он остановился, не дойдя до своего одеяла, расстеленного на песке. — Я говорю то, что у меня на уме и на сердце; это не шутка и не оскорбление. Ты заблуждаешься насчет богов Пути; по крайней мере, ты не смогла объяснить то, что мне открылось. И все же в твоих словах может заключаться какое-то новое знание — если не божественное, то людское. А для этого и существует Путь. Для знаний, а не для приготовлений к Рагнарёку.

Свандис опустила глаза, непривычно молчаливая, беззащитная перед похвалой.

Глава 11

На следующее утро, в тот момент, когда стоящий выше всех дозорный заметил первый проблеск солнца, маленький флот северян, насчитывающий теперь лишь одиннадцать кораблей, был готов к отплытию. Ночью многим снилось пламя, и никто не хотел оказаться в ловушке между враждебным берегом и красными галерами греков.

Организацию отхода Шеф предоставил Бранду, которому не раз доводилось покидать береговые плацдармы. Неуклюжие двухмачтовики пошли первыми, выгребая громоздкими веслами в ожидании ветра, который каждое утро дул с остывшей за ночь суши в сторону теплого моря. Четыре уцелевших драккара приготовили весла, едва касаясь кормой берега. К ним всем гуртом, но командиры сзади, подбежали дозорные, охранявшие береговую тропу, одновременно отталкивая корабли и забираясь в них, а Бранд заботливо пересчитал людей. Десять гребков — и суда викингов вышли на открытую воду, легко поспевая за «Победителем Фафнира».

Осталось снять две последние группы. На каждом из утесов, стороживших вход в бухту, Шеф держал по дюжине человек, готовых зажечь сигнальные факелы, если враг попытается прорваться в гавань. У викингов и для таких людей была разработана процедура отхода. По команде появились канаты, и дозорные стали спускаться подобно паукам на конце паутинки. Викинги сначала отправляли вниз своих неопытных английских товарищей, понял Шеф. Люди коснулись земли, бросились в воду, ухватились за выставленные весла и были втянуты на борт.

Теперь за дело взялись мастера, они спускались в три раза быстрее, словно по другому склону холма уже поднималась вражеская армия. Канат крепили к прочно вбитым колышкам и дважды обматывали вокруг пояса, затем викинг, лицом к скале, упираясь в нее ногами, быстро скользил вниз. Попав в воду, он освобождался от веревок.

И все-таки кого-то оставили! Когда последний спустившийся воин забрался на корабль, Шеф заметил наверху голову и машущую руку. Это был вчерашний изобретатель, который хотел привязать к факелу ткань от воздушного змея. Шеф уже знал его имя: Стеффи, по прозвищу Косой, самый худший стрелок из арбалета на флоте. Парень отнюдь не выглядел встревоженным, даже широко улыбался. До Шефа донеслись его слова:

— Я придумал новый способ спускаться! Смотрите!

Стеффи подошел к высшей точке утеса, в ста футах над водой, на которой легко покачивались корабли. За ним волочилось что-то привязанное к спине. Шеф закрыл глаза. Еще один глупец возомнил, что может летать. По крайней мере, под ним вода. Если повезет, он не ударится о скалу и не захлебнется, прежде чем его вытащат.

Парень отступил на несколько шагов, неуклюже разбежался и прыгнул. Едва он оказался в воздухе, что-то раскрылось за спиной. Квадрат футов восьми в поперечнике, привязанный бечевками к своеобразному поясу. Когда маленькая фигурка устремилась вниз, ткань наполнилась воздухом, образовала нечто вроде купола. Несколько мгновений падение замедлялось, фигура чудесным образом висела в воздухе, снова стала отчетливо видна улыбка Стеффи.

Затем что-то пошло не так. Парень начал раскачиваться из стороны в сторону, улыбка исчезла, он отчаянно дергал за бечевки и размахивал ногами. Всплеск не далее чем в двадцати футах от борта. Два викинга Бранда, как тюлени, обрушиваются в воду. Они вынырнули вместе со Стеффи, у которого текла из носа кровь, отбуксировали его к «Победителю Фафнира», передали в протянутые руки и уплыли на свой «Нарвал».

— Все шло хорошо, — бормотал Стеффи. — А потом воздух стал выплескиваться, словно… словно из переполненной кружки. Я сохранил ткань, — добавил он, дернув бечевку, что тянулась к уже снятому поясу. — Ничего не потерял.

Шеф похлопал его по плечу.

— В следующий раз, когда решишь прыгать, предупреди нас, человек-птица.

Он отвернулся, помахал рукой Хагбарту. Флот медленно двинулся на веслах в море, каждый впередсмотрящий искал на горизонте вражеские галеры или не менее опасных разведчиков под косым латинским парусом.

Никого. Хагбарт покашлял, задал главный вопрос:

— Государь, какой курс взять? На юг? Вернемся на базу?

Шеф покачал головой.

— Идем прямо в море, постараемся до полудня уйти как можно дальше. Когда ветер стихнет и мы снова станем беспомощны, лучше находиться в такой дали, где ни один христианский разведчик нас не найдет. Скоро они шеренгой прочешут прибрежные воды. К тому времени мы должны скрыться за горизонтом. Военный совет в полдень, — добавил он. — Передай Бранду — пусть прибудет к нам на борт.

Он повернулся, чтобы повесить гамак. Проведя ночь на кишащем клещами песке, измотанные люди толком не отдохнули. Свободные от вахты при парусах и в «вороньих гнездах» последовали примеру короля.

Спустя несколько часов Шеф и его советники собрались около передней катапульты «Победителя Фафнира», под навесом, прикрывавшим палубу от солнца. Король устроился на раме онагра. Вокруг сидели и лежали на палубе четыре жреца Пути: Торвин, Хагбарт, Скальдфинн и Хунд. Бранд прислонился широченной спиной к форштевню, увенчанному головой дракона. Подумав, Шеф позволил еврею Сулейману присутствовать на совете. В нескольких футах поодаль, с разрешением слушать, но не говорить, пока не спросят, сидели на корточках Квикка и Озмод; им поручалось сообщить команде о принятом решении. Между ними с мрачным выражением лица стоял юный Муатья, почти ничего не понимая из смеси английского и норвежского языков, — ни тот ни другой он не потрудился выучить за несколько недель, проведенных на корабле. Однако он мог ответить на некоторые вопросы, если таковые возникнут.

— Ну что ж, — начал Шеф без лишних формальностей, — вопрос только один: куда мы двинемся?

— Назад, в Кордову, — тут же ответил Хагбарт. — Или хотя бы в устье Гвадалквивира. Сообщим халифу, что произошло. Он узнает еще до нашего возвращения: ведь кому-то из арабов удалось уйти, но мы хотя бы заявим, что не спасались бегством.

— Однако придется сказать ему, что мы не разбили греческий флот, — возразил Шеф. — Мусульмане не любят неудачников, особенно тех, которые обещают победить и не держат слова.

— Но ведь нам больше некуда идти, — пробасил Бранд. — Двинем на север — об этом моментально узнают греки. Останемся на нынешнем курсе, заберемся подальше в море? Говорят, там есть острова, но они в руках христиан. Но я согласен, что нет смысла возвращаться к халифу. Почему бы нам просто не отправиться восвояси? Может, по пути еще разживемся какой-никакой добычей. Выйдем через пролив в океан, осмотримся, нет ли где деньжат, чтобы возместить расходы на путешествие. Потрясем христиан с франкского побережья, — уточнил он, взглянув на внимательно слушающего Сулеймана, — если решим, что мы по-прежнему в союзе с халифом.

Шеф отрицательно покачал головой.

— Нет. Даже если разбогатеем, мы вернемся домой без того, за чем пошли. Или ты забыл, что мы отправились в путь ради новых знаний? Меня, по крайней мере, интересует секрет полетов. А теперь еще и греческого огня. Если христианская империя научится его делать, в следующий раз мы с ним можем встретиться в Английском канале. Теперь даже дома не сможем жить безбоязненно.

— Нам больше некуда идти, — упрямо твердил Бранд. — Здесь, во Внутреннем море, не осталось надежных гаваней. Только если двигаться, а не стоять на месте, у нас будет шанс спастись.

Все молчали, а корабль покачивался на тихой волне. Палило солнце, и моряки разлеглись на палубе, предаваясь таким малопривычным удовольствиям, как тепло и безделье. Корабельные кладовые были набиты съестными припасами и бочками с пресной водой. Беспокоиться не о чем, по крайней мере в ближайшее время. Тяжким грузом давила только необходимость принять решение. И англичане, и викинги забрались очень далеко от родины, их отделяли от нее полчища врагов и ненадежных союзников.

Молчание нарушил Сулейман. При этом он стал разматывать свой тюрбан, чего никогда раньше не делал.

— Надеюсь, мне удастся найти для вас безопасную гавань, — сказал он. — Как вы знаете, немалая часть моего народа живет под властью кордовского халифа. Но я вам не рассказывал, что есть и другие евреи — их тоже много, — на которых эта власть, скажем так, распространяется слабо.

— На другом краю Внутреннего моря? — поинтересовался Шеф. — В стране, где был распят Христос?

Сулейман наконец размотал тюрбан и встряхнул длинными волосами. На голове у него оказалась маленькая круглая шапочка, по-видимому приколотая шпильками. Краем глаза Шеф заметил, что юный Муатья привстал, но Квикка и Озмод не слишком нежно усадили его обратно. Происходило что-то, чего Шеф не понимал.

— Нет, — ответил Сулейман. — На этом краю. На севере, между королевством франков и Кордовским халифатом. Там, в горах, уже много лет живет мой народ вместе с людьми других религий. Они платят халифу налоги, но не всегда подчиняются ему. Думаю, вам там будут рады.

— Если это на севере, — сказал Бранд, — надо будет опасаться христиан, а не халифа.

Сулейман помотал головой:

— Горные тропы почти непроходимы, и у нас много крепостей. И вообще, как сказала вчера вечером принцесса, у моего народа большой опыт жизни… в коридоре. Войска императора прошли там с нашего разрешения и не заходили в город. Императору нужно много воевать, чтобы покорить наше княжество. Мы называем его Септиманией, хотя живущие среди нас франки именуют его Руссильоном. Отправимся в Септиманию. Там вы сможете познакомиться с новым вероучением.

— Почему ты нам это предлагаешь? — спросил Шеф.

Сулейман оглянулся на Свандис, стоявшую у борта, вне пределов слышимости.

— Многие годы я был слугой Книг — Торы, и Талмуда, и даже Корана. А теперь вы — некоторые из вас — открыли для меня кое-что новое. Я разделяю вашу жажду знаний. Знаний, которые берутся не из книг.

Шеф перевел взгляд на взбешенного Муатью.

— Отпусти его, Квикка. — И король перешел на самый простой арабский: — Муатья, что ты хочешь сказать? Говори, но будь осторожен.

Освобожденный юноша мгновенно вскочил на ноги. Он схватился за висевший на поясе кинжал, но Квикка и Озмод были начеку. Шеф заметил, что и Торвин вытащил молот, который всегда носил за поясом. Но Муатья слишком разъярился, чтобы обращать внимание на угрозы. Он указывал на Сулеймана и с дрожью в голосе обвинял:

— Еврейский пес! Ты столько лет жрал хлеб халифа и твой народ жил под его защитой! Теперь норовите сбежать, покинуть Дар-аль-Ислам, путь покорных воле Аллаха. Вы готовы лечь под любого, словно портовая шлюха с провалившимся носом. Но берегитесь! Если впустите христиан в Андалузию, они вам припомнят, что вы распяли их бога, — да падет проклятие Аллаха на тех, кто поклоняется рожденному в постели! А если ты хочешь связаться с этими, — Муатья повел рукой вокруг, — помни, что они варвары, которые шляются по миру, будто грязные бараны, нынче здесь, а завтра там.

К Шефу и Скальдфинну обратились лица ожидавших перевода.

— Он назвал Сулеймана предателем, — пояснил Шеф. — О нас парень тоже не слишком высокого мнения.

— Почему бы не выбросить его за борт? — поинтересовался Бранд.

Король задумался, прежде чем ответить. Муатья, который не понял последней реплики, тем не менее о чем-то догадался по застывшему лицу Шефа и энергичному жесту Бранда. Он побледнел, заговорил было, умолк и попытался напустить на себя хладнокровный вид.

Наконец заговорил Шеф:

— Он совершенно бесполезен в том, что касается знаний. Но мне очень нравится его хозяин Ибн-Фирнас. Мы оставим Муатью. Может, однажды пригодится нам в роли гонца. И потом, он кое-что для нас сделал. — Шеф оглянулся, встретился взглядом со Скальдфинном. — Он подтвердил, что Сулейман говорит правду. Иначе мы бы в это не поверили. Еврейский город в Испании! Как в такое поверить? Но это похоже на правду. Я считаю, что мы должны туда отправиться. Обосноваться там. Постараться расстроить планы христиан. Вернее, не христиан, мы против них ничего не имеем. Планы церкви и поддерживающей ее империи, планы императора Бруно.

— И раскрыть тайну греческого огня, — добавил Торвин.

— И дать Стеффи еще одну возможность полетать, — согласился Шеф.

Слушатели согласно закивали, послышался одобрительный гул. Темные глаза Сулеймана просияли.

С «вороньего гнезда» донесся крик впередсмотрящего:

— Парус на севере! Треугольный. Похоже на рыбачью лодку, она милях в четырех. Идет на запад. Нас, наверно, еще не увидели.

Шеф подошел к форштевню, раздвинул подзорную трубу, поискал на горизонте треугольный парус.

— Как считаешь, Бранд, твой «Нарвал» догонит ее? Весла против латинского паруса?

— При таком штиле — запросто.

— Тогда отправляйся. Потопи лодку, убей всех, кто на борту.

Бранд замялся.

— Я вовсе не против того, чтобы убивать врагов, ты же знаешь, — сказал он. — Но вдруг это простые бедняки, которые ловят рыбу?

— Или шпионы греков. Или то и другое разом. Мы не можем полагаться на случайность. Выполняй приказ. Если тошно руки марать, возьми арбалеты.

Шеф пошел к своему гамаку, считая разговор оконченным. Бранд глядел ему вслед, и на лице великана читалась внутренняя борьба.

— И этот человек всегда запрещал мне хапать лишнюю добычу, всегда заботился о рабах…

— Он по-прежнему заботится о рабах, — возразил Торвин.

— Но готов убить невинных людей ни за что, просто потому, что они могут быть опасны. Даже не для удовольствия, как это делал Ивар, и не для того, чтобы разговорить других, как поступал старик Рагнар Мохнатые Штаны.

— Может, и правда Локи вырвался на свободу, — сказал Торвин. — Лучше сделать, как велит государь. — И жрец суеверно ухватился за свой нагрудный молот.

В то же самое время и не так уж далеко от флота северян Бруно, император франков, германцев, итальянцев и бургундцев, медленно и неохотно поднял свой щит, но не для того, чтобы защититься от летящих в него весь день стрел, обломанные острия которых уже усеяли кожаную поверхность. Нет, он заслонился от жара яростно пылавшей перед ним башни. Бруно не хотел терять из виду эту башню, надеясь, хотя и тщетно, что там раздастся последний крик, что удача еще повернется к франкам сегодня. Однако даже для императора-аскета жар был слишком силен.

Этот день не задался с самого начала, и он был уже далеко не первый. Бруно был уверен, что на этот раз крепость падет; так и случилось. Но все же он надеялся, он ждал, что многодневная осада образумит защитников, они примут ультиматум, позволят императору проявить милосердие, на которое они вряд ли смели рассчитывать. Его способ осады горных крепостей снова и снова оправдывал себя на мусульманском побережье, и воины империи понимали это. Первым делом надо было подтащить гигантский требушет, противовесную катапульту Эркенберта, достаточно близко, чтобы огромными валунами снести крепостные ворота. Но у этой машины были свои недостатки. В отличие от легких онагров и дротикометов, противовесная катапульта требовала установки на плоскости. На плоскости и вблизи цели, не дальше чем за четыреста шагов.

Здесь, в Пигпуньенте, вблизи ворот не было горизонтальных площадок, одни крутые склоны. Братья ордена Святого Копья загнали мусульман в крепость, вырубили в растрескавшейся скале площадку для требушета. Защитники дождались, когда противник закончит приготовления, и принялись скатывать по склону камень за камнем; их перебрасывали через стену добрых два десятка человек. Братья вбили в скалу шесты, настелили на них бревна, сделали укрытие для драгоценной машины. Сотни грузчиков собрались для подъема требушета и камней противовеса. Еще труднее было доставить снаряды, которые наконец притащила на деревянных санях цепочка потных, задыхающихся людей.

Но Бруно добился своего: машина установлена, первый валун пролетел над самыми воротами, так что дьякон Эркенберт смог проделать свои загадочные вычисления и сказать, на сколько нужно убавить вес, чтобы следующий снаряд попал точно в деревянные створки. А затем, когда дело было сделано и угроза стала ясна защитникам, Бруно послал на переговоры одного из лучших своих людей, брата Гартнита из Бремена. Всем гарантируется жизнь и свобода, если мусульмане отдадут то, что находится внутри крепости. Бруно был уверен, почти уверен, что защитники примут это предложение, они ведь должны понимать: когда появится брешь, по всем законам, Божьим и человеческим, не может быть пощады никому: ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, из-за которых штурмующие так рисковали и мучились. Все братья, даже из ордена Копья, искоса смотрели на императора, когда тот послал Гартнита на переговоры. Понимали, что это означает потерю традиционных привилегий, ради которых все проливали пот, а слишком многие — и кровь. Право убивать и грабить, мстить и насиловать. Братья давали обет целомудрия, никогда не женились, словно монахи. Однако обет не действовал в военное время. В конце концов, ни одна пленница не доживет до завтра. Братья нуждались в отдушине, которую предоставлял им обычай.

Однако они позволили Гартниту выйти вперед, зная, что у их повелителя есть свои планы. Вот бременец закричал на вульгарной латыни, которую понимало большинство. Кое-кто даже точнее, чем Бруно, угадал настроение осажденных и приготовился к шквалу стрел, к привычному ответу на предложение сдаться. Гартнит, прячась за своим несоразмерно огромным щитом-мантелетом, тоже был наполовину к этому готов.

Но никто не ждал колоссальной мраморной колонны, перелетевшей через стену и обрушившейся подобно палице гиганта. Один ее конец разнес мантелет, и колонна в туче пыли покатилась вниз по склону. Все явственно слышали жалобные стоны храброго Гартнита с пронзенным сломанными тазовыми костями мочевым пузырем, пока сам император не избавил его от мучений с помощью свой мизерикордии, длинного тонкого кинжала, предназначенного как раз для таких целей.

Братья зарядили требушет, снесли ворота, прорвались внутрь, преодолели баррикаду, оказавшуюся, как они и ожидали, во дворе, и стали выкуривать последних защитников из башен и подвалов, с лестниц и чердаков. Мусульмане свирепо отбивались, при отступлении добивая своих раненых, пока их не загнали в последнюю башню. Это были одни мужчины. Бруно сам видел лежащих в крепости рядами женщин, стариков и детей: кто на животе, кто на спине со скрещенными на груди руками, кто свернулся клубком: все отравленные, зарезанные, ни одного живого. И лишь последние два десятка бойцов заперлись в башне, которую подожгли люди императора.

Бруно опустил щит, осторожно, опасаясь стрелы, шагнул вперед. Он рисковал показаться глупцом, но необходимо было выполнить задуманное. Император прокричал:

— Эй, еретики! Если вам жарко, выходите и сдавайтесь. Я даю слово рыцаря и кайзера, что вам не причинят вреда. Никто в мире не может биться лучше вас. Вы сделали все, что в ваших силах.

В ответ только треск огня. Братья косились, гадая, не сошел ли император с ума. И тогда из самой середины огня донесся голос:

— Знай, император. Я капитан Маркабру, все еще, увы, имперфектос, несовершенный. Нам не страшен ни ты, ни твой огонь. Уже сегодня, как доблестный разбойник, я окажусь в раю с моим Господом. Потому что Всевышний милостив. Он не заставит нас гореть и в этом мире, и в другом.

С треском обрушились стропила, поднялся клуб дыма и пыли, наступила долгая тишина, нарушаемая лишь шумом пламени. И не было знакомых звуков грабежа, не было воплей, рыданий, просьб о пощаде. Только рев огня и гул падающих камней.

Бруно попятился, все еще держа перед собой щит. Сражение закончилось, появился Эркенберт; от него ни на шаг не отставали телохранители. Он с удивлением увидел в голубых глазах императора удовлетворение и даже радость.

— Отлично, теперь мы кое-что знаем, — сказал Бруно субтильному англичанину.

— И что же?

— Канальи здесь что-то спрятали. Нам осталось только найти.

«Победитель Фафнира» призраком скользил в ночи, остальные корабли шли за ним следом, под всеми парусами, оставляя на воде легкую рябь. Шеф сидел около форштевня, свесив ноги за борт и время от времени ловя прохладные водяные брызги. «Словно на морской прогулке», — подумал он. Ничего похожего на холод и голод во время его долгого путешествия по Северу. Шеф вспомнил обожженное лицо и тело Суммарфугля; вспомнил, как трескалась кожа, когда он вонзал кинжал.

Кто-то подошел с той стороны, где у Шефа не было глаза. Он резко обернулся и успокоился. Почти успокоился. Это была Свандис в белом платье, ставшая позади него.

— Знаешь, Бранд не убил тех рыбаков, — заговорила она. — Потопил лодку, но дал им время сделать плот и погрузить на него пресную воду. Оставил им пару весел. Бранд сказал, что рыбаки доберутся до материка или острова дня за полтора — достаточно времени, чтобы мы успели уйти.

— Если их не подберет кто-то из приятелей, — пробормотал Шеф.

— Ты хочешь стать таким же, как мой отец? — Свандис несколько мгновений молчала. — А ведь говорят, что ты тоже эйги эйнхамр, человек не с одной кожей. Это из-за того, что ты видишь в своих снах. Расскажешь мне о них? Как вчера ночью появились отметины на твоем бедре? Похоже на укус ядовитой гадюки. Но ты не распух и не умер. И следы уже исчезли.

Шеф задрал край сорочки, в смутном свете звезд уставился на свое бедро. Теперь там ничего не было — во всяком случае, ничего, что можно разглядеть. Может быть, следует рассказать ей. Он чувствовал тепло ее тела, приятное в ночной прохладе, улавливал слабый женский запах, заставивший его на мгновение задуматься, каково это будет — обнять Свандис и уткнуться лицом в ее грудь. Шеф не знал женской ласки, мать не подходила к нему ближе вытянутой руки, судьба разлучила его с Годивой, с единственной любовью.

Он немедленно преодолел соблазн. На них смотрят. Склонить голову и просить обнять его, словно плачущего ребенка, — позор для дренгра, воина. Но поговорить можно.

Шеф начал неторопливо, во всех подробностях описывать свой последний сон. Лестница. Ощущение, как у мыши среди людей. Поднимающийся по лестнице великан, грохот его башмаков. Гигантский змей, который ползет следом, не отстает от бога Локи, и Шеф уверен, что это был именно Локи. Змеиная яма богов, со змеями под ногами, и одна из них укусила Шефа.

— Поэтому я и верю в богов, — закончил Шеф. — Я видел их, чувствовал. Вот почему я знаю, что Локи освободился и готовит месть. Если это нужно еще как-то подтверждать после гибели Суммарфугля.

Какое-то время Свандис молчала, и за это он был ей благодарен. Она размышляла, собираясь что-то сказать, а не просто отмолчаться.

— Было ли в твоем сне, — в конце концов спросила Свандис, — что-нибудь похожее на виденное раньше? То, о чем ты мог размышлять, прежде чем уснул. Ноги, например. Ты сказал, что видел ноги поднимающегося по лестнице бога.

— Ноги? Они были как у Бранда. — Шеф со смехом рассказал о прохождении войска по Кордове, о том, как один араб с изумлением разглядывал Бранда — от его гигантских ног до верхушки шлема. Он никак не мог поверить, что такие ножищи принадлежат человеку.

— То есть у тебя в голове уже была картинка вроде этой? А как насчет змей? Ты ведь когда-то видел змеиную яму.

И снова Шеф ощутил укол сомнений и подозрений. Все-таки она дочь Ивара и внучка самого Рагнара.

— Я видел, как твой дед умер в змеиной яме, — коротко сказал он. — Разве тебе никто не рассказывал? Я слышал, как он пел прощальную песнь.

— Он любил сажать меня на колени и петь, — сказала Свандис.

— Он любил длинным ногтем выкалывать людям глаза, — процедил Шеф. — Мой друг Катред вырвал этот ноготь клещами.

— Итак, змеиную яму ты тоже видел, — продолжала Свандис, — и видел, как в ней умер человек. Небось сильно испугался тогда? И представлял самого себя в этой яме?

Шеф ненадолго задумался.

— Ты хочешь сказать, что эти видения — я не считаю их просто снами — не посланы мне свыше? Что они образуются в моей голове из увиденного раньше и оставившего сильное впечатление? Знаешь, они подобны сказаниям, сагам. Только их как будто рассказывает дурак. Истории без начала и конца, и они едва-едва связаны друг с другом. Но это не просто выдумки. Я чувствую, что в них… кроется нечто большее.

— Но ты же спишь, когда бывают эти видения, — сказала Свандис. — Ты не можешь мыслить здраво.

— Все равно, мои видения — это видения богов! В снах мне открываются события вроде тех, о которых я слышал от Торвина. Саги о Вёлунде и Скирнире, о Хермоте и Бальдре.

— То-то и оно: ты слышал истории от Торвина, — сказала Свандис. — Вот если бы увидел то, о чем Торвин не рассказывал, — это бы что-то значило. Впрочем, твой разум что угодно может состряпать из увиденного и услышанного. А ты не задумывался, почему арабам снится Аллах, христианам — христианские святые? Дело в том, что видения подобны самим богам. И то и другое люди придумывают, исходя из собственных нужд и собственной веры. Если мы прекратим верить, то станем свободными.

Шеф скептически обдумал ее слова. Кажется, иногда вещий сон бывал до того, как король слышал связанную с ним историю. Свандис скажет, что он просто восстанавливает забытое, сам того не осознавая. Разумеется, ее не переубедишь. И возможно, она права. Всякий знает, что иные сны вызваны дневными событиями; подчас спящий слышит звуки и встраивает их в свои сновидения. Самым отважным викингам снились страшные сны, Шеф нередко слышал по ночам испуганный лепет.

«Значит, можно допустить, что я все это время дурил сам себя, — размышлял он. — Рагнарёка не будет, Локи не вырвался на свободу. Если бы я мог поверить, что в видениях не было ни крупицы правды, мне стало бы намного легче».

— В видениях нет и доли правды, — убежденно сказала Свандис, стараясь обосновать свою доктрину и заполучить нового сторонника. — Боги и видения — это лишь иллюзии, которым мы предаемся, чтобы стать рабами.

Она тесно прижалась к нему в холодной ночи, наклонившись, взглянула в единственный глаз Шефа. Ее грудь наткнулась на его руку.

А далеко на севере, в среднеанглийском Стамфорде, ночь еще не наступила. Каменную башню с прилегающими постройками окутывали долгие сумерки раннего английского лета. От пересекавших близлежащие поля живых изгородей доносился сильный аромат цветущего боярышника. В предместьях слышался веселый смех, там собрались фермеры и ремесленники, чтобы, покончив с дневными работами, последний час перед полной темнотой провести с кружкой пива. Ребятишки резвились под присмотром отцов, а юноши и девушки переглядывались и время от времени исчезали на укромных полянах.

В самом Доме Мудрости кузницы уже стихли, хотя в горнах все еще светились красные угли. В центральный дворик вышел жрец, сзывая приятелей выпить пряного эля и обсудить поставленные за день опыты и сделанные открытия. Зайдя за угол каменной башни, он замер.

Прямо перед ним на скамейке сидел Фарман, жрец Фрейра, по количеству своих видений превзошедший всех в Англии, а в мире сравнимый только с Виглейком из Норвегии. Фарман пребывал в неподвижности, глядя вдаль широко открытыми, но невидящими глазами. Наткнувшийся на него жрец осторожно приблизился, убедился, что Фарман не сводит немигающего взора с какой-то точки. Жрец торопливо отступил за угол и замахал руками, подзывая остальных. Через некоторое время перед провидцем полукругом стояли два десятка жрецов Пути, отогнавших толпу учеников и мирян. Все молча ждали, когда Фарман зашевелится.

Вот его глаза моргнули, он заворочался на скамье, заметил окруживших людей.

— Что ты видел, брат? — спросил один из них.

— В конце… в конце я видел дерево и змея на нем. Под деревом стояла женщина, очень красивая. Она протягивала яблоко мужчине, а тот… потянулся за ним. Все это время змей следил за ними, и его раздвоенный язык сновал туда-сюда.

У жрецов Пути это не вызвало отклика. Ни один из них не читал христианских книг, они ничего не знали о Сатане, об Адаме с Евой и грехопадении.

— Но сначала… сначала я увидел нечто более примечательное. То, о чем должен услышать король.

— Единого короля нет здесь, брат Фарман, — мягко напомнил жрец, знающий, что после видения человек не сразу приходит в себя.

— Его заместитель. Его партнер.

— Его партнер — король Альфред. Он возглавляет совет олдерменов. Никаких заместителей нет.

Фарман потер глаза.

— Я должен все записать, пока картина не поблекла. А потом нужно передать весть королю.

— Не расскажешь ли нам об увиденном?

— Опасность и смерть! Огонь и яд… И погубитель Бальдра вырвался на свободу.

Жрецы замерли. Они знали, чье имя не назвал Фарман, — имя бога, о котором напоминал костер, разжигаемый в священном круге.

— Если погубитель Бальдра вырвался на свободу, — медленно проговорил один из жрецов, — что может сделать английский король Альфред? Вместе со всеми олдерменами?

— Он может вернуть флот, — ответил Фарман. — Послать все корабли туда, откуда исходит угроза. И теперь это не устье Эльбы и не Даневирке. Погубитель Бальдра гуляет где хочет, но сначала он объявится на юге, куда в день Рагнарёка поскачут сыны Муспелля.

Он тяжело поднялся — ни дать ни взять человек, безмерно уставший в долгом-предолгом пути.

— Я ошибся, братья. Мне следовало сопровождать единого короля, когда он отправился искать свое предназначение. Потому что все наши судьбы связаны с его судьбой.

Глава 12

Из малоизвестного до недавних пор Пигпуньента во всех направлениях скакали всадники. Некоторые гнали лошадей что есть мочи, поскольку ехать им предстояло недалеко. Этим людям было поручено явиться в замок каждого барона, в каждую горную башню и потребовать, чтобы все способные держаться в седле мужчины присоединились к своему императору. Требования гонцов не выполнялись, ведь в сложной политической обстановке пограничья, когда франкам противостояли испанцы, а христианам — еретики, когда постоянно совершали набеги мавры, а иудеи выставляли кордоны на дорогах и перевалах, никакие бароны, даже те, кого осведомители Бруно считали преданными святой церкви, и помыслить не могли о том, чтобы оставить собственные земли без защиты. Да Бруно все равно не доверился бы им. Но они составят кольцо оцепления на первое время, а потом их заменят более надежными воинами. В настоящий момент империи и ее императору требовалось как можно больше вооруженных людей.

Другие гонцы передвигались солиднее, маленькими группами, с запасными лошадьми в поводу. Им предстояли более долгие путешествия, иным надо было преодолеть за несколько дней сотни миль, чтобы добраться до безопасных внутренних частей империи; в дороге по предъявлении императорского жетона они будут получать сменных лошадей. Дальше всех ехали те, кого послали в крепости ордена Копья, находившиеся в немецких землях на севере и востоке, отделенные горами или могучим Рейном: во Фрейбурге и Вормсе, Трире и Цюрихе, и даже в высокогорном альпийском Берне. Оттуда нужно привести людей, на которых особенно полагался император Бруно, всех монахов-воинов ордена Копья, необходимых, чтобы выиграть эту войну и довести поиски до конца. В обителях ордена нет места для колебаний и расчетов. Но преданные бойцы не прибудут тотчас, и их гораздо меньше, чем хотелось бы императору.

Были и всадники, ехавшие на промежуточные расстояния, в епископства всех марок Италии и Южной Франции: в Массилию и Верчелли, Лион и Турин, Каркасон и Дакс. Приказ, который они везли, был прост: «Пришлите всех, кого сможете. Не обязательно рыцарей, не обязательно тяжеловооруженных и благородного происхождения, хотя они тоже должны явиться, чтобы командовать остальными. Пришлите каждого, у кого есть пара глаз и охотничий лук. Пришлите охотников и браконьеров, сокольничих и углежогов. В любой деревне пастор должен знать, кто умеет находить дорогу в темноте, кто может преследовать оленя в горах и маквисе. Обещайте отпущение всех грехов тем, кто сослужит сейчас службу церкви, Кресту и империи. Больше всего, — подчеркивал Бруно, — мне нужны ваши bacheliers, люди, которые на правильной латыни, на латыни прежней империи, звались vaccalarii, то есть люди vaches, коров. Пастухи, которые на крепких крестьянских лошаденках пробираются в болотах Камарга, вооруженные своим профессиональным инструментом — острыми десятифутовыми стрекалами, возящие намотанные на шляпы ленты вяленого мяса, все время готовые к нападению буйных диких быков. Слишком неопытные и легковооруженные для сражений, но способные прочесать и очистить местность, как кухарка песком очищает котел от ржавчины».

— Я хочу, чтобы это место было запечатано плотнее, чем у монахини… чем у монахинь спальня, — сказал Бруно, забыв о своей обычной почтительности ко всем сторонам религиозной жизни. — Нам не хватает людей, и, когда они начнут прибывать, принимайте и размещайте их. А до тех пор, Тассо, — добавил он для командира своей гвардии, — можешь объявить нашим парням, что спать никто не будет. В том числе и я. Выведи их, и пусть следят за каждым камнем.

— Для чего? — спросил Тассо.

— Ты видел, как эти еретики убили сами себя. А почему? Не хотели, чтобы кто-то из них проговорился. Сказал, где лежит то, что нам нужно. Оно должно быть где-то здесь. И можешь быть уверен: кто-то попытается его забрать. Поэтому мы возьмем под охрану всю местность.

— Так мы ничего не найдем, — заявил Тассо, старый боевой товарищ, которому позволялось вольно разговаривать с собратом по ордену, даже если собрат являлся его кайзером.

Бруно обеими руками ухватил его за бороду.

— Но и не потеряем ничего! Мы знаем, что нужная нам вещь здесь, и, когда перекроем доступ ко всей этой местности, нам останется только поискать.

— Мы уже искали.

— Но не под каждым камнем. А теперь мы заглянем под каждый камень в этих горах и, если понадобится, зашвырнем его в море! Эркенберт! — Бруно позвал своего дьякона, который деловито инструктировал гонцов. — Вели епископам прислать еще и кирки. И тех, кто будет ими орудовать.

Отпущенный императором Тассо отправился осматривать местность и проверять слишком редко расставленные посты. С каждым часом крепли его тревога и озабоченность. По происхождению баварец, взращенный на южных виноградниках, Тассо считал ущелья и заросли кустарников, характерные для крутых и скалистых Пиренейских гор, чересчур неприятной местностью.

— Да здесь нужно не меньше тысячи человек, — бормотал он под нос. — Две тысячи. А где взять для них еду? И воду? Спокойно, Тассо. Befehl ist Befehl. Приказ есть приказ. Хельмбрехт, Зигнот, Хартмут, охраняйте эту тропу. И помните: никому не спать, пока не придет смена. Кайзербефель, ясно?

Он таскался по жаре, выставляя тут и там охранение. При том даже не подозревал, что в какой-нибудь четверти мили вне замыкаемого кольца дозорных, прячась среди редких колючих кустов и прижимаясь к земле, как ласка, кто-то неотступно следит за каждым его шагом.

Сын пастуха, явившийся сообщить о своих наблюдениях, ожидал увидеть нечто необычное и пугающее, но все равно чуть не подавился, когда его глаза привыкли к тусклому свету. Напротив него за грубым столом полукругом сидели люди. По крайней мере, они выглядели человекообразно. На каждом серая сутана, капюшон натянут так низко, что невозможно разглядеть лицо. Если бы пастушок увидел эти лица, он мог бы их запомнить. Ни один человек не ведал, кто в действительности принадлежит к perfecti, совершенным, хотя в деревнях еретиков непрестанно циркулировали слухи и домыслы: имярек отказался нынче от баранины, — наверное, он вообще не ест мяса; они с женой спят вместе, но разговаривают как брат и сестра; она уже три года не рожала, хотя прошлой весной отняла ребенка от груди. Любая мелочь может оказаться свидетельством посвящения в главную тайну. Однако в деревнях еретиков все старались жить как перфекти, хотя, возможно, никогда ими не были. Поэтому пост или целомудрие могли свидетельствовать только об устремлениях, а не о реальных достижениях. Под капюшоном мог прятать лицо кто угодно.

Пастушок неуклюже преклонил колени, снова встал. Из полукруга донесся голос, но не из середины, а с краю. Видимо, нарочно выбрали человека, чей голос был незнаком пастушку. На всякий случай говорил этот перфекти только шепотом.

— Что ты видел в Пигпуньенте?

Парнишка задумался.

— Я подбирался близко к скале со всех сторон, кроме восточной, где идет дорога. Ворота там разбиты, башни сожжены и большинство каменных построек разрушены. Вокруг замка рыщут люди императора, их там тучи, как блох на старой собаке.

— А что снаружи?

— Христиане расставили дозорных вокруг всей скалы, как можно ближе к основанию, окружили сплошным кольцом. Это здоровяки в доспехах, по жаре они ходят мало. Им привозят еду и воду. Я не разобрал, что охранники говорят друг другу, но они не спят и вроде не жалуются. В основном поют свои языческие гимны.

Совершенные не обратили внимания, что пастушок назвал христиан язычниками: они и сами придерживались того же мнения. Голос спрашивающего зазвучал еще тише:

— А ты не боялся, что тебя могут схватить?

Паренек улыбнулся.

— Чтобы люди в доспехах да поймали меня в горах или маквисе? Нет, сударь. Если бы они меня и заметили, то не догнали бы.

— Ну хорошо. Скажи, сможешь ли ты — и, допустим, кто-нибудь из твоих приятелей — пробраться сквозь кольцо стражи, перелезть через стену, проникнуть в крепость? Допустим, вместе с кем-нибудь из нас? С горцем, но не таким юным и шустрым, как ты?

На лице пастушка отразились сомнения. Если он скажет «да», попросят ли его рискнуть на самом деле? Он не имел ни малейшего желания присоединиться к трупам, которые у него на глазах выносили из крепости и складывали на зеленой лужайке чуть ниже ворот. Но больше всего он хотел заслужить одобрение людей, которых все уважали и почитали.

— Посты расставлены повсюду, и дозорные стреляют, едва лисица шелохнется в кустах. Но я могу пробраться через кольцо охраны. И пожалуй, три-четыре моих приятеля. Человек постарше… Понимаете, шипы на кустах растут высоко, на фут или на два от земли. Я там не хожу, а ползаю на животе, но так быстро, как другие ходят. Человека покрупнее, когда он не сможет согнуться, когда запричитает: «Ох, моя спина!», — в это мгновение парень передразнивал деревенского священника, который, как и все, был еретиком, но во избежание подозрений поддерживал связь с церковью и епископом, — обнаружат и схватят. Он не пройдет.

Отметив категоричность этого вывода, прячущиеся под капюшонами чуть заметно закивали.

— Нельзя, чтобы его схватили, — раздался тот же шепот. — Спасибо тебе, парень, ты сослужил нам добрую службу. В твоей деревне об этом узнают. Прими от нас благословение, и пусть наше расположение к тебе растет так же, как растешь ты. Поговори с людьми, которые ждут снаружи. Покажи им, где ты видел посты.

Когда пастушок ушел, некоторое время царило молчание.

— Плохие новости, — сказал один из людей в капюшонах. — Бруно знает, что там есть тайник.

— Он догадался, потому что Маркабру вел себя так вызывающе. Если бы сдался со своими людьми, император просто похвалил бы себя за очередную взятую крепость и отправился воевать дальше. Чем пробуждать подозрения, лучше бы сложить оружие, отречься от нашей веры, дать присягу папе римскому, как мы делали всегда. А потом, после ухода врагов, вернуться к тому, о чем знаем только мы.

— Маркабру сражался до конца из страха, что кто-нибудь из людей не выдержит и проговорится. Возможно, у него не было выбора — он исполнял приказ. Мы же не знаем, что именно произошло внутри крепости. Может быть, обнаружились признаки измены.

Снова повисло молчание. Еще один голос стал рассказывать:

— Говорят, когда Бруно взял крепость, всех убитых из нее вынесли на берег реки и сожгли. Но перед этим люди императора раздели и осмотрели мертвых. Даже вспарывали животы, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано. А после сожжения еще и просеяли пепел. И все остальное, каждую щепку от стола или стула вынесли и сложили, чтобы их мог осмотреть император и его черный дьякон. Деревяшки тоже были сожжены, на глазах у жителей окрестных деревень. Бруно следил за их лицами. Думал, крестьяне дрогнут, если увидят гибель реликвии.

— Значит, он не знает, что искать.

— Нет. И не знает, как найти вход в то место, где спрятан Грааль.

— Но он разбирает крепость камень за камнем. Сколько времени пройдет, пока под ударом кайла не покажется дверь или лестница?

— Долго же ему придется искать, — уверенно проговорил один из присутствующих.

— Но если он будет копать до самой скалы?

В третий раз наступило молчание. Тени, отбрасываемые заходящим солнцем в комнате с узким окошком, становились все длиннее, и наконец самый уверенный из голосов зазвучал снова:

— Мы не можем рисковать. Необходимо вернуть наши сокровища. Бой, или кража, или подкуп. Если понадобится помощь извне, мы должны найти ее.

— Извне? — последовал вопрос.

— Мы спрятались от мира, но мир пришел к нам. Император, наследник Шарлеманя, от которого мы избавились восемьдесят лет назад. И другие тоже. Вы все слышали необычные новости из Кордовы. Мы ни в коем случае не можем мыслить как миряне, объяснять все происходящее простыми случайностями или деяниями смертных. Ведь мы знаем, что весь мир — поле битвы между Тем, Кто Вверху, и Тем, Кто Внизу. И если битва произойдет… произойдет в этом мире — нам известно, кто одержит победу.

— И все же Он princeps huius mundi, великий Князь Мира.

— Итак, мы должны выйти наружу. Из этого мира, из нашего.

И совершенные, верившие, что бог христиан на самом деле дьявол, который должен быть свергнут, когда пробьет его час, приступили к неторопливой разработке плана, имевшего целью этот час приблизить.

Старик, расположившийся в тени под увитой виноградом решеткой, поглядывал на короля Севера с сомнением. Тот отнюдь не выглядел как настоящий король, а еще меньше походил на человека, упомянутого в пророчествах. Он не был одет в царский пурпур. Подданные ему не кланялись. Он сидел на маленькой табуретке, причем устроился на самом солнцепеке, — типичный северянин, истосковавшийся по солнцу. Пот с его лба постоянно капал на плитки балкона, с которого открывался вид на далекую гавань и море.

— Ты уверен, что это король? — снова спросил старик у Сулеймана.

Они говорили на иврите. Шеф терпеливо, хотя и не понимая ни слова, прислушивался к звукам языка, которого ни один англичанин в мировой истории прежде не слышал.

— Я видел Шефа в его королевстве, в его собственном дворце. Он правит обширной страной.

— Говоришь, он был рожден христианином? Тогда он поймет. Скажи ему вот что…

Старик, князь Септимании Бенджамин, Лев иудеев, правитель горы Сион, произнес длинную речь. Через несколько мгновений Сулейман — или, как его звали в собственной стране, Соломон — начал переводить.

— Мой князь говорит, что ты поймешь сказанное в нашей священной книге, которая была и твоей священной книгой в те дни, когда ты принадлежал к христианской церкви. В Книге Премудростей бен-Сиры, которого вы зовете Екклесиастом, сказано: «Горные мыши — народ слабый, но ставят домы свои на скале». Князь говорит, что здесь — а я пересказал ему слова твоей странной женщины о евреях, — здесь евреи не живут как слабый народ. Но тем не менее они ставят домы свои на скале, как ты можешь увидеть повсюду. — Он махнул рукой в сторону возвышающихся неподалеку гор и отвесных каменных стен, окружающих город и гавань.

Шеф смотрел на него непонимающе. Предположение князя, что все христиане знают Ветхий и Новый Завет, было чрезвычайно далеко от истины. Шеф никогда не слышал про Екклесиаста, никогда не читал Библию — в сущности, даже ни разу не видел ее до того случая, когда присутствовал на свадьбе своего партнера Альфреда и своей возлюбленной Годивы в кафедральном соборе Уинчестера. У священника в его родной болотной деревушке были только требники с цитатами из Библии для церковных праздников. Все, чему отец Андреас пытался учить своих прихожан, сводилось к почитанию святынь, будь то Символ веры, «Отче наш», церковная десятина или власти предержащие. Шеф также никогда не видел горных мышей, что, впрочем, не имело значения, так как Соломон, за неимением лучшего, назвал их кроликами.

— Кролики не живут на скалах, — сказал Шеф. — Они живут на лугах.

Соломон задумался.

— Мой князь имел в виду, что нас здесь охраняют непреодолимые природные и искусственные препятствия.

Шеф огляделся.

— Да, с этим я согласен.

— Он меня не понял, — вмешался Бенджамин.

— Увы. Дело в том, что эти люди почти не получили образования, хоть и родились христианами. Из них немногие умеют читать и писать. По-моему, сам король умеет, но не слишком хорошо. Не думаю, что он вообще знает Писание.

— Значит, они не люди Книги.

Соломон замялся. Не самое подходящее время, чтобы объяснять учение Пути и заложенное в нем стремление к новым знаниям. Князь и его народ не испытывают верноподданнических чувств к халифу и уж тем более к императору; они готовы на любой союз, суливший перемены к лучшему. Не стоит разочаровывать их в северянах.

— По-моему, они стараются приобщиться к людям Книги, — предположил Соломон. — Самостоятельно преодолевают трудности. Я видел их письмена. Они развились из знаков, которые вырезали ножом на дереве.

Князь неторопливо поднялся на ноги.

— Добродетельность, — сказал он, — требует от нас помогать жаждущим знаний. Покажем этому королю, что такое школа. Школа для детей истинного народа Книги, а не для приверженцев Мухаммеда, вечно заучивающих непонятое, и не для приверженцев Исы, вечно затемняющих смысл языком, который позволено знать только их священникам.

Шеф тоже поднялся. Не то чтобы охотно принял приглашение, просто ему наскучил долгий разговор, который никто не удосужился перевести. Пока Соломон объяснял, куда они направятся, взгляд Шефа невольно устремился вниз, в людную и солнечную гавань. У внешнего мола, где встали на якорь корабли северян, подальше от берега и местных судов, снова запускали воздушный змей. Шеф оглянулся, ждет ли его старый князь — тот уже исчезал в прохладной полутьме, — и вытащил из-за пояса подзорную трубу. Свежий бриз хорошо держал змея, Стеффи уверенно руководил всеми действиями. И Толман, самый маленький и легкий из корабельных юнг, стоял у борта! Неужели паршивцы собираются провести такой важный опыт без своего государя? Погода была подходящая, и Толман, выросший в рыбацкой семье из Лоустофта, славился своим умением плавать как рыба.

Евреи ждали. Шеф сложил трубу и хмуро последовал в темноту за князем Бенджамином, Скальдфинном, Соломоном и остальной свитой. Чтобы продолжить знакомство с народом Книги.

Пока Шефа твердой рукой вели по территории иудейской цитадели, основанной давным-давно, еще во времена заката Римской империи, у него нарастало ощущение нереальности происходящего. Повидав двор кордовского халифа, Шеф считал, что готов к встрече с любой диковинкой, но ничего похожего на этот город-крепость ему не доводилось видеть на Севере и Юге. Здесь кипела та же многолюдная и деятельная жизнь, к которой он привык на улочках и базарах Кордовы, люди носили точно такую же одежду, и в их разговорах он время от времени улавливал знакомые арабские и латинские слова. Однако того ощущения простора, той свободы, когда можно не бояться надзора, когда нет чисто физических ограничений для любых занятий, здесь не было.

Сначала князь повел гостя на подробный осмотр внешних укреплений: каменные стены искусно сочетались с природными утесами и пропастями, защищая залив с трех сторон почти замкнутым кругом. Странным же было то, что в любом другом укрепленном городе, который видел Шеф, будь то Йорк, Лондон или Кордова, вне стен всегда вырастал, несмотря на все запреты, пояс трущоб, чьи обитатели были слишком бедны, чтобы жить в защищенной части города, однако настойчиво тянулись к накопленным в ней богатствам, потихоньку просачивавшимся наружу. Бдительные стражники постоянно их третировали, сгоняли с насиженных мест, стараясь удержать перед стенами простреливаемое пространство. Но у них ничего не получалось. Шлюхам, мелким жуликам и нищим всегда удавалось пробраться назад и заново отстроить свою слободу.

Но здесь ни одна постройка не лепилась к стенам — даже собачья конура или сортирная будка. И ничто не могло вырасти в щелях между камнями — Шеф видел, как с одной из стен рабочие опускают через парапет своих товарищей, чтобы те вырвали пробивающиеся сорняки. Хотя вдали виднелись возделанные поля и сады, там не было даже шалаша для сторожа. Группы людей, которые двигались между угодьями и городом, носили с собой инструменты, отметил Шеф. Они не оставляли вне стен даже тяжелых плугов и корзин для зерна.

— Я понимаю, для чего вы это делаете, — в конце концов сказал он Соломону, который по-прежнему торжественно переводил все высказывания своего правителя. — Но я не понимаю, как вы заставляете людей следовать вашим правилам. Я бы не добился такой законопослушности от собственного народа, даже если бы весь его обратил в рабство. Всегда найдется тот, кто попытается нарушить закон, а вслед за ним еще десять. Даже если прибегать к бичеванию и клеймению, как делали черные монахи, кто-то не поймет, что от него требуется, сколько ему ни объясняй. Ваши люди что, рабы? Почему они подчиняются так охотно?

— У нас нет рабства, — отвечал Соломон. — Иметь рабов нам запрещает наш Закон. — Он перевел слова Шефа, выслушал долгий ответ, заговорил снова: — Бенджамин ха-Наси говорит, что ты верно задал этот вопрос, и он видит, что ты действительно правитель. Он считает, ты прав в том, что знание закона — бо́льшая редкость, чем подчинение закону. По его мнению, все беды в мире происходят только от невежества. Он хочет, чтобы вы поняли: мы, иудеи, отличаемся от вашего народа, и от арабов тоже. У нас есть обычай открыто спорить по любому вопросу — уважаемая Свандис может прийти в помещение для диспутов и высказать все, что пожелает, и никто не посмеет прервать ее. Но есть и другой обычай: коль скоро решение выработано и закон принят, все должны ему подчиняться, даже те, кто больше всех возражал. Мы не наказываем за несогласие. Мы наказываем за неподчинение воле общества. Поэтому еврейский народ охотно выполняет все свои законы. Мы не только люди Книги, но и люди Закона.

— А откуда вы все знаете Закон?

— Сейчас увидишь.

От крепостных бастионов гости и хозяева прошли в центр многолюдного городка площадью акров сорок, где меж оштукатуренных каменных домов два человека с трудом могли разминуться в узких проходах, поднимающихся и спускающихся уступами, которые иногда шли так часто, что превращались в ступеньки лестницы.

— Посмотри сюда, — указал Соломон внутрь крошечного дворика.

Там в тени сидел одетый в черное человек, который торжественно и монотонно говорил что-то дюжине расположившихся прямо на земле детей разного возраста.

— Это гаон, преподаватель. Князь содержит двенадцать гаоним, чтобы обучали детей бесплатно, из любви к знанию. Видите, наставник не прервал занятий, хотя заметил, что пришел его повелитель. Учение важнее, чем властители.

— Чему он учит?

Соломон прислушался к непрекращающемуся бубнежу.

— Он перечисляет им положения галахи. Это часть Мишны. А Мишна — Закон нашего народа, изначально основанный на Священном Писании, которое христиане называют Ветхим Заветом. Но в Мишну входит и все, что было сказано об этой Книге с тех пор, как мы впервые заключили свой Завет с Господом нашим. В галахе содержатся конкретные решения, которые нужно принять в том или ином частном случае.

— Какие, например?

— В данный момент гаон объясняет, что, когда речь идет о жизни и смерти, в первую очередь спасают мужчину, но, несмотря на это, прикрывать наготу нужно сначала у женщины.

Шеф кивнул и в задумчивости двинулся вслед за князем в его скромный и неафишируемый обход. Внимание короля привлекло еще одно обстоятельство. У людей в толпе были книги. Их носили с собой, а какой-то сидящий мужчина близоруко уткнулся носом в страницы. Шефу вспомнилось, что на одном из базаров он видел книги, разложенные на лотке словно для продажи. Он никогда не слышал, чтобы книги продавались. Викинги похищали их и, если удавалось, получали выкуп от владельцев. В монастырях Святого Бенедикта изготавливали книги для братии и приходских священников. Книг никто не продавал. Они были слишком ценными. Торвин умер бы на месте, но не уступил за деньги своего собрания священных песней, с таким трудом записанных рунами. Сколько же книг у еврейского народа? И откуда они берутся?

Хозяева и гость остановились у здания, которое Шеф счел церковью на иудейский лад. Там молились мужчины и женщины, припадая к земле, как магометане, но где-то в полутемной глубине король разглядел теплящуюся свечу, и в ее свете человек читал вслух, — по-видимому, для двух раздельных групп мужчин и женщин. Дальше располагалась площадка, на которой спорили двое мужчин. Каждый из них бесстрастно выслушивал, как другой произносит речь слов на пятьсот, затем говорил сам. Судя по звучанию голоса, он сначала приводил какую-то цитату, а затем разъяснял ее смысл и опровергал доводы противника. Их окружала внимательная толпа слушателей, молчаливая, но позволяющая себе возгласы одобрения или несогласия.

— Один говорит: «Не отдавай деньги в рост», — пояснил Соломон. — А другой отвечает: мол, иноземцу можешь отдавать и в рост. Теперь они спорят, кого считать иноземцем.

Шеф кивнул и задумался. Он знал о власти, опирающейся на оружие, подобно его собственной и власти тех норманнов, которых он сверг. Он знал о власти, основанной на страхе и рабстве, как у черных монахов и христианских королей. Здесь, кажется, власть держалась на книгах и на законе, на законе, который был изложен в форме книги и не зависел от произвола короля, ярла или олдермена. Однако книжные законы не выглядели намного мудрее непосредственных решений, которые принимали английские суды. Было в этом что-то, чего он не понимал.

— Изучает ли ваш народ что-нибудь, кроме законов? — спросил Шеф.

Соломон перевел, выслушал ответ князя, по-прежнему ведущего их куда-то.

— Он говорит, изучается лишь кодекс и комментарии. — Соломон попытался найти эквиваленты этих понятий на англо-норвежском жаргоне Шефа и в конце концов остановился на словосочетаниях «книга законов» и «книга судебных решений».

Шеф с невозмутимым лицом снова кивнул. Новое ли это знание? Или просто многократно пережеванные старые сведения, то, от чего он с презрением отворачивался, находясь в своей стране и в своей столице?

— Смотри, — указал наконец Соломон на небольшое здание, расположенное почти у самой набережной порта.

Позади него, между стенами узких проулков, Шефу на мгновение открылась картина гавани и воздушного змея, планирующего в воздухе. Шеф раскрыл рот от негодования. Они запускают змей без своего короля! И Шеф был почти уверен, что в полет все-таки послали Толмана: змей не раскачивался беспорядочно, он управлялся.

— Смотри, — повторил Соломон настойчивее. — По крайней мере здесь ты найдешь новое знание.

Неохотно, поминутно оглядываясь назад, Шеф проследовал за хозяевами внутрь здания. Там вокруг центральной площадки стояли столы. Оттуда доносился неумолчный скрип: за столами сидели люди, их руки двигались одновременно, как у марширующих гвардейцев императора или у воинов самого Шефа. Стоявший в центре человек держал в руках книгу и читал вслух. Читал на каком-то непонятном языке и очень медленно, с паузой после каждых нескольких слов.

Это переписчики, понял Шеф. Он слышал о таком занятии еще от христиан. Один человек медленно читает, другие записывают его слова, и в результате, в зависимости от того, сколько было переписчиков, получается шесть, а то и десять книг вместо одной. Впечатляюще и, кстати, объясняет, откуда людям Закона известны их законы. Однако вряд ли это можно считать новым знанием.

Прозвучало распоряжение князя, и чтение прекратилось, чтец и переписчики, повернувшись к своему правителю, торжественно поклонились.

— Новое знание не в самой идее переписывания, — сказал Соломон, — и не в книге, Господи мне прости, которая переписывается, а в том, на чем они пишут.

При этих словах чтец протянул свой эталонный экземпляр Шефу. Тот неловко взял книгу, гадая, с какой стороны она открывается. Его руки привыкли к молотам и клещам, к канатам и рангоутному дереву, а не к таким тонким листам кожи.

Кожи? Если это кожа, то с какого зверя она снята? Шеф поднес книгу к носу, принюхался. Пощупал страницу, скрутил ее, как лист пергамента. Не пергамент. И даже не тот, другой материал, не папирус, который делают из какого-то особого тростника. Тонкий листок порвался, чтец подскочил со злобным взглядом и воплем. Шеф выждал минуту, бережно держа книгу, потом вернул ее, глянув в сердитые глаза без всякого выражения и без намека на извинения. Только глупец считает, что всем известно то, что известно ему.

— Я не понимаю, — обратился он к Соломону. — Это не телячья кожа, которой пользуемся мы. Здесь нет наружной и внутренней стороны. Может, кора?

— Нет, и не кора. Но сделано из дерева. На латыни это называется papyrium, по названию какого-то египетского растения. Но мы делаем папириум не из этого растения, а из древесины, измельченной и обработанной особым образом. Мы добавляем кое-что, разновидность глины, чтобы чернила не расплывались. Это знание пришло к нам издалека, с другого конца империи арабов. Там, в Самарканде, арабы сражались с воинами империи, лежащей за горами и пустынями. Арабы победили и привели с собой много пленных из страны Хин. Говорят, они-то и открыли арабам секрет папириума, бумаги. Но арабы не оценили бумагу, они лишь заставляют своих детей учить наизусть отрывки из Корана. А мы стали делать много разных книг. Это новое знание.

«Новое знание, как делать книги, — подумал Шеф. — А не новое знание — Соломон просил Господа простить его за такие слова, — не новое знание в самих книгах. Однако это кое-что объясняет. Например, почему здесь так много книг и так много читателей. На книгу из пергамента нужны шкуры двадцати телят, а то и больше, ведь используется не вся шкура. На тысячу человек не найдется и одного, который может запросто разжиться шкурами двадцати телят».

— Сколько стоит такая книга? — спросил он.

Соломон передал вопрос Бенджамину, стоявшему в окружении своих телохранителей и мудрецов.

— Он говорит, что мудрость дороже рубинов.

— Я не спрашиваю о цене мудрости. Я спрашиваю о цене бумаги.

Когда Соломон снова перевел вопрос, насмешливое выражение на лице сердитого чтеца, все еще разглаживающего порванную страницу, сменилось откровенным презрением.

— Я не слишком-то на них рассчитываю, — заявил Шеф тем же вечером своим советникам, глядя, как солнце садится меж горных пиков. Он знал, что примерно то же самое говорят сейчас про него самого мудрецы и ученые, которые преобладали среди придворных князя Бенджамина ха-Наси. — Они знают многое. Правда, все их знания относятся к правилам, которые установил их Бог или они сами. Однако то, что им нужно, они собирают отовсюду. Они знают то, о чем мы и слыхом не слыхивали, — например, как делать бумагу. Но что касается греческого огня… — Шеф покачал головой. — Соломон сказал, что есть смысл поспрашивать у арабских и христианских торговцев из гостевого квартала. Расскажите-ка мне о полетах. Вам следовало подождать меня.

— Ребята решили, что через день мы можем опять оказаться в море, а ветер как раз был достаточно сильный, но не опасный. Так что они усадили Толмана в седло и пустили его по ветру. Но они сделали две вещи, которых не делал Ибн-Фирнас…

Торвин честно изложил подробности дневного запуска, когда мальчонка, хоть и на привязи, пытался управлять огромной коробкой змея, летая на конце самой длинной веревки, которую им удалось сплести, футов в пятьсот.

На другом конце корабля сам Толман хвастался удалью перед взрослыми моряками и другими юнгами, его дискант иногда перекрывал басовитое гудение Торвина. Когда спустилась ночь, голоса затихли, люди разошлись по своим гамакам или растянулись прямо на нагретой солнцем палубе.

Обычно в своих снах Шеф сознавал, что спит, и ощущал присутствие наставника. Но не в этот раз. Он даже не понимал, кто он. Он лежал на камне; он чувствовал, как холод проникает в его кости. И повсюду сидела боль — в спине, боках, ногах и где-то глубоко в груди. Он не обращал на боль внимания, словно испытывал ее кто-то другой.

Пугало его до холодного смертного пота то, что он не мог пошевелиться. Ни рукой двинуть, ни пальцем. Он был закутан в какую-то ткань, она стесняла ноги и прижимала руки к бокам. Не саван ли это? Не похоронен ли он заживо? Если так, нужно пробиваться наверх, биться головой в крышку гроба.

Долгое время он лежал, не решаясь сделать попытку. Ведь если он похоронен, то бесполезно дергаться, не имеет смысла кричать. Кажется, он сходит с ума.

Он судорожно рванулся наверх, снова ощутил у сердца терзающую боль. Но вверху отсутствовало препятствие. Почему же тогда ничего не видно? На голове у него повязка, прижимающая нижнюю челюсть. Он похоронен. Или по меньшей мере подготовлен к похоронам.

Но он может видеть! Все же где-то есть свет, вернее, полоска темноты, не такой кромешной, как везде. Шеф уставился на нее, стараясь ее расширить. К нему что-то двигалось. С ужасом заживо погребенного, с чудовищным подозрением, что все другие люди исчезли, Шеф думал только о том, чтобы привлечь к себе внимание, кто бы ни приближался, и взмолиться, чтобы освободили. Он раскрыл рот, издал слабый хрип.

Тот, кто приближался, не испытывал страха перед мертвецами, даже перед ожившими мертвецами. К кадыку Шефа прикоснулось острие, над ним склонилось лицо. Медленно и отчетливо прозвучало:

— Как может человек родиться, будучи стар? Неужто он способен вдругорядь войти в утробу матери своей и вновь появиться на свет?

Шеф глядел с ужасом. Он не знал ответа.

Он понял, что смотрит в лицо, слабо освещенное звездами. В тот же миг вспомнил, кто он такой и где находится: в своем гамаке, подвешенном у самого форштевня «Победителя Фафнира», поближе к исходящей от воды прохладе. А склонившееся над ним лицо принадлежало Свандис.

— Тебе снился сон? — тихо спросила она. — Я услышала, как ты хрипишь, будто в горле пересохло.

Шеф кивнул, испытывая несказанное облегчение. Он осторожно сел, чувствуя, что сорочка пропиталась холодным потом. Поблизости больше никого не было. Команда деликатно обходила его закуток около передней катапульты.

— О чем был сон? — прошептала Свандис, и Шеф почувствовал, как ее волосы коснулись его лица. — Расскажи.

Шеф беззвучно выбрался из гамака, встал лицом к лицу с нею, дочерью Ивара Бескостного, которого убил собственными руками. Он понял, что с каждым мгновением все сильнее ощущает ее женственность, словно никогда и не было этих долгих лет сожалений и бессилия.

— Я расскажу, — шепнул он с внезапной уверенностью, — и ты объяснишь мне этот сон. Но при этом я буду обнимать тебя.

Он нежно обнял Свандис, встретил сопротивление, но продолжал удерживать ее, пока она не ощутила выступившую у него испарину страха. Постепенно она оттаяла, обмякла и позволила увлечь себя вниз, на палубу.

— Я лежал на спине, — шептал он, — завернутый в саван. Я думал, что меня похоронили заживо. Я был в ужасе…

С этими словами Шеф медленно приподнял подол ее платья, притянул ее теплые бедра к своему окоченевшему телу. Она словно почувствовала, как он нуждается в утешении, стала помогать ему, прижиматься. Он задрал платье выше, белое платье жрицы, опоясанное низками ягод рябины, потом еще выше, и продолжал шептать.

Глава 13

Со всех сторон к горе Пигпуньент стекались подкрепления. Озабоченный и раздраженный император распределял прибывших либо на усиление дозорных постов, образующих все новые и новые внешние кольца охраны среди колючих кустарников и ущелий, либо в быстро растущий отряд людей с кирками, которые камень за камнем разбирали башни и стены крепости еретиков.

За сотни миль южнее наварх Георгиос и полководец Агилульф в недоумении смотрели друг на друга, получив приказ повернуть назад, оставить в покое арабов, прекратить поиски исчезнувшего флота северян, немедленно вернуть всех, до последнего корабля и до последнего человека.

Еще немного к югу сам халиф, впервые за долгие годы лично выйдя на поле брани для служения пророку, вел на врага самую большую армию, которую Кордова собирала с тех пор, как воинство ислама пыталось покорить Францию и прилегающие земли, но было отброшено королем Карлом, которого франки прозвали Мартель, Молот.

А Бискайский залив пересекали войска, по сравнению с остальными малочисленные, но превосходящие всех по дальнобойности и мощи своих метательных машин: флот единого короля Англии и Севера, стянутый с позиций, блокирующих суда империи в устье Эльбы, и посланный на юг по слову провидца Фармана. Это были двадцать двухмачтовых «боевых кораблей» с катапультами и с ними тридцать драккаров, наполненных нетерпеливыми и соскучившимися без дела викингами, глубоко осевших под грузом мяса, пива и сухарей для пропитания двух с лишним тысяч человек. Альфред внял грозному предостережению, увиденному Фарманом, но отказался принять командование над экспедиционными силами, заявив, что Англию нельзя оставлять без правителя, и флот плыл под водительством Гудмунда Золотого, шведского вице-короля, ранее известного (и ныне упоминаемого) в качестве Гудмунда Жадного.

И даже в Риме, даже в Византии все внимание было приковано к отдаленным границам, где римский император искал Священный Грааль, чтобы завершить строительство своей империи, а Дар-аль-Ислам впервые за сто с лишним лет начал отступать.

Но сам единый король сидел на солнышке и, сплетя пальцы со своей ненаглядной, блаженно улыбался.

— Размяк начисто, — прорычал Бранд другим королевским советникам, которые с почтительного удаления наблюдали за парочкой, сидевшей за столом на набережной. — Так с ним всегда. Годами бегает от женщин, как будто под юбками у них змеюшник, а потом одна что-то с ним делает, уж не знаю что, — и бац! Ведет себя как пацан, который только что сходил за амбар с молочницей.

— Может быть, это не так уж плохо, — предположил Торвин. — Пусть уж лучше он будет с женщиной, чем без женщины. Кто знает, вдруг она родит ему ребенка…

— Так, как оно идет, у них уже должна быть тройня, корабль полночи трясся…

— А если и нет, то, может быть, король все-таки… ну, станет более серьезно относиться к своим обязанностям. А она — это она. Дочь Ивара, внучка Рагнара. Свандис может проследить свое происхождение от самого Волси и дальше — от Одина. — И Торвин указал на корабль, покачивающийся в фарлонге от них. — Вон Сигурд, победивший дракона Фафнира, — ведь это его кровь течет в ее жилах. Никто не радовался больше меня, когда были убиты ее отец и его братья. Но ведь не найдется никого, кто бы так или иначе не относился к ним с уважением. Она из богорожденных, из семьи, любимой Одином. Может быть, это немного отвратит от короля гнев богов, которого мы опасаемся.

Совет задумался над словами Торвина. Они, в общем-то, произвели впечатление на викингов, на Хагбарта и Скальдфинна, да и на самого Бранда, пусть и против его воли. Квикка и Озмод молча переглядывались: они отнюдь не забыли Ивара Бескостного. И лишь у Хунда беспокойство проявилось на лице. Бранд, с его чувствительностью в вопросах чести и верности, сразу это заметил.

— Она никогда не была твоей женщиной, — произнес Бранд со всем сочувствием в голосе, на какое был способен. — Ты считаешь, что он в долгу перед тобой, потому что она была твоей ученицей?

— Нет, — ответил Хунд. — Я желаю им счастья, коль скоро они нашли друг друга. Но к чему все эти разговоры насчет богорожденных и крови героев? — В голосе появилась горечь. — Да вы только взгляните на них! Кто они? Незаконный сын пирата, который большую часть своей жизни провел в лачуге из тростника. И женщина, которую имело пол-Дании. И это единый король и будущая единая королева!

Он резко поднялся и пошел вдоль людного, залитого солнцем причала. Остальные смотрели ему вслед.

— Он сказал правду, — пробормотал Хагбарт.

— Да, но ведь Шеф пробился наверх, — возразил Квикка, негодовавший всякий раз, когда нелицеприятно отзывались о его повелителе. — И я уверен, что она тоже просто была вынуждена делать то, что делала. Я думаю, это не менее важно, чем королевская кровь. Мы-то с Озмодом знаем. Мы видели смерть стольких королей, верно, Озмод?

— Шестерых, — коротко ответил Озмод. — Это если считать короля франков; правда, его убили не мы, а его собственные люди, после того как мы его расколошматили.

— Проблема в том, — сказал Торвин, — что чем больше королей вы убиваете, тем больше власти у тех, кого вы не убили.

На многолюдной набережной, всего лишь в нескольких ярдах от северян, наблюдала за счастливой парочкой еще одна группа людей. Они расположились в тени под навесом с вывеской портного, каковой и сам примостился тут же на крошечном табурете; в руках он держал куски ткани и сшивал их с исключительным проворством. Пока лжепокупатели щупали материал и издавали возгласы удивления и недовольства, изображая обычное сбивание цены, они успевали обмениваться с портным негромкими фразами.

— Это наверняка он, — сказал горец в пропотевшей пастушьей одежде из грубого домотканого сукна. — Один глаз. Золотой венец. На шее талисман.

— Градуаль, — уточнил седовласый и седобородый человек, одетый побогаче.

Другие покосились на него, приняли уточнение и перевели взгляд на ткани.

— Два дня назад он расхаживал по всему городу с ха-Наси, — сказал портной, не отрываясь от шитья и не повышая голоса. — В либрариуме порвал книгу и спросил, сколько стоит мудрость. Гаон счел его за идиота и попросил ха-Наси убрать его с глаз. Вчера и сегодня он был с женщиной. Прямо-таки оторваться от нее не может.

Седой глянул сначала недоверчиво, потом с грустью.

— Вероятно, он все еще связан службой Злому. Но кто от рождения не служит Злому? Над этим мы все и должны подняться. Тьерри, как считаешь, если позовем, он придет?

— Нет. Он ничего не знает о нас.

— Нельзя ли подкупить его?

— Он богат. Его одежды постыдился бы огородник, но взгляните, сколько золота он носит на себе. Говорят…

— Что говорят?

— Говорят, что он все время ищет новое знание. Его люди спрашивали в тавернах о греческом огне, открыто заявляли, что хотят научиться его делать. Каждый день, когда есть ветер, они запускают с палубы своего корабля необычный воздушный змей с мальчишкой внутри. Если вы пообещаете рассказать, как делается греческий огонь, он может прийти. Или пришлет кого-нибудь.

— Я не знаю, как делать греческий огонь, — медленно произнес седобородый.

Снова заговорил пастух:

— Тогда это должна быть женщина.

Чтобы скрыть наступившее молчание, портной стал громко расхваливать достоинства сшитых им одежд и удивительно низкие цены.

— Значит, это должна быть женщина, — мрачно проговорил седобородый. — Так обстоит дело с людьми — собственные чаяния и страсти ведут их навстречу гибели. Чресла человеческие требуют рождать новую жизнь. Но каждый новорожденный — еще один заложник Злого. Небесного Отца христиан.

— Иеговы иудеев, — добавил пастух.

— Князя мира сего, — хором сказали все толпящиеся под навесом.

Согласно обряду, каждый из них украдкой сплюнул себе на ладонь.

Шеф, объект всех этих скрытных обсуждений, в конце концов поднялся из-за стола и кинул серебряный пенни с собственным изображением, расплатившись за крепкое и терпкое вино, — у иудеев не было предубеждений против спиртного, свойственных мусульманам, хотя оно и не подавалось каждый день к столу, как у латинян, и никто не напивался с целеустремленностью норманнов.

— Возвращаемся на корабль, — сказал Шеф.

Свандис помотала головой:

— Я хочу прогуляться, поговорить с людьми.

На лице Шефа отразились удивление, растерянность, тревога.

— Ты это уже делала. В Кордове. Тебя не было всю ночь…

Она улыбнулась:

— Я не буду обращаться с тобой как с беднягой Хундом.

— Здесь нет рабынь, ты же знаешь. На каком языке будешь разговаривать?

— Если не найду с кем пообщаться, я вернусь.

Шеф не сводил с нее глаз. С тех пор как они соединились на палубе «Победителя Фафнира», каких-то полтора дня назад, он только о ней и думал. По-видимому, в его природе было заложено, что, привязавшись к женщине, он не мог думать о других, вообще больше ни о чем не мог думать. За исключением того, что необходимо предпринять. Сейчас предпринимать ничего не требовалось. Однако что-то подсказывало ему: эту женщину нельзя удерживать, она восстанет при одной мысли о несвободе. Зато скоро поднимется ветер.

— Приходи поскорее. — И он пошел прочь, подзывая гребцов со своей лодки, чтобы вернуться на «Победитель Фафнира».

Когда задул вечерний бриз, прислуга змея была готова к очередному пробному запуску. Среди моряков уже сложилась небольшая летная элита. В ней по праву оказались Квикка и Озмод, товарищи единого короля во всех его приключениях. Еще важнее было то, что у них сложилось глубокое убеждение: для любой проблемы можно найти техническое решение. Оба они из рабов сделались богачами благодаря техническим новшествам: сначала это были катапульты, потом арбалеты, потом обработанная отпуском сталь, потом водяные колеса, ветряные мельницы, ковочный молот, кривошипы и кузнечные мехи с приводом от водяного колеса. Они привыкли к типичным трудностям, сопровождающим претворение идеи в жизнь, воплощение замысла в машину. Они знали, что рано или поздно задача будет решена. И главное, они знали, что произойдет это благодаря пробам и ошибкам, благодаря объединенным знаниям многих людей. Сегодняшние неудачи не отнимали у них надежду на завтрашний успех. И уверенность их была заразительна.

Еще одним членом команды стал косоглазый Стеффи. У него тоже была убежденность — вполне достаточная, как увидели все, чтобы броситься с высокого утеса, надеясь при этом остаться в живых. Хама и Тримма работали на канатах, Годрих и Балла кроили и сшивали куски подаренной Ибн-Фирнасом драгоценной летной ткани. Полдюжины корабельных юнг, первоначально набранных шкипером Ордлафом для работы с парусами на реях, рьяно претендовали на роль летунов, за чем их сверстники с остальных шести парусников могли только следить с горькой завистью. Вся летная команда состояла из англичан, и они, за исключением мальчишек, были освобождены из рабства армией Пути. Викинги с драккаров Бранда выказывали определенное любопытство и с радостью готовы были сесть на весла и спасти упавшего в море змея. Лишь чувство собственного достоинства удерживало их от суетной одержимости экспериментаторов, жаждущих немедленно все испытать и попробовать.

Самым главным членом летной команды был сам король; его слишком часто вынуждали отвлечься другие дела, и на испытания он кидался, как изголодавшаяся пчела на нектар. Хагбарт, жрец Ньёрда, хотя и не совсем одобрительно относился к идее составить конкуренцию мореплаванию, тем не менее считал своей обязанностью перед жрецами Пути вести записи о производимых опытах. Но редко ему удавалось подобраться достаточно близко, чтобы увидеть, какие изменения внесены в покрой или крепления змея.

— Смотри, — сказал Квикка, когда приготовления были наконец завершены, — мы считаем, что теперь змей скроен абсолютно правильно. Внесены два усовершенствования, о которых не знает твой приятель из Кордовы.

— Вы убрали все куриные перья, — предположил Шеф, намекая на неудачный полет человека-птицы в Стамфорде.

— Ни одного не осталось. Арабский мудрец сказал верно: мы должны летать как люди, а не как птицы. И старый араб был прав еще в одном. Не нужно думать о змее как о парусе. Не нужно стремиться к тому, чтобы ветер толкал змея. Нужно, чтобы ветер его поддерживал. Поэтому нам пришлось скроить его… — Квикка пытался выразить понятие «асимметрично», но не нашел слов, — разным с разных концов. С наветренной стороны шире, с подветренной — уже. Вот. Есть у нас и другие соображения. Раньше мы запускали змея так, что мальчишка сидел лицом к ветру. Это прекрасно, когда имеется привязь, но в свободном полете намного хуже.

Двенадцатилетний Толман, самый любимый и самый прилежный ученик летной команды, едва Квикка упомянул о полете, тут же радостно вскочил на ноги и получил тычок в спину от ревнивого конкурента. Король, благодаря большому опыту, с легкостью разнял соперников.

— Продолжай, — молвил он.

— Это звучит… — Квикка снова затруднился выразить понятие, для которого через несколько веков подобрали бы слово «парадоксально». — Это как бы противоречит здравому смыслу, но мы стали запускать змея так, что мальчишка сидит лицом в подветренную сторону. Корабля он не видит…

— Я вижу море и небо! — вскричал Толман. — Я смотрю туда, где они соединяются. Если эта линия горизонтальна и ниже моего подбородка, значит я лечу правильно.

— И вот еще что, — уверенно продолжал Квикка. — Как и говорил старый араб, нужно два набора снастей для управления. Один для разворотов вверх-вниз. Это такие крылья, которые мальчишка крутит руками. Но ясно же, что влево-вправо тоже нужно поворачивать. Мы приделали хвостовую пластину, как от флюгера. Мальчишка держит ее между лодыжками.

Прислушивающийся Хагбарт внимательно осмотрел два квадрата летной ткани, приделанные к более широкому наветренному отверстию змея. Хотя Хагбарт и был опытным моряком, он до сих пор не встречал навесной руль. На всех северных судах вместо этой снасти стояло традиционное рулевое весло. Тем не менее Хагбарту стало ясно, что эту же идею с успехом можно использовать и в судоходстве.

— И сегодня мы намерены попробовать свободный полет, — сказал Шеф. — Кто-нибудь из ребят готов рискнуть?

Поскольку снова начались тычки и отпихивания, моряки растащили юнг в разные стороны.

— Мы бы предпочли Толмана, — заметил Квикка. — Он самый тощий и больше всех летал.

— И самый никчемный, — добавил Озмод, троюродный брат Толмана.

— Ладно. А теперь, ребята, подумайте, не слишком ли рискованно? Я не хочу потерять даже Толмана, при всей его бесполезности.

— Какой-то риск всегда есть, — сказал Квикка. — Шутка ли, подъем на пятьсот футов! Упав с такой высоты, синяками не отделаешься. Но мальчик полетит над морем. Вода теплая, спасательные лодки отошли далеко в подветренную сторону. Никогда так не было, чтобы змей просто рухнул в воду. В самом худшем случае он медленно опускается.

— Отлично, — сказал Шеф. — А теперь покажи, как отцепляется трос.

Квикка продемонстрировал ему толстый швартовочный конец, проходящий под правой рукой седока. Показал на удерживающий его зажим, хитроумный механизм, который обеспечивал несколько дюймов слабины, даже когда трос сильно натягивался от ветра.

— Если он упадет в воду, надо будет выбираться из гамака. Позаботьтесь, чтобы у него был нож. В ножнах, на шее. Отлично. Что ж, Толман, кажется, ты будешь первым летающим человеком в Норфолке.

Шефу вдруг пришла в голову еще одна мысль, и он огляделся.

— А где этот араб, Муатья? Я бы хотел, чтобы он увидел полет и потом рассказал своему наставнику.

— Этот-то? — Квикка пожал плечами. — Он вечно тут болтался и брюзжал. Понимать мы его не понимали, но догадывались. Любителей твердить: «Ничего у вас не выйдет» — везде хватает. В общем, он нам надоел, и Сулейман, или как там его на самом деле… Соломон увел араба на берег и там запер. «Не хочу, — говорит, — чтобы Муатья слишком быстро оказался в Кордове и разболтал о еврейских сокровищах».

Шеф тоже пожал плечами и отошел к борту. Хагбарт стал распоряжаться уже привычными приготовлениями к запуску. «Победитель Фафнира» вышел в море против дующего к берегу ветра, отдалившись на милю с лишним от волнореза, защищавшего гавань. В миле от парусника по направлению ветра два быстрых и маневренных норманнских драккара приготовились на веслах устремиться к месту приводнения змея. Полумилей мористее два больших парусника, «Хаген» и «Победитель Грендаля», разошлись к северу и югу. Не ради наблюдения за полетом змея, а чтобы охранять флот от появляющихся из дымки красных галер. В каждом «вороньем гнезде» сидел остроглазый мальчишка с подзорной трубой.

— Опять они играют в свои игрушки, — разочарованно сказал князь ха-Наси молчаливому Соломону.

— Ничего у них не выйдет, — ворчал под нос Муатья, глядя на море через зарешеченное окошечко. — Где этим варварам тягаться с моим наставником, гордостью Кордовы? Они до сих пор говорят по-арабски не лучше мартышек.

— Эта женщина стоит у колодца, — сообщил пастух Тьерри седобородому Ансельму, одному из перфекти. — Пытается разговаривать с женщинами, которые спускаются за водой, но они не понимают ее языка.

Корабли легли в дрейф на воде, волнуемой только поднимающимся бризом.

Момент запуска приближался, и на борту «Победителя Фафнира» каждый участвовал в хорошо отлаженной процедуре. Толман уселся в подвесное седло. Четыре самых сильных моряка подняли всю коробку змея над кормовой частью левого борта. На рулевом весле Хагбарт оценивал ветер. В нужный момент, когда «Победитель Фафнира» разогнался при боковом ветре до максимальной скорости, Хагбарт выкрикнул команду. Проворные руки тут же развернули оба паруса. Двухмачтовый корабль, не теряя скорости, принял круче к ветру. Воздушный поток подхватил змея, и тот стал рваться из рук моряков.

Квикка легонько ткнул Шефа локтем:

— Командуй, государь. Похоже, это великий момент.

— Сам командуй. Ты лучше моего знаешь это дело.

Квикка выждал, определяя направление ветра и курс корабля. Затем пронзительно крикнул:

— Пошел!

Змей резко взмыл с замедляющего ход судна. Раньше матросы пытались травить трос из бухты, намотанной на руку от локтя до ладони. Потом поняли, что это слишком медленно. Теперь поднимающийся змей почти свободно разматывал кольца, аккуратно уложенные прямо на палубе; лишь время от времени трос притормаживали мозолистой ладонью, самую малость, чтобы он разворачивал змея по ветру и обеспечивал полную подъемную силу.

Огромная коробка из жердей и ткани парила в небе, и за ней следили тысячи глаз.

— Трос почти весь вышел, — сказал один из матросов.

— Какой условились дать сигнал, чтобы Толман отцеплялся?

— Два рывка.

— Дергай.

Высоко в небе Толман, сын рабыни-мукомолки и ловца угрей, неожиданно ощутил две остановки своего подъема. Нащупал зажим, дернул, аккуратно сбросил назад. Еще одна остановка — это зажим проскочил через поддерживающее трос кольцо; его предусмотрительно сделали пошире, чтобы зажим не застрял.

И вот уже Толман парит в свободном полете, не зависит ни от чего, кроме ветра. Медленно, с не свойственной ему на земле осторожностью, мальчик стал проверять, насколько послушен ему змей. Он по-прежнему поднимался. Удастся ли лететь прямо вперед? Следя за каждым движением коробки, Толман стал крутить крылышки, чтобы выставить их против ветра и прекратить подъем. У него не было ни малейшего представления, как все это получается, но он по опыту знал, что нужно делать. У восприимчивого двенадцатилетнего подростка отсутствовали предвзятость и догматизм, поэтому он быстро учился основам аэродинамики.

Теперь он опять видит линию горизонта. Пора посмотреть вниз. Вдали маячили горы, вставая за узкой полосой невысокого берега. Там повсюду просматривалось какое-то движение, отсверки чего-то металлического. А далеко-далеко на севере — туча дыма, должно быть, от пожара. Где же гавань?

С замиранием сердца Толман понял, что свободный полет таит одно существенное отличие от полета на привязи. Змея тащило прочь от «Победителя Фафнира» и спасательных судов. Корабли викингов уже находились почти прямо внизу, в каком-то фарлонге от берега. Через пару минут змей уже будет над сушей, его унесет за много миль в горы.

Не пора ли повернуть? Но как? Может ли змей развернуться против ветра? Ведь корабль-то может… Если направить змея чуточку вниз, тогда скорость планирования будет выше скорости встречного ветра. Лишь бы только коробка не нырнула вниз…

Мягко, каждую минуту опасаясь нарушить устойчивость, Толман стал пробовать ножное управление и почувствовал, что его аппарат разворачивается вправо. Почти машинально мальчик покрутил руками крылышки, чтобы поднять левый бок и опустить правый.

Шеф, Стеффи и остальные моряки увидели, что в миле от них уносящийся прочь змей начал закладывать плавный вираж. Взметнулись весла, спасательные суда разворачивались в сторону открытого моря, куда теперь летел змей. Хагбарт приготовился скомандовать, чтобы поднять паруса и плыть в том же направлении.

— Погоди, — сказал Шеф, стоя с задранной головой. — По-моему, он знает, что делает. Хочет повернуть и прилететь назад, к нам.

— Что ж, мне ясно одно. — Стеффи повел кругом взглядом, вдвойне грозным из-за косоглазия, чтобы пресечь возможные возражения. — Мы можем летать, это совершенно ясно. И без всяких там перьев.

В последние мгновения полета Толман, как и Стеффи в свое время, потерял управление и снизился слишком резко. В воду он плюхнулся с шумом и треском ломающихся жердей в какой-то сотне футов от «Победителя Фафнира»; спасательные суда остались далеко позади. Шеф кинулся в воду, сбросив золотой венец и браслеты и оставив только нож на поясе, приготовленный на случай, если мальчонка запутается в веревках. В теплой воде он и полдюжины его людей собрались вокруг плавающей коробки. Но Толман уже высвободился и, словно лягушка, задрыгал ногами, придерживаясь за змея.

— Вы видели? — кричал он. — Видели?

— Я видел, — отозвался Шеф, весело брызгая водой под ярким солнцем.

Тревога и мрачность, которые годами не покидали его, исчезли. Не бывает на свете ничего лучше, чем плескаться в теплом Внутреннем море, вдали от суровых английских вод. И северяне научились… почти научились летать. И Свандис любит его.

— С меня награда, — сказал Шеф. — Обещанная награда за новое знание. Но тебе придется поделиться с Квиккой, Стеффи и остальными моряками. И не только со взрослыми, но и с юнгами.

— Я получу больше всех! — крикнул Толман. — Ведь это я летал!

А на суше, у ведущих в иудейский город-крепость ворот, перфектус Ансельм разглядывал маленький караван ослов и мулов.

— Женщина здесь? — спросил он.

— Завернута в ковер, перекинута через черного мула. Ее не видно, потому что сверху мы навалили еще тюков. Стражники у ворот ничего не заметят. — Тут пастух Тьерри замялся. — Одна неприятность, mi dons.

— Какая?

— Мы потеряли Гвиллема. Его убила эта женщина.

— Одна дралась с вами шестью?

— Мы думали, что уже взяли ее. Сзади подошли к ней с обеих сторон, схватили за подол платья, натянули на голову, как мешок. Обычно женщины кричат «насилуют!» и слишком сильно пугаются, чтобы бороться. У них ведь руки зажаты, ноги голые.

— И что?

— У этой на поясе был мясницкий ножик. Разрезала свое платье, пырнула Гвиллема прямо в сердце, пока он пытался схватить ее за руку. Тогда я ударил ее разок, и она упала. Хотя продолжала бороться, пока мы затыкали ей рот. Все это было в тупичке за колодцем, там только женщины. Кажется, никто не видел. Надеюсь, у нее нет братьев. Не хотел бы я драться с настоящим дьяволом.

— Гвиллем заслужил избавление, — сказал перфектус Ансельм. — Пусть все мы так же хорошо расстанемся с этим миром, заслужив право уйти из него. Двигайся, Тьерри. Я оставлю сообщение и догоню вас.

Вереница мулов прошла мимо привратной стражи и направилась через равнину к ближайшим горам. Свандис висела на переднем муле — связанная, с кляпом во рту, но в полном сознании.

Глава 14

Когда лодка приблизилась к набережной, Шеф обнаружил, что встречать его собралась целая толпа. Князя Бенджамина ха-Наси не было видно, но присутствовали Соломон, запомнившиеся Шефу придворные и начальник телохранителей. У всех были озабоченные лица. Какие-то неприятности. Не может ли оказаться, что увиденный этими людьми полет змея нарушил какие-нибудь религиозные запреты? Не предложат ли Шефу убираться вместе со своим флотом? Кажется, агрессивных намерений никто не проявляет. Шеф постарался придать лицу выражение непроницаемой серьезности. Когда лодку подтянули к ступенькам спуска, он молча вылез, приосанился и начал подниматься по лестнице в сопровождении Скальдфинна.

Соломон зря слов не тратил.

— В городе нашли убитого человека, — сказал он.

— Мои люди не могли этого сделать. Часть из них была в море, а другая на кораблях в гавани.

— Это могла сделать ваша женщина. Но она исчезла.

При всем своем напускном спокойствии Шеф побледнел.

— Исчезла? — переспросил он. Получился лишь хрип. — Исчезла? — произнес он более твердо. — Если она исчезла, то не по своей воле.

Соломон кивнул:

— Возможно. Из христианского квартала прибежал мальчишка. Его наняли, чтобы отнес письмо начальнику городской стражи и сказал, что оно для одноглазого иноземного короля.

С нехорошим предчувствием Шеф взял записку — на бумаге, отметил он — и развернул ее. По-латыни он умел читать лишь по складам, полученное в детстве образование было скудным. Понимать смысл прочитанного ему вообще не удавалось.

— Nullum malum contra te nec contra mulierem tuam intendimus, — старательно выговорил он. — Скальдфинн, что это значит?

Скальдфинн взял у него письмо, прочитал, наморщил лоб.

— Здесь сказано: «Мы не желаем зла тебе и твоей женщине. Но если хочешь вернуть ее, приходи во втором часу следующего дня к десятому мильному столбу на дороге в Разес. Там узнаешь, что нам нужно от тебя. Приходи один». И приписка, другим почерком — на мой взгляд, очень плохим почерком, и латынь безграмотная: «Она убила человека, когда мы брали ее. Ее кровь за его кровь».

Шеф оглянулся, — оказывается, вокруг уже собралась огромная толпа, все молчали и смотрели на него. Гул базара утих. Люди короля вышли из лодки и встали плечом к плечу у него за спиной. Шеф увидел, что и экипажи стоящих на якоре кораблей тоже почуяли неладное и выстроились вдоль бортов, глядя на набережную. Много лет назад он, подчиняясь порыву, решил спасти от рабства женщину, Годиву. Но тогда никто не знал, что делает Шеф, за исключением Хунда и тана Эдрика, который давно мертв. Король ничуть не сомневался в необходимости выручить Свандис. Однако на этот раз придется убедить многих людей, что он поступает правильно. В качестве короля он менее свободен, чем был в качестве трэлла.

В двух вещах он был совершенно уверен. Во-первых, Торвин, Бранд и другие не позволят ему действовать самостоятельно. Слишком часто бывали свидетелями его исчезновений. Если он придет не один, убьют ли похитители заложницу? И во-вторых, здесь, в этой толпе, наверняка присутствуют наблюдатели из тех людей, которые захватили Свандис. То, что он сейчас скажет, будет передано другим злоумышленникам. Нужно постараться, чтобы его слова прозвучали разумно. И приемлемо для Бранда и Торвина.

Он повернулся, посмотрел назад. Как и ожидал, другие лодки подошли вслед за ним к пристани. По лестнице поднимался Бранд, он казался сердитым, даже грозным, и как никогда огромным. Хунд выглядел не по-детски озабоченным ребенком. Квикка и Озмод тоже были мрачны. Они держали арбалеты заряженными и как будто высматривали цели.

Люди, на которых он может положиться. Те, кого он должен убедить.

Шеф обратился к Бранду, но повысил голос так, чтобы донеслось даже до заякоренных судов.

— Бранд, ты слышал, что прочел Скальдфинн?

Бранд в ответ тряхнул «Боевым троллем», своим топором с серебряными украшениями.

— Бранд, много лет назад, когда мы шли брать Йорк, ты учил меня пути дренгра. Бросает ли дренгр своих товарищей?

Бранд мгновенно понял, как построен вопрос и к чему он ведет. Сам он, как прекрасно знал Шеф, с удовольствием бы выбросил Свандис за борт в качестве жертвы для Ран, богини морских глубин. Великан видел в жрице не товарища, а ненужный балласт. Но коль скоро другие считают ее своей, членом экипажа, пусть и самым младшим по рангу, и коль скоро как англичане, так и викинги единодушно против того, чтобы оставить ее в беде, причем наиболее сочувствуют ей самые младшие — юнги, рядовые бойцы, гребцы и оруженосцы, — значит надо быть осторожным в речах.

Прежде чем Бранд сумел сформулировать уклончивый ответ, Шеф продолжил:

— Сколько человек должно попасть в плен, чтобы на выручку двинулась вся армия?

Этот вопрос не оставлял Бранду выбора.

— Достаточно одного, — буркнул он.

Впитавшаяся в плоть и кровь гордость заставила его распрямить плечи, с вызовом посмотреть на толпу южан.

— А из-за этого одного командиры тоже будут рисковать жизнью?

— Ладно, — сказал Бранд. — Ты пойдешь за ней. Но не один! Возьми флот. И если эти свиньи попробуют остановить тебя…

Великан шагнул вперед с занесенным топором — досада оттого, что его перехитрили, мгновенно обернулась яростью против врагов. Начальник стражи схватился за меч, толпа ощетинилась копьями.

Соломон поднял руку и встал между противниками.

— Мы не брали женщину, — сказал он. — Убийство и похищение произошли в нашем городе, у нас тоже есть причина не оставить преступление безнаказанным. Если нужна наша помощь, вы ее получите. Но все-таки — что вы намерены делать?

Это Шеф уже знал. На сей раз, повысив голос, он обращался к человеку, который непременно должен был находиться в толпе и которому предстояло сообщить похитителям, как было воспринято письмо. Шеф заговорил на самом простом арабском, на международном языке этого побережья.

— Я пойду к десятому мильному камню, если мне скажут, где он. Но не один! Я буду одним из тринадцати.

Скальдфинн стал переводить, а Шеф заметил — сбоку стоит Хунд.

— Кого ты возьмешь с собой? — спросил маленький лекарь напряженным голосом.

Шеф обнял его.

— Тебя, дружище. Квикку и Озмода. Нам нужен Скальдфинн. Хагбарта и Торвина я оставлю командовать флотом. И Бранда тоже не могу взять, он слишком грузен для горных дорог. Но его и Квикку я попрошу подобрать моряков, которые отменно дерутся на топорах и стреляют из арбалетов.

Соломон тоже стоял возле него.

— Если вы готовы доверять мне, я тоже пойду. По крайней мере, я, кажется, понимаю, зачем они это сделали.

— Я рад, что хоть кто-то понимает, — ответил Шеф.

Они вышли из города следующим утром, когда небо посветлело от первых солнечных лучей и птицы на окрестных полях завели пронзительные песни. Что ж, по крайней мере, люди были сытыми и отдохнувшими, даже сам Шеф, хотя за прошедшую ночь он почти не сомкнул глаз. За долгие недели похода, в течение которых бремя царствования не лежало на плечах, он накопил изрядный запас жизненных сил.

Вслед за Шефом шли Соломон и Скальдфинн, а также Хунд, вряд ли хоть слово сказавший с того момента, как узнал о похищении Свандис. За этой четверкой двигались девять остальных, из них пятеро — английские арбалетчики. Их по праву возглавляли Квикка и Озмод. Осматривая перед выходом строй, Шеф с изумлением обнаружил среди отборных стрелков косоглазого Стеффи.

— Я же сказал: лучшие стрелки на флоте! — рявкнул он на Квикку. — А Стеффи — худший. Замени его.

Как всегда, Квикка выслушал прямой приказ, который ему не нравился, с упрямо-непроницаемым выражением лица.

— Со Стеффи все в порядке, — пробормотал Квикка. — Он чертовски хочет пойти с тобой. Просто так не отвяжется.

— Арбалетчик! Да он в коровий зад не попадет прикладом своего арбалета! — прорычал Шеф.

Но на выполнении приказа больше не настаивал. Дружба — дело взаимное.

Шефа больше порадовали отобранные Брандом дружинники: все четверо скандинавы — два дана, свей и норвежец, — все с длинным списком побед в поединках с такими же могучими великанами, как они сами. Норвежец был родичем самого Бранда. Глядя на него, Шеф отметил примесь крови марбендиллов, черты морских троллей — в надбровных дугах и строении зубов. Но промолчал. Стирр, так звали гиганта, уже убил в Англии двоих людей, насмехавшихся над его манерой жевать, и был оправдан. Командиром этой группы был один из данов, его боевой опыт прослеживался по обилию ювелирных украшений и шрамам на руках. Шеф спросил его имя.

— Берси, — ответил тот. — Меня прозвали Берси Хольмганг. Я участвовал в пяти хольмгангах.

— Я только в одном, — сказал Шеф.

— Знаю. Я его видел.

— И какого ты мнения?

Берси закатил глаза. На своем хольмганге у ворот Йорка Шеф один победил двоих, но едва ли в классическом стиле.

— Я видал поединки получше.

— А я убивал богатырей посильнее, — ответил Шеф, не собираясь уступать.

Однако Берси, Стирр и их товарищи восстановили его душевное равновесие. Храбрость здешних южан была бесспорна, но Шеф и представить себе не мог, чтобы кто-то из сухопарых, прикрытых лишь хлопком и льном испанцев, будь то иудей, мусульманин или христианин, хоть несколько секунд продержался против иззубренных топоров и дротиков-сулиц, побрякивающих сейчас позади него. Во всяком случае, он мог не опасаться случайной стычки. И представлял собой, по меньшей мере, угрозу, что Свандис будет отомщена.

К концу второго часа начался дневной зной, и отряд Шефа выглядел уже не так грозно, как раньше. Воины тяжело дышали, ведь они с самого рассвета безостановочно преодолевали по пять миль в час, по очереди двигаясь пешком или верхом на перегруженных мулах, которых раздобыл Соломон. Волосы и густые бороды намокли от пота. Скоро солнце будет светить прямо на кольчуги викингов. Им придется выбирать: снять кольчуги или изжариться.

Но мильный столб уже показался вдали, и отряд успевал к назначенному времени. Шеф огляделся вокруг. Если подстроена засада, то здесь самое подходящее для нее место.

Квикка и его люди слезли с мулов и пошли медленнее, с арбалетами наготове, озираясь по сторонам, не сверкнет ли пущенный в них дротик или стрела.

В зарослях кустарника раздалась звучная трель. Похожая на птичью, но менее мелодичная. Пение свирели. У Шефа волосы на загривке встали дыбом, он повернулся и уставился своим единственным глазом на мальчика. Еще мгновение назад его там не было. Кто это — полубог, таинственный горный обитатель вроде северных марбендиллов или финских снежных чародеев?

В него уже целились пять арбалетчиков. На три больше, чем необходимо. Шеф развернулся и внимательно оглядел всю окрестность. Если мальчишка послан отвлечь внимание, нападение произойдет с другой стороны. Берси Хольмганг понял его опасения и с занесенным копьем сошел с дороги.

Но больше никого не было видно. Паренек стоял недвижно, пока не убедился, что никто в него со страху не выстрелит. Он снова подул в свирель, позвал Соломона. Шеф не разобрал ни слова.

— Он говорит, мы должны идти за ним.

— Куда?

Соломон хмуро показал в сторону гор.

Через несколько часов Шеф задумался, уж не послан ли мальчик с тростниковой свирелью для того, чтобы с особой изощренностью предать их медленной смерти. Северяне, оставив мулов, с ворчанием карабкались по склону горы. Солнце стояло прямо над головой, и никто не произносил ни слова. Склон был крутым, как скат крыши, сплошной кустарник — колючим, а камни скользкими. Колючки царапали кожу, цеплялись за одежду, а мальчишка пробирался под кустами с ловкостью угря.

Но хуже колючек были камни. Через некоторое время Шеф понял, что он и его люди постоянно отклоняются от прямого пути, всеми силами стараются обходить раскалившиеся под отвесными солнечными лучами камни, которые обжигают голые ладони и припекают даже сквозь кожаные подошвы.

Однако еще хуже камней был уклон. Ни один северянин, проведший в море недели, не был готов к дальним прогулкам, но даже быстроногому финскому охотнику пришлось бы туго, если бы мышцы бедер онемели от запредельной боли, и он, наверное, зарекся бы впредь ходить пешком. Но сейчас все сосредоточились только на том, чтобы взобраться по склону — хоть на карачках, хоть ползком на животе.

А смерть им грозила от жажды. От жажды и от сердечного приступа. В футе над землей клубилась пыль, забивалась в ноздри ползущего, попадала в рот и колом стояла в горле. Сначала у каждого был кожаный мех с водой. Первую остановку они сделали меньше чем через милю. Следующие привалы все учащались. На третьем привале Шеф, уже хриплым голосом, распорядился, чтобы викинги все до одного сняли кольчуги и кожаные поддевки и несли их скатками на спине. Сейчас Шеф сам нес чужую скатку. Он заметил, что Стирр, кузен Бранда, все больше багровел, пока по цвету не сравнялся с черничным соком. Теперь же Стирр сделался смертельно-бледным. А проклятый мальчишка то и дело исчезал впереди и снова возвращался, свистом звал за собой. Шеф повернулся к Квикке, который держался немного лучше других и тоже нес чью-то ношу вдобавок к своей.

— Когда этот паршивец вернется в следующий раз, — прохрипел Шеф, — и тебе покажется, что он решил сбежать, застрели его.

— Соломон, — сказал король переводчику, который легко переносил жару и жажду, хотя дышал тяжело и шатался от усталости, — переведи ему. Отдых и вода. Или мы его убьем.

Соломон вроде что-то ответил, но Шеф не слушал. Маленький проводник возвратился. Шеф со стоном попытался ухватить его за рубашку, но паренек извернулся, досадливо махнул рукой и бросился наверх. Квикка навел арбалет дрожащими руками. Оказалось, что в нескольких шагах наверху проходит гребень, за которым стремительно исчез мальчишка.

Собрав последние силы, Шеф перебрался через гребень. Увидел перед собой захудалую деревушку в дюжину домов, из камней, которые, должно быть, наковыряли в окрестных скалах. Гораздо лучше деревни смотрелась зеленая лужайка перед ней. Неподалеку, пробиваясь из скалы над каменной выемкой, бил родник. Сквозь неумолчный стрекот цикад в кустах Шеф вдруг явственно услышал журчание воды.

Он оглянулся, увидел, что его люди преодолевают последнюю сотню ярдов подъема. Попытался крикнуть «вода!», но слова застряли в пересохшей глотке. Ближайший воин прочитал это слово в его глазах и с новыми силами устремился вперед. Далеко ниже по склону Стирр, Берси, Торгильс и Огмунд продолжали брести спотыкаясь.

Шеф сбежал по склону, схватил ближайшего воина, прохрипел ему в ухо: «Вода», подтолкнул его к гребню. Спустился к следующему. Стирра пришлось нести последние пятьдесят шагов, и, оказавшись наверху, он, хотя Шеф и упирался ему плечом под мышку, шатался на ровном месте как пьяный.

«Впечатление мы производим никудышное, — понял Шеф, — кто бы на нас ни смотрел. Не король со свитой, а ватага нищих с пляшущим медведем на поводке». Он постарался утвердить Стирра на ногах и рявкнул, чтобы тот собрался, вел себя как настоящий дренгр. Стирр поплелся к воде, его встречал Берси с ведром. Половину плеснул на задыхающегося великана, остальное вылил ему в ладони.

— Он умрет, если сейчас нахлебается холодной воды, — сказал Соломон, стоя с пустым ковшом.

Шеф кивнул и огляделся. Остальные жадно пили, явно не способные думать ни о чем, кроме своей жажды. Он и сам ощущал аромат воды, чувствовал непреодолимую потребность броситься к ней и окунуться, как сделали все.

За ними следили. Если это ловушка, то она сработала. Уже долгое время его люди не смогли бы ничего противопоставить мечу, дротику и стреле, разве что враги не пускали бы их к воде. Шеф заставил себя гордо выпрямиться, с напускным равнодушием принял от Квикки полный ковш и, подняв голову, пошел к группке следящих за пришельцами людей.

Они были вооружены луками и топорами, но это не выглядело опасным. Просто орудия охоты и труда и люди, числом около тридцати, — пастухи и птицебои, а не воины. Ни один не выделялся одеждой и другими приметами власти, но Шеф умел наблюдать за манерами поведения. Вот этот, седобородый и без оружия, — он и есть главный.

Шеф подошел к нему, попытался насмешливо сказать: «Вы нас победили своими дорогами», — но слова не выходили из горла. Он поднес ковш к лицу, прополоскал рот от пыли, ощутил, как вода ласкает нёбо. Почувствовал желание проглотить воду, жгучее, почти непреодолимое. Он должен доказать этим людям свою власть, по крайней мере власть над самим собой. Он выплюнул воду на землю, произнес свою фразу.

Ни малейшего признака понимания. Когда Шеф выплюнул воду, глаза седобородого расширились, но теперь тот просто морщил лоб. Шеф попробовал обратиться на своем примитивном арабском:

— Вы взяли нашу женщину.

Седобородый кивнул.

— Теперь вы должны ее отдать.

— Сначала ты скажешь мне кое-что. Разве тебе не нужна вода?

Шеф поднял ковш, глянул на воду, вылил ее на землю.

— Я пью, когда этого хочу я, а не мое тело.

Легкое оживление среди слушателей.

— Тогда ответь, что ты носишь на груди.

Шеф глянул на амулет своего бога Рига. Все это напоминало давнишнюю сцену, когда он впервые встретился с Торвином. Подразумевалось здесь больше, чем говорилось.

— На моем языке это называется лесенка. На языке моего бога и на языке того Пути, которым я иду, это называется краки. Однажды я встретил человека, который назвал это Градуалем.

Теперь его слушали чрезвычайно внимательно. Подошел Соломон, Шеф жестом отослал его назад. Не стоит терять личный контакт, даже если можно говорить лишь на исковерканном арабском.

— Кто назвал его так?

— Это был император Бруно.

— Ты был близок к нему? Он твой друг?

— Я был так же близко к нему, как к тебе. Но он мне не друг. Он держал меч у моего горла. Я слышал, что сейчас он снова хочет приблизиться ко мне.

— Он знает про Градуаль. — Похоже, седобородый сказал это самому себе. Он снова поднял взгляд. — Чужестранец, ты знаешь о Копье, которое он носит?

— Я дал ему это Копье. Точнее, он взял его у меня.

— Тогда и ты, наверно, хотел бы взять что-нибудь у него?

— Я не прочь.

Похоже, атмосфера начала разряжаться. Шеф обернулся и увидел, что его люди снова на ногах, вооружены и выглядят так, словно готовы защищать короля от внезапного нападения, а не то и сами атакуют, учитывая слабость противника.

— Мы вернем твою женщину. И накормим тебя и твоих людей. Но прежде чем вы пойдете назад, — (у Шефа заныли все мышцы при одной мысли о том, что опять придется пройти эту дорогу, пусть и вниз), — ты пройдешь испытание. Или не пройдешь. Для меня это не имеет значения. Но если ты пройдешь испытание, возможно, это будет очень хорошо для тебя и для всего мира. Скажи, любишь ли ты бога, чей знак носишь?

Шеф не смог сдержать расползавшуюся по лицу усмешку.

— Только идиот способен любить богов моего народа. Они существуют; это все, что я знаю. Если бы я мог отделаться от них, так и поступил бы. — Усмешка исчезла. — Есть боги, которых я ненавижу и боюсь.

— Мудро, — сказал седобородый. — Ты мудрее твоей женщины. И мудрее еврея, что рядом с тобой.

Он выкрикнул распоряжение, его люди стали раздавать хлеб, сыр и бурдюки, видимо с вином. Северяне, спрятав оружие в ножны, смотрели на своего короля вопросительно. Но Шеф уже завидел вдали прихрамывающую Свандис, одетую лишь в измазанные кровью обрывки ее белого платья.

Мудрецы и советники князя города-крепости Септимании воспринимали отсутствие своего коллеги Соломона — который исчез где-то в горах, сопровождая короля варваров в его бессмысленной поездке, — едва ли не с облегчением. Уже возникли немалые сомнения, так ли уж мудро было со стороны Соломона привести в город этих иноземцев. Правда, это можно было выдать за услугу, оказанную халифу, их номинальному повелителю, — предоставление убежища и провизии людям, которые еще недавно считались его союзниками и уж всяко являлись врагами христиан, теснящих ныне Кордовский халифат. Однако оставался еще один вопрос, беспокоивший князя и его советников.

Бесспорно, что юный араб Муатья — подданный халифа Абда эр-Рахмана, к каковым относятся, по крайней мере в теории, и они сами, евреи Септимании. Разве не платят они халифу харадж и джизью, земельный налог и подушную подать? И разве не охраняют они свои ворота от его врагов и врагов его веры, от христиан и франков? Нельзя, конечно, отрицать, что эти ограничения никоим образом не распространяются на их торговлю с ближайшими соседями, как нельзя отрицать, что все подати начисляются по усмотрению самого совета, который и близко не подпустил бы к этому делу столичных мытарей — последние уже давно не смущали ничьего взора своим присутствием в городе. И тем не менее, как заявляло большинство советников, не существовало юридического прецедента для заключения в тюрьму молодого человека просто из-за необходимости воспрепятствовать его возвращению к своему повелителю.

Пока совет спорил, престарелый князь, оглаживая бороду, посматривал на своих ученых мудрецов. Он знал, что сказал бы Соломон, будь тот здесь. Араб немедленно кинется к своему властителю и наябедничает, что евреи Септимании вошли в союз с варварами, многобожниками, предоставили базу для их флота, который сбежал от боя с греками и теперь планировал напасть на мирное побережье. В этом мало правды, но именно так оно будет представлено. И с готовностью воспринято.

В любом из христианских герцогств и княжеств пограничья решение такого дела оказалось бы до крайности простым. Десяток слов — и араб исчезает навсегда. Если им кто-нибудь и поинтересуется, можно выразить вежливые сожаления насчет своей полнейшей неосведомленности. И барон, герцог или князь будет заботиться о дальнейшем не больше, чем о подрезке своих роз.

В иудейском сообществе такое невозможно. И даже нежелательно.

Бенджамин ха-Наси одобрял решения своих мудрецов, даже когда считал их ошибочными. Ошибочными с точки зрения сиюминутной выгоды. Но в долгосрочной перспективе единственный оплот евреев, способный их спасти в течение долгих веков скитаний и гонений, это Тора, Закон. Пока иудеи крепки в своей вере, учит история, они могут выжить — пусть не как отдельные личности, но как народ. Если отойдут от Закона, то, возможно, будут некоторое время процветать. Но тогда они растворятся в окружающей стихии, станут неотличимы от беспринципных, суеверных и невежественных приверженцев Христа, лжемессии.

Князь безмятежно прислушивался к речам, позволяя всем членам совета блеснуть своей ученостью. Те, кто высказывался за продление ареста, на котором настаивал бы Соломон, говорили страстно, но неискренне, в соответствии с молчаливым соглашением. Против них было глубокое нежелание иудейского сообщества применять тюремное заключение. Свобода идти куда угодно — часть наследия тех времен, когда евреи делили пустыню со своими родичами-арабами. Ее оборотной стороной был ужас изгнания из общества, что являлось крайней мерой наказания, применяемого советом по отношению к своим соотечественникам.

Многоученый Мойша резюмировал высказанные соображения и приготовился приступить к заключительной части своей речи. Он был амораимом, толкователем Мишны.

— Итак, — сказал он, сердито поводя глазами, — теперь я процитирую галаху, и это будет окончательным решением по обсуждаемому делу. То, что вы услышите, сначала изустно передавалось от поколения к поколению, потом было запечатлено навеки в письменах. «Обращайся с пришельцем, который во вратах твоих, как с братом твоим, и за то будешь трижды благословен».

Он кончил речь и огляделся. Не будь слушатели скованы сознанием важности своего занятия и положения, они бы разразились аплодисментами.

— Хорошо сказано, — наконец отозвался князь. — Правду говорят, что разум мудрецов укрепляет стены города, а глупость невежества навлекает на город беду. — Он помолчал. — И этот юноша невежествен, не так ли?

Мойша ответил:

— Князь, он убежден, что своей ученостью может изумить целый свет. В собственных глазах и в своей стране он ученый. А кто же станет осуждать обычаи чужой страны и ее мудрецов?

«Именно этим ты и занимался сегодня утром, — подумал Бенджамин, — когда поделился с нами мыслями о глупости короля варваров, который порвал книгу, пытаясь понять, что это такое, и спрашивал о цене бумаги, а не содержания. Тем не менее…»

— Я буду действовать в духе решений совета, — официально заявил Бенджамин. Он согнутым пальцем подозвал начальника стражи. — Освободите юношу. Дайте ему мула и еды, чтобы хватило до Кордовы, и проводите до границы. Расходы вычесть из нашего следующего платежа земельной подати халифу.

Юный араб сидел у стены зала совета, прислушиваясь к непонятным речам на иврите, которые должны были решить его судьбу. По тону и жесту Муатья догадался, что решение вынесено. Он вскочил, сверкая глазами. Какое-то мгновение казалось, сейчас он разразится потоком жалоб и обличений, что проделывал уже раз пятьдесят за время своего короткого ареста. Но с видимым усилием юноша сдержался. Совершенно ясно было, что он собирается делать: поспешить к халифу с самыми гнусными обвинениями, которые только сможет выговорить его язык. Расквитаться за каждый случай пренебрежения, реального или воображаемого, выказанного варварами, к которым он так ревновал. Причиной этой ревности были полеты на воздушном змее.

Князь перешел к рассмотрению следующего дела. Верно сказано насчет ученых, подумал он. Это сила. А невежественные глупцы хуже чумы.

Но хуже всего была третья категория, к которой принадлежали и юный араб, и сам многоученый Мойша.

Категория ученых глупцов.

Глава 15

Сидя в холодном каменном подвале лучшего дома в крошечной деревеньке, перфекти шепотом обсуждали, как им следует поступить.

— Он не говорит на нашем языке. Как же мы подвергнем его испытанию?

— Он немного знает арабский, как и мы. Этого будет достаточно.

— Перевод исказит смысл. Испытание должно быть проведено на языке испытания.

— Правила устанавливаем мы, и мы можем изменить их.

Вмешался третий голос:

— Вообще-то он уже выдержал одно испытание. Причем не зная, что подвергается ему.

— Ты имеешь в виду испытание водой?

— Да, водой. Вы видели, как эти люди поднялись на гору. Они ослепли от усталости и обезумели от жажды. Это северяне из холодных стран, моряки, которые не ходят пешком. Тот великан едва не помер. А у самого короля так пересохло в глотке — мы все это видели, — что он не мог говорить. И все-таки он вылил воду на землю.

Еще один голос поддержал третьего:

— А ведь перед этим он набрал воду в рот. И выплюнул. Это тоже испытание. Не давать человеку воды, так что он уже не может думать ни о чем другом, а потом предложить питье. Проверить, может ли он набрать воду в рот и все-таки отказаться от нее, одержать победу над своим телом. Над этим храмом Злого, князя мира сего. Именно это и сделал одноглазый.

Первый голос продолжал возражать:

— Испытание было слишком коротким! Обычно мы оставляем человека без воды на один день и одну ночь.

— Неподвижно сидящего в тени, — ответил один из противников этого скептика. — Согласно нашим правилам, испытание продолжается до тех пор, пока человек не теряет способность думать о чем-либо, кроме воды. Мне не случалось видеть испытуемых в более плачевном состоянии, чем этот король, когда он поднялся на гору.

— Как бы то ни было, испытания будут продолжены, — вмешался человек, до этого не произнесший ни слова, но сейчас заговоривший непререкаемым тоном. — Ведь, пока мы рассуждаем, люди императора отбивают камень за камнем над тайником с нашими святыми реликвиями, с телами наших товарищей.

Люди в серых капюшонах склонили головы. На этот раз никто не возражал.

Снаружи, свесив ноги с крутого обрыва, который защищал деревушку с севера, сидел Шеф с подзорной трубой в руках. Он и его люди напились, и настало время осмотреться, изучить характер местности. Деревушка располагалась высоко на склоне, на небольшой террасе, опоясывающей каменную, заросшую кустарником кручу. С высоты повсюду можно было увидеть другие террасы, на каждой своя купа деревьев и огородик. Шеф понимал, что люди легко нашли бы себе пропитание в этих горах. В подзорную трубу были видны десятки тощих овец, щиплющих траву на дальних склонах. Овцы — это мясо, молоко и сыр. И еще одно немаловажное для жителей обстоятельство: сюда не доберутся сборщики налогов. Разве что самые дотошные и неуемные, да и тем проще было бы попытать счастья в другом месте.

Ясно, что здесь можно сопротивляться почти любой власти. Власти короля или императора. Или власти церкви.

С тем рассудочным холодным настроем, который появлялся у Шефа в одиночестве, он приступил к анализу накопившихся сведений. За долгие годы пребывания у власти он заметил за собой одну особенность. Хорошо это или плохо, но он не верил почти ничему из услышанного, не верил даже тому, что видел собственными глазами. Зато неверие означало, что нет необходимости лгать самому себе, как это делают многие время от времени, а то и постоянно. Люди верят в то, во что им необходимо верить. Он же не нуждался ни в какой вере и мог видеть мир таким, какой он есть.

Не верил Шеф и Свандис. Она встретила короля и его людей со слезами радости на глазах. Затем, устыдившись, разговаривала сердито и грубо, чтобы скрыть страх. Он не винил ее. Он знавал испытанных воинов, которые поступали точно так же. А когда она рассказала, что произошло, Шеф, сложив воедино все, что знал о ней, смог понять и ее страх, и ее стыд.

Похитители держали Свандис, натянув ей платье на голову. Женщины ничего не носят под платьем — только сверху могут надевать дополнительную одежду. Пленница со связанными руками, обнаженная снизу до самой груди, не может думать ни о чем, кроме предстоящего изнасилования. Именно поэтому задрать женщине одежду выше колен по всем северным законам считалось тяжким оскорблением. Но Свандис не надеялась на закон, — как себя вести в таких случаях, она знала прекрасно. Шеф не удивился, узнав, что она сумела разрезать платье и убить одного из нападавших. Своими глазами король видел, как подобное проделал ее дед: без оружия и только что едва не утонувший, он боролся с двумя людьми, которые держали его за руки. В жилах Свандис действительно текла кровь Рагнара.

Но страх глубоко засел в ней. Он сквозил в том, что она говорила о своих похитителях. А говорила она, что это настоящие дикари, хуже самых заклятых шведских язычников, холодные и безжалостные. По словам Свандис, о них рассказывали кордовские женщины и в этих рассказах, похоже, была лишь малая доля истины. В горах скрывается еретическая секта, ее мужчины ненавидят женщин, а женщины — мужчин. Еретики отвергают все радости жизни. «И это в самом деле так, — снова и снова твердила Свандис. — Это сразу видно по тому, как они смотрят! Когда меня выпустили, я стояла нагая, как танцующая девка. И они на меня пялились. А потом отвернулись, все как один, даже погонщики мулов. Я бы лучше слушала то, что кричат твои люди, когда получают женщину. Они насилуют нас и бьют, но при этом не могут обойтись без нас. А здесь видишь только лютую злобу в глазах».

«Это говорит ее страх», — подумал Шеф, обозревая пики и ущелья.

Но могло быть и еще кое-что. То, о чем рассказал Соломон, когда Шеф утешил Свандис и отправил ее под надежной охраной спать прямо на лугу. После того как Шеф изложил Соломону услышанное о предстоящем испытании, еврей надолго задумался, а позже, когда поблизости не было никого, даже его коллеги Скальдфинна, подошел к королю северян.

— Тебе следует кое-что знать, — сказал он. — Это известно немногим. Должно быть, ты считаешь этих людей христианами.

Шеф кивнул. Он видел распятие на стене неказистого здания, похожего на церковь. Проходившие мимо жители преклоняли колени и крестились.

— Это не так. А если они и христиане, то особого сорта, не похожие на других. Не похожие и на мой народ. Видишь ли, приверженцы Мухаммеда, Христа, иудеи — все они воюют друг с другом, притесняют друг друга, но у них много общего. В исламе Христос — один из пророков, бог христиан — то же самое, что наш бог, только он еще и бог сын. Магометане веруют, что Аллах един, как един наш Иегова; подобно нам, они не едят свинину и всякое мясо, из которого не выпустили кровь на землю. Мы одинаковы или были одинаковы. А эти люди совсем другие. В нашего бога они не верят вовсе. А если и верят, то отвергают его.

— Как можно бога отвергать, а распятию поклоняться?

— Я не знаю. Но говорят… говорят, что для этих людей бог Авраама, Исаака и Иакова — дьявол и они делают его изображения лишь для того, чтобы осквернять их. А еще говорят, — Соломон совсем понизил голос, — что раз наш бог для них дьявол, то своим богом они сделали самого дьявола. Не знаю, как они поклоняются ему, какие у них ритуалы.

Но и на Соломона нельзя положиться, размышлял Шеф. Он тоже из людей Книги. В своей сути три великие религии, пришедшие с Востока, — это религии Книги. Различных книг или одной и той же книги с различными добавлениями. Эти люди презирают всех, кто не придерживается их веры. Называют дьяволопоклонниками. Они презирали Шефа с самого начала, он видел глаза гаона, учителя Закона. Раз презирают и его, и Путь, и эту загадочную горную секту, значит у них может быть что-то общее с еретиками.

Женоненавистники, сказала Свандис. Ненавидит ли Шеф женщин? Они не приносят ему счастья, и он им тоже.

Его взгляд устремился вдаль. Дымка рассеялась в солнечных лучах, и в подзорную трубу можно было рассмотреть горизонт. Шеф одну за другой замечал металлические искорки на дорогах, ведущих через горные перевалы. Он вспомнил, как Толман рассказывал об увиденном в полете. Отблески металла, а в самой дали, сказал Толман, большое зарево.

Разум опустел, глаза уставились в пространство, и Шеф ощутил, что его окутывает непостижимая пелена дневной грезы: видение, но более приятное, чем предыдущее, когда он выступал в роли одетого в саван трупа. На этот раз появился его отец.

— Он вырвался, ты уже знаешь. — В голосе отца по-прежнему сквозили веселые нотки, нотки потаенного знания, мудрости, которым Шеф не мог противостоять.

Но появилась и нотка неуверенности, даже страха, словно бог Риг осознал, что высвободил силы, которые при всей своей мудрости не способен держать под контролем.

Шеф ответил отцу без слов, в одних лишь мыслях:

«Знаю, я видел, как ты освободил его. Я видел, как он поднимается по лестнице. Он сумасшедший. Торвин говорит, он разом и отец, и мать чудовищного отродья».

Охваченный недоверием и нежеланием подчиняться, Шеф не стал спрашивать, зачем Риг это сделал.

Перед ним появлялись картины — не с обычной пронзительной ясностью, но словно видимые сквозь несовершенные, мутные линзы подзорной трубы. Голос отца комментировал видения:

— Ты зришь богов, какими они были давным-давно, во времена твоего тезки, первого короля Шефа. Тогда с нами в Асгарде еще был Бальдр. Он был так прекрасен, что все существа, кроме одного, поклялись не причинять ему вреда. И что же сделали боги, мой отец и братья, как они стали развлекаться?

Шефу был виден ответ. В центре стоял бог с таким ослепительным лицом, что невозможно было смотреть на него, на это сияние красоты. Стоял привязанный к столбу. А вокруг — свирепые враги, могучие руки, со всей силы бросающие в него оружие. Топор отскочил от виска бога, копье со смертоносным треугольным наконечником скользнуло по его груди. А боги хохотали! Шеф увидел рыжебородого Тора, он задирал к небу лицо, раскрыв рот в восторге, и раз за разом швырял свой тяжкий молот в голову брата.

— И это продолжалось, — сказал Риг, — пока Локи не выдал им.

На позицию пропустили еще одного бога, слепого; под руку его вел Локи. Это другой Локи, понял Шеф. То же лицо, но без застарелой ненависти и без шрамов от яда. Без выражения горькой обиды. Умное и хитрое, спокойное, даже довольное. Это брат Рига, никакого сомнения.

Локи вложил в руку слепого бога копье, сделанное из омелы, растения такого юного и слабого, что могучие боги даже не спросили, поклялось ли оно не причинять вреда их брату Бальдру. Боги лишь громче засмеялись при виде слепца с жалким прутиком в руке, примеривающегося к броску. Шеф видел, как Хеймдалль, Фрейр, даже мрачный одноглазый Один подталкивают друг друга и радостно хлопают себя по ляжкам.

Пока слепец не метнул копье. Бог упал. Свет в мире померк.

— Ты знаешь, что случилось потом, — сказал Риг. — Ты видел, как Хермот поехал на коне Слейпнире, чтобы вернуть Бальдра из мира Хель. Ты видел, как боги отомстили Локи. Но они кое-что забыли. Они забыли спросить зачем. А я помню. Я помню Утгарда-Локи.

«Утгарда-Локи?» — удивился Шеф.

Теперь он разбирался в английских и норвежских говорах, все еще очень близких. Слово означало «Чужой Локи». А где есть чужой Локи, должен быть и свой Локи.

— Утгард-Локи был гигантом, который вызвал богов на состязание. И боги его проиграли. Тор проиграл борьбу со Старостью, не смог выпить моря, не смог поднять змея из Мидгарда. Его сын Тьялфи проиграл в гонке с Мыслью. Локи не смог съесть больше, чем Огонь.

Вдали, будто снова сквозь подзорную трубу, Шеф увидел огромный зал, больше даже, чем Валгалла бога Одина, и там на столе громоздились куски говядины, медвежатины, мяса людей и моржей — припасы, словно взятые из коптильни Эхегоргуна. С одной стороны стола сидел и жрал бог, загребая ручищами еду в рот, не прожевывая, а сразу глотая, как дикий волк. На другой стороне бушевало пламя. Всепожирающее и смертоносное, как греческий огонь.

— Какой Локи вырвался? — спросил Шеф.

— Бог Локи. Не гигант Локи. Понимаешь, Локи раньше был на нашей стороне. По крайней мере, половина его. Это и есть то, что я помню, а боги забыли. Но если забудешь ты… Он станет другим Локи. Не нашим Локи, не из нашего дома.

Чудовищем из темноты.

«Не понимаю, — подумал Шеф. — Если, как говорит Свандис, все это происходит только у меня в голове, то это часть, которой я не знаю. Чужой, внешний Локи и свой Локи? Локи состязался с Огнем? Огонь обозначают словом logi, хотя Риг этого не сказал. Локи против Локи, против Logi? Свой Локи или внешний тоже? И кто такой первый король Шеф?»

Он раздраженно помотал головой, и наваждение исчезло. Отдаленные горные пики проступили сквозь дымку его видений, сквозь картину гигантского зала со всепожирающим богом и всепожирающим огнем. Чья-то рука схватила Шефа за плечо и оттянула от простирающегося перед ним обрыва.

— С тобой все в порядке? — Откинув медного отлива волосы, Свандис смотрела на него сияющими глазами.

Шеф моргнул, потом еще помигал.

— Да. Я кое-что видел. То ли богами явленное, то ли моим собственным воображением ниспосланное, не знаю. Чем бы это ни было, я буду думать над ним сам.

Шеф встал на ноги, потянулся. Отдых пошел ему на пользу. Отдых и утренняя разминка. Словно покинули его вместе с по́том все тяготы долгих лет правления, размягчающий образ жизни и постоянное умственное напряжение. Он снова чувствовал себя как дренгр, как карл, которым он был в великой армии: молодым, сильным и жестоким.

— Квикка! — позвал он. — Видишь дверь амбара? Сможешь попасть в нее? Зови своих парней, всадите каждый по четыре болта в самую середку, да стреляйте как можно быстрее.

Шеф бесстрастно наблюдал, как арбалетчики, недоумевающие, но довольные возможностью продемонстрировать свое мастерство, посылали стрелу за стрелой и те глубоко вонзались в самый центр двери. Во взглядах безмолвных деревенских жителей, не выпускающих из рук луков и копий, появилась неуверенность.

— Стирр! — крикнул Шеф, когда арбалетчики отстрелялись. — Возьми свой топор. Достань-ка наши стрелы из двери.

Ухмыльнувшись, Стирр пошел к амбару, помахивая топором. После утреннего недомогания он был рад возможности проявить свою удаль. Топор взвился и обрушился подобно молоту богов, с каждым ударом от дубовой доски отлетали щепки. Деревенские оробело переглядывались: Стирр не походил на человека, которого может уложить ватага плохо вооруженных пастухов. Даже воины в доспехах и те предпочли бы зайти сзади, чтобы не встречаться с его топором.

— Это же бедняки, — прошептала Свандис. — В горах дерево дорогое. Ты испортил им дверь.

— Вроде ты недавно говорила, что это дикари и почитатели дьявола. Ладно, кто бы они ни были, я знаю одно. Пришел их черед поволноваться из-за нас. Не все же только нам опасаться.

Когда Стирр принес Квикке в гигантской, как у Бранда, руке два десятка арбалетных болтов, Шеф отвернулся. Он нежно погладил Свандис, все еще не остывшую от негодования.

— Я иду спать. Приходи, полежишь со мной.

Солнце лишь на ширину ладони не дошло до горизонта, когда за Шефом явился грузный человек в потной шерстяной одежде горного пастуха. Свандис заворчала, когда он приблизился к северянам.

— Это Тьерри, — пробормотала она.

Тот оглядел без всякого выражения растянувшегося на траве Шефа и произнес:

— Viens.

Шеф поднялся, потянулся к перевязи прислоненного к стене амбара меча. Для этой вылазки он запасся штатным оружием с «Победителя Фафнира» — простым палашом с бронзовой рукоятью.

Проводник покачал пальцем из стороны в сторону:

— Non.

Остальные его слова прозвучали для Шефа бессмыслицей, но тон не позволял ошибиться. Шеф положил палаш назад, выпрямился и приготовился следовать за проводником. Когда они отошли, король услышал окрик Квикки. Проводник повернулся, встревоженный угрозой в голосе. Квикка посмотрел на него, выразительно показал сначала на Шефа, потом широким жестом обвел всю деревню. Потом снова повелительно ткнул пальцем в Шефа, обвел жестом деревню и полоснул ребром ладони поперек горла. «Приведи его назад, — означала эта пантомима, — а не то…»

Проводник не отреагировал, он повернулся, быстрым шагом увел Шефа прочь. Они пересекли узкую полоску земли и сразу вступили на каменистую тропинку, ведущую вверх в горы. Шеф спешил за Тьерри на плохо гнущихся после утреннего восхождения ногах, однако от бодрой ходьбы боль стала ослабевать.

Тропа, если это можно было назвать тропой, вела от скалы к скале, чуть забирала вверх, но в основном вбок, через скопления валунов и подвижные каменные осыпи; то и дело она проходила по краю обрыва. Время от времени попадался пасущийся горный баран, он вопросительно таращился на людей или отскакивал с их пути. Шефу вспомнилась тропа, которой он много лет назад поднимался к дому Эхегоргуна. Только здесь солнце нагревало камни, а не просто освещало их бледным светом, и воздух был напоен ароматом горного тимьяна. Солнце опускалось все ниже, вот оно коснулось горизонта, а вот и вовсе исчезло. Однако в небе еще оставался бледный свет. «Если меня бросят одного на этом склоне, — решил Шеф, — я не буду искать дорогу назад. Найду ровную площадку и дождусь утра». Шагая, он высматривал около тропы подходящие для ночевки места. Этот край слишком опасен для ночных блужданий.

Он потерял из виду проводника, шедшего шагах в десяти. Тропинка вильнула влево, огибая очередной скальный выступ. Шеф миновал его и обнаружил, что в одиночестве стоит на краю ущелья, а внизу острые сухие камни. Он замер в тревоге. Куда делся спутник? Не ловушка ли это?

Слишком сложно для ловушки. Если бы Тьерри хотел столкнуть Шефа, то мог бы это сделать в десятке мест. Кроме того, проводник знает, что вся деревня осталась в заложниках. Шеф огляделся. Вот трещина в скале, черная полоса в густых сумерках. Конечно, вход в пещеру. И Тьерри стоит прямо у входа, следит за королем. Шеф шагнул внутрь, дал знак, что готов следовать дальше.

У входа в пещеру — обычной расселины едва ли трех футов в ширину — кто-то оставил свечу. Тьерри кремнем высек искры, поджег фитиль и пошел вперед, теперь не так быстро. Шеф следовал за маленьким пятнышком света, на каждом шагу чувствуя через изношенные кожаные подошвы россыпь камешков с острыми краями. Он поднял один, рассмотрел при свете двигающейся в нескольких футах впереди свечи. Это кремень, сомнений нет. Обработанный, со сколами — что-то вроде наконечника копья. Такие делал Эхегоргун. Только его наконечники и другие вещи были раза в четыре больше, они предназначались для народа троллей. Шеф выбросил камень, поспешил вперед.

Пещерный ход вел все дальше, то и дело в пятне света мелькали темные провалы ответвляющихся туннелей. Шеф все сильнее тревожился. Если его бросят здесь, очень может быть, что он не выберется наружу. Идти в темноте не так уж трудно, но ведь нужно знать дорогу. Слишком легкой, по сути неизбежной, окажется ошибка, поворот не в ту сторону. А потом Шеф будет блуждать, пока его не доконает жажда. Губы сразу пересохли при воспоминании о жажде, испытанной не далее как сегодня утром. Надо было взять с собой не меч, а бурдюк с водой и короб со снедью.

Тьерри ждал, пока его догонят. В отсветах Шеф разглядел кое-что на стенах и велел Тьерри приблизить свечу.

Рисунки. Слева от прохода вся плоская стена была покрыта изображениями животных, причем сделанными отлично, не в той полуабстрактной манере, в которой на Севере изображали зверей и драконов. Шеф разглядел быка. А вот горный баран, очень похожий на тех, что бродят снаружи. А рядом с его задней ногой медведь, черный, но такой же большой, как белые медведи Арктики. Из его груди торчит копье, а вокруг скачут крошечные, похожие на палочки человечки.

— Pintura, — сказал Тьерри, и по пещере покатилось эхо. — Pintura de los viejos. Nostros padres[3].

В его голосе прозвучала нотка гордости. Он пошел дальше. В конце галереи остановился у стены, показал на себя, отрицательно покачал пальцем. Потом ткнул пальцем в Шефа: «Я остаюсь. Ты идешь дальше».

Шеф внимательно осмотрел казавшуюся сплошной стену. Внизу виднелся еще один черный провал, какое-то отверстие. Оно не казалось достаточно глубоким, чтобы мог поместиться человек. Но оно должно быть сквозным. Скорее лаз, чем проход. Едва Шеф понял, что это означает, как Тьерри неожиданно двинулся прочь, а через пять шагов, когда Шеф уже бросился за ним, задул свечу и исчез.

Шеф сразу замер. Если он погонится в темноте за Тьерри, то потеряет ориентацию; возможно, никогда уже не вернется к этой стене с лазом. А лаз должен куда-то вести. Действия проводника не представляют угрозы, — по крайней мере, они связаны с испытанием. А коль скоро есть испытание, должен быть и способ пройти его. Лучше так и сделать, а не метаться в темноте.

Шеф медленно повернулся, постарался в обратном порядке повторить свои движения, в точности как они запомнились. Уперся в стенку, нащупал края лаза, уловил легкое дуновение воздуха. Значит, лаз куда-то выходит. Опустившись на живот, Шеф пополз в тесную нору.

На полпути ладони наткнулись на сплошной камень. Он пошарил слева и справа. Тоже камень, и внизу никакого отверстия. Край скалы, под которой он полз, больно впивался в поясницу. Он понял, что не сможет двигаться назад, застрянет. Если он не проберется вперед, то так и останется лежать в этой скале, пока не истлеет.

Но он уже бывал в подобной ситуации. Строители могильника древнего короля, откуда он извлек сокровища и скипетр, прибегли к такой же хитрости. Наверное, она применена во всех потайных ходах к сокровищам. Шеф находится в изгибе, имеющем форму руны U, и где-то над головой должен быть проход. И точно, ладонь, которую он смог приподнять над собой, ни во что не уперлась. Однако он не сможет преодолеть ход ползком на животе, не сломав позвоночник. Надо двигаться, перевернувшись на спину.

Он весь покрылся потом при мысли, что может застрять здесь навсегда. Что ж, скользкая кожа сослужит ему неплохую службу. И под ним не сплошная скала, а песок со щебнем. Шеф принялся методично выгребать их из-под себя, освобождая место для разворота. Он выдохнул и весь сжался, чтобы стать как можно у́же, повернулся на бок и попробовал протолкнуться вверх. Камень давил с двух сторон, кожаный ремень зацепился за какой-то выступ. Шеф задергался с яростью отчаяния и почувствовал, что ремень разорвался. Путь свободен.

Через несколько секунд, ощутив, что может упираться подошвами, он начал протискиваться спиной вдоль скалы. Несколько мучительных дюймов, снова мгновения кажущейся безвыходности. Потом он ухитрился провести колено под ребром скалы, нашел для ног настоящую опору и просунул голову наружу.

Позади него на высоте груди находилась скальная полка. Он еще раз повернулся, оттолкнулся, занес наверх колено и выбрался из лаза. При этом услышал долгое шипение. И шорох трущейся в темноте о камень чешуи. Ничего не было видно, но он понял, что где-то неподалеку скрывается змея.

Он непроизвольно вздрогнул. Видение Локи и поднимающегося по лестнице змея все еще было живо в памяти; не забылся и тот миг, когда Шеф обнаружил, что стоит в змеиной яме богов. Да, Свандис все объяснила по-своему. Отметины там, где его якобы укусила змея, — всего лишь плоды каких-то игр воображения, как у женщин, которые мнят, что вынашивают ребенка. Образы поднимающихся ног и змеиной ямы были порождены воспоминаниями о топчущемся на месте Бранде и смешанным чувством вины и страха из-за смерти Рагнара.

Но Шеф видел смерть Рагнара, видел, как ядовитые гадюки искусали норманнского вождя, как он распух и посинел. Тогда это не было сном, и сейчас тоже не сон. Змея, скрывающаяся в темноте, — настоящая. У змей есть такие органы чувств, каких нет у человека. Гад может обнаружить, укусить, а Шеф даже не успеет выставить руку для защиты.

Поблизости от короля в темноте находился еще кто-то. Человек, а не животное. Чуткий слух уловил легкое шуршание подошв по камню. В то же мгновение Шеф ощутил холодную чешуйчатую петлю. Ему на шею набросили змею толщиной с руку.

Спас его легкий запах пота. Если бы не это, Шеф, наверное, закричал бы, вцепился в обвившую его тварь, был бы не раз укушен разъяренным гадом; возможно, ринулся бы бесцельно во мрак и умер там — не от яда, потому что у мышиной змеи яда не больше, чем необходимо для ее пискливой добычи, а от жажды и отчаяния. Но потный дух исходил от Тьерри. Шеф сразу понял, что Тьерри обошел вокруг каменной стены, под которой королю пришлось лезть, наверняка все время как-то следил за «подопечным» и теперь устроил следующее испытание. И ждал, что чужеземец в панике кинется прочь.

Шеф застыл как столп, почувствовал, что змея, освоившись, раздвоенным языком лижет его лицо, ощутил скольжение чешуи по шее, туловищу, ногам, когда змея подумала-подумала и решила соскользнуть на землю, чтобы уползти восвояси. После этого Шеф некоторое время стоял неподвижно. Не от страха. Он был в ярости от мыслей, что его постоянно ставят в невыгодное положение и сейчас небось Тьерри беззвучно смеется в темноте. Шеф взял себя в руки, задался вопросом, что же ему удалось узнать.

Эти люди его проверяют. Убивать не хотят, тут никаких сомнений. Если бы хотели, он давно был бы мертв. Их больше устроит, если он выдержит испытание. Им что-то нужно от него. Но если он не пройдет проверку, ничто не помешает еретикам расправиться с ним.

Самое разумное — медленно продвигаться вперед и быть готовым к очередным неожиданностям. Его постараются захватить врасплох. «Не делай ничего сразу, что бы ни произошло». Он пошел вперед, осторожно нащупывая опору для каждого шага и расставив руки — для защиты и для равновесия.

Кто-то обхватил его за туловище. И снова Шеф не смог подавить дрожь и отпрянул. Нет, это не нападение. Его касаются теплые голые руки; это объятие, а не захват. Неожиданно к его груди прикоснулись губы. Шеф невольно протянул руки к человеку, который обнимал его. К женщине. Он ощутил ее твердые соски. Обнаженная женщина. Он опустил руки, нашел ее ягодицы, почувствовал ее мгновенный отклик и встречное движение, трущиеся вверх и вниз бедра.

Неделей раньше, терзаясь мыслью о своей импотенции, Шеф не смог бы ответить. Но с тех пор у него была Свандис. Она пробудила в нем мужчину, доказала, что страх, охвативший его после смерти королевы Рагнхильды, поразил не тело, а только разум. За прошедшее время она успела убедить в этом Шефа с десяток раз; в нем проснулись подавленные юношеские желания. Не успел Шеф подумать об этом, как его мужское естество откликнулось, гордо восстало. Женщина почувствовала его, ухватилась обеими руками с хриплым победным смешком, стала клониться назад. Он мог бы навалиться, сжать ее в объятиях, овладеть в темноте на камнях, излить свое семя в пещере, где никогда не бывает солнца.

«Испытание. Не делай ничего сразу».

Мысль о мраке и скрытых повсюду лазах холодком кольнула Шефа в сердце. Женщина не сможет уйти, пока он держит ее в объятиях, но потом все кончится, и что тогда? Она ускользнет в темноту, как змея, а он останется, одинокий, не выдержавший испытания. А его судьи, кто бы они ни были, будут смотреть и издеваться.

Шеф распрямился, мягко отвел от себя руки женщины. Она рвалась к нему, прижималась и стонала от страсти. Она лгала. Ее страсть была притворством. Шеф высвободился из ее объятий, отстранил ее на длину вытянутых рук. Женщина извивалась, а он развернул ее, больно шлепнул, оттолкнул прочь.

Он услышал шаги ее босых ног по камню, и тут вспыхнул свет, почти ослепив привыкшие ко тьме глаза. Женщина сняла со свечи колпачок, и мгновение Шеф видел ее — приземистую, пожилую.

Она протиснулась в щель и скрылась, а Шеф повернулся в ту сторону, куда шел сначала, и на этот раз в испуге отскочил на два ярда.

Не далее чем в футе перед ним было лицо мертвеца, желтое, истлевшее, с обнаженными зубами и глазными яблоками, держащимися на полосках кожи.

Труп был подвешен к своду, а рядом с ним Шеф увидел еще полдесятка. Скорее всего, испытуемый должен был обнаружить их в момент исчезновения женщины, понял Шеф. Но ближайший труп находился с той стороны, где у Шефа не было глаза, поэтому он ничего не заметил, пока не повернулся. Возможно, это ослабило шок. И шок уже прошел — ведь это всего лишь испытание. Не делай ничего, не подумав.

По крайней мере, теперь у него есть свет. Первым делом Шеф подошел и взял свечу.

Трупы. Вряд ли еретики для испытания используют трупы соотечественников. Своих мертвецов здесь хоронят в скалах, так ему рассказывали. У каждой деревни тайные склепы, как в любой английской деревне есть церковный погост, а в каждой норманнской — курганы и площадка для погребальных костров. Нет, эти не похожи на деревенских. У одного лицо мавра, у другого сохранились доспехи, не кольчуга, а кожаный колет франкского копейщика. Путешественники, возможно — сборщики налогов, попавшие в горах в засаду и сохраненные здесь для ритуала. Тела свисали на веревках, как туши в коптильне тролля Эхегоргуна. Но эти были сухими как трут, они мумифицировались в прохладе и сухости горной пещеры. Шеф взял кусочек ткани, раскрошил между пальцами. Да, как трут. Похоронить этих людей в земле он не может. Но кто бы они ни были, они не должны вечно висеть здесь. Шеф сумеет устроить им своеобразные похороны.

Переходя от одного тела к другому, Шеф подносил свечу к обрывкам одежды, следил, как пламя разгорается, перекидывается на иссохшую плоть. Он шел вперед, а пещеру наполняли красные отблески, выявляли ее истинный размер, высвечивали стенные росписи.

Перед ним оказалась еще одна скала, высотой не больше восьми футов. К ней была прислонена лесенка, до крайности похожая на ту, что висела у него на шее.

Приглашение?

Здесь это неудивительно, подумал Шеф, приближаясь к лесенке. Настоящая приставная лестница, с двумя тетивами, требует плотницкого мастерства — не всякий может прорезать пазы и вставить в них перекладины. А лесенку-краки легко соорудит любой, будь то на севере или на юге, в горах или в болотах. Надо взять дерево, желательно ель. Очистить ствол и отрубить ветви, оставляя лишь те, которые поочередно растут с боков: первая — ступенька для правой ноги, следующая — для левой и так далее. Чтобы подниматься по такой лесенке, нужно иметь чувство равновесия, но для ее изготовления мастерства не требуется. Когда-то все лестницы были такими. Подобно каменным орудиям, которые нас сделали людьми.

Шеф решительно полез по краки, а позади него ярко пылали трупы.

Глава 16

Человек, который стоял наверху, самый молодой из перфекти, растерялся, увидев, как над краем каменного уступа появилась голова короля варваров. Парень знал, что от него требуется, уже раз десять проделывал это. Если испытуемый пройдет через Утробу, выдержит испытание Змея, Женщины, Смерти и по Градуалю выберется из Преисподней, то его должен встретить младший член совета, тот, кто самым последним прошел испытание. Надо приставить обнаженный меч к груди испытуемого и задать ритуальный вопрос: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?»

Но это должно происходить в темноте! Испытуемому дается лишь крошечная свеча, символ тайного знания; он не вправе ничего видеть, пока у его груди не окажется меч! Все это имело чисто символическое значение, поскольку каждый кандидат, готов ли он был к испытанию или нет, заранее знал и вопрос, и ответ. Но все-таки не полагалось видеть спрашивающего с мечом до той минуты, когда окажешься с ним лицом к лицу.

В ярком свете пылающих мумий Шеф прекрасно разглядел стоящего наверху человека, острый меч в его руке; было ясно, что незнакомец не намерен пустить оружие в ход. Позади этого парня обращенным к Шефу полукругом сидел еще десяток людей в серых капюшонах. Они тоже должны были таиться, пока не заговорят. Сообразив, что король северян обнаружил их раньше времени, они стали переглядываться, ерзать, суетливо перешептываться. По мере того как Шеф поднимался из Преисподней, встречающему юноше и судьям он казался все больше и больше, его тень угрожающе росла перед ним — жуткая картина, словно покойники из зала испытаний прислали своего мстителя. Золотой венец на голове Шефа и браслеты на его плечах отсвечивали в красном зареве и метали гневные отблески на стены.

— Зачем ты это сделал? — прошипел встречающий. — Я думал… — Испытание пошло неправильно. Он направил меч вперед и обнаружил, что человек держит его за руку богатырской хваткой.

— Попробуй еще раз, — сказал Шеф.

— Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?

«Вопрос из моего сна», — подумал Шеф. Тогда он не знал ответа. Но сейчас подвергся испытанию и выдержал его. Ответ должен быть как-то связан с пройденным ритуалом. Что-нибудь христианское или хотя бы наполовину христианское. Как бы ответил отец Андреас? Раздумчиво, на том же арабском языке, на каком к нему обратились, самом распространенном языке пограничья, Шеф произнес:

— Отбросить сомнения. И похоть. И страх смерти. И выйти из могилы.

— Это не ответ! Слова неточные!

— Но достаточно близкие, — ответил Шеф.

Схваченная им рука была тонкой — запястье охотника или пастуха, а то и жреца, но не пахаря. Резкое движение натренированных в кузнице рук, крик боли, звон упавшего на каменный пол меча. Шеф отпустил парня, подошел к мечу, поднял. Слегка изогнутый клинок заточен с одного края, острие тонкое как иголка. Оружие для удара в спину. С мечом в руке Шеф подошел к сидящим и стал, грозно глядя сверху вниз.

— Почему ты… сжег их?

— Потому что они были людьми. Как вы и я. Я не противник человекоубийства, но не хочу, чтобы издевались над погибшими. На Севере мертвых принято или закапывать в землю, или сжигать. А теперь вот что. Вы заставили меня прийти сюда, похитив мою женщину. Вы подвергли меня испытанию, и я его выдержал. Вы собирались что-то сказать мне. Говорите. Полагаю, есть более легкий путь наружу, чем тот, которым пришел я. Выкладывайте, что вам от меня нужно, и давайте разойдемся по домам. И ради всех богов, зажгите еще свечей! Мне совсем не хочется разговаривать при свете погребального костра.

Глава совершенных колебался, видя, что инициатива от него ускользнула. Однако это, может быть, и к лучшему. Во всяком случае ясно, что этот испытуемый, этот король — человек незаурядный. Может быть, очень может быть, что это и есть тот, кого они искали. Чтобы хоть чуть-чуть выиграть время, глава совершенных откинул капюшон, мановением руки приказал, чтобы из потайных ниш достали лампы и зажгли их.

— Что это у тебя на шее? — спросил он.

— Лесенка. Вы ее называете Градуалем, мне об этом сказал сам римский император много лет назад и за много миль отсюда. Сидя на зеленом холме около городской стены.

Перфектус нервно облизал губы. Он уже потерял инициативу в разговоре.

— Это Святой Грааль, — подчеркнул он. — Seint Graal на нашем языке. Но прежде чем я объясню, что это такое, поклянись никому не рассказывать об услышанном в этом зале. Ты должен поклясться, что станешь одним из нас. Ведь если сказанное здесь дойдет до чужих ушей, это принесет… — он сделал паузу, — смерть христианству. Ты должен поклясться, что будешь молчать! Чем поклянешься?

Шеф на мгновение задумался. По-видимому, эти люди не вполне себе представляют, как с ним обращаться. Смерть христианства — что ему до нее? Им следовало бы знать об этом. Однако он не хотел давать ложные клятвы. Так можно накликать беду.

— Вот этим. — Шеф положил руку на свою лесенку.

Его отца — существует он на небе или только в воображении — не смутила бы ложная или чисто формально принесенная клятва.

— Я клянусь своим амулетом и вашим Святым Граалем никому не раскрывать то, что узнаю в этом зале.

Атмосфера разрядилась; лицо главного перфекти, которое Шеф уже мог разглядеть — пожилое, умное, хитрое лицо удачливого сельского купчика, — разгладилось.

— Хорошо же. До нас дошли слухи, что Святое Копье, с которым не расстается император, он получил от тебя. Следовательно, ты должен знать, в чем святость этой вещи. Это оружие центуриона, который пронзил распятого Спасителя.

Шеф кивнул.

— Почему же вместе с копьем должна быть лесенка? Я отвечу. После того как сотник пронзил Господа нашего и истекли кровь и вода, благочестивые люди выпросили у римлян тело Спасителя. Это были Иосиф из Аримафеи и его родственник Никодим.

При упоминании последнего имени все люди в капюшонах разом подняли руку и осенили себя зигзагообразным знаком.

— Они сняли тело с креста. И конечно же, воспользовались лесенкой. Эта лесенка и есть Грааль. Они положили тело на лесенку, чтобы отнести его в каменный склеп, приготовленный Иосифом для человека, которого он считал пророком. А теперь, король, я вот о чем попрошу тебя. Говорят, ты был крещен, воспитан в христианстве. Так скажи мне: что христиане могут предложить верующим?

Шеф задумался. Вряд ли это часть ритуала, вопрос прозвучал искренне. Ответа он не знал. Насколько ему помнилось, отец Андреас говорил, что христиане должны оставаться христианами, а не то попадут в ад вместе с язычниками. В ад? Или на небеса? Возможно, это и есть ответ.

— Они предлагают жизнь, — сказал Шеф. — Вечную жизнь.

— А как они могут ее предлагать? Как они смеют обещать загробное существование? Они утверждают, что вправе это делать, ибо сам Христос воскрес из мертвых. Но я скажу тебе вот что: Он не воскресал в гробнице Иосифа. Ибо не умер на кресте! Он остался жив.

Глава посвященных откинулся в кресле, чтобы насладиться эффектом от своих слов. Но его подстерегала неожиданность. Шеф категорически покачал головой.

— Его добил германский центурион по имени Лонгин. Пронзил Христа копьем римского пехотинца, пилумом. Я держал это копье, и я видел удар.

— Удар был нанесен. Но он пошел вбок. — Перфектус отметил непостижимую уверенность собеседника и продолжил: — Возможно, у распятых, у людей с поднятыми выше головы руками, поза необычная и сердце смещено в сторону. И странно, что из раны вытекла вода. Может быть, Лонгин пронзил какой-то другой орган. Но когда Иосиф и Никодим после праздника опресноков пришли с ароматами и мастями к сделанной ими гробнице, чтобы помазать Иисуса, они обнаружили, что Он жив. И по-прежнему завернут в плащаницу.

Пришла очередь Шефа задуматься, постараться выявить истину. Десять ночей назад ему приснился ужасный сон о человеке, очнувшемся от смерти со спеленутыми руками и с болью в сердце. Однако такое вполне могло быть. Он знавал людей, оживших после битвы, когда товарищи уже приготовились опустить их в могилу; подобное случалось и с друзьями Бранда. И сам Бранд выжил, получив глубокую рану в живот. Такое бывало, хоть и нечасто.

— Что было потом?

— Нескольким доверенным людям сказали правду. Но вскоре распространились слухи, что пришедшие к склепу узнали евангелие, благую весть, и что гробница оказалась пуста и являлся ангел Господень. Что Христос спускался в ад, дабы спасти патриархов и пророков. Христиане считают, эта история исходит от Никодима, потому что тот разговаривал с Христом после распятия. До сих пор они читают эту историю в своем ложном Евангелии от Никодима. Но все это неправда. Христос не умирал и не являлся своим приверженцам. Его выходили Иосиф с Никодимом и женщина, которую звали Марией Магдалиной. Потом богатый Никодим тайно распродал свое добро, и то же самое сделал Иосиф из Аримафеи, и все они, вместе с Христом и Магдалиной, пробрались в нашу страну. Они покинули Палестину, из-за которой боролись римляне с евреями, и отправились на другой край Внутреннего моря, находившийся в пределах древней Римской империи. Здесь они жили. Здесь они растили своих детей, детей Иисуса и Марии. Здесь они умерли. И их семя не сгинуло. Ведь все мы, народ гор, можем проследить наше происхождение от них. И поэтому мы сыновья Господа!

Последние слова были произнесены триумфально, им вторили все сидящие в зале.

Да, подумал Шеф. Такая история христианам не понравилась бы. Но тут есть неувязка: ведь если Иисус, происхождением от которого они гордятся, был простым смертным, почему они объявляют себя сынами Господа и почему верят в Христа? У них есть причина не верить. Но у этих еретиков на все найдется ответ, в точности как у Торвина и Фармана. У верующих всегда готовы объяснения.

— И чего же тогда хотите от меня? — тихо спросил он.

— Грааль. Мы сохранили его. Сейчас он в глубочайших глубинах Пигпуньента. Но император знает, что Грааль там, его люди копают денно и нощно. Мы боимся, что скоро он найдет реликвию, а также наши святыни и заветы. Он уничтожит реликвии и вместе с ними все источники нашего тайного знания. Мы должны спасти Грааль и наши книги. Или прогнать императора. Ты… ты пришел к нам в страну, неся на груди наш священный знак, ты выдержал сакральное испытание без помощи и подсказки. Некоторые из нас думают, что ты — явившийся вновь святой Никодим! Мы просим помочь нам.

Шеф почесал в бороде. Интересная история. Но гораздо интереснее выбраться отсюда. Он все еще во власти фанатиков.

— Я не Никодим, — заявил он. — И позвольте спросить. Если я сумею сделать то, о чем вы просите — а я не знаю, как это сделать, — что вы тогда сделаете для меня? Ваша вера — не моя вера, и ваши беды — не мои беды. Какова цена? И вам следует помнить, что я богат.

— Твое богатство — золото. Мы, впрочем, слышали, что ты все время ищешь новые знания, что ты и твои люди пытаетесь летать, сделать то, чего никто еще не делал. Нам сказали, что ты хочешь выведать тайну греческого огня.

Шеф выпрямился, у него сразу пробудилось любопытство.

— Вы знаете тайну греческого огня?

— Нет. Во всем мире лишь нескольким грекам ведом этот секрет, и, скорее всего, каждому известна лишь его часть. Но мы кое-что знаем об огне, и то, что знаем, расскажем тебе. Если вернешь нам наши святыни.

Красные отблески позади перфекти уже угасли, зал освещался теперь лишь чистым светом десятка ламп и выглядел, несмотря на каменные стены, как и любая другая комната, где люди занимаются своими делами.

— Я сделаю, что смогу.

Глава 17

Император римлян понял наконец то, что на протяжении истории довелось узнать многим измученным военачальникам: чем больше помощников в серьезном и трудном деле, тем больше проблем, если только подчиненные не настолько дисциплинированны, чтобы отказаться от самодеятельности и от преследования личных интересов. Те, кто хорошо знал Бруно, обратили внимание на его побелевшие костяшки пальцев и одеревеневшие шейные мышцы. Остальные заметили только тихий голос и сосредоточенность, с которой государь слушал.

Похоже, барон Бежье был на ножах с епископом Безансона. Их отряды имели примерно одинаковую численность, сто человек и сто двадцать, и считались средними по проявляемой лояльности и рвению. Оба отряда пришли издалека, поэтому в них не могло быть тайных еретиков, но не было и соотечественников императора. Этих воинов определили в среднее кольцо охраны из трех, которыми Бруно окружил Пигпуньент, и они днем прочесывали почти непроходимые кустарники, а в часы ночного отдыха изнемогали в зное, поднимавшемся от обожженной солнцем почвы. Они спорили из-за воды, как и вся остальная армия. Барон считал, что епископ слишком рано снимает своих людей с патрулирования, чтобы они первыми добрались до источника, напоили лошадей и мулов, а люди барона потом вынуждены пить мутную воду. Как будто на десять миль можно сейчас найти чистый колодец или родник.

А в это время, думал Бруно, рабочие с кирками и лопатами все ближе и ближе подбираются к главной тайне. Не далее как сегодня утром они обнаружили в каменной стене, которую разбирали, потайной ход. Он тянулся от замаскированных ниш вниз, к самому основанию крепости, и заканчивался на дне ущелья. Не иначе предназначался для бегства в том случае, если крепость не выдержит штурма. Бруно был уверен, что никто этим путем не воспользовался. В противном случае гарнизон не сражался бы до последнего. Но где есть один тайный ход, там может быть и другой. Время от времени шум огромного военного лагеря перекрывался грохотом камня, который несколько десятков человек сковырнули подъемным механизмом с места и сбросили в глубокое ущелье. У Бруно болела голова, по шее текли ручьи пота. Он испытывал сильнейшую потребность вернуться на раскопки и поторопить рабочих. Вместо этого приходилось слушать спор двух дураков на языке, который он с трудом понимал.

Внезапно барон Бежье вскочил, ругаясь на своем диалекте. Епископ демонстративно пожал плечами, притворяясь, что истолковал движение барона как намерение уйти. Зевнув, он протянул через стол руку с блеснувшим епископским перстнем: дескать, целуй перстень и иди себе.

Разъяренный барон ударил по руке. Епископ, в чьих жилах, как и у барона, текла кровь десяти поколений воинов, вскочил, хватаясь за оружие, которого не носил. Барон мгновенно обнажил кинжал, длинную и узкую мизерикордию, предназначенную для того, чтобы колоть в сочленения лат или в глазную щель.

Намного быстрее, чем двигался барон, неуловимо для зрения взметнулась рука императора, перехватив запястье барона. Крутые мускулы перекатились под кожаными доспехами, которые все еще носил Бруно, — рывок, хруст костей, и возмутитель спокойствия врезался в стену палатки. Телохранители для проформы извлекли мечи, но не сдвинулись с места. Во многих сражениях и стычках они убедились, что их император не нуждается в защите. Он с голыми руками более опасен, чем искусный рыцарь в полном вооружении. Баварец Тассо вопросительно поднял бровь.

— Уведите его, — коротко приказал Бруно. — Он схватился за оружие в присутствии своего императора. Прислать к нему священника, а потом повесить. Его графу скажите, что я жду рекомендаций, кому передать во владение Бежье. Его людей отошлите домой. — Через мгновение он передумал. — Они могут взбунтоваться. Возьмите десяток из них, каждому отрубите левую руку и правую ногу, скажите, что это милосердие императора. А ты, преосвященство, — обратился он к епископу, — его спровоцировал. Я налагаю штраф в размере годового дохода твоей епархии. И пока ты его не выплатил, тебе дозволяется усмирять чересчур горячий нрав. Десять ударов хормейстерской плеткой ежедневно. Мой капеллан проследит за этим.

Он смотрел через стол в побледневшее лицо епископа, который очень быстро сообразил, что не следует больше ни секунды раздражать императора своим присутствием. Барон Бежье уже исчез, его увели к никогда не пустовавшим на краю лагеря виселицам. Епископ попятился, кланяясь и соображая, как бы поскорее собрать тысячу золотых солидов.

— Что там за шум? — поинтересовался император.

Тассо, брудер ордена Копья, вгляделся вдоль рядов палаток и бараков.

— Агилульф, — ответил он. — Наконец-то прибыл.

На лице императора расплылась одна из его неожиданных чарующих улыбок.

— Агилульф! Долго же он добирался. Зато это означает тысячу человек, истинных германцев, под командованием рыцарей ордена Копья. Мы сможем заменить этих мерзавцев, которые охраняют западные подходы, нашими надежными парнями. И вдобавок у Агилульфа найдется пара десятков настоящих мужчин с кнутами, чтобы заставить этих ленивых чертей в крепости работать. Ха, его ребята хорошо отдохнули на море, они будут рады взяться за дело.

Тассо кивнул. Похоже, император развеселился: в эти дни его настроение быстро менялось. Если бы болваны, устроившие склоку в палатке, получше изучили Бруно, они поняли бы, что его лучше не раздражать, когда он не в духе. А вот сейчас можно и рискнуть.

— Ты велел отрубить людям барона руки и ноги, — сказал Тассо. — Десять человек, ты сказал? Или хватит пяти? Не только руки, но и ноги, так?

Улыбка императора исчезла, он пересек палатку, прежде чем Тассо успел моргнуть или подумать о самозащите. Брудер, впрочем, и не пытался.

— Я знаю, к чему ты клонишь, Тассо, — процедил Бруно, глядя с высоты своего среднего роста в глаза высокого баварца. — Считаешь, что я слишком жесток с этими недоносками. Да, я жесток, потому что наступили жестокие времена. Мы больше не можем позволить себе неудачи. Дьявол вырвался на свободу. Я не шучу.

— Дьявол не вырвался на свободу, — вмешался другой голос, хриплый и мрачный голос дьякона Эркенберта, который пришел для доклада повелителю с испытательной площадки, где неустанно трудился над усовершенствованием осадной катапульты. — Когда это случится, мы увидим знамения в небе.

В лагере кордовского халифа телохранители тоже чувствовали себя неспокойно. Каждый вечер, когда армия останавливалась на ночлег, в землю вбивали колья для казни; каждая ночь омрачалась воплями людей, которым острие пронзало внутренности, хотя несчастные изо всех сил старались удержаться на железном кольце, не дающем умереть сразу. Поговаривали, что храбрый человек способен сам скользнуть, чтобы кол поскорее проткнул кишки и печень. Впрочем, от заднего прохода до сердца расстояние велико — слишком велико для дюжинной смелости.

Халиф пребывал в мрачном настроении из-за многочисленных поражений, непривычных для правоверных слуг пророка. Флот был сожжен и рассеян, многие войска буквально растоптаны, а остальные деморализованы, медленно и неохотно сближаясь с противником. Если в ближайшее время не поступят хорошие новости, снова будут ночные казни и вопли. Может быть, и телохранителям достанется.

Расстилая кожаный ковер и обнажая свои скимитары, телохранители молили небеса послать козла отпущения.

В запыленной одежде вошел начальник кавалерийских патрулей. За ним на веревке волокли юношу со связанными запястьями, тот пытался подняться на ноги и выкрикивал проклятия. Телохранители с облегчением переглянулись, пропуская командира. Жертва на этот вечер есть. Возможно, она утолит гнев повелителя.

Муатья не замечал зловещего взгляда халифа, он утвердился на ногах и сердито расправил изорванные одеяния.

— Ты ученик Ибн-Фирнаса, — неторопливо заговорил халиф. — Мы послали тебя сопровождать северных франков, их флот с таинственными машинами, которые должны были потопить красные галеры греков. Северяне не потопили галеры, они сбежали; по крайней мере, так нам рассказывали немногие спасшиеся — перед тем как были казнены. А что расскажешь нам ты?

— Измена! — прошипел Муатья. — Я расскажу об измене.

Никакое другое слово не могло лучше соответствовать настроению халифа. Он откинулся на подушках, а Муатья, озлобленный долгими днями молчания и всеобщего презрения в море, днями вынужденного безделья в иудейской тюрьме, начал свой рассказ: об отпадении северян от союза с арабами, об их трусливом нежелании атаковать греков, о невежественных забавах с секретами кордовских мудрецов. И хуже всего — о предательстве по отношению к пророку и его слугам, совершенном богатыми евреями, которых халиф защищал от христиан; негодяи отплатили тем, что заключили союз с пожирающими свинину и пьющими вино.

Искренность Муатьи была очевидна. В отличие от всех, с кем халиф говорил в последние недели, юноша ничуть не заботился о собственной безопасности. Стало ясно, что единственное его желание — обрушиться на врагов Дара аль-Ислама и истребить их. Снова и снова в его словах сквозил упрек халифу: повелитель слишком снисходителен, своим долготерпением он позволил тайным врагам набраться дерзости. Такие упреки халиф готов был выслушивать. Речи честного человека не гневили его.

— Когда ты пил в последний раз? — спросил под конец халиф.

Муатья выпучился на него, в своем неистовстве забыв о мучившей его жажде.

— Перед полуднем, — сипло ответил он. — Я ехал днем под палящим солнцем.

Халиф взмахнул рукой:

— Принесите шербет для этого правоверного. И пусть все узнают о его усердии. Когда он напьется, наполните его рот золотом и приготовьте почетную одежду. А теперь пошлите за нашими полководцами, флотоводцами и хранителями карт. Пусть военачальники приготовятся двинуть армию против евреев. Сначала покараем их, потом возьмемся за христиан. Враг, что внутри твоих стен, опаснее врага, который снаружи.

Заметив хорошее настроение халифа, те, кто держал наготове узников, обреченных на смерть ради смягчения сердца повелителя правоверных, молча увели несчастных прочь. Ничего, пригодятся в другой раз.

Глава 18

Столпившиеся на палубе «Победителя Фафнира» люди смотрели на Соломона — кто с недоверием, а кто и с ужасом.

— А ну-ка повтори еще раз, — проговорил Бранд. — Он хочет, чтобы мы разобрали змея и доставили его в горы и захватили с собой материалы еще на двух змеев, и целую милю бечевы, и Толмана, и еще двух мальчишек?

Соломон склонил голову:

— Так распорядился ваш государь.

Все взгляды обратились к Стеффи Косому, стоявшему на шаг позади Соломона. Он в полном замешательстве переминался с ноги на ногу и не рисковал смотреть в лицо начальству двумя глазами одновременно.

— Верно, так он и сказал, — запинаясь, подтвердил Стеффи. — Чтобы три змея погрузить на мулов и под охраной доставить к нему в горы как можно быстрее.

В преданности Стеффи сомнений не возникало, что бы там ни говорили о его сообразительности. По крайней мере, переданное сообщение не было ловушкой. Взгляды моряков встретились, снова перешли на Соломона.

— Мы не сомневаемся, что Шеф так и сказал, — начал Торвин. — Но с тех пор как он уехал, здесь кое-что произошло. То, о чем он не знает.

Соломон поклонился:

— Мне об этом известно. Ведь не кто иной, как мой собственный повелитель, распорядился, чтобы все наши люди, находящиеся вне крепостных стен, все торговцы и сельскохозяйственные рабочие ради своей безопасности немедленно вернулись в город. Мы еще несколько недель назад узнали, что римский император подошел чересчур близко к нам, хотя его армия, видимо, скована действиями по ту сторону границы. Зато мусульманам до нас осталось всего два дня пути — для хорошего всадника и того меньше. Арабы, когда хотят, двигаются быстро, как бы ни был медлителен сам халиф. Не удивлюсь, если завтра утром у наших ворот появится их легкая конница. Возможно, мавры уже в горах.

— Да черт с ней, с легкой конницей! — буркнул Хагбарт. — Что меня тревожит по-настоящему, так это красные галеры. Взяли и повернули назад. Как в свое время делали Рагнарссоны. Мы недавно вышли в море — наши полдюжины кораблей, — запускаем змеев, а галеры вдруг появились из дымки, как будто так и задумано. Даже не спешили, просто шли себе со скоростью двенадцать гребков в минуту. Но все равно чуть не отрезали нас от гавани. Если бы Толман не заметил их первым, мы бы все сгорели.

— Если бы не пришлось опускать Толмана и вытаскивать из воды, можно было бы уйти в открытое море и там переждать, — сказал Бранд, продолжая давний спор.

— Пусть так. Греки на галерах подоспели к гавани сразу вслед за нами, заглянули внутрь, спалили зазевавшуюся рыбачью лодку — просто для острастки, показав нам, на что способны, — и погребли себе дальше на север. Но они ушли недалеко. Могут вернуться еще до заката.

— Мы считаем, что будет мудрее, — заключил Торвин, обращаясь сразу ко всем, — если король вернется сюда и приготовит флот к отплытию.

Соломон развел руками:

— Я передал вам его распоряжения. Вы сами говорите, что он ваш государь. Когда мой князь принимает решение, я с ним больше не спорю. Возможно, у вас, северян, все по-другому.

Долгое молчание. Его нарушил Бранд:

— Твой князь отпустит нас из города?

— Да, отпустит. Вы не находитесь под его защитой. Он позволит мне сопровождать вас. Я нынче в опале — резко высказывался по поводу освобождения юного араба. Князь готов со мной расстаться. Больше никто из его людей с вами не пойдет.

— Ладно, — сказал Бранд, — все-таки придется это сделать. Торвин, дай Соломону серебра на покупку мулов. Стеффи, начинай паковать материалы для змеев и выясни, сколько тебе потребуется вьючных животных. Собери летную команду.

— Бранд, ты отправишься с нами? — спросил Стеффи.

— Нет. Я не очень-то подхожу для стремительных маршей, а что-то мне подсказывает, что вы спуститесь с этой горы намного быстрее, чем поднимались. Это если вам еще повезет. Я намерен остаться здесь и подумать, как оборонять эту гавань. От всего на свете, в том числе и от пламени.

В горах, за несколько миль от берега, Шеф в обычной своей манере — тщательно и скептически — решил еще разок повторить эксперимент. Белое вещество, которое показали ему перфекти, он не раз видел раньше. Как и любой, кому доводилось убирать в коровьем или свином хлеву. Белая земля. Говорят, она образуется из мочи животных.

Но раньше Шеф не встречал ее кристаллическую разновидность. Он поинтересовался, как удалось ее получить. Объяснение оказалось вполне естественным. В Англии, где земля почти все время сырая, тем более земля в хлеву, практически никогда не бывало, чтобы на белой земле разводили огонь. Здесь же в холодную и сухую горную зиму, когда скотину многие держали прямо в доме, это происходило довольно часто. Все горцы знали, что белая земля горит ярким пламенем, и однажды кто-то объединил это знание с умениями арабов, уже хорошо знакомых с аль-кими, аль-кухлем, ал-кали и прочими таинственными явлениями. Теперь было известно, что во взятую из хлева белую землю надо добавить воды, измельченного известняка и золы из очага, сварить — и в результате получатся такие кристаллы.

Горцы называли их «sal Petri» — «соль святого Петра». Или это переводилось просто как «каменная соль»? Шеф не знал, да и не интересовался. Очень скоро он понял, что селитра не имеет отношения к тайне греческого огня. Но все равно она представляла интерес, как и другие вещества, с которыми дети Бога познакомили Шефа. Еще немного новых знаний.

Он сложил из щепок стопку, целый ряд стопок — и насыпал на них кристаллики. Потом в каждую стопку отмерил особую добавку из тех, что дал ему седобородый Ансельм. В обычных обстоятельствах каждый костер пришлось бы старательно разжигать от лучины, раздувать с тем умением, которому каждый ребенок научился от своих родителей. Одни люди умеют разводить костер, другим это не дано, так говорит народная мудрость. Кто умеет, те пойдут в ад, там дьявол задаст им работы. Но эти костры были необычные.

Шеф помахал полусырой веткой над собой, чтобы она разгорелась поярче, наклонился и с нескольких футов бросил ее под первую стопку деревяшек. Легкое «паф», яркая вспышка — и костер сразу же превратился в догорающие угли.

Он взял еще одну палочку, отошел на три шага, повторил процедуру. На этот раз вслед за «паф» взвился язык зеленого пламени.

— Медные опилки для зеленого цвета, — пробормотал Шеф про себя. — Так, а что нужно для желтого?

— Мы называем это — орпигмент, золотой краситель, — сказал стоящий рядом Ансельм, седобородый глава перфекти. — Хотя греки называют его по-другому. Большинству таких фокусов мы научились от греческих купцов. Вот почему нам казалось, что это ключ к тайне греческого огня. Впрочем, арабы тоже делают такие цветные огни, чтобы зажигать по праздникам в честь своих правителей и пророка. Это искусство, в котором достигли больших высот, на их языке — аль-кими. Учение о перегонке и горючих веществах.

— Это не греческий огонь, — рассеянно отозвался Шеф, двигаясь вдоль ряда костров и бормоча под нос, какие добавки нужны для различных цветов. — Это вообще ерунда.

— Но ведь ты не откажешься от своего обещания помочь нам?

— Я не откажусь от обещания попытаться помочь. Но вы мне задали трудную задачку.

— Наши люди видели, как вы летаете на загадочных машинах. Мы предположили, что вы можете налететь на Пигпуньент, словно орлы, и унести наши реликвии по воздуху.

Шеф подбросил последний факел, посмотрел на результат и, оглянувшись, сверху вниз улыбнулся седому человечку.

— Может быть, когда-нибудь мы научимся и такому. Но опуститься на скалы, а не в мягкое море? И снова взлететь без тросов, и без ветра, и без помощи летной команды? Поднять одни боги знают какую тяжесть, вдобавок к тяжести мальчишки? Нет, для этого понадобилась бы искусность Вёлунда, кузнеца богов.

— А что же тогда ты сделаешь?

— Это потребует больших усилий от всех нас. И от вас, и от моих людей, которые должны прийти. Покажи-ка еще раз, нарисуй на песке, где находится лагерь христиан и как у них расставлены посты.

Ансельм резко свистнул, и тот самый мальчонка, который играл на свирели, подбежал к ним.

На следующий день, когда солнце уже клонилось к горизонту, Шеф собрал весь свой отряд — еретиков, викингов, летную команду, поспешно приведенную Соломоном, — и перечислил все пункты своего плана.

Тридцать взрослых мужчин и трое мальчишек стояли на травянистом уступе последнего горного склона перед горой Пигпуньент, которую было отчетливо видно даже без подзорной трубы. В ярком солнечном свете каждый мог разглядеть, что на прилегающей равнине полно народу: во всевозможных направлениях двигались конные разъезды, на всех прогалинах, в любом кустарнике поблескивали оружие и доспехи. Дойти сюда оказалось нелегко, надо было то и дело останавливаться и ждать. Всех, кого только можно, Ансельм привлек для прикрытия и разведки. Еретики находились на своей земле и вблизи одного из своих тайных оплотов. И все же через каждые десять-пятнадцать минут поступало предупреждение о стерегущих в ночи христианских всадниках, и Шеф с Ансельмом уводили людей с тропы и прятались в скалах или зарослях колючего кустарника, пока негромкий окрик или посвист не сообщал, что можно возвращаться. Здесь они еще пребывали в относительной безопасности, так считал Ансельм. К их уступу вели только две тропы, и обе сейчас усиленно охранялись. Однако привлекать внимание не стоило. Разглядывая от полудня до вечера местность, Шеф прятался глубоко в тени кустов.

Сначала он проинструктировал людей из своего отряда, который он определил как группу захвата. Вместе с ним самим в нее входило семь человек. Пастушок, которого Шеф про себя окрестил Свирелькой за его сигналы, всегда подаваемые на этом инструменте, должен был стать проводником. Еще четырем подросткам, выбранным за бойкость и проворство, предстояло нести святые реликвии. И наконец, Ришье, младший из перфекти. Когда Ансельм вывел его вперед, Шеф неодобрительно покосился. Именно Ришье встречал короля у вершины лесенки, и Шеф был отнюдь не высокого мнения о его сметливости и даже о его храбрости. В отличие от остальных, Ришье также нельзя было назвать и легким на подъем. Младшему из «совершенных» было не меньше сорока лет — старик по горным меркам, как, впрочем, и по меркам родных для Шефа болот. Как такой человек будет весь день ходить по кручам или украдкой ползать среди кустов? Однако Ансельм настоял. Только перфекти знают путь во внутреннее святилище. Нет, описать этот маршрут постороннему нельзя. Даже поступившись строжайшими правилами секретности, объяснить дорогу на словах невозможно. Только показать. Так что с отрядом должен идти кто-то из посвященных, и это будет Ришье.

И во главе группы — сам Шеф. Между прочим, Шеф заметил, что Свирелька смотрит на него с тем же сомнением, с каким сам Шеф смотрел на Ришье, и было понятно почему. Среди легковесных горцев Шеф выглядел своего рода Стирром. Он был на полторы головы выше любого другого человека в отряде, включая Ришье. Король северян был тяжелее младшего перфекти на пятьдесят фунтов, а любого из остальных — по крайней мере на семьдесят. Выдержит ли он темп, когда понадобится быстрота? Сможет ли незамеченным пробираться под покровом кустарника? Очевидно, Свирелька в это не верил. У самого Шефа уверенности было побольше. Не так уж много лет прошло с тех пор, как они вместе с Хундом на карачках подкрадывались на болотах к диким кабанам или на животе подползали к пруду какого-нибудь тана за рыбой. С тех пор Шеф стал крупнее и сильнее, но не обзавелся лишним жиром. Если кто-то может обойти конные разъезды и пеших караульщиков, сможет и он.

Он не испытывал ни малейших опасений, что ночью его заметят и убьют. Шансы на успех были неплохие, а если и суждена смерть, то легкая, не такая, как у Суммарфугля.

Тяжесть в груди и холодок в сердце вызывала мысль о плене. Ведь плен означает встречу с императором. Шеф видел Бруно вблизи, пил с ним вместе, не испугался, даже когда тот приставил меч к горлу. Однако сейчас что-то подсказывало Шефу, что при новой встрече он обнаружит в старом приятеле не сердечность, а фанатизм. Тот не пощадит язычника и своего личного соперника во второй раз.

Шеф оглядел свою маленькую группу, стоявшую внутри круга.

— Ладно. Мы выступаем, как только я расскажу остальным, как им действовать. Спустимся на равнину позади наших разведчиков и в сумерках двинемся по широкой дуге, чтобы подойти к горе с другой стороны, с северо-запада. Там оставим лошадей, и Свирелька поведет нас через кольца императорских дозоров. Вы понимаете, что это очень непросто. Но я могу вам обещать одну вещь. Вся стража императора будет смотреть совсем в другую сторону. Если вообще не разбежится.

Возгласы слушателей свидетельствовали об их согласии, даже об убежденности.

— Тогда встаньте вон там и будьте готовы к выходу.

Шеф повернулся к остальному отряду, собравшемуся чуть поодаль, около механизмов. Квикка и его команда доставили в горы легкие вороты, простые деревянные барабаны с рукоятками для вращения, и за долгие часы потихоньку укрепили их вертикальные валы в каменистой почве, не пользуясь шумными молотками. Около каждого кабестана стояло с полдюжины катапультеров, вошедших теперь в летную команду; позади виднелись массивные фигуры викингов, выставленных в качестве боевого охранения.

Впереди каждой из трех этих групп стоял мальчишка-летун: в середине Толман, а по краям — Убба и… Хелми, так его звали, бледный малыш, почти дитя. Родственник кого-то из моряков, из-за войны оказавшийся бездомным сиротой. Все три мальчика выглядели необычно серьезными и настороженными.

— Вы тоже знаете, что делать. Ждите здесь, отдыхайте, костров не жечь. А в полночь — Квикка, ты сможешь определить ее по звездам, — запускайте змеев. Будет ветер с гор; по крайней мере, нам это обещали. Теперь вы, ребята. Когда подниметесь на всю длину бечевы и выровняете полет, зажигайте факелы. Кидайте факелы по одному, только сначала убедитесь, что расправлен купол. В промежутках считайте до ста. Считать надо медленно. Стеффи, ты считай сброшенные факелы. Когда улетит последний, подтягивайте ребят вниз. Не задерживайтесь, чтобы разобрать лебедки, бросайте все и следуйте за мессиром Ансельмом, куда он скажет. Утром все встречаемся и возвращаемся к нашим кораблям. Вопросы есть?

Вопросов не было. Шеф еще раз подошел посмотреть на устройство, которое они изобретали целый день. Главная идея состояла в том, чтобы объединить придуманный Стеффи матерчатый купол для задержки падения и те фокусы, которым северян научили еретики, с разноцветными факелами, сделанными из селитры и хитрых веществ арабских алхимиков. Пучок сухих прутиков, пропитанных в селитре, высушенных и тщательно залитых воском, и кусок ткани, привязанный за четыре угла. Все факелы подвешены на крюках, приделанных к раме воздушного змея. В центре каждого купола теперь было маленькое отверстие: Стеффи опытным путем установил, что это предохраняет от эффекта «выплескивания» воздуха из купола, делает падение более плавным и даже более медленным. Труднее всего было придумать, как мальчишкам поджечь факелы. В полете нельзя было добыть огонь с помощью кресала. В конце концов прибегли к старой хитрости викингов, которые в долгих плаваниях на своих беспалубных драккарах не всегда имели сухую растопку: дали летунам просмоленную веревку, которая тлела в жестком парусиновом чехле.

Замысел был неплох. Глядя на факелы и хрупкие каркасы змеев, Шеф подумал о том, сколь трудна задача, порученная трем двенадцатилетним мальчишкам. Им ведь предстоит не просто болтаться в небе над скалистыми горными склонами. Нет нужды напоминать им о награде. Дети не заглядывают так далеко вперед, чтобы думать о деньгах. Они сделают дело ради славы и всеобщего восхищения. Ну, может, и чувство уважения к своему государю сыграет какую-никакую роль. Шеф кивнул ребятам, ласково похлопал Хелми по плечу и ушел.

— Пора выступать, — сказал он своей группе.

Английские катапультеры и викинги долго глядели вслед Шефу с молчаливой озабоченностью. Они не раз видели — по крайней мере, Квикка точно видел, — как единый король уходил навстречу своей неведомой судьбе. И надеялись, что такое больше никогда не повторится. Сидевшая в одиночестве, обхватив колени, Свандис тоже провожала взглядом удаляющийся маленький отряд. Она не могла броситься за королем, обнять его и зарыдать по-женски: не позволяла гордость. Но она часто видела, как уходят мужчины. Не многие из них возвращались назад.

Спустя несколько часов, когда солнце наконец коснулось края небосвода, пастушок Свирелька привел семерых всадников в скудную тень кривых деревьев. Он негромко свистнул, и из глубины чахлой рощицы появились молчаливые люди, чтобы принять поводья. Шеф медленно сполз с лошадиной спины и неуклюже прошелся по земле, чтобы размять ноющие мышцы.

Поездка оказалась адом. С самого начала Шеф был поражен, увидев не крохотных горных пони, на которых они спускались из деревни еретиков, а рослых лошадей, вдобавок у них вместо обычных чепрачных подушек были непривычные кожаные седла с высокими луками и свисающими по бокам железными стременами.

— Так ездят баккаларии императора, — коротко объяснил Ришье, — пастухи из восточной страны. Они здесь повсюду. Некоторые разъезды забираются очень далеко. На таких лошадях и с такой сбруей мы будем похожи на этих воинов. Они ездят где хотят, и никто не смеет задавать им вопросы.

Усевшись в высокое седло, Шеф сразу оценил преимущества, которые оно давало даже неопытному всаднику. Затем понял, что, как и все остальные, в правой руке он должен нести десятифутовое стрекало, которым был вооружен каждый пастух, и управлять скакуном, держа поводья лишь левой рукой. Король, ударив лошадь пятками, попытался приспособить свои ноги моряка к непривычной позе наездника, и в пронизанной солнцем пыли отряд тронулся в путь.

Действительно, никто их не остановил. Спустившись по каменистым склонам на равнину, они снова и снова замечали вдали всадников, а нередко, на пересечениях троп и дорог, — пеших дозорных. Свирелька и его приятели махали всадникам копьями, но старались не приближаться к ним, при каждом удобном случае уклоняясь в сторону. Пехотинцам они кричали что-то, более или менее похоже имитируя язык баккалариев, но не останавливались, чтобы обменяться новостями. Шеф был удивлен, что никто из стражей даже не почесался, чтобы заступить им дорогу; казалось, посты привыкли к конным разъездам, беспрепятственно перемещающимся по всей равнине, без малейшей видимости порядка и системы. Конечно, кое-кто заметил неловкую посадку Шефа и Ришье или сообразил, что они слишком старые и рослые для баккалариев. Но даже раздававшиеся в этих случаях крики звучали добродушно и слегка насмешливо. Император совершил ошибку, убедился Шеф. Бруно выставил в охранение слишком много людей, собранных из разных мест. Они привыкли к незнакомцам, ездящим в сторону Пигпуньента или вокруг него. Если бы император наложил полный запрет на всяческие передвижения и оставил для патрулирования лишь отборный отряд, ложный разъезд был бы немедленно остановлен.

Прогалина в зарослях невысоких деревьев скоро закончилась. Пора взяться за бурдюки с сильно разбавленным вином и выпить первую кварту, а там и вторую, чтобы утихло жжение в горле, а тогда уж потягивать не спеша, по глоточку, пока снова не выступит пот и не появится ощущение, что больше не влезет. Затем Свирелька пересчитал отряд и выстроил его по-своему: впереди он сам, замыкающим — еще один из подростков, предпоследним — Ришье, а перед ним — Шеф. Остальные три юных еретика следовали за Свирелькой: один — сразу за ним, а два других — слева и справа.

Последние переговоры пастушков и негромкий сигнальный свист. Затем Свирелька повел отряд прямо в глубину густого, совершенно скрывающего землю кустарника. В окситанский маквис.

Очень скоро Шеф засомневался, что им удастся достичь своей цели. Замысел-то был достаточно простым. Колючий кустарник не давал передвигаться ни конному, ни пешему, если только человек не опускался на карачки. Боковые сучья начинали расти на высоте фута-другого от земли. Под ними всегда оставалось чистое пространство, вполне достаточное, чтобы ловкий мужчина или мальчик мог проползти, будучи совершенно скрыт от чужих глаз; лишь бы только сам мог вслепую определять направление.

Проблема заключалось именно в том, что приходилось ползти. Свирелька и его товарищи, легкие и проворные, могли с огромной скоростью пробираться вперед на четвереньках, так что их туловища не касались земли. Шефа при таком способе передвижения хватило не больше чем на сотню ярдов. Затем перетруженные мышцы рук сдали, и пришлось ползти на животе, барахтаясь, словно неумелый пловец. Доносившиеся сзади пыхтенье и фырканье свидетельствовали, что и Ришье был вынужден делать то же самое. Через несколько секунд пробирающийся впереди мальчишка исчез, он с гибкостью угря продвигался в три раза быстрее.

Шеф продолжал упорно ползти. Посвист сзади, а потом и спереди прозвучал как песня ночной птахи. Навстречу Шефу вынырнул темный силуэт, послышалось что-то вроде призыва поторопиться. Силуэт исчез. Появился Свирелька, буркнул что-то в том же духе. Шеф ни на что не реагировал, знай себе полз по корням, переваливался из стороны в сторону, чтобы обогнуть крупное препятствие. Колючки цеплялись за волосы, впивались в пальцы, рвали одежду. Раздавшиеся впереди шипение и шорох чешуи по земле заставили его вскочить и отдернуть руки: равнинная змея. Но она услышала человека задолго до того, как он мог коснуться ее. Горло у Шефа саднило от пыли, колени в изорванных шерстяных штанах кровоточили.

Свирелька ухватил его за плечо, потащил в сторону — в кустарнике был просвет, тропа шириной в несколько дюймов, ведущая в обход холма. Шеф с трудом поднялся на ноги, откинул назад волосы и с сомнением посмотрел на Свирельку. Идти во весь рост? По открытому месту? Уж лучше ползти дальше, чем быть замеченными.

— Слишком медленно, — прошипел Свирелька на исковерканном арабском. — Друзья ушли вперед. Если услышите свист, уходите с тропинки! Прячьтесь снова.

Медленно, но с облегчением Шеф побрел в указанном направлении; шелест кустов выдавал идущих впереди разведчиков. Он улучил момент и глянул на звезды, ярко сияющие в безоблачном небе. Времени до полуночи осталось немного.

Шеф прошел уже с полмили по козьей тропе, виляющей меж холмов, когда со стороны горы снова донесся свист. Рядом оказался Свирелька, схватил его за руку и потянул обратно в кустарник. Шеф взглянул на кажущиеся непроницаемыми заросли, опустился на землю и снова пополз. Десяток футов — и внутрь уже не проникает ни один лучик света, хотя фырканье и пыхтенье сообщают, что измотанный Ришье тоже находится в укрытии. Свирелька продолжал тянуть за собой, но Шеф воспротивился. Он был ветераном многих походов, не раз сам стоял в карауле. В отличие от Свирельки он мог оценить степень риска. На такой местности, когда не случается тревог и не грозит непосредственная опасность, вряд ли императорские дозорные настороже. Они не заметят глаз, смотрящих на них из гущи кустов. Шеф осторожно встал на ноги, взялся за ветку, аккуратно опустил ее на несколько дюймов, чтобы не мешала наблюдать.

И впрямь патруль — несколько человек меньше чем в двадцати футах пробирается узкой неровной тропкой, слишком сосредоточившись на колючках, чтобы смотреть по сторонам. Шеф услышал приглушенную болтовню, сердитый лающий голос старшего. Разговорчики не прекратились. «То еще войско», — подумал Шеф. Местное ополчение, то же, что его собственный фирд. He хотят ни во что ввязываться, мечтают лишь о скором возвращении домой. Их нетрудно обойти в темноте. Опасность представляют люди молчаливые и неподвижные.

Обратно на тропу, еще полмили вперед, потом опять в кусты. Опять пластаться по земле, минуя естественное препятствие или караульный пост. Еще сто ярдов пешком по козьей тропе и снова ползком под кустами. И так далее. Шеф утратил чувство направления, он снова и снова останавливался и глядел на небо в тщетной попытке определить время. Пыхтение Ришье поутихло, — видимо, он приспособился к неровному ритму передвижения.

И вдруг отряд оказался в сборе, все семеро. Они лежали в тени и глядели на костры, мерцающие по другую сторону полоски голой земли. За кострами виднелись камни Пигпуньента, крепости Грааля.

Свирелька очень осторожно показал на костры.

— Это они, — прошептал он. — Последнее кольцо охраны. Los alemanos.

Германцы, значит. Шеф видел отблески стали от кольчуг, щитов, шлемов и латных рукавиц. Но он и без того узнал бы повадку брудеров из ордена Копья, которых много лет назад видел перед атакой в битве при Бретраборге. Тогда они были на его стороне. Теперь же… Мимо таких опытных воинов не проскользнешь. Они расчистили проходы, вырубив кустарник, из веток устроили колючее заграждение. Расстояние между дозорами не достигало и пятидесяти ярдов, и караульные постоянно переходили с места на место. И вдобавок они действительно вели наблюдение, не то что оставшиеся позади горе-вояки.

Внезапно от громады Пигпуньента донесся жуткий грохот камнепада. Часовые посмотрели в ту сторону, но сразу вернулись к своим обязанностям. В полутьме смутно виднелось облако пыли, и можно было расслышать отдаленные крики. Рабочие отряды трудились ночь напролет, посменно, срывая скалу с помощью кирок, ваг и подъемных приспособлений, чтобы проникнуть в святилище еретиков. Чтобы найти для императора вожделенную реликвию.

Шеф снова взглянул на небо, отметил положение луны. Нужен срок, чтобы снарядить змеев и поднять их в воздух. Возможно, придется ждать ветра даже здесь, в горах. Встревоженный Свирелька снова настойчиво теребил Шефа. Он просто мальчишка. На войне все происходит медленнее, чем хотелось бы, — конечно, это не относится к действиям противника. Шеф оглядел своих людей, жестом приказал им лечь. Когда делать больше нечего, надо отдыхать. Если план удался, все об этом скоро узнают.

Вытянувшись под кустами, Шеф положил голову на локоть, и на него навалилась усталость. Здесь опасность не грозит, да и мальчишки начеку. Он позволил векам сомкнуться и медленно провалился в яму сна.

— Он не только вырвался, — произнес знакомый голос, голос его отца, — но и вышел на волю.

Даже во сне Шеф исполнился возмущения и неверия.

— Тебя нет здесь, — сказал он. — Свандис мне все объяснила. Ты просто игра моего воображения, как и все другие боги — просто игра воображения людей.

— Хорошо, хорошо, — продолжал голос терпеливо и устало. — Верь в то, что тебе нравится. Верь в то, что нравится твоей подруге. Но поверь и в то, что он освободился. Я не способен его удержать. Теперь может произойти все, что угодно. Рагнарёк… это то, чего хочет Один, чего хочет Локи. Во всяком случае, верят, что хотят этого.

— А ты этого не хочешь?

— Я не хочу того, что будет после. Всемогущества церкви, всемогущества Пути… Есть лучший путь — назад, к тому, что было раньше, когда Шеф еще не стал Скьёльдом, Щитом. Может быть, нужно лишь что-то добавить, что-то новое.

— Что же?

— Увидишь. Ты им покажешь. Это есть у жрецов внутри их священного круга, но они видят в этом только предостережение, а не дар. Оно может быть и тем и другим.

Шеф потерял нить, не мог понять намек.

— О чем ты?

— О том, что утратил Локи. О том, что ты вернешь ему. Его тезка, почти что тезка. Логи.

— Огонь, — машинально перевел Шеф.

— Да, огонь. Проснись и смотри, что ты несешь в мир.

Голова Шефа была запрокинута, единственный глаз широко раскрыт. Он понял, что его разбудили загалдевшие вдруг у костров часовые. И на всей охраняемой равнине поднялся шум, неслись крики и пение труб; видимо, какой-то паникер решил оповестить своих людей о том, что они и сами уже видели. О спускающихся с небес огнях.

Через несколько секунд глаза и разум Шефа стали воспринимать раскрывшуюся наверху картину. Прямо перед ним опускался ослепительный как солнце белый факел, отбрасывая на кустарник мечущиеся отсветы. Чуть повыше его плыл в небе зеленый. Невдалеке появились третий и четвертый огни. Шеф даже как будто увидел крошечную вспышку фитиля. Но этот проблеск сразу затмили заполнившие небо сполохи: фиолетовый, желтый, красный. Казалось, новые огни рождаются ежесекундно, хотя Шеф прекрасно знал, что это не так. Просто каждое пламя надолго завораживало взгляд. А тем временем успевали появиться новые огни. Должно быть, все три змея висят в воздухе и мальчики делают свое дело лучше, чем Шеф мог рассчитывать.

На равнине и регулярному войску, и местным отрядам, и дружинам епископов, и полуеретикам, да и братьям ордена, одинаково суеверным и с детства воспитанным на рассказах о демонах и чудесах, драконах и знамениях, понять, что представляют собой огни в небе, было невозможно. Они видели не то, на что смотрели, а лишь ближайшую к реальной картине проекцию того, во что верили. По всей прилегающей к Пигпуньенту местности разнеслись крики, люди пытались осмыслить неведомое и невиданное.

— Комета! Волосатая звезда! Суд Господень над теми, кто сверг длинноволосых королей! — завывал капеллан, мгновенно впавший в панику.

— Драконы в небе! — кричал риттер ордена Копья, родом из земли Драхенберг, где сам воздух был пропитан верой в драконов. — Цельтесь в уязвимые места! Бейте, пока проклятые твари не спустились на землю!

В небо устремился рой стрел — охваченные страхом и растерянностью воины были рады услышать и исполнить любой приказ. Стрелы попадали на землю ярдах в двухстах, угодив в загон конного отряда, и перепуганный табун вырвался на свободу.

— Настал Судный день, и мертвые поднимаются к Богу в небеса, — причитал епископ с нечистой совестью, так и не успевший покаяться.

Его крики звучали неубедительно, ведь огни падали, а не поднимались, хотя их снижение было неестественно медленным.

Но пока он кричал, какой-то зоркий человек заметил огромный силуэт змея над только что сброшенным огнем и истерически завопил:

— Крылья! Я вижу крылья! Это ангелы Божьи явились покарать грешников!

И вот уже по всей равнине стоит гул, десять тысяч человек выкрикивают каждый свое объяснение. Баккаларии, самые легкие из конников, среагировали первыми, мгновенно очутились в седлах и целеустремленно умчались прочь. Дозорные бросили свои посты в зарослях и сбились в кучу, надеясь, что вместе им будет не так страшно. Увидев распространение паники, дисциплинированные германцы из ордена Копья рассыпались во все стороны, чтобы взять под свое начало ненадежные франкские войска. Они ловили бегущих, избивали древками копий, пытаясь вернуть караульных на прежние позиции.

Наблюдая из кустов, Шеф терпеливо ждал. Оказывается, он кое-что упустил из виду. Всех этих людей, составляющих внутреннее кольцо императорской стражи, несомненно, удалось отвлечь — они сгрудились, прекратили патрулирование и уставились в небо, — но ведь огни осветили всю местность почти как утреннее солнце. Если он попробует пересечь расчищенную стражей полосу земли, его почти наверняка сразу заметят. А если и не сразу, то позже, когда надо будет преодолевать заграждение из нарубленных веток. Нужно, чтобы кто-то прикрыл его продвижение. Очутившись по ту сторону засеки, Шеф и его отряд проползут сотню ярдов под кустами, до края глубокого ущелья, которое подходит к самой крепости, того ущелья, о котором говорил Ришье. Во мраке теснины они будут в безопасности. Но как туда добраться?

В небе появилось что-то другое, отличающееся от ровного свечения разноцветных факелов. Трепещущее красное зарево. Оно разгоралось, затмевая белые, желтые и зеленые огни. Это не факел, а пожар, понял Шеф. Недогоревшие пучки веток приземлились в густых сухих зарослях и подожгли их. В несущихся отовсюду криках появилась новая нота ужаса. Все местные жители знали, как опасны пожары в пору grande chaleur, летней суши. Их деревни были защищены просеками, которые каждую весну заботливо расчищали. Теперь же люди оказались среди маквиса, пламя охватывало их со всех сторон. К воплям кромешной паники добавился топот конских копыт и человеческих ног.

В пятидесяти ярдах от того места, где лежали Шеф и его товарищи, появилась дюжина человек, они с козьей тропинки устремились к голым скалам крепости, где гореть было нечему. Когда эти люди добрались до бывшего кольца, а теперь толпы́ дозорных, засверкали копья и Шеф услышал сердитый окрик. Начальник германского караула преградил путь беглецам. Ответные выкрики, взмахи рук, указывающие на зарево пожара. Люди уже бежали со всех сторон. Шеф встал на четвереньки.

— Пошли.

Все удивленно уставились на него.

— Притворяйтесь отбившимися от своих коноводами. Бегите, как будто потеряли голову от страха.

Он пополз под кустами, выскочил на открытое место, оглядываясь и выкрикивая неразборчивые арабские слова в смеси с норвежскими. Остальные последовали за ним, хотя и нерешительно — привыкли прятаться за долгие часы. Шеф схватил Свирельку, взвалил на закорки и припустил со всех ног, но не к тем скалам, где собирались беглецы, а вдоль подножия горы. Германские воины смотрели на него и видели еще одного потерявшего от страха голову ополченца.

Забежав за край горы, Шеф остановился, отпустил мальчишку, отчаянно колотившего его по спине, и воззрился на уложенные стражниками колючие ветки. Так, вот слабое место. Он подошел, взял секач, висевший сзади на поясе. Несколько секунд Шеф рубил и резал, затем протиснулся в щель, не обращая внимания на впивающиеся сквозь одежду колючки. Остальные последовали за ним. Свирелька и его приятели сразу исчезли в кустарнике, а Ришье опять задыхался и хватался за бок. Шеф грубо пригнул его к земле, затолкал под ветви. Сам ящерицей пополз следом, вложив все оставшиеся силы в последний бросок. Вперед — к ущелью, к его утопающим во мраке скалам!

Когда шум позади утих и Шеф наконец увидел темную неохраняемую расселину, которая вела к самому основанию Пигпуньента, происходящее в небе снова заставило его поднять голову.

Он наконец различил воздушный змей, что кружил над сброшенными огнями. На фоне неба вырисовывался огненный контур. Пламя охватило прямоугольную коробку, управляющие крылышки. А в центре, подобно пауку в паутине, виднелся силуэт мальчишки-летуна, Толмана, или Хелми, или Уббы. Должно быть, огонь от фитиля перекинулся на ткань или же факел был сброшен неудачно. Змей падал — сначала по бешеной спирали, затем, когда несущие поверхности прогорели, спикировал сложившим крылья ястребом и врезался в камни.

Шеф закрыл глаз, отвернулся. Подтолкнул Ришье вперед.

— Мальчик погиб ради вашей реликвии! — прошипел он. — Веди же нас к ней! Или я перережу тебе глотку, чтобы успокоить душу моего подданного.

Еретик неуклюже двинулся в темноте ко входу, который мог найти только он.

Глава 19

Скрипя зубами от гнева, император Бруно послал своего коня на освещенную пламенем узкую тропу; огромный жеребец взвился на дыбы и взмахнул подкованными сталью копытами. Одно из них ударило в висок пробиравшегося мимо беглеца, тот рухнул в кусты, где и остался лежать в ожидании огненного погребения. Позади разъяренного императора его гвардия и свита кулаком и кнутом наводили порядок среди паникеров, заставляя их построиться, распределиться вдоль тропы и вырубить противопожарную просеку. Но Бруно не обращал внимания на мордобой и неразбериху.

— Агилульф! — проревел он. — Найди среди этих скотов одного, который может говорить на нормальном языке. Я хочу узнать, куда упала эта дрянь с неба!

Агилульф соскользнул с лошади, исполнительный, но не скрывающий своих сомнений. Он поймал ближайшего человека и стал кричать ему в ухо на солдатской латыни, на которой разговаривал с греками. Пойманный, который знал только родной окситанский диалект и никогда не слышал, чтобы люди изъяснялись на других языках, с ужасом таращился на немца.

Наблюдая эту сцену со своего неказистого мула, дьякон Эркенберт решил вмешаться. Среди согнанных в кучу беглецов он высмотрел черную рясу. Несомненно, деревенский священник, последовавший за своими прихожанами. Эркенберт подъехал к нему, освободил несчастного от хватки свирепствующего сержанта.

— Presbyter est, — начал он. — Nonne cognoscis linguam Latinam? Nobis fas est…[4]

Священник вскоре опомнился и начал вникать в непривычный английский выговор Эркенберта — достаточно, чтобы отвечать на вопросы. Да, он и его земляки видели огни в небе, приняли их за предзнаменование Страшного суда и воскрешения мертвых, за души, поднимающиеся в небеса к своему Господу. Потом кто-то заметил взмах ангельских крыл, и весь полк разбежался в ужасе, который только усилился из-за начавшегося лесного пожара. Да, он лицезрел падающую огненную фигуру.

— И как она выглядела? — возбужденно спросил дьякон.

— Как ангел, в пламени низвергнутый с небес, несомненно, за его непокорность. Ужасно, что опять будет падение ангелов…

— И куда же он упал? — перебил Эркенберт, пока не возобновились причитания.

Священник показал на север.

— Вон туда, где горят кусты.

Эркенберт огляделся. Основной пожар приближался с юга. Похоже, людям императора удастся остановить пламя — просека уже достаточно широка. В работу включились сотни, деловитость и порядок распространялись повсюду, как масло по воде. На севере находился небольшой очаг огня, раздуваемого южным ветром. Он не выглядел опасным, так как примыкал к голому каменистому склону. Эркенберт кивком отпустил священника, повернул мула и подъехал к императору, по-прежнему кричавшему, но уже обнажившему меч.

— Следуй за мной, — буркнул дьякон.

Через сотню шагов император понял, куда направляется Эркенберт, и галопом поскакал вперед, не обращая внимания на густые колючие заросли. Эркенберт неторопливо трусил следом. Когда он приблизился к очагу пламени, император уже спешился и, намотав на руку поводья, смотрел вниз, на землю.

Там лежало разбитое о камни тело. Не оставалось и тени сомнений, что ребенок мертв. Череп был размозжен, оголившиеся кости торчали из разорванных бедер. Император медленно наклонился, взялся одной рукой за край рубахи, приподнял мальчика, точно пушинку.

— Должно быть, у него все кости переломаны, — сказал Бруно.

Эркенберт сплюнул в ладонь и слюной начертал на окровавленном лбу крест.

— Возможно, это милость Господня, — сказал он. — Смотри, перед падением он сильно обгорел.

— Но почему мальчик угодил в огонь? И почему упал? Вернее, откуда упал? — Бруно уставился в небо, словно испрашивая ответа у звезд.

Эркенберт решил осмотреть место и сразу обнаружил валяющиеся на земле обломки, почти полностью спаленные пожаром, который теперь удалялся по направлению ветра. Обломки жердей, легких, сделанных из какого-то растения с полым стволом, похожего на ольху, но более прочного. И несколько обугленных клочков ткани. Дьякон помял их в руке. Это не шерсть и не лен. «Что-то южное, редкое, — подумал он. — Хлопок. Очень тонкий. Тонкая ткань нужна, чтобы держать ветер, подобно парусу».

— Это была машина, — сделал он вывод. — Машина, чтобы нести человека по воздуху. Но не взрослого, а ребенка. Маленького мальчика. Тут никакого колдовства, никакой ars magica. Это была не слишком совершенная машина. Однако новая. И я скажу еще кое-что, — продолжал он, снова поглядев на мертвого ребенка, на его светлые волосы, на глаза, которые вполне могли быть голубыми, прежде чем их опалил огонь. — Мальчишка — мой соотечественник. Я это вижу по его лицу. Словно у церковного певчего. Это лицо англичанина.

— Английский мальчишка летает на новой машине, — прошептал Бруно. — Это может означать только одно: здесь присутствует человек, которого мы оба знаем. Но зачем он это сделал?

Подоспевший Агилульф услышал последний вопрос императора.

— Кто знает? — откликнулся он. — Кто способен проникнуть в замыслы этого дьявола? Помните его загадочный корабль? В сражении при Бретраборге я проплыл в двадцати футах от него, но все равно до самого конца битвы не понимал, что это за судно.

— Самый простой способ разгадать план, — сказал Эркенберт, обращаясь к императору на нижненемецком языке, так похожем на родной англо-нортумбрийский диалект дьякона, — это предположить, что он удался.

— Ты о чем?! — рявкнул Бруно.

— Итак, мы видим римского императора ночью в глухих зарослях, он стоит со своими советниками, и никто не понимает, что происходит и что нужно делать. Возможно, именно этого и добивался противник. Чтобы мы просто здесь топтались, ничего не предпринимая.

Встревоженное лицо императора неожиданно прояснилось. Он нагнулся, взял Эркенберта за крошечное плечико со своей обычной деликатностью, словно боялся раздавить.

— За это я тебя сделаю архиепископом, — сказал он. — Все понятно, это отвлекающий маневр, чтобы мы смотрели не в ту сторону. Можно сравнить с ночной атакой на фланге, вдалеке от направления главного удара. И трюк удался! Все это время мерзавцы подбирались к месту, которое еще несколько часов назад было запечатано накрепко. — Он с легкостью вскочил в седло. — Агилульф, как только просека будет готова, верни всех рыцарей ордена во внутреннее кольцо, удвой караулы вокруг крепости. Отправь шесть человек вдоль оцепления, чтобы объяснили часовым, кого высматривать, и приказали сторожить дорогу в обоих направлениях — и внутрь, и наружу. — Он еще немного помедлил, прежде чем пришпорить жеребца. — И пришли сюда человека, чтобы забрал тело этого мальчишки. Он умер как герой, мы его похороним с почестями.

Шпоры вонзились в бока коня, и тот понесся вниз по каменистому склону. Агилульф поехал следом выполнять распоряжения. Оставшийся в одиночестве Эркенберт взгромоздился на своего мула и неторопливо потрусил в том же направлении.

«Надо же, архиепископ! — думал он. — Император всегда выполняет свои обещания. И ведь имеется одна свободная архиепископия, в Йорке. Если церковь сможет снова принять под свое крыло тамошних еретиков и вероотступников. Кто бы мог подумать, что я стану преемником самого Вульфхера: он человек из знатного рода, а я сын деревенского попа и презренной наложницы. Странная вещь произошла с Вульфхером. Говорят, его хватил удар прямо в ванне. Любопытно, долго ли его пришлось держать под водой? Император великодушен и может простить неудачу. Но не лень. Все его псы должны лаять. И кусать тоже».

За краем скалистого ущелья, по которому карабкались Шеф, Ришье и Свирелька с мальчишками, яркое зарево высвечивало неприступную каменную стену крепости, но в самом ущелье тень была достаточно густа. Еще несколько секунд их будет укрывать мрак. Крики раздавались как сзади, где дозорные по-прежнему пялились на небесные огни, так и на крепостных стенах, где часовых пинками и тычками загоняли назад на посты. «На свету долго оставаться не стоит», — подумал Шеф.

Едва группа подошла к основанию стены, выраставшей, казалось, прямо из матерой скалы, Ришье протолкался вперед и что-то резко сказал на местном диалекте. Свирелька и остальные пастушки отвернулись и закрыли лица. Ришье повторил свое распоряжение для Шефа, сопровождая его яростной жестикуляцией: отвернись, не смотри.

Шеф неторопливо подчинился. Но лишь на несколько мгновений. Он знал, что Ришье оглянется раз-другой, а потом приступит к манипуляциям, которые ему необходимо проделать. Это напоминало детскую игру под названием «Бабушка идет»: ребенок подкрадывается к другому с задачей угадать, когда тот обернется. Шеф повернул только голову, наблюдая в темноте за Ришье.

Тот доставал из-под сорочки что-то висящее на шее. Поскреб по стене, вставил в паз. Ключ, железный ключ. Шеф успел отвернуться за миг до того, как Ришье решил оглянуться. Король выждал, стал наблюдать снова. На этот раз услышал щелчок — механизм сработал. Ришье подвинулся — похоже, отсчитывал камни стенной кладки. Остановился около одного из них, засунул пальцы в неровную щель, потянул. Камень вышел из стены на добрый фут.

Больше ничего не произошло. Заинтересовавшись, Шеф тихо подошел на расстояние вытянутой руки, наткнулся на негодующий взор Ришье, проигнорировал.

— А что теперь? — тихо прошептал он.

Ришье сглотнул слюну, потом негромко свистнул. Пятеро мальчишек осторожно вылезли из темного ущелья. Ришье огляделся, словно ожидая внезапного разоблачения, и наконец решился. Нагнувшись, он толкнул один из массивных камней в основании стены.

Камень почти беззвучно подался, и теперь наружу смотрел его противоположный торец. Вращается на оси, понял Шеф. От случайного поворота его удерживает другой камень, который Ришье выдвинул из стены. А тот камень фиксируется каким-то запором, который открывается ключом. А где же замочная скважина? Шеф присмотрелся. Она скрыта подо мхом, сейчас мох сдвинут в сторону.

Ришье пригнулся и полез в отверстие. Шеф незамедлительно последовал за ним, так и сяк водя мощными плечами, чтобы протиснуться в узкую, не шире двух футов, щель. Внутри он попытался утвердиться на ногах и вскоре почувствовал, что стоит на узкой каменной полоске. В одном направлении полоска сужалась. Шеф вытянул руку, нащупал перед собой стену. Это лестница, винтовая лестница; спускаясь, она все время поворачивает влево. Он осторожно пробрался в темноте мимо Ришье, поднялся на ступеньку-другую и услышал, что пастушки тоже скользнули внутрь. Кряхтенье, толчок — и камень медленно затворился, отрезав даже слабые лучи света. В темноте, слыша испуганное дыхание мальчишек кругом, Шеф уловил запах смерти, поднимающийся снизу вместе с едва осязаемым потоком воздуха.

Вдруг посыпались искры, это Ришье добывал огонь, Свирелька держал наготове сухой трут, а еще один мальчик — свечи. Шеф не стал ждать; ни слова не говоря, медленно пошел вверх по лестнице. Снизу донесся окрик, сначала на местном диалекте, потом на арабском языке:

— Не ходи вверх! Нам надо спускаться!

Но Шеф не слушал.

По мере подъема ток воздуха усилился, и обостренные чувства отметили еще одно обстоятельство: вырос шум, который доносился сквозь стену. Сквозь стену ли?

Нет. Взявшись за железные перила. Шеф различил проблеск — не свет, а пятно менее густой темноты. И слышимость теперь была очень хорошая. Крикливые голоса, удары веревки или ремня по чьей-то спине. Порядок постепенно восстанавливается. Да, здесь в самом деле есть отверстие в камне, меньше человеческой ладони, но есть. Шеф приник к дыре.

Он почти ничего не увидел, лишь красное зарево на небе, а прямо перед собой — снующие ноги. Сперва босые ноги, а потом с металлическими наголенниками на тяжелых кожаных сапогах. Кричали германцы. Шеф почти понимал их слова. Краем глаза он заметил еще один предмет и опознал его. На земле лежала кирка. Значит, люди императора докопались до тайника. Просто не успели этого понять — небесные огни отвлекли их в самый последний момент.

Снизу подошел Ришье с зажженной свечой. Шеф протянул руку и погасил пламя мозолистыми пальцами кузнеца. Ришье заворчал было, но Шеф зажал ему рот ладонью, подтолкнул вперед и прошептал:

— Смотри в дыру. Видишь там кирку?

Вникнув в смысл увиденного, Ришье весь затрясся под рукой Шефа. Тот еще раз шепнул:

— Пошли вниз.

Несколько витков по лестнице — и показались ребята с зажженными свечами, терпеливо ожидающие распоряжений.

— У нас очень мало времени, — произнес Шеф уже нормальным голосом. — Ришье, веди, и побыстрее.

Тот взял свечу и торопливо двинулся по лестнице, ввинчивающейся в самое сердце горы. Отсчитав две сотни ступенек, они остановились, и Шеф понял, что наконец-то стоит на ровном полу. Перед ним была крепкая сводчатая дверь из усиленного железными полосами дуба. Ришье достал еще один ключ. Прежде чем вставить его, он оглянулся на ребят и что-то буркнул. Все они упали на колени, осенили себя зигзагом секты.

— Это самое святое наше место, — пояснил Ришье. — Сюда не может входить никто, кроме перфекти.

Шеф пожал плечами:

— Лучше побыстрее войти и вынести все, что надо.

Ришье глянул на внушительную фигуру человека, в свое время с легкостью его разоружившего, и раздраженно мотнул головой:

— Входи, ибо так нужно. Но помни, что это святыня.

Свирелька и остальные, по-видимому, не нуждались в подобных напоминаниях. Они попятились, пропуская в дверь Ришье и Шефа. Король понял причину их робости, когда огляделся при свечах.

Внутри было царство смерти. Доносившийся на лестницу трупный запах чувствовался здесь гораздо сильнее. Однако Шефу доводилось сталкиваться и с худшим, много худшим — на английских полях сражений. По-видимому, сухой воздух препятствовал разложению. Прямо перед вошедшими за круглым столом находилось двенадцать человек, двенадцать трупов; некоторые уткнулись лицом в ладони, некоторые рухнули на пол. Ришье снова начертал в воздухе зигзаг, а Шеф по детской привычке начал креститься, но вовремя спохватился и превратил крест в молот. Тор, или Тунор, — между мной и злом.

— Они предпочли смерть плену и пыткам, — сказал Ришье. — Дружно приняли яд.

— Значит, от нас зависит, чтобы их смерть не оказалась напрасной, — проговорил Шеф.

Ришье кивнул, собрался с духом и прошел по комнате, огибая трупы, к двери в дальней стене. Открыл замок, распахнул дверь.

— Здесь алтарь Грааля, — сказал он.

В следующей комнате Ришье вдруг стал двигаться с хозяйской уверенностью, как человек, который знает каждый закоулок и хочет подчеркнуть свою осведомленность перед гостями. Перфекти обошел небольшое круглое помещение, зажигая свечи в больших канделябрах. Шеф сразу отметил, что канделябры сделаны из золота. Еще больше золота было на стенах и в утвари этой часовенки, подобной христианской. Но на почетном месте здесь стоял не алтарь.

Это был гроб, каменный саркофаг, почти соприкасающийся с дальней стеной. А из него поднималась — невзрачная среди окружающей роскоши — самая обычная деревянная лесенка; в одну сторону выступали три ступеньки, в другую две; они были неровными, на бледной поверхности дерева кое-где оставалась кора.

— Это он, — сказал Ришье. — Грааль, на котором принесли с горы Calvary, с Голгофы, Господа нашего. Восставшего из гроба — дабы показать, что и нам будет дано воскресение.

— Ансельм вроде говорил, что Христос не воскресал. Что он умер, как обычный человек. Разве его тело не здесь?

— Его здесь нет. И нигде нет! Потому что мы воскресаем не так, как говорят об этом христиане во славу церкви, матери зла. Мы воскресаем через отрешение от тела. Освобождая свой дух! «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?» Есть только один способ…

Позади Шефа раздался стон суеверного ужаса, это пастушки услышали сакральные слова, произнесенные Ришье на исковерканном арабском, который они и сами едва понимали. Перфекти в гневе оглянулся, понял, что слишком разговорился при непосвященных, понял также, что в священном месте, которое вот-вот будет осквернено, слова мало что значат.

— «Не входи в лоно женщины! Не изливай семя! Перестань платить дань ему, Отцу, пославшему своего Сына на смерть, князю мира сего. Богу, который на самом деле дьявол! Умри, не оставив детей, заложников у Врага».

«Неудивительно, что Свандис не была изнасилована, — подумал Шеф, посмотрев на искаженное, со злобно сверкающими глазами лицо. — Хотя все это не ответ».

Он заглянул в пустой гроб.

— Теперь скажи-ка, что мы должны отсюда вынести? Кроме самого Грааля?

Ришье кивнул, собираясь с мыслями.

— Все это золото, разумеется. — Он показал на поблескивающий повсюду желтый металл. — Но важнее, гораздо важнее спасти книги.

— Книги?

— Наш Священный Завет. Истинные Евангелия, написанные людьми, которые самолично разговаривали с Сыном Божьим. Когда Сын Божий стал мудрее, избавился от заблуждений своей юности.

«Интереснейшие, должно быть, книжки, — подумал Шеф. — Если это не подделки».

— Сколько они весят? — спросил он.

— Пустяк, несколько фунтов. А еще… еще мы должны унести Грааль.

Шеф с некоторым сомнением взглянул на поднимающуюся из гроба лесенку, подошел, чтобы потрогать ее. Позади него Ришье зашипел в страхе и негодовании: неверующий коснется святой реликвии! Но ведь для этого они сюда и пришли. Именно поэтому послали неверующего. И вдобавок этот чужак прошел испытание, Ришье сам сказал об этом.

«Высота не больше семи футов», — определил Шеф. Он осторожно поднял лесенку. Дерево старое, сухое, возрастом восемь с лишним столетий, если еретики не врут. Однако оно было хорошо просушено и никогда не хранилось на открытом воздухе. В Йорке, в старинных казармах, Шефу показывали лестницы и хоры, уверяя, что они были построены еще во времена древних римлян. Нельзя считать Грааль подделкой лишь на том основании, что дерево так хорошо сохранилось. Несомненно, принципы еретиков запрещали им украшать реликвию золотом и самоцветами, как это сделали христиане с бесчисленными фрагментами Креста Господня. Во всяком случае, лесенка была легкой, можно нести одной рукой. Неудобно только поднимать по винтовой лестнице. А что касается колючего кустарника снаружи…

— Ладно, — сказал Шеф, извлекая Грааль из гроба. — Ришье, бери свои книги, сделай сверток, его понесешь ты. Вы, парни, займитесь подсвечниками, тарелками, всем, что из золота. Заворачивайте их в тряпки, разделите между собой, чтобы удобно было нести.

— В тряпки? — переспросил Свирелька.

— Эти господа в соседней комнате не станут возражать, если вы возьмете у них одежду для такой цели, — сказал Шеф, стараясь развеять атмосферу благоговейного ужаса. — Будь они живы, сами предложили бы. Их духи поддержат вас.

Мальчики неохотно занялись своим скорбным делом. С лесенкой в руках Шеф прошел через обитель смерти и, задержавшись на ступеньках, прислушался. В подземелье все еще проникали сверху крики. Плохой признак.

Шум сопровождал группу в нелегком подъеме, становясь все громче и перекрывая тяжелое дыхание. Шеф устало шагал впереди, даже не пытаясь угадать, как высоко они поднялись и где может находиться вращающийся на оси потайной камень. Грааль он нес в левой руке, чтобы не задевать за центральный столб винтовой лестницы. Каждый раз, когда реликвия стукалась о ступеньку или о стену, Ришье вздрагивал, иногда жалобно постанывал. Будь здесь посветлее, он подхватывал бы каждую отвалившуюся от лесенки крошку коры.

Сзади зашипели. Шеф остановился, сообразив, что проскочил мимо нужного камня. Ришье, уже не заботясь о секретности, нащупал выступ и потянул его на себя. В стене, казавшейся сплошной, образовалась щель, потайная дверь снова могла свободно вращаться на своей оси. Шеф помялся, аккуратно прислонил Грааль к стене и спустился на три ступеньки. Когда Ришье наполовину вытолкнул камень наружу, Шеф поднырнул под медленно уходящую внутрь нижнюю половину и уставился в темноту.

Не совсем в темноту. Ночь по-прежнему пронзали сполохи света, но теперь это было красное зарево, а не разноцветье арабских огней. Видел ли кто-нибудь, как выдвинулся камень? Тревожных голосов не слышно, вокруг крепости тишина. Шеф разглядел кустарник, через который они пробрались сюда, разглядел вдали горы. Нигде уже не метались паникеры, не видно часовых, вообще никакого движения. «Там слишком светло», — сказал себе Шеф, хотя прямо перед ним простирались густые тени, падавшие от крепостной стены и склонов ущелья.

Кожа покрылась мурашками. Он нырнул назад, подставил плечи под камень и, поднатужившись, вернул его на место. В мерцающем свете единственной свечи, которую Шеф разрешил оставить, Ришье испуганно таращился на него.

— Слишком тихо, — коротко сказал Шеф. — Знакомая тишина. Охрана начеку, затаилась. Возможно, знает, что мы внутри.

— Мы не можем здесь оставаться.

— Нет! Нет! — раздался голос, которого Шеф никогда раньше не слышал. Один из пастушков восклицал на местном диалекте, которого король не понимал, однако панические нотки нельзя было спутать ни с чем. Детские нервы не выдержали приключений: тайной вылазки в стан врага, проникновения в подземное святилище, ужаса при раздевании мертвецов, холода мрачных стен. — Laissetz, laissetz me parti! Пустите, пустите меня!

Паренек снова открыл выход, хотя и не полностью, но достаточно, чтобы проскользнуть как ласка, даже не отвязав заплечный мешок с золотом. Шеф схватил было мальчишку, но в руке остался только клочок рубашки. А сам пастушок исчез. Шеф чуть-чуть повернул камень и приник к щели шириной не более ладони.

Он не увидел ничего, услышал лишь легкий топот босых ног по камням. Потом и этот звук стих. Тишина, несомый ветром слабый запах гари. И тут, когда Шеф был почти готов задавить в себе опасения и повести группу вперед, раздался тихий, но отчетливый треск, словно сломалась палка, а затем тонкий, сразу прервавшийся крик и звон металла о камень.

Шеф снова затворил камень, на этот раз с решимостью обреченного.

— Вы слышали, — сказал он. — Его поймали. Теперь они знают, что мы здесь.

— Мы в ловушке, — задохнулся от ужаса Ришье. — Вместе с Граалем, ради спасения которого приняли смерть наши старейшины.

— Винтовая лестница ведет не только вниз, но и вверх, — заметил Шеф.

— Мы не сможем разобрать стену изнутри, нас услышат.

— Но наверху должна быть еще одна потайная дверь, такая же, как эта, только ведущая внутрь крепости.

Ришье судорожно сглотнул.

— Она находится под башней. Под сгоревшей башней, где умер Маркабру.

— Значит, мы вылезем среди кучи обломков, это хорошо.

— Башня стояла во дворе напротив главных ворот. Не думаю, что есть другой выход отсюда. В крепостном дворе полно людей императора, там устроили лазарет для раненных в боях и пострадавших при разборке стен. Нам нипочем не пройти по двору незамеченными, тем более с Граалем на плече! Хотя… ребята могут сойти за подмастерьев, и я тоже прикинусь трудником, но вот ты…

Слишком высок, хотел он сказать, и похож на германца, только без оружия. Чересчур приметный.

— Покажи, где кончается лестница, — сказал Шеф, в голове у которого уже созрел план. — Это не может быть далеко от пробитой кирками дыры.

Бруно, милостью Божьей император Римской империи, а по своему собственному разумению — наместник Бога на земле, стоял в главных воротах крепости Пигпуньент и наблюдал за ведущимися во дворе работами. Куда бы ни упал его взгляд, он будто пришпоривал трудников, и они старались изо всех сил. Хотя лицо оставалось бесстрастным, императора обуревали такие сильные чувства, что он едва справлялся с собой. Дважды во время бешеной скачки от места падения летающей машины до крепости он так рвал поводья, что жеребец взвивался на дыбы и едва не сбрасывал седока. Зато Бруно успел вовремя, в этом он был уверен. Как и в том, что тщедушный дьякон догадался правильно: представление с огнями в небе — отвлекающий прием. Несомненное доказательство того, что искомая реликвия где-то поблизости. Только бы не упустить ее! Сжимая оснащенное новым древком копье, с которым никогда не расставался, Бруно позволил себе то, что делал лишь в минуты сильнейших переживаний: прижался щекой к наконечнику, пролившему кровь Сына Господня, чтобы ощутить исходящие от металла мощь и уверенность, по праву предназначенные для императора.

Во дворе царила суматоха, как на последнем несжатом клочке поля, где загнанные грызуны мечутся, видя приближение серпов и дубин. Но так могло показаться только постороннему глазу. Император же усматривал порядок в кажущемся хаосе. Люди, которые днем и ночью разоряли гнездо еретиков, снова были пригнаны на работу со своими кирками и тачками. Он крепили блоки и канаты огромного подъемного механизма, с помощью которого выворачивали и сбрасывали в пропасть камни. В углу двора начальник, позволивший своим трудникам бросить работу при появлении небесных огней, вопил на козлах из копий, а два сержанта из ордена старательно отсчитывали назначенные императором две сотни ударов плетью. Бывший заместитель начальника, ныне повышенный в должности, бледный от страха, стоял посреди двора и выкрикивал распоряжения.

Заботливый к тем, кто служил верой и правдой, Бруно велел отвести на центральном дворе место для полевого лазарета, куда непрерывно поступали раненные в стычках с местным населением, а еще больше тех, у кого нога попала под камень или рука запуталась в паутине канатов. Только в самой крепости имелась в изобилии чистая вода — глубоко в скалу уходил колодец. В питьевой воде пострадавшие нуждались больше всего. Теперь, однако, из-за пожара и паники ручеек раненых превратился в целую реку. Люди с ожогами и с переломами; болваны, поранившиеся собственным оружием. «Надо отменить приказ об отправке всех пострадавших в крепость, — решил Бруно. — Пусть подождут на прилегающей равнине до утра. Они уже мешают рабочим. Вон, в углу группа с носилками идет совсем не в ту сторону». Бруно открыл было рот, чтобы окликнуть их, но передумал и угрюмо велел Тассо заняться этими дурнями, а сам повернулся к подоспевшему Агилульфу и прорычал распоряжение: всех пострадавших, кто еще не нашел себе койку, убрать и больше никого не впускать.

Вернувшись к наблюдению за двором, Бруно увидел группу людей в воротах. Эти люди отличались выражением лиц — не страх, а радость, даже ликование. Среди них был верный Эркенберт, он шел пешком, оставив мула под горой.

— Что у вас? — спросил Бруно.

— Крыса, — ответил старший, один из братьев ордена, блестя глазами в красном зареве.

Вольфрам, узнал Бруно, славный воин из святого Эхтернаха.

— Она выбежала из крепости и попала прямо в руки Дитриху.

— Из крепости? Но ваш пост с западной стороны, там нет ворот.

— Нет ворот, о которых мы знаем, herra. Но этот мальчишка выбежал к западному ущелью. Он не спускался по стене, мы бы его заметили. Он мчался сломя голову, только пятки сверкали.

— Я подцепил его древком копья, — добавил грузный Дитрих. — Он сломал ногу и пискнул, но я зажал ему рот. Он не смог предупредить тех, кто все еще внутри.

— И взгляни-ка сюда, герра, — продолжал сияющий сержант Вольфрам. — Взгляни, что крысеныш нес в свою норку.

Он развернул узел у ног императора. Посыпались кубки, тарелки и массивный подсвечник. Золото заблестело в свете догорающего на равнине пожара.

Бруно нагнулся, поднял блюдо, ощутил его тяжесть. Что-то выгравировано. Трудно прочитать. Не буква ли «N», написанная плохим почерком?

— Что ты можешь об этом сказать? — спросил Бруно, передавая блюдо Эркенберту.

— Немногое, — ответил дьякон. — Уверен, это не из вещей какого-то сельского барона. Больше похоже на блюдо для облаток в соборе у римского папы. Думаю, надо расспросить у мальчика.

Взгляды обратились на пленника. Совсем юный, с искаженным от боли лицом, он поджимал ногу, чтобы не касаться ею земли. Смуглый, в плохой одежде. Из местных. Видевший разбитого змея и его мертвого наездника Бруно, пожалуй, ожидал, что это будет еще один проклятый англичанин.

— Допросить пытались?

Вольфрам кивнул:

— Мы его не понимаем, он — нас.

— Я найду переводчика, — сказал Эркенберт. — А потом мы сделаем то, что необходимо. Уведите его за ворота.

— Я знаю, что ты не будешь слишком добрым, — обратился к дьякону Бруно. — И ни перед чем не остановишься, чтобы вытянуть из него правду. Но вот мой совет. Никогда не начинай с легкой пытки, чтобы потом усиливать ее. Сопротивление рождает мужество. Сразу сделай ему очень больно — больнее, чем он может выдержать. Потом дай понять, что можно избавиться от страданий.

— Как только я найду местного священника для перевода, — кивнул Эркенберт.

Пленник затравленно озирался, ни жив ни мертв от страха. Что же делать теперь? Погибнуть, как Маркабру и его воины?

Сотней ярдов ниже, в толпе изгнанных калек и лекарей, Свирелька и его помощники сгибались под своей нелегкой ношей — под Граалем, к которому был крепко привязан Шеф. Король раскинулся на выступающих в стороны ступеньках, за которые держались носильщики, а легко узнаваемое лицо с одним глазом было прикрыто тряпкой, как у обгоревшего или у покойника. Ришье семенил позади, серый от страха, но крепко сжимающий сверток с драгоценными книгами. Ему довелось пройти в двадцати футах от земного воплощения дьявола, от самого императора. Слава Богу, истинному Богу, чья власть над землей узурпирована лживым дьяволом христиан, что все внимание Бруно отвлек несчастный Маури. Что теперь будет с Маури?.. Увы, это еще раз продемонстрирует силу князя мира сего, которому даже истинный Бог не всегда способен противостоять в своем незаконно отнятом царстве.

Когда они шли вниз по склону горы, их подстегнул отчаянный вопль. Пастушки узнали этот голос, хоть и искаженный болью.

Глава 20

— Так мы потеряли Маури, — закончил Ришье рассказ.

Горестный крик вырвался у одной из женщин в толпе селян — должно быть, у матери мальчика. Ансельм не произнес ни слова, неуверенно посматривая на самую драгоценную реликвию секты, стоявшую на виду у непосвященных и язычников.

«Похоже, он наконец-то осознал, что после выноса Грааля из крепости хлопот только прибавится», — мрачно подумал Шеф.

Он тихо отошел в сторону, испытывая знакомую боль в ногах после езды на краденой лошади.

— А кого потеряли вы? — спросил Шеф Квикку, возглавлявшего отряд людей Пути. — Мы видели, как кто-то упал.

— Двоих. Толман жив, но расшибся.

— Двоих? Мы видели только одного.

— Это был Убба, — вмешался Стеффи. — Мы не знаем, что с ним произошло, но, прежде чем Толман выпил отвар мака и уснул, он успел рассказать, что было очень трудно поджигать факелы, ничего не задев, ведь змей все время раскачивался. Видно, Убба поджег сам себя. У него не было шансов.

— А тот, другой, как его звали? Хелми? Сирота Хелми, невысокий бледный мальчик.

— Он справился с задачей, но обратно летел слишком быстро, вот и врезался в скалу ниже нашей площадки. Змей рассыпался, и Хелми упал с высоты футов двести. Мы не нашли тела.

На Шефа уже наваливалась усталость; сказывались и страхи, которые он слишком долго подавлял в себе. Он пришел, чтобы спасти Свандис, и спас — но от чего? Эти люди не собирались ее убивать. Если бы Шеф не явился в указанное место, ее бы попросту отпустили. Спасая одного человека, он убил двух. И это не считая чужих. Что же до Градуаля, или Грааля, или как еще его называют, может быть, Маури и умер за него с радостью, но вряд ли эту жертву оправдывает старая деревянная лесенка, которую король все еще держал в руках. Шеф равнодушно бросил ее Ансельму, тот машинально поймал, а потом брезгливо откинул, словно гадюку.

Шеф надеялся выведать секрет греческого огня, но что он в конце концов узнал? Что от селитры огонь горит ярче и что пламя можно окрашивать в разные цвета. Это не имеет к грозному боевому зелью никакого отношения.

— Толман не так уж сильно пострадал, — заговорил Квикка, увидев выражение лица государя. — Просто жестковато приземлился, покувыркался на камнях. Авось поправится. — Квикка помялся. — Но все-таки он летал, государь. Причем над сушей, да еще ночью. Без дурацких перьев и прочей ерунды.

Шеф кивнул. Какое-никакое достижение.

— Что теперь будем делать? — продолжал Квикка.

— Сейчас скажу. — Шеф оглядел кольцо слушателей — людей Пути и еретиков, смешавшихся на крошечной площади горного села.

— Ансельм, — обратился он, — император наверняка захочет выяснить, кто такой Маури и откуда он явился. И что унесли мы. Будь уверен, скоро вся армия двинется к вам из Пигпуньента.

— Мы высоко в горах, а они не знают тайных троп…

Шеф прервал его:

— А ты не знаешь императора. Вели увести всех людей в самые надежные убежища. Вы лишитесь и домов, и скота. — Он пнул один из валявшихся на земле свертков. — На вашем месте я бы потратил это золото на восстановление хозяйства, когда Бруно уйдет.

Ансельм нерешительно кивнул:

— Пещеры… пещеры летучих мышей. Можно спрятаться там…

— Сделайте это немедленно. — Шеф показал на деревянную лесенку. — И заберите свой Грааль. За него, между прочем, заплачено тремя человеческими жизнями. Надеюсь, для вас эта цена не слишком высока.

Шеф повернулся кругом и заговорил другим тоном:

— Что касается нас, Квикка, ты помнишь, как Бранд сказал, что мы спустимся с гор быстрее, чем поднимались? Собери наш обоз, загрузи мулов, не забудь взять Толмана, и возвратимся к кораблям как можно скорее. Конница императора уже в пути, и я хочу опередить ее.

— А когда вернемся на корабли?

— В путь, едва Хагбарт поставит паруса.

Ансельм и Квикка начали отдавать распоряжения, толпа потихоньку рассосалась. Шеф отошел в сторонку, устало присел на стенку деревенского колодца, потянулся за ковшом, который бросил на землю два дня назад. Через несколько мгновений он обнаружил рядом с собой Свандис, ее порванное белое платье было уже аккуратно зашито.

— И что же бог еретиков дал тебе в обмен на жизнь мальчишек? — спросила она. — Деревянную лесенку? Или вы со старым дураком пожертвовали детьми напрасно?

Шеф вяло удивился: почему люди считают, что они могут чем-то помочь, задавая подобные вопросы? Как будто он сам не задумывался над ними. Если богов вообще не существует, о чем неустанно твердит Свандис, что ж, тогда и впрямь все было напрасно.

Освободившись от хлопот, к ним приблизился Ансельм. Он преклонил колени перед молодым королем:

— Ты спас нашу реликвию, и мы должны возблагодарить тебя.

— Я спас ее, потому что вы похитили Свандис. Думаю, вы все еще должны мне кое-что.

Ансельм помялся:

— Золото?

Шеф покачал головой:

— Знания.

— Мы рассказали все, что нам известно про огонь.

— Кроме золота и Грааля, мы вынесли из крепости книги. Истинные Евангелия, как назвал их Ришье. Почему вы не откроете их миру, как христиане поступают со своими Евангелиями?

— Мы верим, что знания — только для мудрых.

— Что ж, возможно, я достаточно мудр. Дайте мне одну из ваших книг. Иудеи, христиане и мусульмане — они все смеются над нами, людьми Пути, и говорят, что мы не люди Книги. Так что дайте мне вашу священную книгу, книгу с подлинным вероучением Иисуса. Возможно, после этого к нам станут относиться серьезнее…

«Книги только для посвященных, — подумал Ансельм. — Писание недостаточно лишь прочитать — его нужно объяснить так, чтобы даже невежда не смог понять превратно. У нас только три экземпляра, и наш закон запрещает сделать больше. У варварского короля здесь тридцать человек, вооруженных непонятным оружием. Он, если захочет, заберет все книги и Грааль заодно. Из-за нас погибли его мальчишки. Лучше его не злить».

— Я дам книгу, — неохотно сказал Ансельм. — Но сможешь ли ты прочитать ее?

— Если я не смогу, прочтет Соломон. Или Скальдфинн. — И Шеф вспомнил английскую пословицу: — Истина сама себя покажет.

«Что есть истина?» — подумал Ансельм, вспомнив слова Пилата в христианском Евангелии.

Но не осмелился ничего сказать.

— Итак, мы упустили прокля… священную реликвию из-под самого носа, — прорычал император.

Он провел неспокойную ночь. Спать мешали не столько крики, доносившиеся из палатки, где делал свое дело Эркенберт, сколько собственные мысли Бруно. А потом все утро поступали донесения о разных неприятностях, в основном о дезертирстве. Его перепуганные войска рассеялись по округе.

— Да, — подтвердил черный дьякон.

Он не боялся гнева императора. Знал, что даже в самом дурном настроении Бруно сохраняет умение судить по справедливости. За это люди императора и любили его.

— Ладно. Скажи мне самое худшее.

— Эта штука, Святой Грааль, как назвал ее мальчишка, была здесь, глубоко под землей. Мы уже почти добрались до нее. Твой соперник, единый король, тоже побывал тут. Мальчишка описал его безошибочно. Огни в небе, как я и угадал, были всего лишь отвлекающим трюком.

Император кивнул:

— Я не забыл своего обещания, и место во главе бывшей епархии Вульфхера все еще вакантно. Дальше.

— Трюк удался. Пока дозорные возились с переполошенными франками, враги проникли в крепость по тайному ходу. Добрались до святынь своего еретического вероучения, в том числе до Грааля, — а это, как ты и предполагал, лесенка. Мальчишка не знает, почему она священна.

— Как они выбрались оттуда?

— Мальчишки к тому времени уже не было с ними. Он ударился в панику, и его схватили бдительные часовые.

Император снова кивнул, решив не наказывать, как собирался, Вольфрама и его людей. Успех отвлекающего маневра — не их вина, они даже не глазели на огни — по крайней мере, не больше, чем сам император. И позже эти воины оказались достаточно бдительны.

— Он не смог объяснить, как выбрались остальные. Но было одно обстоятельство, которое он пытался скрыть от нас. — Тут Эркенберт замялся. Может, император и справедлив, но здесь речь шла все-таки об унижении. — Под конец мальчишка решил рассказать все, поскольку понял, что от его признаний уже ничего не зависит. Его друзья уже выбрались из крепости. Он видел, как они прошли мимо нас.

Император сощурился и выпрямился на походном табурете.

— Шеф не мог этого сделать. Ни один одноглазый не пройдет мимо меня, не привлекая очень пристального взгляда.

Эркенберт потупился:

— Его привязали к лесенке, и она была похожа на носилки. Ты сам приказал Тассо вытолкать калек за ворота.

Последовало долгое молчание. Наконец Эркенберт поднял взгляд. Не замыслил ли император одно из своих жестоких самонаказаний? Но тот смотрел на острие своего меча.

— Я его держал у самого горла этого человека, — бормотал Бруно. — Он, как девственница, был уже в моей власти. Оставалось только воткнуть меч. И я этого не сделал. Говорю тебе, Эркенберт, мое доброе сердце меня погубит. Так всегда жалеючи твердила моя матушка. — Он усмехнулся. — Значит, они прошли мимо нас. И разумеется, убежали в горы. Придется их преследовать. И разумеется, вся проклятая конница разбежалась, или дезертировала, или отправилась поить лошадей, или что там еще. Но я своего добьюсь. Ладно, Эркенберт, найди мне проводника из местных.

Маленький дьякон не двинулся с места.

— Не обессудь, государь, но я прошу подумать еще раз. Грааль, конечно, уже далеко в горах, его поиски могут оказаться очень трудными. И разве это сейчас самое важное? Твой соотечественник, капеллан Арно, который ныне на службе у папы, учил меня всегда находить на войне Schwerpunkt, ключевой участок атаки или обороны. Не думаю, что сейчас этот участок в горах. Вероятно, он там же, где единый король. Или там, куда единый король направился.

«Он и сегодня не может удержаться от упоминания этого титула, — подумал Бруно. — Несомненно, хочет подстегнуть меня. И это ему удается».

— Ладно. И где же он, король Шеф Победоносный? Так его величают, когда думают, что я не слышу.

Эркенберт пожал плечами:

— Где всегда находятся пираты? На своих кораблях. Надо искать Шефа в гавани Септимании. В городе евреев.

Глаза Бруно заблестели чуть грознее.

— Еретики и евреи. Язычники и вероотступники. Господь послал Своего Сына умереть ради них на кресте, а они даже спасибо не сказали. Уж лучше проклятые мавры, они хоть во что-то верят. Да, мы знаем, что корабли англичан и норманнов стоят в Септимании, потому что их там видел Георгиос. Можем ли мы быть уверены, что они там и останутся?

— Георгиос их подстерегает.

— Но если поднимется ветер, Георгиос не сможет их остановить, они с дальнего расстояния просто разнесут его галеры в щепки, он сам так говорил.

Эркенберт потупился:

— Я… я, государь, уже принял необходимые меры. И приказ отдал от твоего имени, чтобы времени не терять. Ведь я не спал в ходе битвы с проклятыми данами при Бретраборге и все видел.

Император протянул руку и нежно похлопал коротышку-дьякона по плечу:

— Не делай для меня слишком многого, товарищ мой, или мне придется сделать тебя папой римским. А ведь проклятый итальяшка еще не умер. Правда, это дело поправимое.

Внезапно он оказался на ногах, потребовал своего жеребца, шлем и Агилульфа. А еще через секунду уже был снаружи, схватился за луку и взлетел в высокое франкское седло, не касаясь стремени. Он поудобнее примостил длинный меч, схватил брошенный ему шлем и повесил на луку.

— Куда ты направляешься? — крикнул Эркенберт.

— На похороны.

— Людей, которые погибли ночью?

— Нет. Ребенка, который упал с небес. На шее у него был молоточек, поэтому его нельзя хоронить в освященной земле, но я приготовил отдельную могилу. И ночью вытесали надгробный камень. На нем надпись: «Der erste Luftreiter» — «Первый небесный всадник». Это немалые почести, согласись.

Он умчался, сопровождаемый дождем искр, высекаемых из камней металлическими подковами. Стоявший у входа в палатку брудер ордена, невозмутимый бургундец по имени Йонн, влюбленно улыбнулся вслед императору, обнажив при этом щербатые зубы.

— Он настоящий риттер, — сказал сержант. — Уважает смелость даже у врагов.

«Мальчишка Маури до сих пор жив, — подумал Эркенберт. — Возможно, он достаточно оправился, чтобы рассказать еще немножко. Надеюсь, теперь он заговорит, едва увидит своего собеседника».

И снова Шеф с трудом слез с лошади, страдая от усталости, жжения в натертом до мозолей седалище и мышечных спазмов, и понял, что ноги его больше не держат. Набережная в порту Септимании была вымощена очень ровно. Через несколько мгновений Шеф выпрямился, глянул поверх голов столпившихся людей.

— Море, — прохрипел он.

Бранд подал ему флягу разбавленного вина, на которое они перешли, когда закончился эль. Великан стоял, уперев руки в бока, пока его повелитель жадно пил.

— Так что — море?

— Я люблю море. Потому что оно ровное.

Вокруг собралось уже около сотни человек: портовых зевак, еврейских торговцев, но по большей части моряков Пути. Если рассказать им, немедленно разнесется слух. Нет смысла делать тайну из случившегося.

— Все в порядке. Мы освободили Свандис. Правда, потеряли двух наших парней, Хелми и Уббу. Поговорим об этом позже. Но самое главное, мы дернули императора за нос. И дернули очень больно. Он нас ищет и наверняка знает, что мы здесь. Так что давайте поскорее отчалим. Так будет лучше; правда, Соломон? Император придет, а нас нет, — экая жалость, но уже ничего не поделаешь. Да что же вы все застыли-то? Я же сказал: готовимся к отплытию…

Бранд обнял его огромной рукой, поднял и понес вдоль набережной. Толпа расступалась на их пути, никто не выказывал желания оказаться под ногой великана.

— Давай прогуляемся по молу, — предложил Бранд.

Через несколько шагов он снова опустил Шефа на землю, но не ослабил хватки. Они пробрались через многолюдные пристани к началу длинного каменного мола, выходящего из самого центра города-крепости, и пошли по дорожке длиной в сотню ярдов, перешагивая через железные кольца, к которым швартовались только маломерные суда, поскольку большие, как и флот Пути, стояли в акватории порта на якоре. На середине мола Бранд остановился и показал в море.

— Что ты там видишь? — Он вытянул у Шефа из-за пояса подзорную трубу и вернул ему.

Шеф приставил ее к глазу, подвигал входящие одна в другую части, чтобы настроить фокус, и вгляделся в полуденное марево. Ничего он там не увидел, слишком густая дымка, а если взять чуть-чуть в сторону… Ага!

— Галеры, — сказал он. — Красные галеры. Три штуки, нет, четыре.

— Правильно. Они появились на рассвете, сожгли пару рыбачьих лодок и отошли от берега. Просто показали нам, что стерегут.

— Ладно, — сказал Шеф, — сейчас полдень, ветра нет, и это дает им преимущество. Но через несколько часов, когда солнце начнет садиться, с моря подует бриз, надежный, как пищеварение у мула. Тогда настанет наш час. Мы выйдем в море, и если галеры попытаются помешать — мы их потопим. А потом немного поупражняемся с острогами, правильно? Отомстим за Суммарфугля, — свирепо добавил он.

— Смотри дальше, — сказал Бранд.

Озадаченный, Шеф снова взялся за подзорную трубу. Дымка раздражала его, местами видимость пропадала начисто. Вот. Там что-то есть, ближе, чем он ожидал, ближе, чем галеры. И непонятно, что это. Оно серое и невысокое и едва выступает над ровной поверхностью моря. Это вовсе не корабль, больше похоже на длинный низменный остров. Шеф сдвигал и раздвигал подзорную трубу, пытаясь настроить расплывчатое изображение.

— Я не понимаю…

— Я тоже. Попробуй сосчитать корабли в гавани, тогда, может, поймешь.

Шеф обернулся, и его прошиб холодный пот. Двухмачтовики на месте, выстроены в линию, все семь штук. Драккары викингов… Сначала их было пять, потом погибла «Морская свинка» Суммарфугля; значит, сколько осталось? Три. Он пересчитал еще раз. Три.

— Немного погодя галеры вернулись и притащили на буксире эту штуку. Я тоже не мог понять, что это такое, и послал Скарти на «Морском змее» с удвоенной командой гребцов. Он сказал, что обгонит любого грека, будет на море ветер или нет. Я велел опасаться греческого огня, и он обещал быть осторожным. Но не греческий огонь был на сей раз.

Шеф еще раз посмотрел на плот; теперь он смог различить какие-то выпуклости. И было в них что-то знакомое. Очень знакомое.

— Скарти вышел в море, — сказал Бранд, — и стал подходить к плоту. Греки подпустили его поближе, а потом — бац! В воздухе полно камней, «Морской змей» рассыпается, на него налетают галеры…

— Сколько человек мы потеряли? — глухо спросил Шеф.

— Ни одного. Вся команда Скарти родом с Готланда, они плавают как дельфины. А когда сзади полыхнуло, ну и припустили же ребята! Хорошо, что Хагбарт был начеку, он бросил пару ядер в воду перед галерами, и те убрались восвояси.

Да, даже в мареве можно разглядеть на плоту силуэты онагров, не меньше четырех. На плоской поверхности плота им не мешают стрелять мачты, шпангоуты не рассыпаются из-за мощной отдачи — хоть сплошь заставь его катапультами, сколько заблагорассудится. И ведь не Шеф был изобретателем метательных машин — по крайней мере, такой их разновидности, как онагр, он же мул. Мулы раньше были римскими онаграми, заново их создал дьякон Эркенберт. Он не забыл об онаграх, и машины не обманули его ожиданий.

И тут вдруг Шеф понял, почему не сразу распознал катапульты на плоту, хотя они и выглядели знакомо.

Они были закрыты броней. Стальными плитами, подобно тем, что стояли на «Неустрашимом» Шефа.

И в том, как действовали расчеты, тоже было что-то знакомое. Шеф огляделся на ровной поверхности мола, что возвышалась на шесть футов над водой. Они с Брандом могут, презрев свои титулы, просто прыгнуть в воду. Нет ли здесь лесенки, чтобы уцепиться?..

В небе раздался свист, камень звучно ударил о камень, во все стороны полетели осколки, Бранд с изумлением вытирал со лба кровь. Это ядро ударилось о внешнюю сторону каменного мола. Но послано оно было в цель, и этой целью были Шеф с Брандом. А на плоту у противника не меньше четырех катапульт.

Шеф без церемоний столкнул Бранда в воду, под защиту каменной стены, и сам спрыгнул следом. Они бултыхались в теплой воде, а над головами проносились ядра, зарываясь в воду среди рассеянных по гавани лодок. Послышались крики шкиперов, отчаянно старающихся развернуться и уйти под прикрытие каменного мола.

— Итак, в открытое море нам не прорваться, — сказал Шеф. — Мы могли бы выстрелами разогнать галеры, но этот плот для нас то же самое, чем был «Неустрашимый» для наших противников. Маневрировать он не может, но и потопить его нельзя. Бранд, чего они добиваются?

— Я всегда был уверен, что тебя не зря считают сообразительным, — проворчал великан. — Но раз ты спрашиваешь, я скажу: все это необычайно похоже на то, что у некоторых чудаков зовется осадой.

В походном лагере халифа, который медленно и неуклонно вел свои войска на битву с предателями-евреями и северными пиратами-многобожниками, три женщины, сбившись в кучку, тихо переговаривались между собой. Одна была англичанкой: с пепельными волосами и зелеными глазами — красавица в родной стране, любопытная диковинка среди шатров правоверных. Несколько лет назад ее захватили даны и девственной сбыли за сотню золотых дирхемов. Другая была родом из пограничных франкских земель: дочь раба, еще в детстве проданная хозяином, которому понадобились деньги. А третья — черкешенка с далеких восточных окраин исламских земель, уроженка страны, народ которой издревле добывал себе средства к существованию продажей своих женщин, славящихся обликом и искусностью в любви. Подруги разговаривали на принятом в многоязычном гареме жаргоне, в основе которого лежал арабский язык. Этот жаргон, изобилующий иностранными словами, предназначался для того, чтобы скрыть некоторые секреты от вечно подслушивающих евнухов, которые сторожили красавиц.

Все три женщины были раздосадованы и испуганы. Раздосадованы потому, что их вырвали из привычного кордовского комфорта и заставили сопровождать своего хозяина, вместе с десятком других красавиц скрашивать ему тяготы походной жизни. Разумеется, их не вынуждали и шагу ступить; их всюду носили в устланных шелками и пухом паланкинах. Разумеется, нашлись рабы, чтобы ночами неустанно размахивать опахалами. Но твердую, выжженную солнцем землю лагеря невозможно было превратить в тенистый столичный двор с фонтанами. Пусть повелитель гордился, что переносит тяготы и невзгоды — хотя и в весьма ограниченном объеме — вместе с теми, кто по пыльным дорогам шел на битву с неверными, но женщины не находили в этом утешения. Одна из них была христианкой, второй пришлось принять ислам в десять лет, а третья вообще была родом из страны с такой необычной религией, что ее не смог бы понять ни один чужеземец. Ничто так не способствует атеизму, как смешение множества противоречивых верований.

Для опасений у женщин было две причины. Во-первых, ни одна до сих пор не подарила халифу ребенка. Поскольку этот факт не мог объясняться недостаточным рвением повелителя правоверных, бесплодие ставилось им в вину; а ведь могли в нем усмотреть и следствие преднамеренного убийства еще не рожденного ребенка. Второй же причиной боязни было то, что стены роскошных шатров не могли заглушить крики несчастных, которых каждый вечер рубили на плахе, забивали палками или сажали на кол за малейшую провинность и неугодность. Женщины страшились внезапных перепадов настроения эр-Рахмана, а уж в таких вещах во всем лагере лучше них не разбирался никто.

— Халиф по-прежнему прислушивается к недоноску Муатье, — сказала англичанка. — Тот все время нашептывает, подстрекает, а сам просто чахнет от зависти и злобы.

— Не может ли Муатья однажды съесть чего-нибудь, от чего ему непоздоровится? — поинтересовалась черкешенка.

— Халифу доложат, что это был яд, — отозвалась франкская девушка. — Поди угадай, на кого тогда падет его гнев. У нас нет человека, которому можно доверять. Здесь — нет.

— Так, может, пусть он добьется своего и мы все вернемся домой?

— Домой? — переспросила англичанка. — Ты хочешь сказать — в Кордову? И это самое лучшее, на что мы можем в жизни рассчитывать? Ждать, когда халиф от нас устанет и пришлет человека с удавкой? Сколько лет тебе осталось, Берта? А тебе, Улед? Мне уже стукнуло двадцать три.

— А что же нам еще остается? — расширив глаза, спросила Берта.

Англичанка, ее звали Альфлед, участвовала во многих гаремных интригах. Она не стала оглядываться и не изменила выражения лица — она засмеялась и зазвенела браслетами, якобы рассказывая о новой любовной игре, которую приготовила для халифа.

— Мы тут пропадаем в походной пыли и зное. Это ужасно, и все, чего мы хотим, — чтобы халиф поскорее победил и мы наконец вернулись в Кордову. Но что, если халиф потерпит поражение? Его армия и флот недавно были разгромлены, вот почему мы здесь. А после поражения…

— …нами, как законной добычей, попользуется пол-армии.

— Не исключено. Но все зависит от армии. Вы ведь слышали, о чем рассказывала нам в Кордове та норманнка. Одна из сражающихся здесь армий в рабство никого не берет, и эту армию возглавляет мой соотечественник. Ну а в армии римского императора полно твоих земляков, Берта. Если мы наложим на себя крестное знамение и попросим защиты от приверженцев пророка, христианские священники будут нам рады.

— Но если ты отвернешься от Аллаха и нарушишь шахаду, пощады от мусульман не жди, — возразила черкешенка.

— Просто нам нельзя проиграть.

— Так что же делать?

— Подстрекать халифа, чтобы ринулся в бой. И потерпел поражение.

— И как это устроить? У халифа есть военачальники, он будет слушать их советы, а не наши. Да мы и сами не знаем, какой совет будет правильным, а какой нет.

— Мы не разбираемся в стратегии, — торжественно заявила Альфлед, — зато разбираемся в людях. Выберем самого большого дурака и будем поддерживать его точку зрения. Самый большой дурак у нас — Муатья. Давайте поможем ему. Пусть наши голоса с подушек нашептывают то же самое, что этот осел говорит на совете. И мы еще кое-что добавим. Как горячо желаем победы нашему повелителю, такому сильному, такому воинственному, такому страстному…

Ее сарказм был принят с молчаливым одобрением. Потом девушка из страны франков сказала:

— Значит, мы договорились, что в случае удачи та из нас, которая окажется в фаворе у победителей, замолвит словечко за остальных? Если так, я с вами. Но я бы посоветовала еще одно, а именно: потянуть время. С каждым днем боевой дух в войске халифа падает. Чем сильнее будет беситься из-за этого халиф, тем быстрее станет распространяться зараза. Среди тайных едоков свинины, среди бывших христиан мустарибов, среди сторонников Тулунидов, среди читателей греческих философских книг, среди тех, кто хотел бы переписать Коран. Среди всех тех, кто в глубине души верит в то, что сказала нам женщина из племени данов.

— Что нет Бога и нет Аллаха, — горячо подхватила Альфлед.

— Что вообще никаких богов нет, — поправила ее черкешенка.

Глава 21

Кольцо вокруг Септимании постепенно сужалось. Сначала блокада стала плотной, потом явной, потом слишком явной. Князь города-крепости Бенджамин ха-Наси на первых порах не хотел об этом и слышать, будучи уверен, что беды, накликанные на него гостящими в городе чужеземцами, пройдут стороной. Особенно если приложить к этому руку — выдать чужаков разъяренному римскому императору или прогнать в море, навстречу грекам с их огнем.

Вскоре он избавился от подобных заблуждений. Стало очевидно, что император в своем священном гневе не делает различия между христианскими еретиками, которые спрятали от него драгоценный Грааль, язычниками, которые этот Грааль выкрали, и евреями, которые отвергли Христа и кричали: «Распни Его!» Парламентеры, посланные однажды Бенджамином, на рассвете «вернулись» — их головы перебросили в мешке через стену. Распространился слух, что перед смертью их насильно крестили, чтобы, по собственным словам императора, дать неверным собакам последний шанс на спасение души. В тот же день защитникам крепости с безопасного расстояния прокричали о поставленных императором условиях. Первое и самое главное — Грааль. Второе — выдача его похитителей во главе с одноглазым королем. А третье — капитуляция всего гарнизона и явка должностных лиц города с повинной, босиком, в одних рубахах и с веревками на шее, в знак полной покорности воле Господа и Его наместника на земле.

Но Грааля в Септимании не было. А без него рассчитывать на милосердие императора не приходилось. С печалью вспоминая римского императора Веспасиана и событие своей давней истории — падение Масады, — иудеи Септимании приготовились к отчаянному сопротивлению. Гонцы спускались по веревкам со стен или пробирались берегом, пытаясь передать сообщение их номинальному повелителю, кордовскому халифу, о нападении христиан на Дар-аль-Ислам, дом ислама. Увы, слишком часто окрики и вопли в ночи свидетельствовали, что гонцов перехватили. Ни у кого не возникало сомнений, что халиф откликнется на вызов христиан. Другое дело, как долго он будет собираться, насколько охотно станет защищать своих подданных, исповедующих другую религию, и каких сплетен о предательстве евреев он уже наслушался.

Северные моряки с воодушевлением помогали горожанам готовиться к обороне. Как только сторожевые костры противника стали появляться по ночам на окрестных холмах, Квикка разослал помощников с заданием принести каждый обрывок веревки и кусок дерева, который удастся найти в крепости или на двух десятках рыбачьих лодок и других судов, оказавшихся запертыми в гавани. Квикка собирался изготовить как можно больше катапульт, насколько хватит материала и места на стенах. К этому времени англичане и викинги знали три разновидности метательных боевых машин.

Первая — хотя и последняя по времени появления на полях сражений — это онагры, потомки древнеримских устройств, возвращенные к жизни дьяконом Эркенбертом, скопировавшим их из трактата Вегеция «De re militari», «О военном деле».

Онагры с силой бросали камни по очень пологой, почти горизонтальной траектории. Их снаряды могли разрушить корабль, пробить в стене дыру. Прочные и громоздкие, они были трудны в изготовлении. «Малопригодны для стрельбы по пехоте и коннице, — как заметил Бранд. — Все равно что бить мух кузнечным молотом».

Вторую разновидность называли дротикометом. Такая же катапульта, как и мул, использующая силу скрученной пружины, но мечущая огромные стрелы или копья, словно гигантский станковый арбалет. Она пробивала любой щит или мантелет и наносила врагу несопоставимый с ее небольшими размерами урон. Но катапульты тоже были трудны в изготовлении и вдобавок опасны для прислуги. Когда вздумается лопнуть слишком сильно натянутой тетиве, с уверенностью не мог сказать никто, даже самые опытные только догадывались об этом. Обрывки канатов хлестали в стороны, разлетались куски деревянных рычагов, а стоящие поблизости люди получали страшные удары по рукам и ребрам. Освобожденные английские рабы, из которых много лет назад набрали первые расчеты для таких катапульт, со временем научились ставить на деревянные рамы предохранительные стальные рессоры. Но в Септимании не нашлось нужной стали. И тогда Квикка сказал своим помощникам на языке, которого местные жители не понимали:

— Да ведь не мы же будем крутить эти проклятые канаты, правильно? И катапульты убьют больше врагов, чем своей прислуги, так что все в порядке.

А третьей разновидностью были примитивные машины, которые король Шеф изобрел самолично и которые назывались вращательницами. Привод у них был ручной, несколько человек одновременно дергали за короткое плечо качающегося метательного рычага, а его длинное плечо вскидывалось и выбрасывало камень из прикрепленной к его концу пращи. Легкие в изготовлении и дешевые, вращательницы не требовали от своей прислуги никаких особых умений. Нетрудно было взять прицел по направлению, но почти невозможно — по дальности. Их снаряды летели по крутой траектории, толкаемые силой повисших на коротком конце рычага людей, а не закрученных торсионов или натянутых тетив. Наибольшую эффективность эти машины показывали при стрельбе по плотным боевым порядкам, когда воины не могли уклониться. Команда Квикки соорудила несколько десятков таких устройств, понаставила их на крепостных стенах; снаряды для них в неограниченном количестве можно было добывать прямо из каменистой почвы. Через некоторое время стрелять из вращательниц научились горожанки, которые не хуже мужчин налегали на рычаг, тем самым высвободив воинов для рукопашных схваток.

После первых попыток штурма, предпринятых с разведывательными и демонстративными, целями — хотя каждый раз на земле перед крепостными стенами оставались лежать убитые и раненые, — стало ясно, что дальнейший ход борьбы будет определяться характером местности.

Подобно многим прибрежным городам, Септимания выросла из поселения близ калы, устья реки, которая несла свои воды в море меж высоких утесов. Город располагался на двух холмах и на крутых берегах потока, однако с ростом населения строилось все больше мостов, и местами речка полностью скрывалась под их каменными пролетами. Вдобавок в пору летнего зноя она пересыхала. Близ городской стены ее русло было перегорожено массивной железной решеткой, упиравшейся в сухое каменистое дно.

Тем не менее русло оставалось слабым участком обороны, здесь штурмующие могли пробираться под стенами, а не лезть через них. Бранд, обходя защитные сооружения в сопровождении Малаки, начальника княжеской гвардии, увидев это, ничего не сказал, но сразу велел Квикке устроить за железной решеткой окоп для дротикометов и приставить к машинам самых лучших стрелков.

Вдоль всего полукружия городской черты шли каменные стены, прочно построенные и, как убедился Шеф, содержащиеся в должном порядке. Их штурм дорого обошелся бы противнику. На обеих окраинах Септимании, где стены примыкали к морю, вьющаяся вдоль побережья дорога вела внутрь города, чтобы торговым гостям приходилось платить за въезд. Ворота на том и другом концах были чрезвычайно прочные, из обитого железом дуба, а с защищавших их башен простреливались все подступы. Однако эти двое ворот тоже были слабыми местами в обороне.

И наконец, сама гавань. Средиземное море не знает приливов, поэтому здесь отсутствовала затопляемая береговая полоса и стены окунались в воду. Однако море было мелким, сюда можно было подобраться даже вброд. Там, где атакующих ожидали стены, такие же неприступные, как на суше, беспокоиться было не о чем. А вот гавань была с севера и юга огорожена длинными каменными молами; северный тянулся на добрую сотню ярдов, южный был в два раза короче. Они закрывали устье реки от свирепых штормов Внутреннего моря и строились в течение многих лет, по мере того как развивалась торговля и увеличивался размер судов. Оба мола возвышались над водой на шесть футов — удобно перебираться с палубы корабля. Необходимость защищать их сильно тревожила Бранда.

— Они длинные и низкие, и, чтобы оборонять их мечами и копьями, нам понадобится пятьсот, даже шестьсот человек, — прикинул Бранд. — И это должны быть силачи, отборные воины, — добавил он.

— Угу, — ответил Квикка. — Значит, мы не будем оборонять их мечами и копьями — равно как и топорами. Они длинные и низкие, на них негде укрыться, и к ним нет подходов. Арбалеты на малых дистанциях и мулы на больших. Мы размажем нападающих как дерьмо.

— А ночью? — спросил Бранд, поглаживая бороду.

Они с Малаки принялись обсуждать, сколько у защитников людей и как их лучше всего расставить.

Самой последней проблемой было море. Вход в гавань, шириной в сотню футов от мола до мола, сейчас пересекало плавучее заграждение из бревен, соединенных массивными бронзовыми цепями и кольцами. Прорывающаяся в гавань галера разбила бы себе форштевень и повредила днище. Однако то, что сделано одним человеком, может быть переделано другим. Любой опытный воин знает, что никакое заграждение не способно надолго задержать атакующих, если его не обороняют вооруженные люди, притом находящиеся в более выгодном положении, чем противник.

Бранд аккуратно расставил семь парусников флота Пути так, чтобы им не грозили камни, летящие с бронированного плота, но чтобы они одновременно могли простреливать морские подходы из своих мулов. Любой корабль или лодка, которые попытаются высадить десант, будут немедленно потоплены. Если все пойдет как должно. Если никто не ошибется. Если противник не придумает какую-нибудь хитрость.

Бранд и сам усиленно пытался изобрести что-нибудь умное, глядя из укрытия на бронированный плот и силуэты красных галер за ним. Но в голову ничего не приходило. Он уже отказался от идеи снять стальные пластины, загруженные в качестве балласта на все парусники, навесить их на «Победителя Фафнира» или «Хаген», уподобив судно «Неустрашимому», и послать его против бронированного плота. Но даже броня не защитит от греческого огня: Беовульф, в честь которого назван «Победитель Грендаля», имел для защиты от дракона железный щит, однако, как возразил выслушавший эту историю Бранд, у героя не было деревянного корпуса. Разумеется, обшитый сталью катапультоносец потопит с большой дистанции красную галеру — если будет нужный ветер, — но ведь он не может одновременно сражаться с бронированной и притом непотопляемой крепостью. «Возможно, наступит день, когда нам придется так и сделать, — решил про себя великан, — но не раньше чем ситуация на суше станет по-настоящему скверной». Все-таки одно дело умереть от удара копьем и совсем другое — сгореть заживо, как Суммарфугль. Занозой сидело воспоминание о том, как греки демонстративно сожгли маленькие торговые суда.

— Положение сложное, — пробасил Бранд своему шкиперу и родичу Стирру, которого жрецы Пути тоже позвали на свой неофициальный совет. — Но ведь никогда не знаешь, насколько оно сложно для противника. Все, что нам остается, — не совершать ошибок и ждать, пока врагам не надоест. В конце концов, они должны на что-то решиться: или штурмовать, или убираться прочь. А мы будем просто сидеть сиднем.

— Пока что-нибудь не произойдет, — скептически сказал Хагбарт.

— Да.

— Что, например?

— Может быть, халиф придет со стотысячной армией. Может быть, кто-то отдаст императору эту проклятую лесенку или что ему еще нужно. Может быть, боги заступятся за нас.

Последнее предположение было встречено крайне холодно.

— Скажу вам одну вещь. — Бранд попытался внести некоторое оживление.

— Говори.

— В данный момент император облегчает нам задачу.

Действительно, осаждающие будто нарочно все делали, чтобы придать защитникам крепости уверенности в себе, не подвергая их серьезной опасности. Дня через два после того, как на окружающих холмах появились ночные костры конного авангарда и был переброшен мешок с головами парламентеров, император — если там был император — пошел в лоб на крепостные стены, одновременно на суше и там, где город граничил с морем. На рассвете на каждом из этих участков по тысяче человек покинули укрытия и ринулись вперед со штурмовыми лестницами и крючьями.

Во время подготовки они наделали слишком много шума, и защитники успели занять свои места. Лестницы отталкивали рогатинами, рубили канаты крючьев. В толпящихся под стенами воинов летели стрелы и камни. Через несколько минут, когда стало ясно, что ситуация под контролем, Бранд оттащил еврейского стражника, рвущегося отбросить лестницу, отпихнул английского арбалетчика, что целился в карабкающегося врага, и сам укрылся в засаде за каменным зубцом, заслонившись сбоку щитом от стрел.

Над стеной появилось лицо с неистовым оскалом, воин перепрыгнул через парапет, он радовался удаче и спешил расчистить на стене место для прорыва обороны. Бранд примерился и рубанул своим «Боевым троллем», надвое развалив голову вместе со шлемом. Отступил, махнул рукой арбалетчику и стражнику. Один выстрелил, другой толкнул рогатиной, и лестница вместе с тяжеловооруженными воинами рухнула в быстро растущую у стены кучу. Бранд осмотрел убитого, его оружие, доспехи и то, что осталось от лица.

— Франк, — пробормотал он. — Причем не бедный.

Он снял с пояса кошелек убитого и перехватил жадный взгляд арбалетчика.

— Не смотри так, потом все разделим поровну. Это hermanna lög, закон воинов. Но я его пустил сюда не ради денег.

— А для чего же? — спросил опечаленный арбалетчик.

— Хотел посмотреть, кто он. И это не ублюдочный монах из ордена, у тех за душой нет ни пенни.

— И что это значит?

— Это значит, что император еще не воюет по-настоящему. Он просто проверяет, не слабаки ли мы.

Не обращая внимания на крик радости, который дружно издали северяне и иудеи, воины и мирные жители при виде беспорядочного отступления неприятеля, Бранд проталкивался между ними по крепостной стене, гадая, где же начнется настоящая атака.

Как он и ожидал — со стороны пересохшего русла. Спустя полтора дня после первого, почти игрушечного приступа камни онагров стали беспорядочно долбить в крепостные стены, иногда перемахивая через зубцы и разрушая черепицу на крышах домов, но не причиняя вреда защитникам. Затем плотность обстрела усилилась, и наблюдатель заметил стену из щитов, медленно надвигающуюся по руслу, которое вело в самое сердце Септимании. Это были не просто щиты, а мантелеты с тяжелыми деревянными рамами; каждый несли два человека, защищенные от стрел, арбалетных болтов и даже бросаемых сверху камней. Конечно, снаряд мула уничтожит мантелет вместе с укрывающимися за ним людьми, но на стенах отсутствовали баллисты, слишком трудно было бы нацеливать их вниз. Линия мантелетов потихоньку продвигалась вперед, и через некоторое время вызванный с командного поста Бранд увидел, что нападавшие в бешеном темпе выбрасывают из русла камни и землю. А позади мантелетов по расчищенной дороге приближалось некое бронированное сооружение. Взмахом руки Бранд приказал дать залп зажигательными стрелами. Те воткнулись в мокрые бычьи кожи и погасли. Сооружение продвинулось еще чуть-чуть.

— Ты когда-нибудь видал такую штуку? — спросил Малаки у своего рослого коллеги на исковерканном арабском — единственном языке, на котором они могли понимать друг друга.

— Да.

— И что это?

— Таран. — Бранд употребил норвежское слово «murrbrjotr», «стенобитное орудие», и пояснил его жестами.

— Что будем делать?

Сосредоточенно прикинув, куда подойдет неповоротливая машина, Бранд приказал воинам вынуть камень с противоположной от нападающих стороны моста. Они за час аккуратно выломали его кайлами и клиньями, стараясь не повредить остальную кладку, и массивный блок завис на краю пролета, в двадцати футах над руслом. Бранд задумчиво наблюдал, как на верху камня укрепили толстое железное кольцо, а из порта притащили самую прочную железную цепь. Он сделал на конце цепи петлю, вставил в нее деревянную распорку, к которой привязал длинный канат.

Еще оставалась уйма времени. Мантелеты подбирались к мосту, за ними следовал таран, со стен их осыпали камнями из вращательниц. Неслись радостные вопли, когда подбитый мантелет отправлялся в тыл или неосторожный воин, получив удар стрелой либо камнем, оставался лежать на пыльной земле. Все это не имело большого значения. За железной решеткой расчеты двух дротикометов постепенно меняли прицел, мантелеты и таран виднелись уже так близко, что промахнуться было невозможно. Бранд осторожно, чтобы не задеть подваженный каменный блок, перегнулся через тыловой зубец стены и подал дротикометчикам сигнал замереть.

Внизу раздались крики, и люди с мантелетами хлынули назад и в стороны, по-прежнему удерживая над головами свои неуклюжие приспособления. Позади тарана, но за пределами досягаемости вращательниц — и с большим запасом — виднелось что-то вроде изготовившейся к атаке тяжеловооруженной пехоты. Похожи на монахов из ордена Копья, отметил Бранд. Видимо, в этот раз император атакует всерьез. Жалко, что нельзя заманить несколько брудеров в засаду, пустить им кровь. Но мудрее будет не рисковать.

Таран, который под массивным защитным навесом толкала сотня человек, прокручивая десять огромных колес, встал на позицию. Его обитое железом острие качнулось назад и затем ударило по решетке. Послышался звон гнущихся железных прутьев. Град стрел неожиданно пронесся в каких-то дюймах над крепостными зубцами, одновременно раздался двойной удар ядер, выпущенных из онагров, что прятались на позиции в холмах. Бранд покривился, высоко поднял свой щит, быстро и осторожно выглянул наружу. В щит ударили стрелы, отскочили от металлического умбона. Одна удачливая пробила щит насквозь и распорола руку у локтя. Бранд продолжал расставлять людей для работы с цепью.

Снизу снова лязгнуло, Малаки обеспокоенно поглядел на искореженную железную решетку. Бранд отошел назад, поднял большой палец. Четыре человека одновременно скинули вниз петлю из железной цепи. В этот момент таран ударил снова. И угодил в петлю.

Бранд дернул за длинный тросик, распорка выскочила, а петля с ужасным скрипом затянулась вокруг тарана. Бранд опять кивнул, теперь уже людям около вывороченного каменного блока. Они разом налегли на подведенные снизу ваги, камень закачался на краю моста; люди налегли еще разок. Очень медленно пятитонный каменный блок перевалился через край и в облаке пыли ухнул вниз. Расчеты дротикометов, расположенных непосредственно под мостом, в нескольких футах от решетки, увидели, как непреодолимая сила вздернула таран, а вместе с ним и весь его панцирь. Мигая, как вытащенные на свет кроты, сжимаясь, точно лишившиеся вдруг раковины улитки, стенобитчики беспомощно глядели на своих врагов и на качающееся в нескольких футах над их головами орудие.

— Стреляйте! — зарычал Бранд. — Да что же вы медлите?!

Командиры расчетов довернули дротикометы на несколько дюймов, чтобы не попасть в прутья решетки, и высвободили пружины. Один из огромных дротиков, вызвав у Бранда новый крик ярости, с расстояния в шесть футов ухитрился ни в кого не попасть и умчался далеко в долину, чтобы зарыться в землю у ног изготовившихся к атаке пехотинцев. Другой же, не столько благодаря точному прицелу, сколько по чистому везению, угодил в толпу воинов, насадил трех из них, словно жаворонков на вертел, и даже пришиб четвертого.

Прислуга тарана, франкские рыцари и крестьяне, сразу опомнились и бросились бежать прочь от моста. Бранд, взмахом руки приказав иудейским лучникам и английским арбалетчикам стрелять из-за зубцов, клял все на свете, когда те промахивались. Потом он с досадой сосчитал распростертые тела.

— Мы ведь отбились, — сказал Малаки, пытаясь успокоить гиганта. — Ничего нет хорошего в том, чтобы убивать без необходимости.

Бранд, продолжая ругаться по-норвежски, поискал глазами переводчика.

— Скажи ему, что необходимость есть. Я не хочу их отбросить — я хочу их ослабить. Пусть знают, что за каждую попытку будут расплачиваться кровью. Тогда в другой раз не полезут на нас так нагло.

И он ушел распорядиться, чтобы принесли хворост, накидали поверх обломков тарана и подожгли стрелами. Крайне важно не оставлять прикрытие для следующего штурма, особенно теперь, когда повреждена решетка. Бычьи шкуры скоро высохнут на солнце, а обнаженная деревянная рама и колеса загорятся сразу.

Когда все было сделано, переводчик Скальдфинн снова подошел к Бранду:

— Я поговорил с начальником гарнизона. Он считает, что ты хорошо разбираешься в обороне крепостей, и благодаря этому он чувствует себя уверенней, чем несколько дней тому назад.

Бранд зыркнул из-под нависающих надбровных дуг, унаследованных от предка-марбендилла.

— Я тридцать лет сражался в первых рядах, ты об этом знаешь, Скальдфинн. Я пережил много битв, удачных и неудачных штурмов. Но тебе известно, что на Севере каменные стены редкость. Я видел падение Гамбурга и Йорка; меня не было под Парижем, который не удалось взять старому Рагнару Мохнатые Штаны. Я знаю только о самых простых вещах — о штурмовых лестницах и таранах. Что мы будем делать, если враги построят осадную башню? А ведь они могут придумать что-нибудь похитрее. Нет, в осаде требуются мозги, а не мышцы. И надеюсь, здесь найдутся мозги получше моих.

— Малака спрашивает, — перевел Скальдфинн, — если все обстоит именно так, почему же мы не видим на стенах твоего повелителя, одноглазого короля? Разве он не лучше всех на свете разбирается в машинах?

Бранд пожал тяжелыми плечами:

— Ты знаешь ответ не хуже меня, Скальдфинн. Скажи ему правду: наш повелитель, который сейчас нужен нам, как никогда прежде, занят кое-чем другим. И ты прекрасно знаешь чем.

— Знаю, — грустно вздохнул Скальдфинн. — Он сидит в гавани со своей подругой и читает книгу.

Правильнее было бы сказать «пытается читать». Шеф был едва-едва грамотен. В детстве деревенский священник отец Андреас вбивал в него азбуку, но лишь по той причине, что мальчик должен был получить образование наравне с его сводными братом и сестрой. Шеф научился по складам читать английские слова, записанные латинскими буквами, и дело ничуть не пошло на лад, когда он стал королем.

Полученная от еретиков книга не доставляла много хлопот в том, что касалось почерка. Был бы Шеф по-настоящему образованным, он бы сразу определил каролингский маюскул, самый красивый из средневековых шрифтов. Он читается легко, как печатный, — и это само по себе доказывало, что манускрипт представляет собой позднюю копию, сделанную лет пятьдесят-шестьдесят назад, не более. А так Шеф мог лишь сказать, что почерк он разбирает без труда. Увы, он не понимал ни слова — это была латынь. Плохая латынь, как мгновенно определил переводчик Соломон, когда книга попала к нему. Латынь необразованных людей, не идущая ни в какое сравнение с языком, на который перевел Библию святой Иероним. Судя по встречающимся необычным словам, это латынь здешних гор. Соломон пришел к выводу, что первоначально книга была написана не на языке древних римлян, а также не на греческом и не на иврите. На каком-то ином языке, которого Соломон не знал.

Тем не менее Соломон хорошо понимал текст. Сначала он просто переводил вслух для Шефа и Свандис. Но когда очарование книги захватило Шефа, он остановил Соломона и со свойственной ему кипучей энергией организовал целую команду переводчиков. Теперь все семеро, включая слушателей, собрались в тенистом дворике неподалеку от порта. Для них были принесены глиняные горшки с вином и водой, обернутые мокрой тканью, чтобы охлаждались за счет испарения.

Если бы Шеф привстал, он бы увидел за белой оштукатуренной стеной, как корабли его флота покачиваются на якорной стоянке, закрепленные береговыми швартовами так, чтобы один борт всегда был обращен ко входу в гавань и к молам. Расчеты катапульт лежали рядом со своими орудиями на солнышке, дозорные внимательно следили за греческими галерами, лениво крейсирующими вне предельной дальности выстрела и за бронированным плотом, который время от времени, видимо для практики, посылал ядро; оно пролетало над молами и впустую шлепалось в воду. Но привставал Шеф редко. Его разум был поглощен открывшейся перед ним задачей. Задачей, как подсказывала ему интуиция, даже более важной, чем осада. По крайней мере, осада на нынешней стадии.

Соломон с книгой в руках стоял посреди дворика. Он неторопливо, фразу за фразой, переводил написанное по-латыни на базарный арабский язык, который могло понять большинство его слушателей. Дальше информация растекалась по трем руслам. Шеф переводил арабскую речь Соломона на англо-норвежский жаргон, бытующий на его флоте и при его дворе, а Торвин записывал руническими письменами. Найденный Соломоном христианский священник, которого его епископ лишил сана за какой-то неведомый проступок, в это же время переводил арабскую речь на происходящий от латыни горный диалект патуа, называемый некоторыми каталонским языком, а также окситанским или провансальским, и сам записывал свой вариант. Причем с немалыми трудностями и часто жалуясь, ведь его родной диалект никогда не имел письменной формы, и священнику раз за разом приходилось задумываться, как пишется то или иное слово.

— Пишется так, как произносится, — гудел Торвин, но его никто не слушал.

И наконец, гораздо быстрее остальных переводил арабский на иврит один из учеников Мойши, записывая текст с помощью сложного, не имеющего гласных алфавита.

Рядом с пятью мужчинами сидела Свандис, внимательно слушала и комментировала развертывающееся повествование. В тени на соломенном тюфяке лежал юнга Толман, все еще забинтованный, и таращил изумленные глаза.

В результате одна книга превращалась в четыре, написанные на разных языках и с разным умением.

Сам оригинал звучал очень странно, его самобытность то и дело заставляла Соломона озадаченно поднимать бровь и теребить бороду. Текст начинался с такого введения:

«Вот слова Иисуса бен-Иосифа, некогда умершего и ныне воскресшего. Не воскресшего духом, как говорят иные, а воскресшего во плоти. Ибо что есть дух? Есть такие, кто говорит, что „буква убивает, а дух животворит“[5].

Но я говорю вам, что ни буква не убивает, ни дух не животворит, но дух есть жизнь, а жизнь есть тело. Ибо кто может сказать, что жизнь, дух и тело — это три, а не одно? Ибо кто видел дух без тела? Или кто видел тело без жизни, но с душой? И поэтому три есть одно, но одно не есть три. Это говорю я, Иисус бен-Иосиф, тот, кто умер, но жив…»

Дальше повествование шло довольно бессвязно. Но сквозь эту бессвязность и все яснее по мере того, как переводчики листали страницы, проступали свидетельства пережитого, и эти свидетельства согласовывались с тем, что Шеф узнал от еретика Ансельма, а также — хотя он все еще опасался сказать об этом Свандис — с тем, что было во сне с видением распятого Христа.

Кем бы в действительности ни был автор, он заявлял, что был прибит к кресту и пригубил горького уксуса; он повторял это снова и снова. Умерший, он вернулся к жизни, и ученики сняли его с креста и увезли из страны. Теперь он жил в чужой земле и старался найти смысл всего, что произошло. Мораль, которую он выводил, полнилась горьким разочарованием. Снова и снова он ссылался на слова, сказанные им в предыдущей жизни, то отрицая их, то называя безрассудными, то забирая обратно. Временами он отвечал на собственные риторические вопросы.

«Однажды я сказал: „Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?“[6] Так спрашивал я в безрассудстве своем, не зная, что многим отцам нечего дать, кроме камня, а у многих есть хлеб, но и они подают только камень. Так сделал мой Отец, когда я воззвал к нему…»

В этом месте Соломон запнулся, так как узнал переводимую фразу. «Domne, domne, quare me tradidisti?» — звучала она на исковерканной латыни книги. На арамейском же языке она звучала так: «Элои, Элои! ламма савахфани?»[7] Об этом свидетельствует Евангелие от Марка.

Соломон ни словом не обмолвился об этом совпадении и продолжил перевод самым ровным голосом, на какой был способен.

Казалось, что рассказчик настроен против всех отцов — по крайней мере, против небесных отцов. Он настаивал, что небесный отец существует. Но он утверждал также, что этот отец не может быть добрым. Будь он добр, разве мир был бы таким, какой он есть, полным горя, страха, болезней и страданий? И если многие, как известно рассказчику, доказывают, что все это лишь наказание за грех Адама и Евы, то разве не повторяется здесь старая история о том, как грешат родители, а страдают дети? Что это за родители, если обрекают своих детей на рабство и смерть? Ведь этого рабства и смерти можно было бы избежать, говорилось в еретической книге. Но способ избавления не в том, чтобы заплатить какую-то цену, выкуп, потому что отец-работорговец не примет выкупа. Освободиться нужно самому. И первый шаг к освобождению — не верить в жизнь после смерти, в жизнь под властью князя мира сего, princeps huius mundi, как постоянно называл его автор. Нужно прожить свою жизнь так, чтобы получить как можно больше удовольствия, ведь удовольствие есть истинный дар того Бога, что не от мира сего, и проклятие для бога-дьявола, что правит этим миром, для отца-предателя. Нужно не порождать в этом мире новых рабов, чтобы этот отец потом тиранил их; нет, нужно самому распоряжаться своим духом и своим семенем.

— Что ты обо всем этом думаешь? — обратился Шеф к Соломону, когда они сделали перерыв, чтобы очинить перья и промочить глотки.

Собеседник подергал себя за бороду, покосился на Лазаря, ученика и шпиона Мойши, который не уставал обвинять Соломона в том, что он навлек на город гнев христиан.

— Изложено плохо. Но тем интереснее.

— Почему так?

— Я читал наши священные книги, иудейскую Тору. Знаком и с христианскими Евангелиями, и с Кораном приверженцев Мухаммеда. Все они разные. И во всех говорится то, чего, по-видимому, не хотели сказать их авторы.

Шеф промолчал, позволив Соломону самому ответить на невысказанный вопрос.

— Утверждается, что Коран — слова Бога, вложенные в уста Мухаммеда. Мне кажется, что эта книга написана великим поэтом, человеком, знакомым с вдохновением. Тем не менее она не рассказывает ни о чем таком, что не было бы известно… скажем, много поездившему по миру арабскому купцу, который стремится превыше всего поставить веру и избавиться от мелочного рационализма греков.

— Она написана человеком, а не Богом, хочешь ты сказать, — вставила Свандис, с триумфом поглядев на Шефа.

— А Евангелия? — подсказал король.

Соломон улыбнулся:

— Эти книги, мягко говоря, путаные. Даже христиане заметили, что они противоречат друг другу в деталях, и это рассматривается как доказательство их истинности: либо истинности в духовном смысле, что в конечном счете не подлежит сомнению, так как не нуждается в доказательствах, либо истинности в том смысле, что разные описания одного и того же события могут быть правдивы каждое по-своему. Для меня очевидно, что все четыре Евангелия появились спустя долгое время после событий, о которых в них рассказывается, и они написаны людьми, которые очень хорошо знали священные книги иудеев. Невозможно отличить то, что на самом деле произошло, от того, что автор хотел, чтобы произошло. И все же… — Он умолк, снова взглянув на Лазаря. — И все же я должен сказать, что они правдивы, — по крайней мере, по-человечески правдивы. Все они рассказывают историю крайне неудобного человека, проповедника, который не говорил того, чего от него ждали. Он не осудил прелюбодейку. Он не позволил разводиться. Он велел платить кесарю. Он ничего не имел против иноземцев, даже римлян. Его слушатели пытались исказить его слова уже в тот момент, когда он их произносил. Это странная история, а странные истории часто оказываются правдой.

— Но ты ничего не сказал о своей священной книге, — снова заметил Шеф.

Соломон еще раз покосился на Лазаря. Они разговаривали на англо-норвежском жаргоне гостей, Лазарь наверняка не понимал его. Однако держал ухо востро, старался разобрать каждое слово. При нем следует высказываться поосторожнее.

Соломон поклонился:

— В священных книгах моей религии записаны речи Господа, и против этого я ничего не могу сказать. Странно, однако, что Бог иногда употребляет два разных слова. Например, в рассказе о нашем предке Адаме и жене его Еве, — Соломон постарался произнести эти имена в английском стиле, — иногда указывается одно имя Бога, а иногда другое. Это как если бы — я подчеркиваю, как если бы — один автор использовал, скажем, в вашем языке слово «metod», а другой предпочитал бы слово «dryhten». Эти два слова как будто указывают на существование двух различных авторов одной истории.

— И что из этого следует? — спросил Торвин.

Соломон вежливо пожал плечами:

— Это трудный текст.

— Ты сказал: во всех священных книгах есть то, чего не собирались говорить их авторы, — гнул свою линию Шеф, — и я понимаю, что ты имеешь в виду. Ну а вот эта книга, которую мы читаем, что в ней такого, о чем не собирался поведать ее автор?

— По моему мнению, — ответил Соломон, — это рассказ человека, который испытал величайшие страдания и поэтому не может думать ни о чем другом. Возможно, ты встречал таких людей. — (Шеф вспомнил о бывшем своем богатыре, кастрированном берсерке Катреде, и кивнул.) — От таких людей нельзя ждать ясного изложения. Они безумны, и автор этой книги тоже был в каком-то смысле безумен. Но ведь возможно, что безумен он был из-за ясности своего понимания.

— Я кое-что расскажу вам об этом, — с внезапной решимостью сказала Свандис. — О том, чего не поняли тупые горцы. Дураки вроде Тьерри, который меня похитил, но не изнасиловал.

Все взгляды обратились на нее. К своему удивлению, Шеф обнаружил на загорелом лице женщины стыдливый румянец. Свандис смущенно глянула на Толмана и все-таки решилась:

— Когда мужчина лежит с женщиной — по крайней мере, у нас, на Севере; я слышала, что арабы в этом отношении мудрее, — он думает только о том, как бы излить в ее чрево свое семя. Но есть другой способ…

Шеф с изумлением уставился на нее. Что она имеет в виду и откуда ей об этом известно?

— Дойти почти до самого конца, а потом… ну… отступить. Излить семя не в лоно. Женщине от этого ничуть не хуже, для нее чем дольше, тем лучше. И для мужчины это тоже хорошо. От этого не заводятся дети, лишние голодные рты. Жалко, что слишком мало мужчин умеют так делать. Но само собой, это подразумевает, что мужчина должен позаботиться и о женщине, а уж на такое ни один мужик не способен, когда он думает только о своем удовольствии! Но во всяком случае, в книге говорится именно об этом. Тот, кто ее написал, кое-что понимал. Тьерри, Ансельм и Ришье, они-то считают, будто автор заставляет их отказаться от женщин, жить как монахи! А ведь книга все время учит нас получать от жизни удовольствие. Если нельзя получать удовольствие от женщин — или от мужчин, — то что же остается? Как все-таки мужчины глупы!

Шеф с кислым удовлетворением увидел, что Торвин и Соломон озадачены не меньше его самого.

— Итак, эта книга — руководство по брачным утехам, — заметил он. — А мы-то считали ее утерянным Евангелием.

— А почему не то и другое сразу? — фыркнула Свандис.

Глава 22

Император мало надеялся на успех штурмовых лестниц, но прибегнул к ним, потому что людей у него было в избытке. К тому же никогда ведь не знаешь, где у врага слабое место. Таран представлялся более надежным средством. Наблюдая за штурмом издалека, Бруно заметил на крепостных стенах легко узнаваемую фигуру Бранда, который однажды был его союзником, но никогда не был его другом. Обидно было проиграть ему.

Теперь пришла пора задуматься всерьез, решил Бруно, и тех немногих своих командиров, которых считал к тому пригодными, собрал на военный совет. Здесь был Агилульф, заместитель главнокомандующего, опытнейший полководец. Греческий наварх Георгиос, в полной мере наделенный присущим его нации и вошедшим в поговорки коварством. И дьякон Эркенберт; на него император больше всего и рассчитывал. Как только совет выработает план, тот будет передан для исполнения множеству военачальников среднего звена, составляющих костяк армии, но ни один из них, по искреннему убеждению Бруно, не годился ни для чего более сложного, чем атаки и засады.

— Эти парни в городе совсем не дураки, — закончил он свою речь, — и оборона у них крепкая. Опять же, мы знаем о присутствии одноглазого, а там, где он, происходят странные вещи. Так вот, как бы нам перехитрить противника?

Отозвался Георгиос, медленно выговаривая латинские слова:

— Гавань остается его слабым местом. Я не рискну подойти на своих галерах туда, куда долетают камни их мулов, но и они боятся выйти в море из-за бронированного плота, сделанного нашим уважаемым дьяконом. Кстати, я рад, что имел возможность познакомиться с этим замечательным изобретением, и обязательно сообщу о нем своему базилевсу. Однако каменные молы возвышаются над водой всего лишь на шесть футов, и они довольно длинные. Здесь есть шанс прорваться, если мы сумеем подойти достаточно близко.

— Множество мелких судов вместо нескольких крупных? — спросил император.

— И притом, осмелюсь предложить, ночью.

— А как насчет греческого огня? Не сможете ли вы подобраться с ним поближе к молам и сжечь всех защитников, как вы делали с арабскими галерами? — спросил Агилульф.

Наварх замялся. Он не мог солгать Агилульфу, который уже несколько раз видел греческий огонь в деле. Но вся политика Византии основывалась на необходимости сохранить в тайне величайший военный секрет. Ни одного варвара — а к варварам, с точки зрения греков, относились и подданные римского императора — нельзя слишком близко подпускать к огнеметам и бакам с горючим. Боевым расчетам этих машин платили больше, чем всем остальным морякам, больше, чем самому наварху, а их семьи на родине содержались в качестве заложников их преданности. Георгиос понимал, что за время нынешней кампании он узнал очень многое, в том числе устройство римских и английских катапульт. Он бы предпочел не раскрывать взамен никаких секретов. Однако сейчас придется что-то ответить.

— У греческого огня есть определенные ограничения, — сдержанно начал он. — Нести его может только большой корабль. Я не могу установить машины на рыбачьих лодках. И не могу рисковать, что одно из орудий достанется врагам, которые, как заметил император, с радостью изучают все новые хитроумные устройства. Однако ночью я могу пойти на риск и распорядиться, чтобы одна галера приблизилась к гавани.

«С верными людьми на борту, чтобы в случае чего разрушить и сжечь всю технику», — добавил он про себя.

— Попробуем так и сделать, — решительно сказал Бруно. — Послезавтра ночью — луна тогда будет на ущербе. А теперь, Эркенберт, скажи, как там наш «Волк войны»?

«Волком войны» называли огромную машину, сконструированную дьяконом, тот самый требушет, который во время триумфального похода императора вдоль побережья к Пигпуньенту разбивал ворота одной крепости за другой. По сути дела, требушет представлял собой увеличенный вариант простейших ручных катапульт, изобретенных Шефом и названных вращательницами, которые в данный момент готовы были стрелять во все, что приблизится к стенам Септимании. Отличием требушета было то, что ему не требовалась мускульная сила налегающих на рычаг людей. Ее заменяла тяжесть мощного противовеса, в котором заключались одновременно и сила, и слабость машины: требушет мог швырять огромные валуны, но требовал уйму времени на загрузку и разгрузку камней в корзине противовеса, был очень громоздким и тяжелым — его в разобранном виде с трудом сейчас везли вдоль побережья.

— Все еще в двух днях пути отсюда, — сказал Эркенберт.

— И где ты намерен установить «Волка», когда его доставят?

— Выбор невелик. Его привезут по прибрежной дороге, которая подходит с севера. Мы не сможем протащить «Волка» по горам вокруг города, а для того чтобы погрузить его на судно, потребуются подъемные механизмы и выходящий на глубокую воду мол. Поэтому нам остается только штурмовать северные ворота. Они прочные, но деревянные. Один каменный шар — и они рухнут.

— Если удастся правильно установить и нацелить «Волка».

— В этом доверься мне, — сказал Эркенберт. — Как-никак, я арифметикус.

Император кивнул. Он знал, что ни один человек в мире не сравнится с крошечным дьяконом в решении этой умопомрачительной задачи — перевода весов в расстояния с помощью унаследованной от римлян системы счисления.

— Итак, нападаем на гавань послезавтра ночью, — сказал Бруно. — А если там не получится, «Волк войны» на следующее утро вышибет северные ворота.

— А если и это не выйдет? — поинтересовался Георгиос, всегда готовый уколоть своих временных союзников.

Император поглядел на него с грозным холодком:

— Если не выйдет, мы попытаемся еще раз. Пока Святой Грааль, на котором воскрес наш Спаситель, не окажется в моих руках вместе со Святым Копьем, которое убило Его. Но я не намерен проигрывать. Запомните все, мы сражаемся с хитроумными язычниками. Опасайтесь их новых козней. Ждите неожиданностей.

Его советники молча задумались, как им разрешить этот парадокс.

«Что-то они слишком притихли», — подумал Бранд, шагая вдоль набережной в поисках своего повелителя.

А вот и он, как обычно — во дворике с остальными. Они сидят, и слушают, и перьями скрипят, словно им нет дела ни до чего на свете. Бранд подождал, пока Соломон не заметит его молчаливое присутствие и не прервет чтение.

— Извините, что потревожил, — с иронией произнес Бранд, — но боюсь, что должен упомянуть об осаде.

— С ней все по-прежнему? — спросил Шеф.

— Более или менее. Но полагаю, тебе пора кое-что сделать.

— Ты о чем?

— О том, что у тебя получается лучше всего. Надо подумать. Сейчас все тихо. Но в подзорную трубу я видел нашего приятеля Бруно. Он просто так не отступится. Не знаю, к чему он готовится. Ты лучше всех в мире умеешь придумывать новое. Тебе пора это сделать еще раз.

Постепенно возвращаясь к реальности от волнующих религиозных проблем, Шеф осознал правоту Бранда, и внутренний голос подсказал ему, что небольшая передышка, на которую он так рассчитывал, когда взялся решать задачу, оказавшуюся вдруг самой важной, неотложной и предназначенной лишь для него одного, — что эта передышка кончилась. С другой стороны, ему уже наскучило просто сидеть и переводить. Да и книга подошла к концу.

— Найди Скальдфинна, чтобы заменил меня здесь, — распорядился он. — Он может переводить слова Соломона, а Торвин будет их записывать. Толман, ты пойдешь со мной.

Он вышел на яркий солнечный свет в сопровождении огромного Бранда и прихрамывающего юнги, а Свандис глядела им вслед. Она хотела дослушать загадочную книгу до конца. И в то же время ее возмущало, что любовник внезапно увлекся новым делом, в котором она не участвовала.

— Я привел двоих, чтобы поговорили с тобой, — сказал Бранд, когда они вышли на набережную. — Стеффи и туземца.

Шеф сначала поглядел на туземца, как назвал его Бранд, смуглолицего мужчину явно арабского происхождения: в городе оставалось много гоев — купцов, застрявших из-за блокады.

— Ты говоришь по-арабски? — спросил Шеф.

— Конечно. — Легкая усмешка в ответ: арабский Шефа был практичным, но весьма далеким от чистого поэтического языка Кордовы и Толедо.

— Какие у тебя новости?

— Император христиан, твой враг и враг моего повелителя халифа, этим летом разрушил немало замков и крепостей. И убил многих правоверных вдоль всего побережья, которое еще недавно принадлежало им. Хочешь узнать, как он это сделал?

— За это мы заплатим золотом, — ответил Шеф.

— Я бы и так тебе рассказал ради борьбы с христианами. У него есть машина. Только одна машина, но она во много раз больше любой из ваших. И император ее использует с одной-единственной целью: ударить огромным камнем во вражеские ворота. Говорят, что для машины нужна ровная площадка и что подготовка к выстрелу требует уйму времени.

— Ты сам ее когда-нибудь видел?

— Нет, но я разговаривал с людьми, которым удалось уцелеть, когда крепость пала.

Слово за словом Шеф понемножку выудил из араба те скудные достоверные сведения, что были тому известны, и постепенно сообразил, зачем нужен противовес. Он рассеянно отпустил купца, уже раздумывая о том, как соорудить ось, как закреплять и потом высвобождать поднятый метательный рычаг и как прежде всего решить главную проблему подобных катапульт: прицеливание по дальности. Дальность зависит от тяжести противовеса. И должен быть какой-то способ определять, зная вес груза и вес метательного снаряда, сколько груза нужно убрать или добавить, чтобы выстрелить на заданную дистанцию.

Но вычисление сложных функциональных зависимостей было вне возможностей Шефа, да и любого человека на свете. Даже расчеты, сколько нужно запасти бочек с водой или какая доля добычи причитается каждой команде и каждому человеку, требовали в принятой на Севере системе счисления многих проб и ошибок. Шеф с досадой подумал, что ему, как и Бруно, тоже надо бы держать на службе арифметикуса. Или человека, имеющего хотя бы отдаленное представление об искусстве счета. В досаде ударив кулаком по ладони, он заметил, что перед ним на одной ноге стоит взволнованный Стеффи, как всегда направив глаза в разные стороны.

— Зачем тебя прислал Бранд?

— Я вроде как подумал. О факелах, которые мы кидали с воздушных змеев. И о том, как я с утеса прыгнул, помнишь? Я подумал: а что, если ночью мы приготовим факелы и будем кидать их вращательницей? Можно привязать ткань, она раскроется, и факел будет падать медленнее, а ткань с дыркой, как мы научились делать…

Выслушав еще несколько пояснений, Шеф отослал Стеффи разыскать катапультеров и потренироваться в стрельбе факелами с привязанным куском ткани.

— Но пока ничего не поджигайте, — предостерег Шеф. — Просто прикиньте, как устроить, чтобы купол раскрывался вовремя. Постарайтесь не расходовать кристаллическую селитру почем зря, ее долго добывать.

Когда косоглазый Стеффи удалился, Шеф вернулся к размышлениям о противовесной катапульте, которая неотвратимо приближалась к Септимании. Взгляд упал на все еще забинтованного Толмана. Паренек ходил словно в воду опущенный с тех пор, как очнулся от долгого забытья. Ничего удивительного, ведь два его товарища погибли. Может быть, послать другого юнгу? Нет, Толман по-прежнему самый опытный летун, и у него больше всего шансов. Однако сначала его нужно уговорить.

На лице Шефа появилось задумчивое и дружелюбное выражение, то самое, которого близкие к нему люди уже научились опасаться. Оно означало, что король собирается кого-то использовать в своих целях.

— Ну что, Толман? — начал он. — Хотел бы ты на этот раз полетать над мягкой и безопасной водой? Снова обрести мужество, пока еще не поздно, а?

Губы мальчика задрожали, он проглотил слезы. Молча и покорно Толман кивнул. Шеф легонько похлопал его по забинтованному плечу и позвал Квикку, Озмода и своих самых искусных катапультеров.

Как и в ту долгую северную зиму в Ярнбераланде, после которой минуло уже семь лет, Шеф не уставал поражаться, сколь быстро идея иногда воплощается в жизнь. Еще не кончился день, а материалы для строительства осадной катапульты нового типа были подобраны, в том числе массивное бревно для метательного рычага, — ради этого без возражений отдали киль строящегося судна. Помогало, конечно, то, что рутинную работу делать не приходилось. Все население Септимании было оторвано от привычных занятий и, опасаясь грабежа, который устроят войска императора, стремилось внести свой посильный вклад в оборону. Искусные плотники и кузнецы брались за любые поручения, не требуя платы. Помогало и то, что у Шефа было много опытных руководителей, готовых организовать людей для выполнения непривычных задач. Глядя, как Квикка командует потными трудниками, мастерящими железный обод для одного из шести огромных колес будущего монстра, Шеф пришел к выводу, что, побыв рабами, некоторые люди, по-видимому, приобретают вкус к власти.

«Как и я сам?» — мелькнула мысль.

Но Шеф ее отогнал. Нет, он делает только то, что должен делать.

Уверенность. То, чего в таком избытке нет больше ни у кого в мире. Уверенность в том, что у любой проблемы, будь то полеты в небе или швыряние огромными валунами, найдется практическое решение, если только удастся совладать со всеми мелкими техническими деталями. Квикке, Озмоду и даже Стеффи, как и отсутствующему ныне их товарищу Удду, довелось увидеть, как благодаря их машинам терпели поражение короли и отступали армии. Поэтому бывшие рабы не относились к механизмам скептически.

Все это, конечно, здорово, вот только те победы — в прошлом. А в настоящем может быть допущена роковая ошибка. Шеф снова погрузился в проблему, которая не давала ему покоя с тех пор, как он раздал поручения своим людям. Он взад и вперед слонялся по пристани, бормоча под нос и пересчитывая белые и черные камни, которые принес в карманах.

Квикка пихнул одного из своих помощников:

— Чего-то он сердитый. Кому-то достанется на орехи, вот увидишь.

— Да нам всем, кому же еще, — мрачно заявил помощник. — И что его так разозлило?

— Не знаю. Что-то слишком умное — нашим куриным мозгам не понять.

Еврей Соломон, окончивший работу над книгой, тоже заметил сдерживаемый гнев на лице чужеземного короля, который, хоть и навлек беды на Септиманию, нравился ему своей неистощимой любознательностью. «У него более деятельный ум, чем у любого талмудиста, — размышлял Соломон. — Но во многих отношениях это ум ребенка».

Гораздо вежливее, чем помощник Квикки, Соломон задал тот же вопрос:

— Что беспокоит тебя, король Севера?

Шеф сердито зыркнул, но взял себя в руки, попытался говорить связно. «Возможно, — подумал он, — будет прок, если я выражу проблему в словах». Он давно усвоил: когда сам не можешь найти ответ, спрашивай всех подряд. Кто-нибудь да подскажет.

— Дело вот в чем, — начал он. — Время от времени мне нужно узнавать, как далеко эта штука забросит камень. И для машины такого рода проделать этот расчет наверняка проще, чем для ручной катапульты. Ведь команде вращательницы можно лишь сказать «дергайте посильней» или «дергайте не очень сильно», а «не очень сильно» не сосчитаешь. Эта же машина позволяет определить расстояние любого броска. Допустим, я велю Квикке десять стофунтовых мешков положить в бадью, которая тянет вниз короткое плечо рычага. И допустим, что я взял валун, который весит ровно столько же, сколько три стофунтовых мешка… Ха! Где я найду камень с таким удобным весом? Но предположим, я его нашел. Теперь предположим, что десять стофунтовых мешков кидают камень в три сотни фунтов на сто шагов. А мне нужно, чтобы он пролетел сто двадцать шагов. Тогда ясно, что я должен добавить мешков в бадью. Или уменьшить вес снаряда. Все это как-то связано между собой. Но как?

Его речь превратилась в сдавленный стон, он снова с трудом подавил ярость, чтобы продолжить разговор о загадках, мучивших его, словно назойливые мухи.

— Я не так уж глуп, Соломон. Сто двадцать относится к сотне как шесть к пяти, правильно? Значит, другое число я должен изменить как шесть вместо пяти. Или пять вместо шести? Нет, вес снаряда уменьшаем. Изменяем триста фунтов — как шесть к пяти. Или увеличиваем вес груза как пять до шести, это я про тысячу фунтов. Вот, и сколько у нас пятерок в десяти сотнях? Сколько пятерок в десяти? Их две. Значит, две сотни, и что я тогда с ними сделаю? Возьму их шесть раз. Ох, Соломон, в конце концов я нахожу ответ. Но это занимает такую уйму времени, что ленивый вол успеет вспахать борозду. И мне приходится считать с помощью этих камушков, потому что я забываю, с чего начал!

Шеф даже взвыл от этих головоломок, от невозможности выразить мысли точными словами, и швырнул камешки в голубую воду гавани. Словно в ответ с бронированного плота, стоявшего почти в миле от молов, взвился камень и, пролетев по крутой дуге, шлепнулся в воду. Рабочие старались не замечать обстрела.

— И все это время, — заключил Шеф, — я помню, что брал только самые простые цифры. Потому что снаряд, который нам предстоит кинуть, будет весить, скажем, триста двадцать семь фунтов, а не ровно триста. И для расчета дальности надо будет прибавить не двадцать ярдов к ста, а семнадцать к девяносто пяти.

Он присел у кучки песка.

— Хотел бы я научиться этим фокусам с цифрами у какого-нибудь ученого римлянина. Смотри. — Он начертил на песке знак V. — Я знаю, что это пять. — И он добавил палочку, так что получилось VI. — Это шесть. А если с другой стороны, — он нарисовал IV, — то будет четыре. Но как с их помощью ответить на мой вопрос, я не знаю. Только у древних римлян было достаточно мудрости для этого искусства.

Соломон потеребил свою бороду, удивляясь. Хорошо, что их не слышал Мойша. Или Лазарь. Их мнение о варварах стало бы еще уничижительнее.

— Я думаю, — осторожно проговорил он, — что ответ ты можешь найти не только у древних римлян.

У Шефа заблестели глаза.

— Ты хочешь сказать, что ответ существует?

— Ну конечно. Ты бы узнал его в Кордове, если бы спросил. Но даже здесь многие люди знают его. Каждый торговец, любой астроном. Даже Муатья может помочь.

— И в чем же секрет? — вскочил Шеф.

— Секрет? — Соломон говорил на англо-норвежском, который освоил не хуже любого человека на флоте. Теперь же он перешел на арабский: — Секрет в аль-сифре.

— Аль-сифр? Но ведь это означает пустоту, отсутствие, ничто. Как пустота может быть секретом? Ты дурачишь меня, длиннобородый…

Соломон поднял руку:

— Никоим образом. Послушай, это не для посторонних глаз. Видишь, как все на нас уставились? Перейдем во дворик. Обещаю, что, к тому времени как в городе погаснут лампы, ты станешь искуснейшим арифметикусом, таким, что римлянам и не снился. Я познакомлю тебя с премудростями великого Аль-Хорезми.

И Соломон увел примолкшего короля в тенистый дворик.

Через час Шеф сидел за столом, на поверхность которого был насыпан мелкий белый песок для рисования. Единственный глаз ученика был широко раскрыт от изумления. Король осторожно провел рукой по написанному, стерев все, кроме колонки из десяти цифр, которые Соломон показал ему в самом начале.

— Попробуем еще раз, — сказал Шеф.

— Хорошо. Рисуй линии.

Шеф начертил на песке пять вертикальных линий, так что получилось четыре колонки. Он добавил две горизонтальные линии наверху и еще несколько — внизу.

— Попробуем решить твою задачу определения дальности, только с числами посложнее, чем ты называл. Допустим, ты кинул камень весом в двести восемьдесят фунтов и он улетел на сто двадцать ярдов. Но нужно бросить его на сто сорок ярдов. Вес груза был тысяча сто и еще сорок фунтов. Ты должен увеличить его в пропорции семь к шести. Итак, мы сначала умножим тысячу сто сорок на семь, а потом разделим на шесть.

Шеф кивнул: странно было слышать слова «умножить» и «разделить» в таком непривычном смысле, но он понимал, в чем суть.

— Первым делом, — продолжал Соломон, — напишем в нужном месте цифры для числа тысяча сто сорок.

Шеф задумался. Он быстро ухватил идею позиционной системы счисления, но записывать числа ему было нелегко.

— Попробуй сначала сделать это римскими цифрами, — предложил Соломон. — Тысячу римляне обозначают как «М».

Шеф нарисовал на песке неровную «М» и поставил точку. Потом «С» для ста. Потом знакомые четыре «X» в качестве сорока. Рука уже потянулась нарисовать знак аль-сифр, «пустота», но он вовремя опомнился. У римлян такого знака не было, они обозначали это число как МСХХХХ.

— Теперь нарисуй наверху арабские цифры, — предложил Соломон. — Сначала тысячу сто сорок, а пониже — семь.

Шеф снова задумался. Непростое дело. Так, самая правая колонка — для чисел меньше десяти. Над одной из горизонтальных линий, над линией для сомножителя, он начертил крючок цифры 7. Над самой верхней горизонтальной чертой надо было изобразить первый сомножитель, то есть как он видел по записи римскими цифрами тысячу сто сорок.

В самой левой колонке он написал «1», что соответствовало «М», тысяче. В следующей — еще одну единицу, для «С». Дальше он изобразил такую трудную цифру, как «4», заменяющую четыре «X». И наконец, в самой правой колонке, для чисел меньше десятка — их десять, а не девять, доказал ему Соломон, — он поставил значок аль-сифр.

Теперь нужно складывать. Первое и самое главное: ноль умножить на семь будет ноль.

Вот и напиши «ноль».

Аккуратно, под наблюдением четырех пар глаз, Шеф начал записывать свои вычисления на покрытом песком столе, этом предшественнике счетов. Долгое время он не мог думать ни о чем другом, захваченный ощущением, которого прежде не испытывал ни один человек из его народа: восхищением цифрами. Наконец он с изумлением и глубоким удовлетворением увидел выписанный на песке результат: 7980. Раньше ему никогда не доводилось встречать такое число, и дело было не в величине — ведь он знал, сколько земельных наделов насчитывают его владения, по тридцать тысяч в провинциях, сто тысяч в вице-королевстве. Нет, дело было в точности этого числа. Все, что больше тысячи, он считал сотнями, или десятками, или полусотнями, но уж никак не шестерками или семерками.

— Теперь нужно разделить семь тысяч девятьсот восемьдесят на шесть, — негромко продолжал Соломон. — Приготовь стол к делению.

Шеф провел по песку рукой, нарисовал новую таблицу. Соломон подсказывал, а Шеф упорно делал свое нелегкое дело.

— Итак, — сказал под конец Соломон, — ты узнал, что нужно увеличить вес груза до…

— Тысячи трехсот тридцати фунтов, — ответил Шеф.

— Значит, к первоначальному весу надо прибавить…

— Две сотни без десятка. Ровно сто девяносто фунтов.

— Но к тому времени, как ты начертишь на песке свою таблицу и проделаешь все это, — возразил Скальдфинн, — противник уже засыплет тебя камнями. Ведь несподручно стрелять, пока считаешь!

— К нашей новой машине это не относится, — решительно заявил Шеф. — Все вычисления я успею проделать, пока заряжающие будут убирать груз и поднимать рычаг. А потом я просто велю им загрузить тот же самый вес и добавить ровно сто девяносто фунтов. Думаю, выйдет примерно так же, как было с подзорной трубой.

— С подзорной трубой? — переспросил Соломон.

— Да. Помнишь дурака Муатью? Он знает, как изготовить подзорную трубу, какую форму нужно придать стеклу; мы бы до этого не додумались за тысячу лет. Но ему и в голову не пришло сделать следующий шаг. Готов поспорить, что, когда мы вернемся домой, мои мудрецы будут больше знать о стеклах и зрении, чем Муатья, и даже больше, чем его наставник. Потому что они не успокоятся раньше времени! Вот так-то, а вычисления, которым ты меня научил, — сам бы я никогда не додумался. Но теперь я умею и вижу, что их можно проделывать быстрее, намного быстрее. Этот стол с песком — он вообще не нужен, как и камешки в моей руке. Я ими пользовался, потому что мне не хватало опыта. Иначе я надел бы камешки на куски проволоки и носил с собой эту своеобразную арфу. Скоро я буду обходиться вообще без колонок. Идеи приходят с трудом, но усовершенствовать их легко. Эту идею я буду совершенствовать. И в конце концов — как его имя, Аль-Хорезми? — в конце концов сам Аль-Хорезми не сможет узнать свое детище. И наука счета мне пригодится не только для стрельбы из катапульт! Она послужит наковальней, на которой кузнецы Пути перекуют весь мир! Разве не так, Торвин и Скальдфинн?

Наставник примолк, его рука потянулась к бороде; он крепко задумался. Соломон забыл о неукротимом духе северян и их единого короля в особенности. Мудро ли было делиться с ними знаниями? Но теперь уже ничего не изменишь.

Глава 23

Димитриос, старший сифонист греческого флота, выслушал приказ своего флотоводца с сомнением и некоторой тревогой. Приказ был, разумеется, отдан весьма осторожно — нечто среднее между предложением и призывом. Ведь сифонисты были почти государством в государстве, они управляли главным оружием Византии и себя считали даже более важными людьми, чем императоры, не говоря уже о военачальниках. Димитриос, если бы захотел, мог бы сказочно разбогатеть и жить по-королевски в Багдаде, Кордове или Риме, да и в любой стране цивилизованного мира; для этого надо только продать секретные сведения, которые у него имелись. Жена, любовница, семеро детей и хранящиеся в византийских банках две тысячи золотых номизм служили залогом на случай его предательства. Правда, всему городу было известно, что ни один сифонист никогда не будет допущен к изучению ремесла, если имеются хоть малейшие сомнения в его верности церкви и империи, верности искренней, а не по принуждению или расчету.

Эта верность и служила причиной сомнений Димитриоса. Одной из главных его обязанностей было сохранение тайны греческого огня. Лучше проиграть битву, уничтожив свою машину, тысячу раз твердили ему, чем рисковать ее захватом ради очередной недолговечной победы, — а в окруженной варварами Византийской империи все победы давно считались лишь временными. Сейчас флотоводец хотел, чтобы Димитриос пошел на риск, чтобы приблизился на галере с греческим огнем к берегу в сомнительном сражении с иудеями и какими-то язычниками. Димитриос был храбрым воином, который презрел бы опасность угодить под камень, выпущенный варварским мулом, и пойти на дно. Но совсем другое дело — рисковать тайной греческого огня…

— Маленькие суда пойдут впереди, — заискивающе повторял Георгиос, — и лишь в том случае, если удастся высадка, мы пошлем твою галеру.

— Для чего?

— Они снимут плавучее заграждение, ты ворвешься в гавань и разом сожжешь все корабли с катапультами.

— Нас потопят, как только войдем.

— Ночь будет темная, с ущербной луной, до ближайшего корабля не больше сотни ярдов. А после ты будешь прятаться от катапульт за другими кораблями варваров, пока не сожжешь их все.

Димитриос задумался. Ему не давали покоя воспоминания о неоконченной битве, случившейся пару недель назад: враги потопили галеру и вырезали ее экипаж. Впервые за свою военную карьеру он почувствовал себя беспомощным. Хорошо бы отомстить за позор и сжечь все вражеские суда до самой ватерлинии, как того заслуживают любые враги Византии. Показать поклонникам дьявола силу Господа и Его святейшего патриарха. А небольшое расстояние и темнота — как раз самые подходящие условия для применения греческого оружия.

— А что, если не удастся снять заграждение?

— Тогда можно пройти вдоль каменного мола и очистить его от противника. При этом мол будет защищать тебя от катапульт, находящихся в гавани. Уничтожишь все на молу и исчезнешь в темноте.

Димитриос колебался. Опасность есть, но, возможно, она не превышает допустимый уровень. Разумеется, он примет собственные меры предосторожности, и начальство об этом знает. Возле баков будут дежурить люди с факелами, готовые поджечь горючее, а стерегущие неподалеку в море лодки подберут Димитриоса и команду, если им придется покинуть судно. Нет нужды повторять все это.

Увидев колебания Димитриоса, флотоводец добавил последнюю ложку лести, чтобы добиться согласия от своего номинального подчиненного:

— Конечно же, мы понимаем, что вы самые важные люди на нашем флоте. Вас и ваше оружие невозможно переоценить. Мы не допустим, чтобы вы угодили в лапы к варварам. Я сам буду на спасательном судне, чтобы подойти и забрать вас при малейшей опасности.

Димитриос улыбнулся с легкой грустью. Флотоводец и сам не догадывается, насколько он прав. Димитриос знал весь процесс приготовления греческого огня — «от недр до трубы», как выражались сифонисты. Он плавал по Черному морю до самой Тмутаракани, где из земли сочилось окрашенное масло. Димитриос видел его зимой, жидкое и почти бесцветное; видел знойным летом, когда оно было вязким, как унавоженная земля на птичьем дворе. Он знал, как собирают и хранят масло. Сам лудил медные баки драгоценным оловом, чтобы убедиться: утечки не будет. Целую машину собрал собственными руками: баки и клапаны, топка и мехи, насос и сопло. Снова и снова под руководством старых мастеров он учился выпускать греческий огонь, следил, как летит в воздух горящая струя. Наставник трижды вынуждал его переступать границу риска, работать с малыми и изношенными устройствами и приставлять к насосу приговоренных к смерти преступников, так что слышался жуткий свист нигларов, открытых предохранительных клапанов. Димитриос потом с интересом осмотрел трупы — надо же знать, что происходит с людьми при взрыве баков. Ни один не выжил, и Димитриос решил, что тати просчитались, предпочтя службу сифониста верной, но зато безболезненной смерти на плахе. Он прекрасно знал, сколь сложен и опасен процесс приготовления огня, и как легко мастеру ошибиться, и что проделать все безукоризненно почти невозможно. Понимал, что одного знания здесь недостаточно. Требуется весь его опыт, который и есть главная ценность. Что ж, неплохо, если начальство это понимает.

— Если будет надежная подстраховка — берусь, — сказал Димитриос.

Наварх с облегчением откинулся на спинку стула. Он-то понимал, как мала его власть над сифонистами, но попробуй объясни это римскому императору, которому надо бы навязать опытного врача-византийца: пусть позаботится, чтобы Бруно вскоре съел что-нибудь неудобоваримое.

— Приготовь одну галеру к полуночи, — сказал флотоводец. — Можешь взять мою «Карбонопсину».

«То есть „Черноокую красотку“, — подумал Димитриос. — Жалко, что в этой далекой стране таких не встретишь. Одни тощие мавританки и уродливые дочери готов с бледной кожей и бесцветными глазами. Безобразные, как преотвратные германки, женщины наших союзников, хотя последние настаивают, что у их северных врагов женщины еще хуже, в смысле бледности, статей и размера ступни. Определенно всех их нужно изгнать, и тогда Мезогейос понтос снова станет Внутренним морем православных».

Димитриос встал, чинно поклонился и ушел готовиться к бою.

Первый признак нападения с моря был замечен поздно — городские стражники, стоявшие на длинном молу, углядели в темноте неясные тени. Воины застыли, неуверенно всматриваясь, затем пронзительно затрубили в бараньи рога. Но шестьдесят посланных Бруно рыбацких лодок были уже в считаных ярдах от каменного мола; десант, готовясь к высадке, размахивал швартовочными крючьями и поднимал лестницы, достаточно длинные, чтобы взобраться на шестифутовую высоту. Стражники, вооруженные лишь короткими луками, пускали стрелу за стрелой в сплошную массу нападающих. Потом по камню зазвенели крючья, и защитники осознали, что их слишком мало и скоро они будут отрезаны от своих. Сопротивление прекратилось, воины побежали по молу к берегу, но были перебиты летящими из темноты дротиками и стрелами.

Первая волна императорского десанта захватила мол почти без сопротивления и немедленно разделилась на две группы. Одна, с молотками, пилами и топорами, повернула налево и побежала к концу насыпи, чтобы снять плавучее заграждение и открыть вход в гавань для галеры с греческим огнем. Другая группа, вооруженная, устремилась направо, чтобы захватить и удержать примыкающую к земле часть мола, пока не подоспеет подкрепление, и тогда наброситься на беззащитную гавань либо, еще лучше, взобраться на городскую стену и обеспечить успех приступа с суши.

Однако сигнальные рога сделали свое дело. На мол выставляли всего два десятка наблюдателей, ведь там они не были защищены от обстрела с бронированного плота, но гораздо больше воинов несли дозор или дремали с оружием в руках на угрожаемом участке, где мол примыкал к берегу. Когда ободренные первым успехом атакующие подбежали по каменной полоске к берегу, их встретил неожиданный залп с близкой дистанции и перед собой они увидели неприступную стену из щитов. Легковооруженных южан, которых Бруно обычно посылал вперед, как наименее ценных, убивали даже короткие стрелы, выпущенные из небольших луков с десяти ярдов. Тот, кто не погибал под залпами, натыкался на вражеские копья.

Вскоре уцелевшие в передовых рядах поняли, что поддерживающий напор задних шеренг слабеет; вот уже он совсем исчез. Не понимая происходящего и опасаясь удара в тыл из темноты, эти воины сначала пятились, прикрываясь щитами, а потом, не выдержав жалящих в оголенные руки и ноги стрел, обратились в бегство, спеша укрыться в спасительном мраке.

Шеф проснулся при первых же звуках рогов. Из-за жары он спал раздетым; пришлось за несколько секунд натянуть рубаху и сапоги. Пока искал в темноте, перед ним встала Свандис, тоже обнаженная, но решительно преградившая ему путь. Даже во мраке, при закрытых ставнях, Шеф ощутил ее сердитый взгляд и услышал в голосе упрек:

— Не беги как дурак! Кольчуга, шлем, оружие! Что толку, если тебя убьет шальной камень из пращи?

Шеф хотел было возразить, но Свандис опередила его:

— Не знаю, каких ты кровей, а я дочь воинов. Лучше прийти поздно, зато готовым, чем прийти рано и умереть. Об этом тебе мог бы сказать мой отец. Кто выиграл битву, когда я впервые встретилась с тобой? Ты или он?

«Нельзя сказать, что он ее выиграл, — хотел ответить Шеф. — Но нет смысла спорить. Проще подчиниться, чем убрать Свандис с дороги».

Он повернулся к крюку, на котором висела кольчуга, просунул руки в тяжелые рукава. Свандис подошла сзади, одернула полы, зашнуровала доспех прочными сыромятными ремешками. Она ведь и правда была из рода воинов. Шеф обернулся и обнял ее, прижал ее грудь к твердым стальным кольцам.

— Если останемся живы и вернемся домой, я сделаю тебя королевой, — сказал он.

Она шлепнула его по лицу:

— Сейчас не время ворковать в темноте. Шлем. Щит. Возьми свейский меч и постарайся его не опозорить.

Шеф выскочил во дворик, слыша, как Свандис позади рыщет в поисках своей одежды. Он знал: где бы ни развернулась схватка, эта женщина не останется в стороне. Он неуклюже побежал, неся на себе тридцать фунтов амуниции, к командному пункту, где должен был находиться Бранд.

Над водой разносились звон металла, боевые кличи и стоны раненых. Шум слышался со стороны моря.

Запыхавшийся Шеф увидел Бранда, подобно башне возвышавшегося среди отряда викингов, рядом со своим гигантским родичем Стирром, почти не уступавшим ему размерами. Казалось, Бранд никуда не спешил и ничуть не тревожился, деловито пересчитывая своих людей.

— Эти сволочи высадились на моле, — сообщил он. — Я никогда не надеялся, что с этим у них возникнут трудности. Но если они намерены и впредь досаждать нам, им придется оттуда убраться, причем немедленно.

Слух Шефа выделил в затихающей какофонии звуки, не относящиеся к битве: удары молотков и топоров по дереву и металлу.

— Что происходит на дальнем конце мола?

— Они пытаются убрать плавучее заграждение. А нам это ни к чему. Нужно сбросить их оттуда. Ну что, парни, все зашнуровали обувку? Пробежимся-ка по молу и спихнем христиан обратно в воду. А ты держись сзади, — добавил он для Шефа. — Собери арбалетчиков, проследи, чтобы катапульты стреляли в противника, а не в нас. И хорошо бы нам видеть, что творится кругом.

Плотной толпой викинги, человек сорок, побежали вокруг гавани к месту будущей схватки; их подбитые железом башмаки стучали по камням. Вдоль берега горели несколько ламп, бросая на воду тусклый свет. В этой полумгле Шеф разглядел врагов, скапливающихся для второй атаки. На стоящих в гавани судах тоже что-то происходило: он слышал скрип канатов и распоряжения командиров катапульт. Если люди императора в ближайшие минуты не пробьются с мола на берег, они будут сметены градом камней.

Но у них готовилось что-то зловещее. До Шефа доносились резкие голоса начальников и лязг металла. Он видел поблескивающие в слабом свете ламп острия и доспехи. Свирепый клич — и живая стена двинулась вперед, ощетинившись копьями.

— Уводи своих людей, — неторопливо сказал Бранд начальнику городской стражи. — Теперь предстоит поработать нам.

Легковооруженные стражники отошли в тыл, а викинги устремились вперед, построившись своим обычным тупым клином. Непрочная баррикада в начале мола была сметена первой атакой и не могла больше служить защитой. Ровный строй братьев ордена, вооруженных пиками и с головы до ног облаченных в доспехи, наступал на клин викингов, тоже тяжеловооруженных, впервые встретив не уступающего числом и силой противника. Ни одна из сторон не знала поражений, обе были уверены в своей способности сокрушить все и вся на своем пути.

Находясь в задних рядах строя шириной в десять человек, но глубиной не более четырех, Шеф услышал грохот, когда щиты встретились со щитами, лязг и стук пик и топоров, налетевших на сталь и дерево. На один удар сердца позже, к изумлению и ужасу Шефа, идущий впереди него человек отшатнулся назад, едва не сбитый с ног передними отступающими шеренгами. Раздался бычий рев, это Бранд призывал своих людей держать строй.

«Неужели викинги отступают? — мелькнула мысль. — Они отброшены назад, как это обычно бывало с англичанами, как было с нами, когда мой отчим и я сразились с моим отцом и его людьми на дороге в Норфолк. В тот день я убежал. Но тогда я был никем, едва ли не трэллом. А теперь я король, у меня на руках золотые браслеты, а в руке меч из свейского железа, сделанный моими собственными оружейниками. И все равно пользы от меня не больше, чем было от бедолаги Карли».

Строй викингов выровнялся, они больше не отступали. Лязг оружия в передних рядах стал непрерывным, противники теперь наносили и отражали удары, а не пытались просто свалить друг друга с ног. Шеф сунул меч в ножны, резко развернулся и побежал назад к берегу, ища способ склонить чашу весов в нужную сторону.

Германские монахи ордена двинулись на клин викингов, применяя ту же тактику, с помощью которой они разбили все встречавшиеся им до сих пор арабские армии. Щит в одной руке, короткая пика в другой. Не трогай человека перед собой, коли вправо, когда там враг поднимет руку для удара. Положись на товарища слева, он убьет идущего на тебя воина. Коли правой, бей щитом, что на левой, шагай в ногу. Если враг впереди упал, переступи, идущий следом товарищ его заколет, чтобы не ударил тебя сзади.

Первую минуту-другую эта тактика себя оправдывала.

Но воины, на которых шагал строй брудеров, были одеты не только в хлопок и лен. Иногда пика вонзалась под мышку, но чаще скользила по металлу, отскакивала от доспеха. Удар щитом не мог сбить здоровенного викинга. Некоторые норманны отступали, рубили топором или мечом по рукам и шлемам. Другие, заметив, что удары наносятся только с правой стороны, парировали выпады и сами били в не защищенный щитом бок противника. Бранд, отброшенный на шаг, что привело его в яростное изумление, лупил «Боевым троллем» по шеям и плечам германцев, расширял брешь в их рядах ударами своего массивного щита, и острие клина викингов постепенно продвигалось вперед. Его родич Стирр ловко сбил противника с ног, аккуратно наступил ему на горло кованым башмаком и встал бок о бок с Брандом. Германцы стали отбрасывать свои пики и доставать мечи, в воздухе замелькали стальные клинки.

Агилульф из задних рядов увидел гигантскую фигуру Бранда и скривил губы. «Тот самый урод из Бретраборга, — подумал он. — Сын морского тролля. Ходили сплетни, что он утратил храбрость. Похоже, она вернулась. Кто-то должен остановить его, пока мы сами не струсили, и полагаю, что это буду я. Кажется, викингов не так уж много». И Агилульф стал проталкиваться через ряды воинов, упирающихся щитами в спины товарищей, чтобы сохранить напор штурма.

В темноте бегущий Шеф различил вокруг себя знакомые фигуры: коротышки-англичане в металлических казенных касках установленного им самим образца. Они сбегались с арбалетами наготове. Шеф стал, оглянулся на едва различимую, сверкающую оружием толпу своих и чужих воинов на насыпи.

— Пора расстрелять гостей, — сказал он.

— Нам не видно, в кого целиться, — раздался голос из темноты. — И они постоянно заслоняют друг друга.

Пока Шеф раздумывал, вся гавань вдруг озарилась ярким белым светом, словно в летний полдень. Сражающиеся на мгновенье замерли, зажмурились из-за слепящего сияния; около плавучего заграждения застыла группа разрушителей, подобно попавшим в свет факела кроликам. Шеф поднял глаза и увидел спускающийся с неба огонь под едва угадываемым матерчатым куполом.

Стеффи, отпущенный начальством самостоятельно поработать над летающими факелами, весь день провел с командой катапультеров, пытаясь решить проблему: как выстрелить факелом, чтобы он спускался под куполом, и одновременно поджечь его? Первая часть задачи была решена после двухчасовых усилий, хотя это было нелегко, ведь любой предмет, помещенный в пращу катапульты, при запуске бешено вращался. Некоторые из приготовленных Стеффи снарядов безнадежно застревали в праще, у других купол раскрывался сразу, и они через двадцать ярдов без толку падали на землю. В конце концов изобретатель научился складывать купол так, чтобы он не мешал полету, наполняясь воздухом только на вершине траектории и обеспечивая плавный спуск.

Однако оставалось неясным, как поджигать факелы, а ведь опыты с настоящим огнем были запрещены из-за вражеских наблюдателей. Когда началось нападение, Стеффи стоял около одной из многочисленных вращательниц, расположенных вокруг всей гавани и на крепостных стенах, и ждал возможности выстрелить. Он сразу же зарядил первый из начиненных селитрой снарядов, поджег придуманный им короткий запал, подправил обеими ладонями пращу и отдал приказ стрелять. Купол завис над гаванью, фитиль тлел, и, так и не зажегшись, факел опустился в море. Как и следующий. Не зажегся даже снаряд с безжалостно укороченным фитилем.

— Это все без толку, — сказал один из катапультеров. — Давайте просто кидать камни в те лодки. Даже в темноте мы можем в кого-нибудь попасть.

Стеффи не слушал, разум его охватила паника неудачливого изобретателя.

— Приготовьтесь, — скомандовал он. Положив в петлю пращи следующий снаряд, он игнорировал бесполезный фитиль, а вместо этого схватил одной рукой горящий факел и воткнул его в снаряд, оттягивая пращу другой рукой.

Когда побежали языки пламени, он крикнул: «Дергай!» — и отскочил, а команда разом навалилась на метательный рычаг. Снаряд, рассыпая искры, улетел подобно комете. Катапультеры уставились ему вслед, высматривая, раскроется ли купол, не погаснет ли огонь. На вершине дуги пламя словно застыло, начало плавно опускаться под куполом. С позиции катапульты неожиданно стало видно все происходящее в гавани: схватка на молу, возящиеся около плавучего заграждения диверсанты, лодки, пришвартовавшиеся к внешней стороне мола.

Большая галера шла на веслах в каких-то пятидесяти ярдах от входа в гавань, из ее середины подымались дымок и языки пламени, а рядом с ними деловито суетились греки.

Команда Стеффи кричала и указывала на галеру, намереваясь развернуть катапульту и выстрелить. Стеффи, подготавливая очередной снаряд, прикрикнул на них.

— Мы будем кидать факелы, — заорал он, — потому что только мы умеем их делать! Пусть камнями стреляют другие!

Он воткнул горящий запал в очередной снаряд, не обращая внимания на боль в покрывшихся волдырями пальцах.

Увидев спускающийся с неба огонь и вспомнив собственные слова, случайно сказанные утром Стеффи, Шеф дал отпор панике. Он заставил себя дышать глубоко и говорить медленно, постараться внушить уверенность и решительность окружающим.

— Тримма, — сказал он, узнав одного из арбалетчиков, — возьми двадцать человек, садитесь в лодки и гребите вдоль мола до места боя. Там аккуратно цельтесь в задние ряды германцев. В передних стрелять не надо, понимаешь? Это слишком опасно, можешь попасть в наших. Видишь Бранда и рядом с ним Стирра? Ни в коем случае не задень их. Когда германцы дрогнут, начинай очищать весь мол. Не торопись, держись подальше от их лодок. Все, давай отчаливай.

Тримма и его люди убежали.

— Остальные стойте и слушайте. Сколько лодок у нас осталось? Садитесь в них по два человека и гребите к нашим кораблям в гавани, россыпью, по два человека к каждому. Передайте расчетам мулов, чтобы расстреляли людей около плавучего заграждения. К «Победителю Фафнира» я сплаваю сам!

Он огляделся, неожиданно оставшись один. Вот болван! Надо было удержать одного человека при себе. Все лодки ушли, и…

Сзади подошла Свандис. Она посмотрела на небесные огни, потом огляделась, пытаясь оценить обстановку. Женщина слишком долго искала свою одежду. А может быть, события развивались быстрее, чем казалось Шефу. Она протянула руку в сторону мола, где свирепая рубка превратилась в правильный бой, в воспетую скальдами игру стальных мечей против щитов из липы.

— Туда! — закричала она. — Туда! Почему ты сзади, сын шлюхи и керла? Встань впереди, как мой отец, как морской конунг…

Шеф повернулся к ней спиной:

— Развяжи-ка ремни.

Резкий тон возымел свое действие, Шеф ощутил, как ее пальцы распутывают узлы сыромятных ремешков, ею же и завязанных. Но поток оскорблений не прервался: трус, предатель, дезертир, прячущийся за чужими спинами. Он не слушал. Когда кольчуга свалилась, Шеф отбросил свой меч, вслед швырнул шлем и, подбежав к воде, нырнул с причальной стенки.

Огни все еще горели в небе. Плывя размашистыми саженками и выбрасывая голову из-под воды, Шеф видел в небе сразу два факела: один почти опустившийся в море, другой еще высоко. Пятьдесят гребков в теплой как парное молоко воде — и вот он уже перебирает руками по якорному канату «Победителя Фафнира». Над бортом склонились лица, короля узнали, совместными усилиями втащили на палубу.

— Сколько человек на борту, Ордлаф? Достаточно, чтобы идти на веслах? Нет? А поднять парус? Тогда давай. Руби канат. Идем к выходу из гавани.

— Но там заграждение, государь.

— Уже нет, — показал Шеф.

Как только первые камни из катапульт посыпались в воду вокруг суетящихся разрушителей и засвистели над их головами, началось отступление. Но они успели разбить одно из железных колец, крепивших заграждение к молу, или распилить бревно. Преграду уже сносило к берегу, открывался проход в гавань. И за ней, около каменной стенки, что-то виднелось. Характерное падающее движение подсказало Шефу, что это ряд весел, опущенных сверху, из позиции отдыха, в воду. В гавань шла галера. А вместе с галерой греческий огонь.

«Победитель Фафнира» уже двигался, влекомый ночным бризом, но только-только начал набирать ход. Слишком медленно, и форштевень развернут прямо на невидимый источник опасности. Форштевень, через который не могут стрелять катапульты. Шеф понял, что через десяток секунд он превратится в обугленный, но живой кусок мяса, как это было с Суммарфуглем. Вспомнил, как скрипела и крошилась под его рукой сгоревшая кожа, когда он из милосердия добивал беднягу кинжалом. Только для него самого такого кинжала не найдется.

Где-то в стороне над самой водой раздалось щелканье взводимых арбалетов, застучали пронзающие тела и доспехи стрелы. Прямо над головой вспыхнул еще один осветительный снаряд. Шеф ни на что не обращал внимания. Не повышая голоса, он обратился к Ордлафу:

— Возьми право руля. Пусть передний мул целится в выход из гавани. У нас будет только один выстрел.

Среди лязга стали и воинственных воплей Шеф различил еще один звук. Странный рев, знакомый, но неожиданный. Какое-то время король не мог понять, что это. Ордлаф тоже услышал.

— В чем дело? — крикнул он. — Что там за демоны рвутся? Это укрощенный ими зверь или колдовской смерч из мира Хель? Или шум ветряной мельницы?

Шеф улыбнулся, он узнал звук.

— Это не зверь, не смерч и не мельница, — ответил он. — Это работают гигантские воздуходувные мехи. Но я что-то не слышу кузнечного молота.

В сотне ярдов от них сифонист Димитриос увидел сигнал людей, которые рубили и пилили край плавучего заграждения, — отчетливо различимый в темноте белый флаг, которым яростно размахивали из стороны в сторону. Димитриос в знак согласия кивнул шкиперу. Ударили весла, галера пустилась в стремительную атаку. Вдруг в небе вспыхнул огонь, и стало светло как днем. Гребцы остановились, шкипер, лишившийся защиты темноты, повернулся к Димитриосу за дальнейшими указаниями.

Но ведь Димитриос уже дал знак работающим на мехах. Они постарались изо всех сил, и от этого по разложенной под медным котлом пакле побежало пламя. Первый помощник Димитриоса уже взялся за рукоятку насоса, сначала неподатливую, но оказывающую все меньше сопротивления яростным качкам. При этом он негромко считал: «…семь, восемь…»

Эти цифры грозно врезались в сознание Димитриоса, он никогда не забывал, сколь опасно его оружие. Если давление станет слишком велико, котел взорвется и командир сам превратится в обгорелое бревно, как приговоренные преступники. Если же сифонисты остановятся после того, как уже начали разводить огонь, Димитриос перестанет чувствовать, какие в котле температура и давление. Но если они будут продолжать грести в этом дьявольском свете на катапульты, уже заряженные и нацеленные… А длинная узкая галера продолжала потихоньку скользить вперед с занесенными для следующего гребка веслами, она уже входила в гавань, ее таран едва не коснулся плавучего заграждения…

В любое мгновение их могут потопить. Или взять на абордаж. Пока Димитриос колебался, от вершины медного купола, у которого качали насос его помощники, разнесся свист, с каждой секундой становившийся все сильнее. Это предохранительный ниглар сигнализировал об опасности. Нервы Димитриоса, взволнованного небесными огнями и зловещим молчанием гавани, не выдержали.

— Право на борт! — закричал он. — Направо, направо! Вдоль мола! В гавань не входить!

Крик, удары плетью, и это по плечам высокооплачиваемых и уважаемых греческих гребцов! На левом борту налегли на весла, на правом затабанили. Галера, так и не войдя в гавань, неторопливо развернулась вдоль каменной стенки, весла левого борта пришлось поднять, чтобы избежать столкновения. Димитриос разглядел испуганные лица в неполных десяти футах. Это были уцелевшие из первого штурмового отряда, они смотрели так, словно собирались прыгнуть. Вдруг они посыпались в воду: варварская катапульта попала в цель, разрывая плоть и круша кости.

Невысокую галеру надежно укрывала от снарядов каменная насыпь. А впереди, уже меньше чем в пятидесяти ярдах, Димитриос завидел свою цель. Люди в доспехах, сражающиеся на краю мола. Можно подойти к ним, остановиться в последний момент у прибрежной отмели и выпустить огонь. Как раз вовремя, пока давление не перешло опасный предел. Посвистывание уже превратилось в нескончаемый вой; краем глаза Димитриос видел, что двое качающих отскочили от насоса. Люди на мехах испуганно озирались. Все боялись, что котел взорвется и выбросит на них пламя.

Но Димитриос был мастером. Знал прочность труб, которые паял собственными руками. Он развернул поблескивающее медное сопло, толкнул горящую лампу вперед, в положение поджига. На молу можно сжечь не только врагов, но и союзников. Однако сейчас это правильная тактика, да и кто они такие, эти римляне и германцы? Еретики и раскольники. Это будет лишь прелюдией к вечному огню, в котором всем им предназначено гореть. Его рот исказился в безжалостной усмешке.

Как раз позади него форштевень «Победителя Фафнира» только что миновал выход из гавани. Шеф взобрался на самую верхушку драконьей головы, чтобы разглядеть, что произошло, в то мгновение, когда его катапульты очистили оконечность мола. Он увидел задранные весла, понял, что галера разворачивается. Кожа покрылась мурашками — стоило предположить, что греки пустят свой таинственный огонь назад, прямо в него. Но эта мысль тут же исчезла, вытесненная холодной логикой. Греческий огонь сжигает все, даже греческие суда. Галера не сможет стрелять огнем назад, через собственную корму. Посвист стрел, пущенных лучниками с мола, не страшил Шефа нисколько. Он высматривал свою цель.

Вот она, развернувшись, скользит прочь, к берегу, а в середине, вокруг загадочного медного купола, разгорается бледноватое сияние, и все сопровождается пронзительным свистом. Греки собираются выстрелить из своего орудия. И на прицеле у них Бранд, Шеф знал это. Что же мул, выстрелит он когда-нибудь? Начальник катапультеров Озмод пригнулся к своей машине, взялся за раму, разворачивает…

Озмод вскинул руку: прицел взят.

— Бей! — крикнул Шеф.

Рывок за спусковой тросик, грозный мах рычага, слишком быстрый для глаза, и еще более быстрое вращение пращи, выпустившей снаряд даже раньше, чем корабль содрогнулся от удара рычага по отбойной перекладине. Глаз Шефа, находившийся почти точно на линии выстрела, уловил знакомый промельк: подъем и спуск летящего камня…

Нет, слишком близко для спуска. Камень проскочил над своей целью, изогнутой кормой галеры, где он разрушил бы ахтерштевень и шпангоуты, выпотрошил бы судно как селедку. Вместо этого глаз Шефа, полуослепший от вспышки, отметил лишь черную тень, ткнувшуюся прямо в медный купол как раз в тот момент, когда оттуда вырвался поток яркого пламени, напоминающий дыхание самого Фафнира.

И тотчас пламя распространилось повсюду, выброс газов из котла Шеф ощутил за пятьдесят ярдов как толчок в грудь. Его зажмуренный глаз долгое время не мог ничего различить, потом Шеф осознал, что огненная стена — это горящая галера, факелы в воде — обожженные люди, а шум — их мучительные вопли.

Он отвернулся. На берегу Стеффи, заметив, что ярко освещенный «Победитель Фафнира» как на ладони виден с вражеского бронированного плота с его катапультами, отбросил очередной запал уже не гнущейся от ожогов рукой и молча посмотрел на опускающийся и гаснущий в воде последний осветительный снаряд. Темнота снова окутывала гавань и каменный мол, где устрашившиеся бойцы разбегались в неверном свете догорающей галеры. Сорванным голосом Шеф позвал Ордлафа, приказал развернуть «Победителя Фафнира» и возвращаться.

А в доброй полумиле наблюдавший с горного склона император Бруно понял, что его план сорвался, хотя причина неудачи была неизвестна. Он повернулся к Эркенберту:

— Агилульф погиб, и греки нас подвели. Теперь твоя очередь.

— Моя и «Волка войны», — ответил императорский арифметикус.

Глава 24

Шеф глядел с обращенной к морю высокой крепостной стены на синюю воду. Внизу находились останки греческой красной галеры, он видел контуры в десяти-двадцати футах под водой и примерно на таком же расстоянии от внешней стороны мола. Королю хотелось спуститься, нырнуть, рассмотреть, что осталось после взрыва и пожара; может быть, прикрепить тросы и вытащить металлические части на дневной свет. Хотя бронированный плот никуда не делся и злобно метал камни при малейшем признаке оживления в гавани, Шеф понимал, что один человек вряд ли покажется противнику достойной выстрела целью.

Впрочем, все равно нет времени на простое любопытство. Шеф не надеялся, что обломки расскажут намного больше того, что он и так уже знал. Большая часть нападавших успела уйти на своих лодках, прежде чем король сумел организовать эффективное преследование, но некоторые заблудились и попали к нему в руки: в основном местные ополченцы, у которых сразу же развязались языки — от страха или от негодования, что союзники их бросили на произвол судьбы. Они подтвердили многое из того, что Шеф уже слышал. Да, огонь на галере создавался в середине судна, в чем-то вроде топки; запалом служил, как уверенно заявил один из пленных, длинный фитиль из пакли. Он самолично слышал, как работают мехи, а другие видели их своими глазами. Итак, греки должны были жечь или нагревать что-то, прежде чем выпустить свой огонь. Что бы это ни было, оно находилось в сверкающем котле, который взорвался, — в котле, похожем сверху на купол и, судя по цвету, сделанном из меди. Почему же из меди, а не из железа или свинца?

Это была первая зацепка. Вторая — свист машины. Шеф, как и многие другие, слышал его. Один из иудейских ополченцев, находившийся поблизости от галеры, сообщил Соломону, что греки считали вслух. Считали, конечно, по-гречески, а Шефу сразу вспомнилось, как катапультеры Квикки в былые дни тоже старательно отсчитывали повороты рукоятки, опасаясь, что лопнет перенапряженный торсион. И наконец, было свидетельство людей Бранда. Двое выживших викингов с полной уверенностью заявили, что в самый последний момент видели, как грек направил на них трубу. Из нее непрерывным потоком хлестало пламя, а потом в галеру угодил камень, и все взорвалось.

Топка, фитиль, мехи, купол, труба, свист, и кто-то ведет счет чему-то. Шеф чувствовал, что все эти детали рано или поздно встанут на свои места. Даже раненые могли кое-что рассказать ему. Или Хунду. Примерно дюжина германцев из ордена пережила арбалетный обстрел, топоры викингов и огонь, насланный их собственными союзниками, хотя все эти люди пострадали ужасно. Огненная струя лилась также на воинов Бранда, пусть и недолго. Она задела пятерых, все они лежали теперь в наспех обустроенном лазарете с тяжелыми ожогами. Возможно, Хунд выяснит, чем вызваны эти ожоги.

Если Хунд вообще станет разговаривать с королем. С самого начала романа Шефа со Свандис малыш-лекарь был тихим и замкнутым. Когда Шеф пришел посмотреть на обгоревших людей и увидел одного с выжженными глазами, он потянулся к рукояти кинжала и вопросительно взглянул на Хунда. Для викингов добивать безнадежно раненных — в порядке вещей, Шефу и Бранду доводилось делать это и раньше. Но Хунд накинулся на него, как терьер, грубо вытолкал из палатки. Немного погодя появился Торвин и заговорил извиняющимся тоном, приведя слова одной из священных песен Пути:

— Он просил меня передать, что человеческая жизнь бесценна. Как говорится:

Хромой может мчаться на лошади,

Однорукий — пасти овец,

Глухой может славно рубиться,

Ослепшему лучше сожженного.

А мертвому чем хорошо?

— «Ослепшему лучше сожженного», — ответил Шеф. — А каково ослепшему и сожженному одновременно?

Но с маленьким лекарем спорить было бесполезно. Возможно, он еще расскажет что-нибудь. Больше того, что удалось узнать от оставшихся в живых сволочей-монахов, как Бранд называл братьев ордена Копья. Ни один из них не сдался в плен добровольно, всех взяли полуобгоревшими, неспособными сопротивляться, потерявшими сознание. Они вообще отказывались говорить, несмотря на все угрозы и посулы. Бранд тут же перерезал бы им глотки, если бы жрецы Пути не защищали их.

Кинув последний тоскующий взгляд на лежащие глубоко под водой остатки галеры — не медь ли блестит там в глубине? — Шеф пошел прочь. Тайна подождет. Как и Хунд. Как и Свандис, которая еще ни слова не сказала ему после тех горьких упреков, брошенных у мола, а сейчас сидела рядом с изувеченным греческим моряком, которому удалось выжить и в огне, и в воде. У Шефа есть более неотложные дела. Уже сегодня утром неприятель прощупывал оборону у южных ворот, словно показывая, что ничуть не обескуражен ночной неудачей. Неплохо бы для разнообразия его опередить разок.

На палубе «Победителя Фафнира» команда уже приготовилась запускать змея на свежем утреннем ветру. Толман успел усесться в подвесное седло. Шеф ободряюще погладил его по голове, которая одна только и торчала снаружи. Почему мальчик при этом поежился? Видимо, все еще расстроен после своего падения. Шеф снова осмотрел оснастку змея. Верхняя поверхность имела семь футов в ширину и четыре в длину, а каждая из боковых сторон — те же четыре фута в длину и три фута в высоту. И сколько же потрачено ткани? Представь себе, что все это квадраты размером фут на фут. Повернувшись к подносу с песком, который для неотложных вычислений теперь повсюду носили за Шефом два человека, он начал перекладывать камешки и выписывать цифры, бормоча под нос. Круглым счетом восемьдесят квадратных футов ткани. А Толман, знал он, весит шестьдесят восемь фунтов. Сам Шеф весит сто восемьдесят пять. Значит, если нужен квадратный фут поверхности, чтобы поднять один фунт веса…

— Все зависит от ветра, — вмешался в его бормотание Хагбарт. — Чем сильнее ветер, тем больше подъемная сила.

— Это мы тоже учтем, — ответил Шеф. — Скажи, какой ветер у нас сейчас…

— Достаточно сильный бриз, чтобы под полным парусом делать четыре узла.

— Возьмем это за четыре. А сколько узлов мы делаем при штормовом ветре, когда тебе приходится брать на парусе рифы?

— Узлов десять.

— Хорошо, пусть будет десять. Значит, если мы умножим восемьдесят на четыре, то получим подъемную силу… в триста двадцать, а если у нас десятиузловой ветер, сила будет… восемьсот фунтов.

— Моржа хватило бы поднять, — скептически отозвался Хагбарт. — Но ведь это не так.

— Ладно, значит, мы слишком много берем для учета ветра, но если взять для четырехузлового единицу, а для десятиузлового двойку, даже полтора…

Шеф говорил с напором, захваченный неизведанным удовольствием точных вычислений. С тех пор как Соломон показал ему придуманные Аль-Хорезми способы умножения и деления столбиком, Шеф повсюду искал задачи для решения. Ответы могут быть и неверны поначалу, но Шеф не сомневался, что нашел инструмент, который искал половину своей жизни.

Вмешался неодобрительный голос Квикки:

— Государь, он поднялся. Если тебе все-таки угодно посмотреть, то как раз пора. Парень рискует шеей.

«Квикка сделался саркастичным, а Хунд — агрессивным, — краем сознания отметил Шеф. — Надо будет разобраться с этим».

Толман парил высоко в небе, не свободно, а на привязи, поднявшись на двести-триста футов; ветер нес его к выходу из гавани, выше самой высокой башенки городских стен. Словно в небе у защитников города еще одна дозорная башня. Кто-то из осаждающих выпустил стрелу, но та пролетела много ниже. Шеф, глядя на воздушную машину, облизал губы. Научившись арифметическим вычислениям, он был полон решимости сконструировать такой воздушный змей, чтобы полететь на нем самому. Если взять отношение поверхности к весу как один к одному, то понадобится аппарат размерами, скажем, двенадцать футов на шесть и на четыре. Но сколько весит сам змей? На каждый вопрос найдется верный ответ.

Квикка, стоявший у лебедки и державший в руках бечеву, оглянулся:

— Толман дернул три раза. Он что-то заметил. Показывает на север.

На север. А утренний приступ был с юга.

— Возвращай змея, — приказал Шеф.

Он не сомневался, что мальчик заметил приближение знаменитой метательной машины императора. «Волка войны».

Дорога, вьющаяся вдоль побережья и подходящая с севера к Септимании, делала последний поворот в двух сотнях двойных шагов от массивных ворот, которые обычно были распахнуты для проезжих торговцев, а ныне заперты на засовы, и башни по обе стороны были усеяны лучниками и арбалетчиками, вращательницами и дротикометами. Но это никак не спасет обороняющихся, если ворота окажутся разбиты. Хоть они и сделаны из дуба, усиленного полосами железа, один удар «Волка войны» сметет их напрочь. Так размышлял Эркенберт.

Но снаряд должен попасть в нужное место. «Волк войны» бросает камни по крутой навесной траектории, как и любая катапульта с метательным рычагом. Ядро, не долетевшее пяти шагов, никакой пользы не принесет, лишь станет препятствием на пути атакующих. При перелете на пять шагов толку тоже не будет. Камень должен обрушиться с небес точно в центр ворот, в идеале на самую малость ниже центра, чтобы разбить дубовые доски и разорвать железные накладки, провалить ворота внутрь. Раньше «Волк» всегда делал свое дело, иногда после нескольких попыток. Эркенберт прекрасно понимал, что мелкие осиные гнезда мусульманских бандитов и даже цитадель еретиков Пигпуньент не в состоянии были оказать серьезное сопротивление, служили безответной мишенью для тренировки в стрельбе. Нельзя рассчитывать, что английский вероотступник и его бесовская дружина будут такими же кроткими. Поэтому Эркенберту пришлось крепко задуматься о двух главных недостатках «Волка войны».

Во-первых, его приходится очень долго загружать. Огромную клеть противовеса размером с крестьянскую хибару нужно наполнить камнями. Опускаясь на землю, груз с силой вскидывал длинное плечо рычага, к которому крепилась праща с метательным снарядом. Как переместить столь большой груз на высоту двадцать футов от земли? До сих пор Эркенберт использовал медленный и безопасный способ. Сначала надо поднять клеть противовеса, приложив силу к длинному плечу рычага. Потом закрепить длинное плечо. Послать пятьдесят человек, чтобы приставили лестницы и наполнили камнями висящую клеть. После загрузки противовеса вложить снаряд в петлю, вытащить стопорный болт. Произвести выстрел, затем опять опорожнить клеть, поднять ее и послать прислугу, чтобы наполнила камнями.

Слишком медленно; Эркенберт это понимал. Он твердо вознамерился найти решение проблемы — и нашел. Крепкие железные кольца по краям клети. Надежно привязанные к ним канаты перекинуты через массивный деревянный блок, возвышающийся над всем сооружением. Теперь прислуга может тянуть за канаты и поднимать противовес — правда, с неимоверными усилиями, ведь ей сопротивляется груз, весящий больше полутонны. Зато не надо разгружать и вновь загружать клеть.

Вторая проблема была очень старой, исконно присущей этой машине — прицеливание по дальности. Но теперь она была частично решена благодаря тому, что вес груза оставался неизменным. Требовалось подбирать лишь вес метательных снарядов. У Эркенберта скопились груды булыжников, калиброванных по весу. Бездельники-крестьяне горестно сетовали, что камни приходится повсюду возить с собой на телегах, которые с трудом тащили мулы и помогающие им люди, но Эркенберт пропускал все жалобы мимо ушей. Зато он был уверен, что, как только сделает прицельный выстрел — и кто знает, тот ведь тоже может оказаться для мишени роковым, — после быстрого расчета легко будет выбрать камень, который полетит точно в цель. Два выстрела — и ворота рухнут. В самом худшем случае — три. Осталось только установить громоздкий требушет на позицию, игнорируя неизбежный вражеский обстрел из легкого оружия.

В полдень Эркенберт, осмотрев местность, скомандовал выдвигаться на позицию. Приказ был неукоснительно выполнен потной, усталой прислугой требушета, дисциплинированными исполнителями из ордена Копья, презирающими, как и сам Эркенберт, местный обычай полуденного отдыха. Впрочем, когда рядом сам император, не может быть и речи о расхолаживании.

У Шефа благодаря Толману было несколько часов на подготовку. Около запертых ворот в полной тайне от врагов он установил противовесную катапульту. Ее построили люди Пути, воспользовавшись полученными от арабского купца сведениями; пригодились и изобретательность Шефа, и его опыт применения вращательниц. Сейчас король с интересом и тревогой наблюдал со стены, как «Волк» выползает из-за поворота дороги. Его доставили по частям и собрали непосредственно перед боевой позицией. Исполинский требушет медленно полз на двенадцати массивных колесах. Доехав до выбранной Эркенбертом ровной площадки, он остановился. Люди подкладывали под его раму толстые поленья, колеса приподнялись над землей. Зачем это делается и как будут передвигать чурбаны потом?

— К выстрелу готов! — раздался голос со стены.

Это Квикка, склонившийся к прицелу своего любимого дротикомета. Перед ним была сотня врагов, даже две сотни, цель как на ладони. Шеф раздраженно приказал ему уняться. Наблюдать сейчас важнее, чем убить несколько рабочих.

Видимо, так думали и враги. Вперед вышли люди, сгибаясь под тяжестью мантелетов, тяжелых деревянных стенок, способных выдержать удар арбалетного болта и даже пущенного метательной машиной дротика. Мантелеты закрыли то, что нужно было увидеть Шефу. Но кое-что он все-таки разглядел. Нечто зловещее.

— Стреляйте, если готовы, — крикнул Шеф.

— Теперь стрелять уже не в кого, — пожаловался неизвестно чей голос.

Однако англичане стали бить по мантелетам, норовя попасть в щели между ними. Авось влетевший дротик напугает какого-нибудь дурачка.

— Что ты разглядел? — спросил Торвин, который больше всех из жрецов Пути интересовался механическими устройствами.

— У них по бокам катапульты поставлены два укоса из бревен. На нашей такого нет.

— И в чем разница?

— Непонятно. Мы из своей еще не стреляли.

Они оба встревоженно посмотрели на свою машину, установленную в двадцати шагах позади ворот. Катапульта представляла собой не что иное, как в разы увеличенную копию старого доброго камнемета — оружия, принесшего победу в Трехсторонней битве, как ее теперь называли, в битве на два фронта, против мерсийцев и Ивара Бескостного, отца Свандис. С тех пор камнеметы не решили исхода ни одного сражения. Будет ли их гигантский потомок работать так же просто и эффективно, как прототипы?

— Приступайте к загрузке, — распорядился Шеф.

Он предугадал проблему, о которой Эркенберт узнал из своего опыта. И, лучше разбираясь в механике, король придумал аж целых два способа ее решения. Но у него не было времени на изготовление шестерен, храповиков и большого железного вала, которые требовались для лучшего из двух способов. Поэтому Шеф вынужден был выбрать самый простой вариант: поднять пустую корзину и загрузить ее в верхнем положении. Но его команда не пользовалась камнями. У каждого бойца был мешок с песком, тщательно взвешенный: сто фунтов. Торвин считал поднимающихся по лестнице людей, самых сильных викингов Бранда, потеющих так, что хоть выжимай конопляную рубаху. Загружено пятнадцать мешков, и длинное плечо заметно изогнулось, удерживаемое жирно смазанным стопорным болтом.

— Заряжайте пращу, — скомандовал Шеф.

Еще одна тяжелая работа. Праща лежала на земле — гигантская пустая торба. Заряжаемый в нее камень весил, Шеф это знал точно, сто пятьдесят фунтов. Прислуга катапульты выкопала валун на морском берегу, взвесила на весах, где гирями служили мешки с песком, и тут же получила приказ обтесать его накругло — и взвесить осколки! Затем было велено выкопать еще три валуна и обтесать их как можно тщательнее, до такого же веса. Теперь надо зарядить первый снаряд. Для сильных мужчин вес небольшой, но круглые камни трудно поднимать с земли. Какое-то время слышалось пыхтение трудников и свист недовольных зрителей, потом, когда два осерчавших грузчика набросились на своих товарищей, вперед вышли Бранд и Стирр. Они зарыли ладони в песок под ядром, обхватили его, оторвали от земли и засунули в мешок, сшитый из двух бычьих шкур.

Если теперь отпустить противовес, взметнется длинное плечо рычага и крутанется праща. Несомый ею камень обрушится на собственную метательную машину и ее прислугу, если только крюк, который удерживает петлю пращи, не раскроется точно в нужный момент. Шеф подошел проверить угол крепления. Все в порядке.

Шеф вернулся назад; глубоко вздохнув и посмотрев на своего старого боевого товарища Озмода, который требовал для себя права первого выстрела, он услышал громкое «ах!»: люди на крепостной стене издали крик удивления, перекрывший лязг арбалетов и камнеметов. Шеф глянул вверх и увидел падающую на него луну. В точности как десять лет назад при осаде Йорка, Шеф съежился, по-черепашьи втянул голову в плечи. Огромное каменное ядро взлетело, казалось, даже выше, чем когда-либо поднимался змей с Толманом. Первый выстрел достался Эркенберту.

«Волк войны» едва не попал в цель. Камень с такой скоростью, что невозможно уследить, пронесся над городскими воротами в каких-то шести футах и зарылся в сухой песок почти точно посередине между воротами и требушетом, подле которого стоял Шеф. Земля дрогнула под его ногами, и поднялась туча пыли. Когда она в благоговейном безмолвии осела, люди уставились на валун, выглядевший так, будто он лежал здесь с начала времен.

— У них эта хреновина побольше, чем у нас, — произнес хмурый голос.

Память помогла Шефу узнать говорившего.

— У всех она побольше, чем у тебя, Одда, — съязвил он. — Чего ждешь, Озмод? Вытаскивай стопор.

Озмод с некоторой опаской потянулся к болту, а Шеф развернулся и по каменным ступенькам побежал на верх левой башни. Позади раздавался протестующий скрежет металлического болта. Затем был протяжный глухой звук, завершившийся оглушительным грохотом. Король повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как раскрылась праща и валун, который с натугой притащили два могучих викинга, словно мелкий камешек, унесся в небо.

Пока он описывал длинную дугу, Шеф следил за ним, не обращая внимания на треск древесины, возгласы зрителей и ругань прислуги. Итак, вершина дуги должна быть средней точкой траектории. Шеф был уверен, что снаряд летит точно в направлении «Волка войны». Но что с дальностью?

Шеф протяжно вздохнул. Он уже понял, что снаряд пройдет выше, и намного. Его выстрел оказался гораздо хуже, чем выстрел врага. Удар — и за целью поднялось облачко пыли. На сколько ярдов перелет? Шеф отложил подзорную трубу с ее мутными линзами и прищурил глаз, чтобы видеть наверняка. Слишком много предметов заслоняло обзор. Навскидку можно сказать, что перелет ярдов на сорок. А если подумать? Сколько лежащих голова к ногам человек поместится от точки, где видна верхушка чужого требушета, до оседающей тучи пыли? Шеф начал считать, бессознательно отмечая кивком каждые шесть футов. Пожалуй, меньше сорока ярдов. Больше похоже на тридцать пять, да и то с натяжкой. Скажем, тридцать четыре.

Так, а сколько от «Волка войны» до ворот? Рядом стоял начальник городской стражи, встревоженный, но молчаливый.

— Малаки, подумай-ка хорошенько. Ты должен был много раз ходить по этой дороге. Как далеко от ворот до машины? Считай в парах шагов.

Долгая пауза.

— Я бы сказал, сто сорок.

Плюс двадцать, уже отмеренных от ворот до центральной точки катапульты. Сто шестьдесят умножить на пять с половиной футов — это расстояние, на которое Шеф хочет выстрелить. Прибавить сюда тридцать четыре, умноженных на три, — это расстояние, на которое он выстрелил. Вес груза в пятнадцать мешков по сотне фунтов он должен уменьшить пропорционально уменьшению расстояния, чтобы попасть в цель снарядом неизменного веса. Два дня назад он бы вскинул руки к небу, признав подобные вычисления неосуществимыми. Теперь же…

Шеф скатился по лестнице к своему песочному подносу. Озмод встречал его с горестным лицом.

— Машина! Она рассыпается на куски. Вес слишком велик для нее. Нужны боковые укосы, как у них…

Шеф оттолкнул его.

— Поставь клинья куда только сможешь; если нужно, прибей гвоздями. Необходимо, чтобы она выдержала еще один выстрел. Прикажи людям разгрузить противовес, перекинуть рычаг, загрузить десять раз по сто фунтов. Потом ждите.

Он склонился над своим подносом; линии для первого действия уже были начерчены. Сто шестьдесят умножить на пять и прибавить восемьдесят — это легко. Написать на песке 880. Тридцать четыре ярда взять три раза и все сложить, написать на песке 982.

Теперь разделить девятьсот восемьдесят два на пятнадцать, чтобы узнать, сколько футов расстояния приходится на каждый стофунтовый мешок. А потом разделить восемьсот восемьдесят на это число. Шеф увлеченно сражался с цифрами. Его люди с любопытством следили за ним. Соломон и Малаки переглянулись. Каждый из них проделал бы эти вычисления быстрее, как и любой торговец с базара. Но торговец не понял бы, что собирается сделать король варваров. Король, должно быть, почти неграмотный. Но он построил эту машину. Он изобрел осветительные снаряды, воздушных змеев, арбалеты. Лучше уж доверять тому, что арабы называют икбалом, духом удачи.

Шеф выпрямился. Он не мог работать с числами меньше единицы, ему пришлось удвоить и числитель, и знаменатель, чтобы получить приближение поточнее, но он все-таки получил ответ.

— Десять стофунтовых мешков загрузили? Хорошо, добавьте еще три. И откройте четвертый. Отсыпьте половину. Ровно половину.

Шеф склонился над открытым мешком. Здесь должно оставаться пятьдесят фунтов. Согласно его вычислениям, надо убрать еще семь фунтов. Какое влияние это может оказать на снаряд столь большого веса? Он на глазок выгреб семь фунтов земли — тот же самый вес, что у двухдневного рациона питания. Завязал мешок, поднялся по лестнице, закинул его на верх кучи.

— Готовы выстрелить еще раз? Прицел по направлению проверили?

Крик с парапета, куда ушел наблюдать Торвин:

— «Волк войны» готов! Я вижу, что его длинное плечо опустилось!

Шеф метнул взгляд на Озмода. Не было лязга металла, не пели трубы и не раздавались воинственные кличи, но здесь решалась судьба сражения. Все, что требовалось сделать «Волку войны», — это попасть на шесть футов ближе, чем в прошлый раз. Если Шеф и его люди не разобьют «Волка» сейчас же, им останется только бежать к гавани, чтобы выйти при полуденном штиле против бронированного плота и греческого огня. Через час все они поплывут по морю обгоревшими трупами.

Озмод пожал плечами, словно крестьянин, которого спросили, умеет ли он косить.

— Я еще раз проверил прицел по направлению. А что будет с рамой, предсказать не берусь. Ты слышал, как она затрещала.

Шеф глубоко вздохнул, глянул на противовес, на раму, на пращу с аккуратно обтесанным камнем. Картина не внушала оптимизма, но вычисления говорили, что все в порядке.

— К выстрелу! Всем отойти. Озмод, давай!

Когда тот выдернул болт, Шеф уже летел в прыжке к лестнице, ведущей на вершину башни. Позади него раздался скрежет, удар и еще встревоженные крики — это торопливо подклиненная рама медленно развалилась. Однако камень летел, он все еще набирал высоту, когда Шеф достиг своего наблюдательного пункта. Переведя взгляд на цель, король увидел, что та вдруг шевельнулась. Огромная деревянная клеть противовеса мгновенно скрылась за стеной мантелетов, длинное плечо вскинулось. Шеф наблюдал невероятно мощный мах пращи, словно бросок гигантской руки. И вот в небе уже два камня: один поднимается, другой опускается. Какое-то мгновение казалось, что они столкнутся в воздухе. Потом позиция «Волка войны» окуталась пылью. И над этой тучей пыли вражеский снаряд все набирал высоту.

Слабый зрением Эркенберт не мог разглядеть полет его первого снаряда. Стоявший рядом брудер ордена служил ему наблюдателем, но доклад этого человека был краток:

— Очень близко, над самым верхом ворот. Вот бы на волосок пониже, герра, и будет самое то!

Замечательно, но волосок трудно перевести в фунты. Эркенберт сделал все, что смог. Во-первых, он знал, что масса противовеса не меняется, ведь теперь он перезаряжал машину, не снимая груза, а просто поднимая короткий конец метательного рычага. Пока прислуга занималась этим, налегая на неподатливые канаты, дьякон размышлял над своей задачей. От машины до ворот триста ярдов или около того. Нужно лишь чуть-чуть уменьшить дальность. Значит, в ряду снарядов-разновесов нужно взять следующий, который на одну ступеньку веса тяжелее только что выпущенного камня. Но что, если снаряд упадет чуть ближе, чем надо? Как определить разницу? Если камень, примерно двухсотфунтовый, пролетает триста ярдов при своем весе, то какого веса должен быть камень, чтобы он преодолел двести девяносто пять ярдов? Эркенберт знал, как получить ответ. Нужно умножить триста ярдов на двести фунтов и результат разделить на двести девяносто пять ярдов.

Но вся беда в том, что для Эркенберта — выпускника знаменитой йоркской школы латинской премудрости, школы, в которой в свое время учился дьякон Алкуин, министр Карла Великого, поэт, издатель и комментатор Писания, — для Эркенберта эта задача выглядела совсем по-другому. Для него триста записывалось как ССС, а двести — как СС. Если III умножить на II, будет VI. Умножить С на С — здесь нужна уже не арифметика, а здравый смысл, и он подсказывает ответ: ХМ. У Эркенберта здравого смысла хватало, он в состоянии был довольно быстро, если и не сразу, определить, что ССС умножить на СС будет VIXM. Но VIXM — шесть десятков тысяч — больше похоже на какое-то название, чем на число. Сколько может получиться, если VIXM разделить на CCXCV, вряд ли скажет даже самый мудрый из людей, тем более находясь на поле брани.

Эркенберт поразмыслил и просто выбрал следующий по весу валун. Судя по написанным на его боку цифрам, он был фунтов на пять-десять тяжелее, чем только что выпущенный, — все приблизительно, как и те триста ярдов, в которые Эркенберт определил расстояние. Хоть дьякон и был арифметикусом, к абсолютной точности в цифрах он не стремился, разве что при подсчете доходов, запоминания символических библейских чисел и определения даты Пасхи. К тому же «Волк войны» еще никогда не встречал противодействия. Упавший в сорока ярдах снаряд противника вызвал негодование — он свидетельствовал, что хитроумный и враждебный разум противостоит воле Эркенберта, воле его императора и воле их Спасителя. А величина промаха порадовала дьякона — чего ждать от невежд, пытающихся подражать мудрецам, невежд, не изучивших даже труд Вегеция? Им никогда не хватит сообразительности, чтобы приспособить блоки и веревки для подъема метательного рычага. Что это там прислуга так долго с ним возится? Эркенберт махнул рукой монаху ордена, чтобы поторопил лентяев.

Один из тянущих канат, поскользнувшись на слое сухой пыли, осмелился проворчать на ухо соседу:

— Мы, моряки, все время ставим и убираем наш косой парус. Но мы это делаем с помощью шкива. Этот поп когда-нибудь слышал о шкиве?

Удар бича рассек моряку кожу на спине и заставил его закрыть рот. Когда стопорный болт был наконец водворен на место и тяжело дышащие люди оставили канаты, моряк незаметно пропустил свой под раму и, быстро завязав его полуштыком, двинулся прочь вместе со всеми. К чему это приведет, этот человек не знал. Он вообще не понимал, зачем его прислали сюда, по приказу епископа сняв с судна как раз в тот момент, когда намечался выгодный рейс. Но если можно как-то навредить, он случая не упустит.

Эркенберт с угрюмым удовлетворением осмотрел приготовленную к выстрелу машину, оглянулся на императора, наблюдавшего за дуэлью на безопасном удалении от крепостных метательных машин. Позади стояли две тысячи готовых ворваться через ворота воинов, возглавляемых баварцем Тассо, а также личная императорская гвардия.

Дьякон перевел взгляд на крепость и вдруг с изумлением увидел каменное ядро, взмывающее из-за вражеских ворот. В порыве ярости он закричал:

— Стреляй!

Видно было, как праща со снарядом оторвалась рванулась от земли, крутанулась и послала камень в небо, наперерез приближающемуся снаряду противника.

Затем раздался оглушительный удар, стон рвущихся канатов, треск и скрежет разрушаемых бревен и железных скоб.

Шеф удачно рассчитал поправку, и снаряд попал в цель; разнообразные ошибки взаимно уничтожились, как это нередко бывает, когда стараются получить точность на пределе возможного. Дальность взята чуть-чуть больше, сопротивление воздуха вообще не учитывается, подвижку рамы предсказать вообще невозможно, даром что она развалилась при выстреле, — но в результате все сделано правильно. «Волк войны» мгновенно рассыпался под ударом снаряда, легшего точно в середину требушета, разнесшего метательный рычаг, боковые укосы и клеть противовеса. Гигантская машина была повержена в прах, обломки падали на землю, как конечности сраженного героя. Поднятая пыль стала потихоньку оседать на принесший столько разрушений снаряд, словно пыталась стыдливо прикрыть его: вроде ничего и не случилось. Ошеломленный Эркенберт пошел осматривать обломки. Тут же опомнился, подслеповато вгляделся в сторону ворот — куда попал его камень? Позвал своего наблюдателя, задал самый важный на тот момент вопрос.

— Небольшой недолет, — флегматично отрапортовал брудер Годшальк. — На полволоска повыше — и было бы самое то.

Шеф с крепостной стены поглядел на упавший в четырех шагах от ворот снаряд, затем всмотрелся в тучу пыли, отметившую попадание во вражеский требушет, понял, что мелькнувшие минуту назад тени были крутящимися в воздухе обломками машины, и с удовлетворением подумал о пользе вычислений. Он сумел найти правильное решение — не только этой задачи, но и многих других.

Хотя оставалась еще главная проблема. Когда радостные крики защитников крепости начали наконец стихать, Шеф поймал ликующий взгляд Бранда, на добрый фут возвышавшегося над ним.

— Мы справились с огнеметами, мы справились с катапультами! — торжествовал Бранд.

— Надо сделать кое-что поважнее, — возразил Шеф.

Бранд посерьезнел.

— Да! Нанести им крупный урон, я всегда это говорил. И как же мы это устроим?

Шеф помолчал. У него появилось странное чувство, как у человека, который потянулся за мечом, десять лет висевшим на поясе, и не обнаружил его. Король снова попытался воззвать к источнику вдохновения, к своему советчику, к своему богу.

Никакого отклика. Теперь у него была мудрость Аль-Хорезми. Мудрость Рига ушла.

Глава 25

Император римлян с изнуренным до крайности лицом опустился на походный стул.

— Полное фиаско, — сказал он.

Бруно потянулся за Святым Копьем, которое всегда было при нем, и прижался щекой к наконечнику. Через несколько секунд почтительно, но с прежней вялостью движений поставил реликвию на место.

— Даже Копье не в силах меня утешить, — продолжал Бруно. — Я слишком грешен. Я прогневил Господа.

Два задыхающихся от послеполуденного зноя телохранителя неуверенно поглядели друг на друга, потом на четвертого человека в палатке — дьякона Эркенберта, который, отвернувшись, подливал в питьевую воду вино.

— Ты прогневил Господа, герра? — переспросил Йонн, самый бесшабашный и глупый из двоих. — Ты же по пятницам ел рыбу. И Богу ведомо — да и всем нам, — что у тебя давно не было женщин, хотя тут полно…

Товарищ больно наступил Йонну на ногу кованым башмаком, и речь оборвалась.

На лице Бруно ничето не отразилось, он продолжал усталым тоном:

— С греческим огнем вышла неудача. Сорок добрых братьев убиты и взяты в плен, Агилульфа вытащили из воды сильно обгоревшим. — Во взгляде императора мелькнуло оживление, он распрямил плечи. — Уверен, что эти греческие мерзавцы выстрелили нарочно, зная, что могут попасть в наших. Но как бы там ни было, — он снова откинулся на спинку стула, — мы проиграли. Греческий флотоводец отказывается повторить атаку, все время хнычет о своих потерях. И «Волк войны» разрушен. Ворота целы и невредимы. Я не виню тебя, Эркенберт, но ты должен признать, что во втором их выстреле было нечто дьявольское. Казалось бы, можно надеяться, что Бог пошлет своим слугам удачу. Если они Его верные слуги. Боюсь, что я к таковым не отношусь. Уже не отношусь.

Эркенберт не поднял взгляда, продолжая выливать бутыль за бутылью, словно в бездонную бочку.

— Нет ли других знаков, о император, что Бог отвернулся от тебя?

— Их слишком много. К нам продолжают перебегать с той стороны. Они заявляют, что были христианами и их насильно обратили в ислам. Мы заставляем этих людей есть свиную ветчину, потом проверяем их сведения. Все говорят одно и то же. Арабская армия уже буквально за холмом, ее ведет сам халиф эр-Рахман. Десятки тысяч воинов, говорят они. Сотни тысяч. Всех, кто не исполняет волю халифа, сажают на кол. А самое худшее ты и сам знаешь, дьякон. Ни слова не слышно о Святом Граале, лесенке воскресения, которая должна стоять рядом с Копьем Смерти. Сколько уже людей погибло в ходе поисков? Иногда я слышу во сне их стоны. Тот пастушок, который приходил за Граалем в крепость, — ты замучил его до смерти. И тот светловолосый мальчик, который в пламени рухнул с небес. Они могли бы прожить долгую жизнь, но теперь они мертвы. И тщетно, все тщетно…

Император откинулся еще дальше, его длинные руки коснулись земли, глаза закрылись.

Металлические латные рукавицы лежали перед ним на столе. Дьякон Эркенберт тихонько подошел, взял одну, взвесил в руке и вдруг со всей силой тщедушного тельца ударил рукавицей по лицу ничего не подозревавшего императора. Из сломанного носа хлынула кровь. Пока ошеломленные телохранители хватались за мечи, Эркенберт уже был сбит с ног, распростерт на столе, и рука, подобная стволу дуба, стала душить его, а острие кинжала нацелилось в глаз.

Постепенно атмосфера разрядилась, император выпрямился и отпустил дьякона.

— Стойте, где стояли, парни. А ты объясни, какого черта это сделал?

На обращенном к нему бледном лице не мелькнуло и тени страха.

— Я ударил тебя, потому что ты предаешь Господа. Бог послал тебя исполнить волю Его. Какова бы Его воля ни была! А ты впал в грех отчаяния! Ты ничем не лучше самоубийцы, который ищет убежища в смерти из страха перед волей Господней. За одним исключением. Ты еще можешь искупить свою вину. На колени, нечестивец, который должен быть императором, и умоляй, чтобы Всевышний простил тебя!

Император медленно опустился на колени, кинжал выпал у него из руки. Бруно бормотал «Отче наш», а кровь все струилась по лицу. Эркенберт дождался конца молитвы.

— Достаточно. Пока достаточно. Исповедуешься перед своим духовником, а сейчас сиди тихо. — Дьякон осторожно ощупал сломанный нос императора.

Бруно не шевелился, он приучил себя к боли многочисленными самоистязаниями.

— Ничего страшного. Через пару дней будешь выглядеть по-прежнему. Выпей-ка. — Дьякон протянул Бруно кружку, из которой выплеснулась большая часть напитка. — А теперь послушай, что я тебе скажу. Да, греческий огонь нам не помог. Да, «Волк войны» разрушен. Да, Грааль все еще не найден. Но задумайся об этих перебежчиках, о тайных едоках свинины, которые приходят в твой лагерь. Они вероотступники и дети вероотступников, многократные предатели. Пришли бы они к тебе, если бы верили, что басурманский халиф может победить тебя? Нет. Они бегут, потому что не сомневаются в его поражении. Так поставь их в передних рядах твоей армии, напомни об участи, которая ждет у мусульман тех, кто отрекся от их лжепророка. Порази халифа, как Самсон, сильный у Господа, разил филистимлян.

Император потер испачканный кровью подбородок:

— Говоришь так, будто численное превосходство за нами, а не…

— Тогда разбей мусульман в горных теснинах. Отомсти за смерть неистового Роланда. Как там поют менестрели в «Песни о Роланде»?

К общему удивлению, подал голос флегматичный Йонн:

— Они, франки то есть, поют: «Paien unt tort e chrestiens unt dreit» — «Нехристь неправ, а христиане правы». Я слышал эту песню на рынке в Лувене. Из-за нее и вступил в орден.

— «Нехристь неправ, а христиане правы». Вот все, что нужно знать в этой жизни. Но чтобы укрепить твою веру, я расскажу еще одну историю. Когда посланники благословенного папы Григория прибыли в Англию, чтобы проповедовать Евангелие, мои соотечественники их не слушали, они предпочитали быть язычниками, в точности как нынешние еретики. И тогдашний архиепископ Павлиний совсем пал духом, готов был в своей слабости покинуть Англию и вернуться в Рим. Но тут апостол Петр, первый папа нашей церкви, от которого получили свою власть все последующие папы, явился Павлинию во сне и безжалостно выпорол его веревкой с завязанными на ней узлами, а потом приказал архиепископу продолжать свое дело. Когда же Павлиний проснулся, на его теле, там, где стегал святой Петр, были видны следы веревки. И Павлиний продолжил свой поход и победил. Так сделай это и ты, император! А в наказание за малодушие, хоть я и не твой духовный отец, назначаю такую епитимью: идти в первых рядах сражаться за святую церковь!

Император поднялся на ноги и поглядел на дьякона сверху вниз.

— А как насчет наказания для тебя, малыш? За то, что ты ударил избранного Богом?

Дьякон выдержал его взгляд:

— Я добуду тебе Грааль или умру.

Мощная ладонь сжала его плечо.

— Добудь мне Грааль, а я дам вот какую клятву. Если разобью неверных, то сделаю тебя не архиепископом и даже не кардиналом, а самим папой римским. У нас было слишком много итальяшек, которые никогда не покидали стен Рима. Нам нужен новый папа Григорий. Истинный наследник святого Петра.

— Но папский престол занят, — пролепетал Эркенберт, едва не лишившись дара речи от грандиозности внезапно открывшейся перед ним перспективы.

— Это можно поправить, — сказал Бруно. — Как уже не раз делали.

В лагере халифа, наследника пророка, разыгрывались другие драмы. Следуя обычаю, войсковые командиры в час заката собрались для доклада. Один за другим они входили в воздвигнутый несколько часов назад огромный павильон — именно из-за его размеров и времени, необходимого на установку и разборку, армия так медленно продвигалась на север полуострова. Командиры направлялись к дивану халифа и замирали перед знаменитым кожаным ковром, по краям которого стояли палачи с обнаженными скимитарами и намотанными на запястья шнурками. Рядом с халифом теперь неотлучно находился его любимый советник Муатья. Военачальники смотрели мимо него оловянными глазами. Советы этого юнца были нелепы, предположения глупы; рано или поздно халиф от него устанет. Командиры старались также не глядеть на занавеску позади дивана: согласно закону и обычаю, женщины халифа не могли появляться на его официальных аудиенциях, но им исстари позволялось незаметно смотреть и слушать. Поговаривали, что женщины тоже пользуются благорасположением повелителя и что они далеко завели его по дороге безрассудства. Но заявить об этом вслух никто не осмелился бы.

— Доложите мне о дезертирах, — резко сказал халиф. — Сколько еще тайных пожирателей свинины сбежало от вас сегодня? Сколько предателей, многие годы служивших в армии, теперь покрывают ее позором?

Командир конницы ответил:

— Несколько человек пытались сбежать, халиф. Мои всадники их догнали, ни один не ушел. Сейчас все они ждут твоего приговора.

Далеко не все из сказанного было правдой. Военачальник не имел ни малейшего представления о том, насколько уменьшилась за этот день численность армии. Он лишь знал, что сбежавших было немало и многие из них принадлежали к его элитным конным отрядам. Но он не стал об этом упоминать, как поступил бы раньше. Во-первых, он уже третий командир конницы с того времени, как армия вышла из Кордовы, и смерть двух предшественников не была легкой. А во-вторых, прежде его мог бы выдать какой-нибудь честолюбивый подчиненный или соперник, как это произошло с командиром пехоты, но теперь всем военачальникам удалось договориться между собой. Ведь конкуренты могли устранять друг друга слишком быстро, да и подчиненные уже не стремились выдвинуться.

Халиф повернулся к командиру передового отряда:

— Это правда?

Тот в ответ лишь поклонился. Халиф задумался. Что-то шло не так, он это чувствовал. Кто-то предает его. Но кто? Муатья наклонился к нему и зашептал на ухо. Халиф кивнул.

— Относительно тех отрядов, которые приютили тайных пожирателей свинины, отступников от шахады. В бой они пойдут впереди всех. — Тон повелителя стал более резким. — И не думайте, будто я не знаю, о чем говорю! Мои верные помощники всему ведут счет. Если приказы не будут выполняться, я выясню, кто продолжает укрывать предателей. У нас еще много колов. Ни к чему им пустовать. И сегодня сажайте на них подальше отсюда! Вопли изменников беспокоят моих жен.

Отпущенные халифом командиры разошлись. При этом они старались не смотреть друг на друга. Все понимали, что приказ нелеп. Выставить вперед ненадежные части — северян, новообращенных и мустарибов — значит просто сорвать атаку. Но даже намек на это был бы расценен как предательство. Поэтому одним оставалось лишь уповать на Аллаха, а другим — готовиться к побегу. Начальник конницы задумался о резвости своей любимой кобылицы, прикинул, сможет ли незаметно переместить часть полковой казны в седельные сумы. С сожалением решил не рисковать: хорошо, если удастся спасти хотя бы свою жизнь.

Позади, в гареме за занавесом, три заговорщицы быстро переговаривались на своем непонятном для непосвященных языке.

— У нас остаются две возможности. Сбежать к франкам, там сделает свое дело Берта, или к языческим морякам, этих берет на себя Альфлед.

— Три возможности, — поправила черкешенка.

Две женщины взглянули на нее с удивлением. Черкесской армии на Западе никогда не бывало.

— Наместника пророка должен сменить его преемник.

— Все преемники одинаковы.

— Не все, если вера изменится тоже.

— Кордовцы начнут есть свинину и поклоняться Исе, сыну тетеньки Марьям? Или выучат иврит и отвернутся от Пророка?

— Есть другой путь, — спокойно настаивала черкешенка. — Если сам наследник пророка будет разбит в битве с неверными, вера пошатнется. Те, кто во всем обвиняет неправильное руководство, станут сильнее. Один из них — Ицхак, хранитель свитков. К ним тайно принадлежит и мудрец Ибн-Фирнас. Его родственник Ибн-Маймун сейчас командует конницей. Говорят, что даже Аль-Хорезми, слава Кордовы, поддерживает мутазилитов — тех, кто хочет перемен. Такие люди стали бы слушать даже медноволосую принцессу Севера, если бы сочли ее слова резонными. Я скорее предпочла бы жить в Кордове под властью таких людей, чем кутаться в кишащие блохами меха на Севере.

— Если бы мы смогли найти таких людей… — согласилась с ней Берта.

— Любой мужчина будет лучше, чем наш недоносок, — сказала Альфлед и раздосадованно потянулась всем своим длинным телом.

В уединенном дворике посреди Септимании также обсуждались будущее и дела веры. Торвин настоял, чтобы жрецы Пути впервые за много месяцев собрались на свой священный круг. Их было только четверо: Торвин, жрец Тора, Скальдфинн, жрец Тюра, Хагбарт, жрец Ньёрда, и лекарь Хунд, жрец Идун. Тем не менее они прочертили кольцо, разожгли огонь Локи на одном краю, воткнули копье Одина, Отца Всего Сущего, на другом. Это давало надежду, что разговор будет идти под незримым покровительством богов. Дабы не пренебречь и человеческой мудростью, позвали, как иногда делали, посторонних: славного воина Бранда и толмача Соломона, чтобы сидели вне круга, смотрели и слушали, но говорили только по особому разрешению.

— Он говорит, что его видения прекратились, — начал Торвин без всяких предисловий. — Он говорит, что больше не ощущает внутри себя своего отца. Он даже не уверен, что у него действительно был отец бог. Подумывает о том, чтобы выбросить свой амулет.

Переводчик Скальдфинн ответил тоном ласкового увещания:

— Этому есть очень простое объяснение, верно, Торвин? Все дело в этой женщине, в Свандис. Она несколько недель ему твердила, что никаких богов не существует, что это просто расстройство воображения. Растолковала его сны, объяснила, что это просто искаженные воспоминания о том, что случилось на самом деле, проявления тайных страхов. Теперь он верит только ей. Вот видения и исчезли.

— Раз ты так говоришь, — вмешался Хагбарт, — значит признаешь ее слова правдой. Что видения приходят не извне, а изнутри. А внутренне Шеф убежден, что у него не должно быть видений, вот их и нет. Но мы-то всегда верили, что видения приходят извне. И я видел тому доказательства. Я помню, как Виглейк Провидец очнулся после видения и рассказал нам вещи, которых он не мог знать. Позднее все подтвердилось. То же самое бывало и с Фарманом, жрецом Фрейра, и со многими другими. Эта женщина не права! А коль скоро она не права, твое простое объяснение не годится.

— Но есть еще одно простое объяснение, — продолжал Торвин. — Что все рассказанное им — правда. Что Локи вырвался на волю и день Рагнарёка близок. Его отец Риг не может говорить с ним, потому что… его посадили в темницу? заставили молчать? Что делают с побежденными богами? На небесах идет война. И наши уже проиграли.

Последовало долгое молчание, жрецы и их гости обдумывали сказанное. Торвин вытянул из-за пояса свой молоток, в задумчивости стал ритмично постукивать им по левой ладони. Глубоко внутри у него крепло убеждение, что высказанная им точка зрения правильна. Единый король Шеф, которого Торвин впервые встретил в качестве беглого английского раба, был избранником богов — тем, кто должен прийти с Севера, героем одного из священных пророчеств Пути. Мирный король, который сменит воинственных владык и вернет мир на правильную дорогу, уведет его от христианского мира Скульд. Сначала Торвин не хотел в это поверить, разделяя предубеждение своего народа и своей религии против англичан, против всех, кто не умеет говорить по-норвежски. Постепенно он изменил свое мнение. Видения. Свидетельство Фармана. Старинная легенда о короле Шефе. Победы над другими королями. Торвин вспомнил норвежского короля Олафа, предсказателя и провидца, который смерть своих родственников и то, что его род прервался, безропотно принял в качестве воли богов. Он вспомнил смерть Вальгрима Мудрого, у которого не хватило мудрости прекратить сопротивляться неизбежному даже после того, как испытание доказало правоту Шефа.

И наконец, сильнее всего веру Торвина поддерживало то обстоятельство, что все свершалось так непредсказуемо. Мальчишка Шеф, даже когда стал взрослым, вел себя не так, как надлежит посланцу богов. Он вообще почти не интересовался волей богов, с большой неохотой носил нагрудный амулет и, по-видимому, постоянно спорил даже со своим отцом и небесным покровителем. Он не любил Одина и плохо слушал священные истории. Его интересовали только машины и разные хитроумные устройства. И это совсем не то, чего мог бы ждать от него любой жрец Пути. Но Торвину снова и снова приходило на ум, что боги посылают совсем не то, чего ждут от них люди — как мужчины, так и женщины, даже весьма необычные женщины вроде Свандис. Все, что посылают боги, все, что они делают, можно узнать по особому ощущению, по своеобразному «привкусу». Однажды почувствовав, его уже невозможно ни с чем спутать. Торвин слышал рассуждения еврея Соломона об удивительном свойстве христианских Евангелий, которые, даже противореча друг другу, были свидетельствами действительно происходивших событий. Именно такое ощущение появлялось у Торвина при мысли о Шефе и его видениях. Они ни с чем не сообразны, бесполезны, иногда просто нежелательны. И это доказывает их истинность.

Наконец Торвин подвел итоги:

— Дело вот в чем. Если видения ложны, у нас не остается доказательств, что наши боги существуют. Тогда мы спокойно можем избавиться от наших одежд, амулетов и других священных атрибутов, можем просто заниматься ремеслами, которыми всегда зарабатывали себе на жизнь. Видения приходят либо изнутри, как сны, как расстройства мозга и желудка; либо они приходят извне, из мира, где живут наши боги, и не зависят от нас. Я не знаю, как это выяснить.

В круге зазвучал четвертый голос, тихий и усталый: голос лекаря Хунда. Уже несколько недель, с самой первой встречи его друга Шефа и предполагаемой ученицы Свандис, маленький лекарь выглядел неприветливо, замкнуто, даже сердито. Ревность, полагали окружающие: у него отнял любимую женщину человек, от которого этого меньше всего можно было ожидать. Сейчас Хунд заговорил решительно:

— Я могу выяснить это для вас.

— Каким образом? — спросил Хагбарт.

— Я уже давно знаю — с тех пор как мы с Шефом выпили у финнов особое зелье, — что и у меня могут быть видения, если приму требуемое снадобье. И по-моему, все видения Шефа происходят от одного и того же корня. Вернее сказать, не от корня, а от грибка. Вам всем известно: когда рожь при уборке отсыревает, на ней появляются такие черные рожки, спорынья. У вас, норманнов, она зовется rugulfr, ржаной волк. И мы все знаем, что зерно нужно высушивать, а со спорыньей есть его нельзя. Но полностью избавиться от спорыньи очень трудно. Она вызывает видения, а в больших дозах сводит с ума. Думаю, наш друг особенно к этому восприимчив, так бывает с некоторыми людьми. Его видения появляются после того, как он поест ржаной хлеб или ржаную кашу. А что мы едим здесь, с тех пор как кончились наши запасы? Белый хлеб из хорошо просушенной пшеницы. Но у меня хранится снадобье из рожков спорыньи. Я в любой момент могу вернуть его видения.

— Но если ты так считаешь, — начал Хагбарт, — значит ты согласен со Скальдфинном и Свандис. Все видения — просто болезнь пищеварения, а не послания богов. И богов не существует.

Хунд окинул слушателей невыразительным взором, не надеясь отстоять свою точку зрения.

— Я много думал об этом. Вы все жертвы того способа мыслить, которого я избегаю. Вы рассуждаете: «или — или». Или изнутри, или извне. Или ложь, или истина. Этот способ годится только для самых простых вещей. Но не там, где замешаны боги. Я лекарь. Я научился смотреть на организм человека как на единое целое, а уж потом определять, какая у него болезнь. Иногда болезней сразу несколько. Поэтому наши представления о богах я тоже рассматриваю как единое целое. Если бы нам, жрецам Пути, предложили выразить наши верования словами, мы сказали бы, что боги существуют где-то вне нас, скажем, на небе, и они были там прежде нас. Мы созданы ими. Что касается богов других народов, например христиан или встреченных нами здесь иудеев, это просто ошибка, их богов на самом деле не существует. Но то же самое они говорят о наших богах! А из чего следует, что правы мы, тогда как они ошибаются? Или что правы они, а мы ошибаемся? Может быть, правы все. И все ошибаемся. Верно, боги существуют. Но неверно, что они нас создали. Может быть, это мы их создали. Я думаю, что наш разум — вещь очень странная, выше нашего понимания. Мы не ведаем, как он устроен, и не можем этого узнать. Возможно, наш собственный разум нам недоступен, потому что он находится вне нашего времени и вне нашего пространства, — сами подумайте, Виглейка и Шефа их видения переносят туда, куда их телам ни за что не добраться. Полагаю, что в этих дивных местах и созданы боги. Из вещества разума. Из веры. От веры боги становятся сильнее. И слабеют от неверия и забвения. Поэтому вы понимаете, Торвин и Скальдфинн, что видения Шефа могут быть настоящими посланиями богов. А спорынья дает им первый толчок или финский напиток — не суть важно. Здесь можно обойтись без «или — или».

Хагбарт нервно облизал губы; убежденностью и внутренней силой его голос не мог сравниться с голосом маленького целителя.

— Хунд, я не думаю, что это правильное мнение. Сам посуди: если боги становятся сильнее от веры в них, то сколько всего на свете существует людей Пути и сколько христиан? Если Христа поддерживает вера сотен тысяч, то в наших богов верит вдесятеро меньше, — значит, наши боги давно треснули бы, как орех на наковальне.

Хунд невесело рассмеялся:

— Я сам когда-то был христианином. Думаешь, истово молился? Как бы не так. Я верил, что, если не заплатить церковную десятину, лачугу моего отца сожгут дотла. В мире много христиан, ты прав. Один из них — король Альфред. Шеф мне однажды рассказал, как короля Альфреда приютила вдовая старуха и заставила печь лепешки. Она тоже была христианкой. Но не все люди церкви — христиане. И не все, кто произнес шахаду, верят в Аллаха. Они не верят ни во что или верят в шариат, а твои соотечественники, Соломон, верят в свои священные книги. Не думаю, что такая вера имеет значение. Ведь, если боги созданы нами, их нельзя обмануть, как мы обманываем самих себя.

— А если единый король перестал верить в своих богов? — спросил Торвин.

— Из этого не следует, что боги перестали верить в него. Ведь они появляются из разума других людей, а не только из его собственного. Позвольте мне попробовать мое средство. Но сначала вот что. Эта женщина — уберите ее подальше. Сдается, у нее есть такая же сила, как у ее отца — Бескостного, дракона-оборотня.

Жрецы переглянулись, взглянули на догорающий костер и, ни слова не говоря, кивнули.

Шеф принял протянутый Хундом кубок, но посмотрел не на снадобье, а в глаза своего друга детства — а теперь, возможно, соперника или врага.

— От этого питья мне приснится отец?

— У тебя снова будет видение, как раньше.

— А если отец ничего не хочет мне сказать?

— Тогда ты, по крайней мере, будешь знать это наверняка!

Шеф поколебался и осушил чашу. Знакомый затхлый привкус.

— Но я не уверен, что хочу спать.

— Тогда бодрствуй. Видение все равно будет.

Хунд забрал чашу и молча вышел. Шеф остался один-одинешенек. Свандис исчезла, и никто не знал куда. Бранд и остальные его избегали. Он сидел в закутке верфи, прислушиваясь к отдаленным торжествующим голосам. Катапультеры отмечали победу над греческим огнем и «Волком войны». Шеф предпочел бы праздновать вместе с ними.

Через некоторое время комната поплыла перед глазами, их застилали разноцветные вспышки и завитки. Шеф обнаружил, что рассматривает их с маниакальным вниманием — словно это поможет удержаться и не соскользнуть к тому, что уже ждет его.

Когда зрение якобы прояснилось, он увидел перед собой гигантское лицо. Один только нос был больше всего Шефа, глаза казались черными омутами, за кривившимися губами блестели огромные зубы. Лицо смеялось над ним. В уши ворвался ужасный рев, Шеф пошатнулся от ударившего как шквал хохота. Он снова ощущал себя мышью. Мышью, застигнутой хозяином дома на кухонном столе. Он завертелся, съежился, стал искать, где спрятаться.

Хлопок — и что-то его накрыло. Ладонь. Снизу просачивался свет, и пока Шеф полз к отверстию, внутрь проникли два пальца другой руки, большой и указательный, и, словно вишенку, подхватили его с поверхности стола. Пальцы сжимали туловище, не сильно — пока не сильно. Шеф знал, что достаточно им сжаться посильнее — и его внутренности полезут наружу изо рта и заднего прохода, как если бы его придавил спускающийся по каткам корабль.

С обращенного к нему лица не исчезала дикая усмешка. Даже в своем отчаянном положении Шеф смог понять, что это лицо душевнобольного. Не просто душевнобольного, а безумца. Шеф узнал того, кто был прикован рядом с плюющимся ядом змеем. Это тот, кого освободил божественный отец Шефа и от кого Шеф потом прятался на гигантской лестнице возле змеиного погреба богов. Локи. Локи свободный, каким его изначально создали боги.

— А вот и любимчик моего брата, — стал издеваться Локи таким густым басом, что его с трудом можно было слышать. — Брат освободил меня, но, похоже, он не рассчитывал, что ты попадешься в мои руки. Не раздавить ли тебя прямо сейчас, чтобы покончить со всеми его планами? Я знаю, ты в меня не веришь, но все равно ты умрешь в этом сне. И какая-то часть тебя навеки останется здесь, со мной.

Шеф не мог ответить, но продолжал оглядываться по сторонам. Где его отец Риг? Где другие боги? У Локи наверняка много врагов.

— Или бросить тебя моим питомцам? — продолжал голос.

Рука наклонила Шефа так, что он смог посмотреть вниз, под стол. Ноги безумного бога тонули в куче шевелящихся змей. Время от времени они кусали Локи, Шеф видел их ядовитые зубы, ощущал запах яда.

— Я принял так много яда, что уже не чувствую его, — захохотал безумец. — У меня есть и другие питомцы, некоторых ты уже видел.

Новый поворот — и перед Шефом открытое море, из него выныривают и снова исчезают гигантские мокрые спины. Это касатки, киты-убийцы, которые чуть не добрались до Катреда и самого Шефа, убили Вальгрима Мудрого и всех его людей в гавани Храфнси. Но это хотя бы теплокровные животные, похожие на человека даже в своей хитрости и коварстве. Шеф видел и других, у них были гнусные стылые глаза над мерзкими зубами, а что внизу — еще хуже. Шефа прошиб холодный пот при мысли, что его жизнь может кончиться в челюстях такой твари, даже не осознающей, что она делает.

— Хорошо, очень хорошо, что тебе страшно. Но не стоит бояться слишком сильно. Ты мне еще пригодишься, человечишка. Ты уже сослужил мне неплохую службу. Греки сжигают людей заживо, арабы сажают их на кол. Но ты можешь убивать на расстоянии. Ты можешь нести смерть с небес. Ты, с твоими удивительными факелами и непонятными машинами. За этим кроется больше, чем тебе когда-нибудь доведется узнать. И ты направишь людей по верному пути. По моему пути. И тогда заслужишь мое благоволение. Я был не в силах помочь моему фавориту, которого ты прикончил в воде, Ивару Женоубийце, потому что я был прикован. Но теперь я свободен. Есть что-нибудь, за что ты хочешь отомстить, как хочу я и хотел Ивар?

— Нет. — Ответ прозвучал, как птичий щебет, как писк мыши у кошки в лапах.

Шеф был полумертв от ужаса. Локи задал вопрос. Ответ известен. Нет смысла лгать.

Безумное лицо склонилось к Шефу. Он поймал себя на том, что старается представить, как оно выглядело бы без шрамов и язв от змеиного яда, без этого выражения гневного мстителя. Словно пытаешься угадать, какими стали бы черты закаленного в боях ветерана, если бы его жизнь сложилась по-другому.

Большой и указательный пальцы надавили на туловище Шефа, но еще не в полную силу.

— Смотри туда.

Шеф увидел грандиозный мост, который в то же самое время был радугой, а в его конце холодно посверкивали стальные лезвия.

— Все боги, мой отец и братья, ушли по мосту Биврёст, и Один вызвал свой Эйнхериар, чтобы охранять его. Они думают, что я пойду по мосту на приступ, с моими союзниками-гигантами и с детьми, чудовищным отродьем Локи. А знаешь, почему я не пойду на приступ?

— Когда-то это был твой дом. До того, как ты погубил Бальдра.

На этот раз пальцы сжались сильнее, застонали ребра Шефа, готовые треснуть и пронзить сердце.

— Я не хотел, чтобы Бальдр погиб. Я хотел, чтобы они увидели сами, чего стоят.

— Я знаю это, сударь. Как и мой отец Риг. Поэтому он и освободил тебя.

Лицо разгладилось, на нем отразилась способность рассуждать здраво.

— Ты пытаешься договориться со мной, человечишка?

— Да, сударь.

— И что же предложишь?

— Я пока не знаю, сударь. Вернуть твое место в Асгарде?

— Ты не сможешь этого сделать, — произнес Локи. — Но как знать, вдруг ты мне дашь что-то другое. Теперь слушай, что я скажу. Исполняй мою волю. Сделай больше огня, больше машин, стань поклонником моим, а не Рига, отвернись от Пути и принеси в мир ужас. И за это я дам тебе больше, чем когда-либо сулил мой отец Один. Своим любимцам он посылает удачу — до тех пор, пока не передумает, как это было с Сигурдом Змеиный Глаз, которого ты убил, когда он запутался в собственных шнурках. Я буду давать тебе удачу, пока ты не умрешь, старый, но грозный. Подумай о мужчинах, которыми ты будешь распоряжаться. Подумай о женщинах, которых сможешь взять. Все это может быть твоим.

И вот тебе подарок от меня. Больше всего на свете ты хочешь получить греческий огонь. Я дам его тебе, а вместе с ним надежды, которые превзойдут все твои мечты. Когда настанет время, скажи греку: «Лучше всего она зимним утром». Увидишь, как он начнет перед тобой пресмыкаться.

А сейчас иди. Но не думай, что сумеешь сбежать от меня теперь, когда я свободен. Или что тебе поможет твой отец, запертый по ту сторону моста Биврёст.

Шеф вдруг обнаружил, что летит, все выше и выше, как выпущенный из катапульты камень. Он крутанулся в воздухе, пытаясь опустить ноги и с ужасом гадая, куда упадет: в море с глазастыми и зубастыми тварями или на землю, покрытую ядовитыми змеями.

Под ним оказалась кровать. Он пытался вскочить, спасти свои ноги от ядовитых зубов. Чьи-то руки прижимали его к ложу, он почувствовал на своей обнаженной коже мягкие груди Свандис. На долгие секунды он, дрожа, прильнул к ней.

— Знаешь, что ты говорил во сне? — наконец спросила она.

— Нет.

— Ты кричал по-норвежски снова и снова: «Skal ek that eigi, skal ek that eigi, that skal ek eigi gera!»

Шеф машинально перевел:

— He сделаю этого, не сделаю этого, этого я не буду делать.

— А чего «этого»? — спросила Свандис.

Шеф понял, что в отчаянии сжимает свой нагрудный амулет.

— Не откажусь от него, — ответил он, разглядывая серебряную лесенку. — Не откажусь от амулета, не стану и служить Локи в обмен на его милости. Что там за шум снаружи?

Глава 26

Солнце уже поднялось над горизонтом — ночь прошла, пока Шеф во сне боролся с богом хаоса, — и с улицы доносился шум ликующей толпы. В гавань входил один корабль за другим. Сначала их появление вызвало тревогу у моряков. Но когда конструкция кораблей стала различима даже невооруженным глазом и экипажи приближающейся армады смогли обменяться приветствиями с береговой охраной, атмосфера разрядилась. Наспех починенное плавучее заграждение убрали, северяне перестали доворачивать хвостовики нацеленных катапульт, туго закрученные торсионы были ослаблены. Весть разнеслась по городу, и все свободные от караульной службы на крепостных стенах сбежались в гавань, размахивая руками и вопя от счастья.

Флот, который предупрежденный Фарманом Альфред снарядил на выручку, долго собирался со своих рассеянных по северным морям позиций, а затем неторопливо двинулся на юг. Многие рыбаки видели небольшую эскадру Шефа, прошедшую по Бискайскому заливу и вдоль побережья Испании; ни один моряк не мог забыть эти необычные двухмачтовые парусники, и на любом языке нетрудно было поинтересоваться: «Вы не видели здесь корабли, похожие на наши?» Сведения стало труднее получать и понимать, когда флот, подгоняемый постоянным течением из Атлантики, прошел через узкий пролив Джебель-аль-Тарик и оказался во Внутреннем море. Да, корабли магусов проследовали к Кордове. Нет, они поплыли воевать с христианами, заключив союз с халифом. Нет, халиф объявил их вероломными собаками. Все корабли разбегаются от одного вида необычных парусников, те швыряются огромными камнями, это магия северного короля-чародея. Нет, все не так, во Внутреннем море теперь правят христиане, у них есть ручные драконы, от которых само море вспыхивает огнем.

Хардред, назначенный королем Альфредом командовать английским флотом, всеми силами старался извлечь хоть крупицу смысла из услышанного, и в этом ему помогали Фарман, жрец Фрейра, из-за видения которого и была послана эта спасательная экспедиция, а также Гудмунд Золотой, некогда товарищ Шефа, ныне его вице-король в Свеарики, в земле свеев. Втроем они смогли понять только одно: все боятся греческих галер, но никто не знает толком почему.

— Ясно: кто узнал — тот уже ничего не расскажет, — проворчал Гудмунд.

По мере продвижения вдоль восточного берега Испании все чаще он слышал, что северяне заперты в какой-то гавани и не могут вырваться.

Вообще-то, Хардред не боялся столкновения с любым флотом. За его флагманом шли двадцать вооруженных катапультами двухмачтовиков класса «герой» — каждый был назван в честь какого-нибудь героя норманнских легенд, — а вокруг несли сторожевую службу три десятка традиционных кораблей викингов, с самыми лучшими командами, какие только можно было набрать среди свеев короля Гудмунда и на лондонских рынках найма. Однако слухи все же несколько обеспокоили командующего. В ту ночь, когда король Шеф видел свой сон, флот стоял вдали от берега с погашенными огнями, двухмачтовики были сцеплены друг с другом абордажными крючьями, а легкие парусники осторожно скользили вокруг в дозоре. Когда наступил стремительный средиземноморский рассвет, Хардред приказал входить в гавань Септимании, двигаясь против утреннего бриза с помощью гигантских весел, причем двухмачтовики с заряженными катапультами держались далеко позади судов охранения.

Первое, что увидел Гудмунд, был бронированный плот: плавучее укрепление, неуязвимое со стороны гавани, для блокады которой оно и предназначалось. При атаке с противоположной стороны плот не мог оказать никакого сопротивления. Первые же пятьдесят викингов, высадившихся на него с топорами в руках, обнаружили только поднятые вверх руки и испуганные лица. Даже оставленные для пригляда за франкскими ополченцами двадцать монахов ордена Копья, захваченных врасплох посреди мирного и сытного завтрака, позволили себе только покоситься на сложенное в пирамиды оружие и нехотя присоединились к сдавшимся.

Командир патрульной греческой галеры, который в течение многих дней только и делал, что жег беззащитные рыбацкие лодки, решился проявить немного мужества. Увидев приближение чужого флота, он усадил своих гребцов на весла и приказал сифонистам приготовиться. Последнее требовало немало времени. Нужно зажечь фитиль, приставить людей к мехам, прокачать насос, продуть предохранительные клапаны в баке с нефтью и в соединительных трубах. Когда сифонисты заняли свои места, командир приказал налечь на весла и постараться выиграть гонку. Прямо по курсу уже находились два легких судна, которые разворачивались на веслах, чтобы зажать галеру в клещи. Пока командир кричал огнеметчикам, чтобы окончили приготовления и во что бы то ни стало открыли огонь, с головного катапультоносца прилетело ядро и снесло ахтерштевень его галеры. Корма стала погружаться в воду, и гребцы сразу покинули свои банки. Сифонисты отказались выполнять самоубийственную задачу, а командир, помня главный приказ — не допустить, чтобы враги узнали секрет греческого огня, — побежал с топором в руке к котлу высокого давления, решив его продырявить и выпустить струю нефти на горящий фитиль. Один из гребцов, хотя и принадлежал к высокооплачиваемой и уважаемой касте военных мореходов, слишком насмотрелся на корчащихся в агонии среди горящей нефти рыбаков, чтобы желать себе подобной судьбы, — и наплевать ему было на судьбу Константинополя и Римской империи. Он перехватил командира галеры, раскроил ему череп его же собственным топором и погнал прочь от бака растерявшихся сифонистов. Драккары приблизились, их команды сгрудились у борта, опасливо поглядывая на медный котел и огнеметную трубку. Греческих гребцов и сифонистов торопливо сбросили за борт, где они благополучно уцепились за веревки и обломки досок. Взятая на абордаж двумя драккарами галера потихоньку тонула. Когда подошли двухмачтовики, Хардред сразу послал самых искусных плотников укрепить разбитую корму и заткнуть течь просмоленной парусиной, чтобы полузатонувшее судно можно было протащить хотя бы полмили до прибрежной отмели.

Захватив бронированный плот и галеру, тридцать кораблей флота Пути продолжили движение к гавани, где в толпе уже почти можно было различить лица соотечественников. Сомнения и опасения — не захвачены ли корабли врагами? не устроена ли за крепостными стенами ловушка? — рассеялись, как только наблюдатели с обеих сторон рассмотрели одинаковые катапульты и люди стали узнавать друзей и родственников. К тому времени как Шеф, протерев глаза, но все еще не отдышавшись после сна, позволил Свандис натянуть на себя одежду, пришедший на выручку флот под шквал радостных приветствий на английском и норвежском языках уже втиснулся в переполненную гавань.

Квикка встретил короля в дверях спальни, широко улыбаясь щербатым ртом.

— Это Хардред, — объявил он. — Тот самый шкипер, который бросил тебя на берегу в Дитмарше. Я ему никогда не доверял, но на этот раз он появился вовремя. Прежде чем наших заметили, они захватили у противника этот проклятый плот. И красную галеру, говорят, с греческим огнем и всем прочим.

Сияя от радости, Квикка ждал, какой эффект произведут его новости на мрачного короля. Шеф молча глядел на царившее в гавани оживление, и постепенно Квикка понял, что в который раз обманут в своих ожиданиях.

«Больше всего на свете ты хочешь заполучить греческий огонь, — вспоминал Шеф голос из сна. — Я дам его тебе. Скажи греку…»

Что же он должен сказать греку?

— А греческих огнеметчиков Хардред тоже захватил? — спросил Шеф почти безразлично.

— Не знаю, — ответил Квикка. — Наверное. Почему бы и нет?

Шеф повернулся к Свандис и сказал:

— Нелегко тебе будет объяснить мой последний сон. Вижу, он уже начинает сбываться.

Римского императора совсем не пугала предстоящая битва с армией халифа. Да, противник серьезно превосходит числом. Да, арабы уже многие десятилетия неизменно побеждают христиан на равнинах полуострова и в приграничных горах. Однако, по мнению Бруно, это доказывало лишь, что среди здешних христиан глубоко укоренились богопротивные ереси, иначе Господь не позволил бы, чтобы басурмане посрамили истинно верующих. Но самое главное, Бруно прекрасно знал, какое моральное разложение царит в стане противника. Если хотя бы десятая часть из рассказанного перебежчиками правдива… Впрочем, сама многочисленность перебежчиков подтверждает, что в стане мавров дела плохи. Войска же императора — и надежнейшие монахи-воины из ордена Копья, на которых держалась его власть, и созванные отовсюду под его знамена германские и франкские рыцари, и даже трусоватые и ненадежные в обычное время местные ополченцы из горного приграничья, — эти войска отличались отменным боевым духом и успели привыкнуть ко вкусу победы, пока в частых стычках и приступах очищали христианское побережье от мусульман. Ореол сопровождающей их славы несколько померк из-за неудач при осаде Септимании, но это поправимо. Император заметил: как только армия двинулась прочь от города-крепости, ее боевой дух заметно вырос, — и угрюмо объяснил эту перемену суеверным страхом многих своих воинов перед человеком, которого они называли — когда начальники не слышат — единым королем. Когда Бруно вернется, чтобы разделаться со своим главным противником, придется снова вдохновлять войска на бой. А сражение с халифом по сравнению с другими битвами кажется армии настоящим праздником. Возни меньше, а добыча намного богаче.

В любом случае император мог полагаться еще на два обстоятельства. Первым была его вера в Господа. Время от времени он притрагивался к болезненному, но заживающему хрящику переносицы и молча улыбался. Наказание, которое он не сам себе назначил, его радовало. В его сердце крепла решимость возвести своего верного клирика, в каких бы малых церковных чинах тот ни состоял, на престол святого Петра в Риме. Дьякон слаб физически, и к тому же иноземец. Но доведись императору говорить откровенно, он не смог бы не признать, что силой духа тщедушный английский дьякон превосходит его самого. Пусть Эркенберт и не германец, но все-таки принадлежит к родственному народу. Уже не в первый раз дьякон укреплял императора в вере.

«Ну, вера верой, — подумал Бруно, в последний раз осматривая свои войска перед сражением, — но есть еще кое-что, с чем нельзя не считаться, будь Эркенберт хоть дьяволопоклонником, подобно норманнским приверженцам Пути и примкнувшим к ним английским вероотступникам».

Постоянные распри между потомками Пипина Великого и Карла Мартелла превратили все христианские армии Европы, в отличие от отсталых англосаксов, в весьма совершенные военные машины. В армии императора появились разнообразные осадные приспособления и катапульты, как изобретенные лично дьяконом, так и скопированные у противников — людей Пути. За спиной императора готовилась к битве его главная ударная сила: пятьсот тяжеловооруженных конных копейщиков, в данный момент спешившихся и укрывшихся в тени. Пешие отряды брудеров ордена усеяли горный склон, ожидая только приказа, чтобы выдвинуться вперед и построиться в непобедимую фалангу. В сущности, император усматривал только одно затруднение, и таковым являлось назначенное ему дьяконом наказание. Затруднение было не в том, чтобы сражаться в первых рядах, — Бруно в любом случае находился бы там. Но теперь это приходилось делать в компании с самыми малонадежными воинами, с христианскими или псевдохристианскими перебежчиками из армии халифа.

Но даже это можно обратить в свою пользу. Император рысью проехался вдоль шеренги встревоженно глядящих бойцов, по-прежнему не защищенных ничем, кроме одежды из льна и хлопка, военной формы той армии, из которой они сбежали со своими копьями, скимитарами и легкими щитами. Перебежчики ни слова не понимали из речи императора, но знали, что он пойдет в бой среди них. Толмачи рассказали им о награде, которая их ждет в случае победы, о невозможности перебежать обратно теперь, когда они отреклись от Аллаха; память же о том, что ждет побежденных, была еще жива у них самих — любимые халифом казни на колу или палочные удары по пяткам. Эти люди будут отважно сражаться.

И Бруно предпринял необходимые меры, чтобы настрой у них был боевой. Когда к передовым отрядам подошли священники с чашами вина и облатками для причащения, император подал пример, преклонив колени и смиренно приняв Святые Дары. Затем он обратил внимание воинов на костры, горящие прямо перед строем.

— Причащайтесь побыстрее и будем праздновать! — выкрикнул император. — Переведите это, — добавил он тоном ниже.

Подойдя к ближайшему костру, он вытащил свой поясной нож и отрезал длинный ломоть окорока. Преувеличенно смакуя, сжевал его, помахал сомневающимся перебежчикам, чтобы не стеснялись, брали мясо, хлеб и разбавленное водой вино из бочек. «Пусть насытятся и повеселятся, — подумал император. — Половина этих людей выглядит так, будто они неделю назад доели последние крохи. Или эти крохи украли у них командиры».

На другом конце долины Муатья всматривался в подзорную трубу сквозь тучу пыли, поднятой марширующей арабской пехотой. Хоть он и гордился своим наставником, но отказался перенять у него усовершенствование — вдвигающиеся одна в другую половинки трубы. Муатья оставит все так, как послал ему Аллах.

— Что там делают неверные? — спросил позади него халиф.

Повелитель неподвижно стоял в тени огромного роскошного павильона, который он приказал воздвигнуть на переднем крае, чтобы продемонстрировать уверенность в своей победе.

Муатья обернулся, позволив себе не скрывать возмущения: в присутствии государя самым безопасным проявлением чувств был гнев, направленный, разумеется, на врагов халифа.

— О халиф, о слава курейшитов, там неверные гневят Аллаха. Они развели перед своим строем костры и жарят свинину. И сейчас те, кто сбежал из нашей армии, те, кто отрекся от шахады, едят мясо нечистого животного на глазах у тебя и у всех правоверных.

Из глубины павильона донеслись стоны суеверного ужаса. Затем невидимые женщины кровожадно закричали:

— Покарай их, повелитель! Пусть они узнают твой гнев!

Самая смелая вспомнила любимое изречение халифа:

— «О те, которые уверовали! Сражайтесь с неверными, которые находятся вблизи вас». Они уже достаточно близко! Срази же их! О, если бы я была мужчиной!

Халиф неторопливо кивнул, вытянул скимитар с усыпанной самоцветами рукоятью, лезвие которого могло рассечь падающий шелк. Отбросил ножны прочь. Церемонно вышел вперед, а гвардия собралась вокруг него, и трубы заиграли наступление. На покрытом кустарником склоне завязавшиеся было стычки между исламской конницей и пастухами-баккалариями замерли, и обе стороны стали взвешивать ситуацию. Наконец начальник арабской конницы Ибн-Маймун, двоюродный брат Ибн-Фирнаса, приказал подчиненным держаться пока поближе к павильону.

Баккаларии применили свою обычную тактику ложных атак, сохраняя, однако, возможность в любой момент начать атаку настоящую.

Бруно отрезал последний кусок свиной туши с дымящейся почкой и с деланым безразличием помахал им воинам своего ненадежного авангарда, чтобы хоть отдаленно изобразили боевой порядок.

Арабская пехота, оглядываясь в поисках поддержки и находя ее в выставленных копьях гвардии халифа, устремилась в атаку беспорядочной толпой — никакой другой тактики она не знала. В первых рядах бежали газии, призывая Аллаха в свидетели своей веры и своего самопожертвования.

И самопожертвование не замедлило свершиться. Пока мавры преодолевали четверть мили, отделяющие их от предавших Аллаха перебежчиков, на них дождем сыпались стрелы и камни. Бруно поставил по обе стороны долины, где разбил лагерь, с дюжину имевшихся у него катапульт, оружия неточного, но способного нанести плотной толпе врагов большие потери. Дротики, бесполезные против кольчуг, легко пронзали деревянные щиты и одежду из хлопка. Бесстрашно стоя в центре передней шеренги, Бруно подумал, что лишь фанатичная вера и религиозное одобрение самоубийства заставляют мусульман идти навстречу смертельному урагану. Но далеко не все здесь фанатики, тут же отметил он. Взором профессионала он быстро отыскал людей, замедляющих шаг, потихоньку отклоняющихся в сторону, залегших, хотя в них не попали ни камень, ни стрела. Следом идет более дисциплинированный арабский отряд, отметил император, но слишком малочисленный и слишком короткими шеренгами. Пытающиеся дезертировать смогут просочиться на его флангах.

Что ж, подумал Бруно, еще сотня вздохов, время, за которое нерадивый священник прочитает мессу, и с епитимьей будет покончено. Он надеялся, что Бог позволит ему пролить свою кровь за веру и тем самым искупить вину.

Но кровь императора дорого обойдется врагу. Когда кучка газиев приблизилась к одетым в кольчуги воинам, стоявшим под штандартом с римским орлом, Бруно еще раз поцеловал Святое Копье, которое прятал за щитом, поднырнул под первый удар скимитара и аккуратно кольнул противника мечом в грудь. На четыре дюйма, больше не надо; поворот, извлечение — и император готов отразить мечом следующий удар.

Пятьдесят вздохов из назначенной сотни Бруно, словно скала, держался в круговерти скоротечных поединков между неистовыми газиями и осмелевшими перебежчиками; Йонн, Тассо и другие телохранители защищали императора со спины. Он, как фехтовальная машина, парировал удар наверху, рубил понизу, разворачивал щит, чтобы отразить укол, или задирал его, чтобы отбить лезвие умбоном. Через каждые несколько вздохов его меч жалил как змея, и очередной враг падал. Затем, когда жаждущий славы воин неуклюже ударил сверху вниз, Бруно машинально подставил под тонкое лезвие скимитара массивное основание своего клинка. Скимитар сломался, его острие, отлетая, рассекло императору левую бровь. Полуослепленный, Бруно решил остановиться. Он отбросил очередного противника щитом, ударом с левого плеча раскроил ему череп и отошел назад, под защиту строя своих воинов.

— Трубите, — велел он.

Отряд пеших братьев ордена пришел в движение даже раньше, чем раздался сигнал, с топотом спустился по склону и выстроился в две шеренги, охватив беспорядочную сечу с флангов. Соприкоснувшись с противником, братья начали свой механический отсчет: «Левой! Левой! Левой!» — стараясь шагать в ногу по неровной почве. Каждый разил врага справа от себя и защищался щитом от ударов спереди и слева.

Газиев у мусульман уже не оставалось, только деморализованные бойцы. Уже не сомневаясь в исходе битвы, командир тяжеловооруженных рыцарей пустил свою конницу рысью, пытаясь обогнуть собственную пехоту и выйти на простор для последней решительной атаки, все сметающей на своем пути.

Идущий во главе личной гвардии халиф с изумлением увидел, что атака его войска захлебнулась. Он не привык, чтобы не исполнялись его желания. Но по всей долине правоверные пробирались на фланги и в тыл, люди поднимались с земли и бежали прочь с поля боя, будто все они были тайными христианами. Халиф оглянулся не столько для того, чтобы наметить себе путь к бегству, сколько для того, чтобы выяснить, остались ли у него войска, на которые можно рассчитывать.

Позади был только его павильон. А около павильона начальник кавалерии садился на свою любимую кобылицу. Эр-Рахман прочистил горло, чтобы окликнуть его и с негодованием отправить в бой. Но Ибн-Маймун первым заметил халифа. Он помахал рукой в оскорбительном прощальном жесте. А затем Ибн-Маймун тоже исчез, сопровождаемый своими людьми, прекратившими бесполезные стычки с увертливой легкой кавалерией христиан.

Халиф вдруг увидел перед собой штандарт с римским орлом, а под ним человека, который, по-видимому, был халифом христиан. Эр-Рахман поднял скимитар и запрыгал вперед по камням, крича:

— Проклятье тем, кто создает ложных богов!

Йонн, который сражался в первых рядах и подменил императора, пока тому перевязывали глаз, принял удар скимитара на щит — несравненный клинок рассек дерево и кожу, его остановил только металлический каркас щита. А затем пика аккуратно проткнула не прикрытые доспехами ребра и сердце; треугольный наконечник дошел до хребта. Йонн отпустил древко, и халиф, Сокол курейшитов, рухнул на каменистый склон. Изящный кордовский скимитар хрустнул под кованым сапогом германца.

После гибели халифа и позорного отступления его личной гвардии центр сражения стремительно переместился к обитому зеленым шелком павильону, где, видимо, и находилась главная добыча в этой битве. Баккаларии на своих полудиких лошаденках добрались до него первыми. Евнухов охраны перебили длинными десятифутовыми стрекалами; разгоряченные пастухи спрыгнули с неоседланных жеребцов и с криками устремились внутрь.

— Поговори с ними, Берта, — проворчала Альфлед, прячась за занавеской. — Это, должно быть, франки.

— On est français, — неуверенно начала Берта; за десять лет неволи она подзабыла родной язык.

Пастухи, знавшие только свой окситанский диалект, видели перед собой десяток девок в чадрах, но с голыми ногами, шлюх тех самых мусульман, которые так долго угнетали их. Перекидываясь сальными шуточками, они двинулись вперед.

Альфлед, оттолкнув локтями недогадливых подруг, пала на колени, сорвала чадру и осенила себя крестным знамением. Пастухи в нерешительности остановились. В этот момент свет перегородили гигантские фигуры. Закованные в латы люди, риттеры ордена Копья.

— We beoth cristene, — попыталась Альфлед объясниться истончившимся от страха голосом. — Theowenne on ellorlande[8].

— Ellorland, — повторил главный риттер, который сам был родом из Эльзаса; по-немецки «Ellorsetz» — «чужой край». — Ладно. Хорошенько стерегите пленниц. Пусть их вину установит император. Охраняйте всю добычу, — добавил он, профессиональным взглядом окинув шелка и прочую роскошь. — И гоните этих пастухов взашей.

В сотне шагов от них император, все еще пеший, с зашитой на скорую руку бровью, шагал по ратному полю, думая о том, что трупов после сражения осталось маловато. Немногие бились до конца, отметил он.

Бруно надеялся, что никогда возглавляемая им армия не побежит так позорно. Все это доказывает, что лишь у единиц есть вера, истинная вера в свою правоту и своего Бога. А вера, которая только на языке, не может дать ничего. Нужно, чтобы этим вопросом занялся мудрый и многоученый дьякон Эркенберт.

Во рту у Ришье, младшего из перфекти, совсем пересохло, когда воины погнали его в длинный черный сарай, где торговец шерстью Тартарен еще несколько дней назад хранил тюки и кипы товара. Теперь сарай уже не имел отношения к местным промыслам. Меньше чем за две недели он стал средоточием легенд и слухов. Все, кто в него входил, за исключением слуг императора, назад не возвращались. Но даже слуги императора, сколько бы вина в них ни вливали, ничего не рассказывали о судьбе несчастных. Самое большее, что они могли ответить, — это: «Спросите дьякона». И никто не осмеливался даже подойти к маленькому человечку в черной сутане, который корпел над своими бумагами и вызывал одного за другим мужчин, женщин и детей, чтобы самому задать им вопросы. Никто также не сомневался, что дьякон заключил союз с нечистой силой, потому что он объявлял себя слугой Господа, который, как знали все еретики, на самом деле дьявол.

Но если бы подобные сомнения и возникли, они сразу испарились бы, поскольку тщедушный дьякон, ничего не зная о стране и ни слова не понимая из местного языка, тем не менее обнаруживал любую попытку солгать ему, без промедления и без жалости наказывая за нее кнутом или клеймом, плахой или петлей, в зависимости от пола и возраста провинившегося. Ришье так и не узнал, за какой из своих ответов он был приговорен к последней прогулке — к прогулке, с которой никто не возвращался. Он не мог даже предположить, что именно нужно было соврать. А черный дьякон не удосужился сопровождать приговоренного на пути в сарай — в сарай, из которого не возвращаются.

В своих снах Ришье часто принимал мученическую смерть за веру, но та смерть была благородной, прилюдной: религиозный ритуал, совершаемый вместе с товарищами, подобно массовому самоубийству защитников Пигпуньента. А здесь его вели, будто овцу на бойню, и придавали этому ровно столько же значения.

Ришье снова попытался облизать губы шершавым языком, а два монаха-воина дернули за веревку, которой был связан пленник, и поставили его у двери мрачного строения без окон.

В своих поисках Святого Грааля дьякон Эркенберт придерживался того же самого принципа, который помог ему найти Святое Копье, точнее, последнего владельца этой реликвии. Принцип был прост: кто-нибудь да знает. Круг этих «кого-нибудь» нужно неуклонно сужать. «Кто-нибудь» уже находится внутри оцепления, скажем, на протяжении двадцати миль на юго-запад и юго-восток от Пигпуньента. Да, обитателей этих горных деревушек поймать трудно. Но это не относится к самым старшим и уважаемым из них, то есть к тем, кто, скорее всего, знает ответ. Вот с них и начнем.

Но прежде чем приступить к расспросам на главную тему, нужно подготовить почву. Составить списки: названия деревень, имена жителей, их занятия; имена супругов, детей и прочих родственников. Свидетельства о принадлежности к еретикам небезынтересны, но не это главное. Эркенберт полагал, что еретики здесь все, даже деревенские священники, если таковые имеются. Важно выявить истину, провести допрос так, так чтобы любое отклонение от нее, любая ложь сразу бросились в глаза. Значит, допрашиваемому есть что скрывать.

Это требовало времени, но Эркенберт вскоре заметил, что иногда ответы на его вопросы даются с легкостью и подтверждают друг друга. А иногда противоречат. Стало быть, нужно найти человека, хорошо осведомленного в открытых темах, и получить от него достоверные сведения по темам закрытым. А затем выявить центр, ядро этой закрытости тем. Даже названия деревень оказались полезны Эркенберту. Когда он составил список всех населенных пунктов в округе, стараясь проверять сведения у людей пришлых, у странствующих торговцев и погонщиков мулов, стало заметно, что названия трех из них почему-то удивительно редко встречаются в показаниях местных жителей, которые должны бы хорошо их знать, — это были «потайные деревни», так стал про себя называть их дьякон. А потом в самих потайных деревнях многих приметных людей удивительным образом забывали упомянуть даже их близкие родственники. Этих людей дьякон не смог бы выследить и найти. Но сами попытки отрицать их существование, совершаемые неопытными лжецами, указывали Эркенберту, за кем нужно вести охоту. Даже когда ложь была безобидной, лжецов наказывали, чтобы пресечь дальнейшие попытки обмануть дьякона. Те, кто попал под подозрения Эркенберта, рано или поздно отправлялись в сарай. Дьякон не верил в эффективность пыток, разве что, как в случае с Маури, было заранее известно, что жертва знает тайну, и притом известно, какую именно. Пытки отнимают слишком много времени, и допрашиваемые придумывают слишком много такого, что звучит правдоподобно, но не поддается проверке. Проще воспользоваться сараем.

Самообладание Ришье окончательно его покинуло, когда воины отворили дверь сарая.

— Что там? — хрипло спросил он.

— Заходи, сам увидишь, — ответил брудер ордена.

Секрет был очень прост, и Ришье раскрыл его с первого взгляда. Внутри вдоль всей длины строения шла толстая балка. С нее свисал десяток тонких веревок. На каждой висел исчезнувший в сарае человек, со связанными руками, а ногами иногда едва не касаясь пола. Некоторые трупы раздулись в душном запертом помещении и сделались неузнаваемы. У других, висевших день-два, на лицах был написан страх и смертная мука. Среди них Ришье узнал двух перфекти. Последний в ряду, самый свежий труп, принадлежал тому, кого Ришье знал как непримиримого врага еретиков, истового католика, хотя и из еретической семьи. Его не пощадили.

Монахи достали трехногий табурет, подняли на него связанного Ришье. Спустя мгновение шея еретика оказалась в петле. Ришье уже чувствовал, как веревка впивается в тело, и слишком живо воображал себе, как она затянется туже. И ведь шейные позвонки не сломаются. Он будет умирать долго и в одиночестве.

Один из монахов повернулся; лицо великана оказалось почти на одном уровне с лицом Ришье, хотя тот стоял на табурете.

— Слушай, — сказал монах. — Слушай внимательно.

Германца почти невозможно было понять из-за слишком грубого акцента. Было нечто ужасающее в том, что христиане не потрудились даже прислать переводчика, словно их совсем не заботило, скажет что-нибудь приговоренный или нет. Германцу было все равно, умрет Ришье или будет жить. Брудер выполнит приказ, закроет сарай на ключ и беззаботно выйдет на солнечный свет.

— Ты знаешь, где Грааль, ты говоришь мне, я привожу дьякона. Ты не говоришь мне, я вышибаю табурет. Ты не знаешь, где Грааль, я вышибаю табурет. В конце концов кто-то скажет. Веревок много, балка длинная. — Монах ухмыльнулся. — Табурета хватает одного.

Его напарник захохотал, произнес что-то на непонятном языке. Теперь засмеялись оба. Решив, что достаточно потратил времени на последнее напутствие, первый монах отвел ногу для удара, а второй уже двинулся к дверям. Он даже не собирался ждать, пока приговоренный закачается в петле.

— Я знаю, — выдохнул Ришье.

Германец застыл с поднятой ногой.

— Ты знаешь?

Он что-то крикнул через плечо. Его товарищ вернулся. Монахи коротко посовещались.

— Ты знаешь, где Грааль?

— Я знаю, где Грааль. Я скажу.

Впервые палачи выглядели растерянно, словно им не дали указаний на такой случай или они забыли, что нужно делать.

— Мы приведем дьякона, — наконец сказал первый. — А ты… ты стой здесь.

Юмор последней фразы тут же дошел до него, и он повторил ее напарнику, что вызвало еще один взрыв смеха.

Ришье остался в темном и зловонном сарае на табурете, стараясь, чтобы дрожащие ноги не подкосились под ним. Когда же внутрь снова проник свет и Ришье увидел обращенное к нему неумолимое лицо тщедушного дьякона, ясно было, что еретик сломлен навсегда.

— Снимите его, — приказал Эркенберт. — Дайте воды. А теперь ты расскажешь мне все, что знаешь.

И слова потекли из Ришье. Местонахождение. Необходимость иметь проводника, причем если проводник, то есть сам Ришье, умрет, им никогда не найти Грааль. Как он вытаскивал реликвии. Одноглазый, которого еретики сочли новым мессией. Его лживость, его коварство.

Эркенберт дал еретику выговориться, уверенный, что человек, павший так низко, никогда уже не отречется от своего согласия предать. Под конец Ришье решился задать вопрос.

— Эти убитые, — прохрипел он. — Некоторые из них наши, а некоторые — нет. Разве вам не придется отвечать перед вашим Богом — перед истинным Богом — за католиков, которых вы убили?

Эркенберт недоуменно глянул на него.

— Какое это имеет значение? — спросил он. — Бог даровал им милость умереть за Него, и они будут вознаграждены. Неужели ты думаешь, что Всевышний не отличит своих?

Глава 27

Эркенберт с сомнением и подозрением глядел на принесенную ему старую деревянную лесенку. Он видел много реликвий: мощи святого Вильфрида и святого Гутлака, святого Кутберта и Беды Достопочтенного, а однажды даже выставленный для обозрения кусочек подлинного Креста Господня. Но никогда ему не доводилось видеть реликвию без всяких следов поклонения. Лесенка выглядела так, словно крестьянин лет двадцать назад оставил ее около поленницы и забыл сжечь. Она была старой, это дьякон допускал. И выглядела в точности как та побрякушка, которую одноглазый язычник носил на шее.

— Ты уверен, что это Грааль? — спросил дьякон.

Предатель Ришье забормотал что-то в подтверждение.

— Не ты. Ты, Сигарт. Это ли та реликвия, которую ищет император?

— Она была надежно спрятана, — бесстрастно ответил Сигарт. — Глубоко внутри горы; на пути полно ловушек. И засад тоже. Нескольких человек потеряли. Но я вел эту крысу на поводке и жег факелы. В конце концов мы нашли ее. Странное место. Куча сожженных костей.

— Отвечай на вопрос!

Сигарт поморщился, будучи вынужден принять решение.

— Да, я думаю, это она. По крайней мере, так считают еретики. Рядом с ней мы еще много чего нашли.

Он шевельнул большим пальцем, и подошли четыре человека. Еще один повелительный жест, и они раскрыли принесенные мешки, высыпав содержимое на грязный пол халупы, которую Эркенберт избрал своим пристанищем. У дьякона перехватило дыхание при виде золотых блюд, кубков, кадильниц для фимиама, предметов, которые, по всей видимости, предназначались для божественных служб.

«Вернее, для идолопоклоннических служб», — поправил он себя.

Во всяком случае, это не из имущества мирян, даже не из имущества королей. У дьякона начало складываться определенное мнение. И тут его взгляд упал на неожиданные среди этой роскоши предметы. Книги. Две штуки.

Он поднял одну, раскрыл.

— Что это? — спросил он у безучастного ко всему Ришье.

— Это священные книги нашей… э-э… еретической веры. Только два экземпляра. — Ришье хотел было сказать: «Осталось только два экземпляра», но какой-то внутренний голос удержал его.

— И что же в них священного?

— Они рассказывают правду о том… Якобы они рассказывают правду о том, что произошло после того, как Христос был снят с креста.

— Об этом рассказывается в Евангелии от Никодима. Святая церковь не сочла его достойным включения в библейский канон, но относится к нему с почтением. В христианских библиотеках есть много списков этого Евангелия.

— Здесь рассказана другая история, — прошептал Ришье.

Он не осмеливался даже намекнуть, о чем идет речь.

С застывшим лицом Эркенберт принялся перелистывать страницы книги. Латынь, на которой та была написана, не вызвала у него затруднений, хотя секунду-другую дьякон кривил губы от презрения к варварским искажениям языка. Затем его лицо сделалось суровым и мрачным. Дьякон дошел до утверждения, что Христос остался жив. Он не умирал. И не воскресал. Сбежал, женился, растил детей. Отрекся от своей веры.

Отрекся от своей веры.

— Ты читал эту книгу? — спросил Эркенберт.

— Нет. Никогда.

— Ты лжешь. Ты знал, что в ней рассказана другая история. Сигарт! Что ты сделал с людьми, которые были повешены в сарае?

— Выкопали могилу. Ждем священника, чтобы прочитал над ними погребальную службу. Некоторые из них могли быть добрыми католиками.

— Погребальной службы не будет. Некоторые из них были заведомые еретики. Еретики настолько гнусные, что не заслуживали бы похорон, если бы не вонь, которая от них остается. Но вонь от этих книг еще сильнее. Прежде чем зароешь могилу, Сигарт, брось их туда. Мы не предадим эти книги очищающему пламени, пусть лежат и гниют вместе с их читателями. И еще, Сигарт…

Их взгляды встретились, последовал едва заметный кивок. Сигарт бесшумно извлек свой кинжал, одними губами спросил:

— Сейчас?

Еще один кивок. Сообразив, что происходит, Ришье припал к ногам дьякона, залепетал:

— Я добыл вам Грааль, я заслужил пощаду…

Кинжал вошел сзади в основание черепа.

— Ты получил свою пощаду, — сказал Эркенберт распростертому мертвецу. — Я избавил тебя от страха. Ты не заслужил исповеди и спасения. Вы хуже, чем Пелагий, хуже, чем Арий. Они несли ложную веру, а вы… вы бы оставили христиан вообще без веры. Не открывай эту книгу, Сигарт, ради спасения твоей души.

— С этим все в порядке, магистр, — добродушно сказал Сигарт. — Я не умею читать.

— Чтение — только для мудрых, — подтвердил Эркенберт.

Двумя днями позже и тридцатью милями южнее Эркенберт с точностью рассчитал время своего появления на императорском празднестве. Трое суток император провел на поле битвы, давая воинам отдохнуть, похоронить мертвых, разделить добычу из обоза халифа и послушать, как армейские священники поют «Те Deum laudamus»[9] на алтаре, сложенном из трофейного оружия. Сейчас император сидел во главе высокого стола в огромном павильоне, все занавесы внутри которого были сорваны, чтобы пирующие смогли разместиться в бывшем гареме повелителя мавров.

Эркенберт медленно вошел и предстал перед императором, его триумфально сопровождали шесть риттеров ордена в отполированных до сверхъестественного блеска доспехах. Императорские менестрели прекратили играть, слуги и виночерпии, осознавшие торжественность минуты, отступили к обитым шелком стенам. Сам Бруно тоже понял: сейчас произойдет нечто важное, какое-то знаменательное событие. Побледнев от зародившейся надежды, он вскочил, и все разговоры мгновенно стихли.

Эркенберт не сказал ни слова, лишь подошел еще ближе. Остановившись, он повернулся, как бы слагая с себя роль главного действующего лица, являя своей аскетичной фигурой в простой черной сутане образец христианского смирения. Потом сделал Сигарту знак.

Надувшись от гордости, риттер сдернул с Грааля богатое узорное покрывало и передал его своему помощнику. В безмолвии он поднял деревянную лесенку над головой на вытянутой руке, словно боевой штандарт.

— Это… это же… — начал император.

— Это лесенка Иосифа Аримафейского, на которой тело Господа нашего было перенесено в святой гроб, — выкрикнул Эркенберт во всю силу своих легких. — Из которого Он восстал на третий день, согласно Писанию! Согласно апостольскому Символу веры! Пусть все увидят Грааль, и да укрепится вера!

Император мгновенно опустился на одно колено, его примеру тут же последовали все находившиеся в павильоне мужчины и женщины, за исключением Сигарта, застывшего подобно монументу.

Наконец Сигарт благоговейно опустил Грааль на землю, и, словно части механической игрушки, император и его приближенные тут же поднялись. Бруно протянул руку. Сигарт подошел и вложил в нее Грааль. Другой рукой император прислонил к Граалю Святое Копье.

— Смерть и жизнь, — бормотал он, и слезы текли по его лицу. — Жизнь в смерти. Но, Эркенберт… Это же голое дерево.

Дьякон махнул четырем другим риттерам, и те, как уже делали однажды, высыпали содержимое мешков на пол.

— Церковная утварь еретиков, — пояснил Эркенберт. — Изъята во славу Господа.

— И вся она достанется Господу, — сказал Бруно. — Клянусь, ни один человек не получит и гроша из твоих трофеев. Я возмещу эту потерю воинам и монахам ордена из собственной казны. А каждая унция этого золота попадет в величайший реликварий Запада, где во веки веков будут храниться священные реликвии. И еще я клянусь, — воскликнул Бруно, обнажив меч и удерживая его перед собой словно крест, — я клянусь, что в благодарность за посланную мне Господом милость я завоюю для католической церкви всю Испанию или умру. Больше того! В прежней империи я не оставлю в живых ни одного человека, который не признает безраздельно власти церкви святого Петра. Будь то в Иберии, Мавритании или Дакии.

— Или в Англии, — подсказал Эркенберт.

— Или в Англии, — повторил Бруно. — И клянусь еще вот в чем. В благодарность за то, что дьякон укрепил мою веру, когда я поддался недостойным сомнениям, я не только верну его захваченную вероотступниками страну в лоно церкви, но сделаю его самого наместником святого Петра, возведу на папский престол. Мы с ним будем совместно править церковью и империей. Из святого Рима!

Слушатели слегка заволновались, хотя не осмелились даже зашептаться. Они не сомневались, что у императора хватит сил сместить папу римского. Но есть ли у него на это право? Однако многие не имели никаких возражений. Лучше уж англичанин, вместе с ними участвовавший в боях, чем никому не известный итальяшка, всю жизнь просидевший в стенах своего города.

— А теперь, Эркенберт, — заговорил Бруно уже нормальным тоном, — поставь Грааль на почетное место и расскажи нам, как ты разыскал эту бесценную вещь. И еще мне нужен твой совет. К нам в плен попало несколько женщин, среди них твоя соотечественница, вот она, подает вино. Халифова шлюха, да покарает Господь мусульманский разврат. Впрочем, это не ее вина. Что мне делать с ней и с остальными?

Эркенберт метнул взгляд в красавицу, внимательно прислушивающуюся к разговору на почти понятном ей нижненемецком языке. Взгляд неодобрительный.

— Пусть искупает свой грех, — проскрежетал дьякон. — Она и ей подобные. Надо учредить орден Святого Грааля, женский монашеский орден. С суровым уставом, специально для кающихся. — Он вспомнил непотребную ересь уничтоженных им книг, гнусные россказни о женитьбе Христа на Магдалине. — Назовем орден именем святой Марии Магдалины. Один Бог знает, сколько найдется на свете шлюх, чтобы вступить в него.

Руки Альфлед не дрожали, когда она наполняла кубок. Она прошла хорошую школу и научилась владеть собой.

Шеф уже много дней готовил соединенный флот к выходу в море: перегружал запасы с вновь прибывших кораблей на старые, завозил на все суда пресную воду и провиант, который можно было раздобыть в Септимании, организовывал команды, чтобы искали и обтесывали каменные ядра для катапульт, а сами катапульты возвращал с береговых укреплений на корабли.

Постепенно дело наладилось. Шефу иногда казалось, что с неожиданным прибытием подкрепления был преодолен какой-то важный рубеж. Или же — в глубине души он именно этого и боялся — ему стал помогать бог. Вырвавшийся на свободу бог.

Войска императора, значительно ослабевшие с тех пор, как сам император с главными силами двинулся на битву с халифом, однажды ночью сняли свою чисто символическую осаду и исчезли. Вскоре восстановился подвоз провизии и связь с внешним миром, так как окрестные жители убедились, что дороги снова свободны для проезда. В небе весело парили воздушные змеи, это Толман и его товарищи с гордостью демонстрировали новым зрителям свою удаль. Фарман же, в свою очередь, выложил двенадцать подзорных труб, изготовленных стеклодувами Стамфорда: линзы довольно мутные и вдобавок с шероховатой поверхностью, хотя их шлифовали самым тонким песком и мелом; но все же они доказывали, что искусство арабских мастеров со временем удастся воспроизвести. Квикка со своей командой неторопливо и аккуратно построил новый требушет, на этот раз с боковыми укосами на правильно собранной раме. Он тренировался в стрельбе, пока не убедился, что его конструкция достаточно совершенна. В небе днем и ночью загорались огни, это Стеффи в спокойной обстановке без помех совершенствовал свое изобретение. Соломон разыскал на городском базаре приспособление из нанизанных на проволоку костяшек, которое для вычислений Шефа оказалось гораздо удобнее, чем поднос с песком.

Шеф лично осмотрел на захваченной красной галере каждую деталь греческого механизма для метания огня, залез в топливный бак, понюхал и попробовал на вкус находившееся в нем загадочное вещество, исследовал фитиль, топку, мехи, покачал рукоятку загадочного насоса, без которого машина почему-то не действовала. Он не стал проводить испытания огнемета. «Я дам тебе греческий огонь», — сказал Локи и действительно дал. Но это не значит, что Шеф должен использовать чужое оружие или платить назначенную Локи цену.

Хотя не исключено, что однажды он поднажмет на греческих мастеров и вынудит их нарушить обет молчания. В данный же момент Шеф был вполне удовлетворен тем, что имеет в своем распоряжении самые мощные военно-морские силы на Внутреннем море, способные отогнать греческий флот даже при полном штиле, а в любое другое время втянуть его в бой и потопить. «И вообще, — подумал Шеф, — если греки просто увидят медный купол на одном из моих судов, они не рискнут приблизиться». Король вернул себе преимущество в военной технике. Но скоро император, поскольку правит на суше, будет править и на море. Путь к отступлению пока свободен. Надо решиться воспользоваться им.

Однако сейчас его занимал другой вопрос. Не то чтобы насущный, скорее вопрос для философов, и все же инстинкт подсказывал, что его необходимо решить немедленно. Раньше, чем Шеф убедится, что попался к Локи на крючок. Он много думал о видении, которое развернул перед ним Риг, о Локи и о Логи, о гиганте Локи и о боге Локи. Внутри священного круга жрецов Пути всегда зажигают огонь Локи. Разве сам бог огня не должен тоже находиться внутри круга?

И тогда он созвал жрецов в тот самый тенистый дворик, где читали и переводили книгу еретиков. Приглашены были те четверо, которые пришли с Шефом, — Торвин, Скальдфинн, Хагбарт и Хунд, а также провидец Фарман, благодаря которому и был снаряжен новый флот. Кроме того, участвовали высшие командиры: Бранд, Хардред, Гудмунд, Ордлаф — два англичанина и два норманна. И наконец, еврей Соломон и Свандис, снова с вызовом надевшая белые одежды жрецов Пути. Итого присутствовали одиннадцать мужчин и одна женщина, и все носили амулеты Пути, за исключением двоих: Соломона и Хардреда — последний по примеру своего короля Альфреда решил не оставлять христианской веры, в которой был воспитан. Шеф намеренно устроил так, чтобы все сидели за овальным столом, словно на священном круге Пути. Впрочем, круг не был огражден низками рябины, символизирующими жизнь, да и костер, ограничивающий время для разговоров, не зажигали. Но позади отведенного для себя места Шеф воткнул в песок семифутовое боевое копье как напоминание о ритуальном копье Одина. Он заметил, что жрецы при виде копья переглянулись: что это? не насмешка ли над их обрядами?

Шеф постучал по столу.

— Я созвал вас, чтобы обсудить наши планы на будущее. Но прежде всего мы должны извлечь некоторые уроки из того, что уже произошло.

Он обежал взглядом стол, остановился на Свандис.

— Теперь мы знаем доподлинно, что Свандис не права. Она говорила мне, говорила всем нам, что богов не существует, их создают люди из-за собственной слабости, из-за своего несовершенства. И что видения, ниспосланные мне богами, — не более чем сны, порождения моего мозга, как голодным снится хлеб, а испуганным снится причина их страха. Теперь мы знаем, что из ее утверждений неверно, по крайней мере, последнее. Фарман, находясь за тысячи миль, проведал о наших бедах и пришел к нам на выручку. Его видение оказалось правдивым. Но оно было ужасным. Фарману явилось то же самое, что и мне, причем со мной это было трижды. Локи избавился от своих цепей, вырвался на волю. Он готов освободить волка Фенрира и начать Рагнарёк. Так что нам следует снова задуматься о богах. Они существуют на самом деле. И все же возможно, что Свандис не во всем ошибается. Потому что боги и вера в них как-то связаны между собой. Я обращаюсь к Хунду. Хунд, скажи теперь для всех, а не только для тех, с кем ты уже разговаривал, скажи, что думаешь о богах.

— Мне кажется, Свандис отчасти права, — отозвался Хунд, не посмотрев на нее, даже вообще не подняв глаз. — Боги создаются людьми. Но как только создаются, они становятся реальностью. Плоды воображения, порожденные нашей верой, в какой-то момент обретают власть даже над теми, кто не верит в них. Я также думаю, что эти сущности злы, ведь они рождены из-за слабости.

— Даже Идун? — строго поинтересовался Торвин, сверля взглядом яблоко на шее Хунда, знак богини-целительницы.

Лекарь не ответил.

— Но если Хунд прав, — продолжал Шеф, — мы должны согласиться еще вот с чем. Существуют другие боги, кроме богов Пути. Иисус христиан. Иегова евреев. Аллах мусульман.

— Тогда почему же они нас не уничтожили? — спросил Хагбарт. — Их приверженцы достаточно нас ненавидят, чтобы этого желать всеми силами души.

— Хунд дал хороший ответ на этот вопрос. Он напомнил, сколько нас таких — как он и как я, — которые были с колыбели воспитаны в христианстве, но совсем не имели веры. Только привычку. Может быть так, что материя разума, из которой сотканы боги, очень тонкая и необычная, как греческий огонь. Может быть, некоторые разумы, разумы большинства людей, вообще не способны ее вырабатывать. И не забывайте, у христиан тоже есть святые и провидцы. А с другой стороны, если боги происходят от нас, у них сохраняются наши сильные и слабые стороны. В точности как сказала Свандис. Бог христиан не действует в этом мире. Своих поклонников он переносит в иной мир. — Шеф вспомнил одно из своих ужасных видений: как король Эдмунд, замученный язычниками, прошел мимо него навстречу судьбе, в которой не видел ни проблеска. — Наши боги, боги Пути, действуют в этом мире подобно своим жрецам и приверженцам. Они верят в то, что можно сделать руками.

Бранд, оглядев напряженные лица сидящих вокруг стола, расхохотался.

— Я человек Пути! — выкрикнул он. — Я выступил на стороне Пути против проклятых Рагнарссонов, правильно? Но чем больше я вижу и чем больше я слышу, тем меньше верю во что бы то ни было, кроме трех вещей. Это мой корабль, мое золото и мой «Боевой тролль».

Он подхватил украшенный серебром боевой топор, потряс им и еще раз отпил из двухпинтовой кружки пива, запас которого привез вновь прибывший флот.

— Пока мы с тобой согласны, — сказал Шефу Торвин. — Мне не слишком нравится то, что ты сказал про бога христиан, но я готов допустить твою правоту. В конце концов, мы всегда говорили — и ты сам всегда говорил, и доказал это своими делами, вот Хардред может подтвердить, — что мы боремся не против христиан и не против христианства, а против церкви, которая управляется из Рима. Мы-то прислушиваемся к твоим словам, но попробуй сказать такое императору, находясь в его власти, и тебе очень повезет, если твоя смерть окажется легкой. Христианская церковь не терпит соперников! Не хочет делиться властью и монополией на истину. Именно это наш основатель ярл Радбод знал и предвидел. Именно поэтому мы проповедуем Путь. Чтобы каждый мог сам выбирать себе дорогу.

— Каждый мог сам выбирать себе дорогу, — повторил Шеф. — Поэтому мы здесь.

Он глубоко вздохнул, поскольку наступил решающий момент.

— Я считаю, что пришло время для новых путей.

— Для новых путей?

— Для новых амулетов. Для нового знания. Свандис уже подала пример своим амулетом в виде пера птицы. Он подразумевает изучение нашего мышления, записи всего, что кажется нам самым мимолетным. Изучение мышления и материи разума. Какого бога ты избрала своим покровителем, Свандис?

— Никаких богов, — ответила дочь Ивара. — И никаких богинь. Я взяла имя из наших сказаний. Я ношу перо Эдды, что значит «прабабушка», как знак старинных преданий и обычаев.

— На латыни «edo» означает «я пишу», — заметил Скальдфинн. — Свандис этого не знала. Одно из тех совпадений, которые посылают боги. Я думаю, у Свандис есть новое знание, которое нам следует принять.

— Нам нужен еще один амулет, — сказал Шеф. — Арабский значок сифр, означающий «ничто», «ноль». Могущественное «ничто». Если бы у меня еще не было своего знака, я бы выбрал этот. Пусть это будет знак для тех, кто умеет считать, а их богом будет Форсети, который прекращает споры и дарует определенность. Третьим знаком будут крылья Вёлунда. Для Толмана и других летунов.

Шеф обвел присутствующих взглядом единственного глаза, стараясь подчинить сомневающихся своей воле и оценивая, насколько это ему удается. Пока они согласны с ним. Жрецы Вёлунда, жрецы Форсети, — это ново, но это будет принято. Жрецы Пути всегда приветствовали новые профессии, будь то полеты в небе, изготовление линз или вычисления. Пора приступать к самому трудному.

— Считаю, что нам нужен и четвертый знак. Для таких, как Стеффи, который обжег себе руки, стараясь осветить нам поле боя. Нам нужны люди, которые будут носить знак огня. Знак Локи.

Торвин сразу вскочил, его молоток сам скользнул с пояса в руку, а на лицах Скальдфинна и Хагбарта, да и Фармана тоже, отразился ужас.

— Ни один человек не может носить этот знак! Мы зажигаем огонь Локи, чтобы он напоминал, с чем мы имеем дело. Но мы не поклоняемся ни огню, ни его богу. Даже если ты все сказал верно про людей, создающих богов, и так далее, зачем нам создавать богов, подобных Локи? Он обманщик, отец чудовищного отродья. Погубитель Бальдра.

— Зачем создавать? Да мы уже их создали. — Шеф оглядел комнату, желая знать, как воспринимают его слова. — Если Хунд прав и Локи существует, тогда это мы его создали. Создали из страха и ненависти. Сделали так, что он погубил добро и красоту, потому что мы завидовали. Приковали его, чтобы не винить во всем самих себя. Сотворили его безумным. Сейчас он вырвался на волю. Я сам боюсь его сильнее, чем вы. Но я заявляю следующее. Такая же свобода для Локи, как для Тора. Для зла такая же, как для добра. Если он нападет на нас, мы его уничтожим. Но огонь может быть за нас, а не только против нас.

Торвин огляделся, словно ожидая, что раздастся гром с ясного неба.

— Такая же свобода для Локи, как для Тора! — повторил он. — Но ведь он отец чудовищного отродья. Ты их видел. Ты с ними встречался.

Его взгляд нерешительно остановился на Свандис, словно оценивая, как далеко можно зайти. Торвин убежден, вспомнил Шеф, что отец девушки Ивар Бескостный был порождением Локи, имеющим нечеловеческую форму в другом мире, в мире богов. Если уж на то пошло, Шеф и сам в это верил. Но Локи тогда был прикован и безумствовал от боли.

— Свобода — не то же самое, что беззаконие, — заговорил Шеф. — Если приверженец Локи придет и скажет, что его бог заставляет его совершить при погребении человеческое жертвоприношение или разрезать ради удовольствия женщину на кусочки, мы скажем ему, что наказанием за такие дела будет смерть. По закону людей Пути это всегда так. Что и отличает нас от язычников. Сейчас я не знаю, что заставило Локи убить Бальдра, что заставило людей придумать Локи и Бальдра и будто бы один убил другого. Но я знаю, что мы, исцелив мировой недуг и вернув Бальдра, должны будем уверовать во что-то иное, кроме вечной вражды.

Фарман заворочался на своем стуле и заговорил тихим голосом. Человек он был неприметный. Шеф впервые встретил его в видении Вёлунда, где сам он был хромым, но могучим кузнецом богов, а Фарман — не более чем мышью, попискивающей в углу. С тех пор Шеф порой так и воспринимал его — как попискивающую мышь. Однако Фарман пользовался большим уважением. Все признавали, что его видения верны. Он и Виглейк были самыми знаменитыми провидцами Пути.

— Расскажи нам предание о плаче по Бальдру, — сказал он, посмотрев на Торвина.

Торвин выглядел нерешительным, он подозревал, что его рассказ так или иначе вызовет возражения. Однако, по обычаям Пути, не мог отказаться.

— Вам известно, — начал он, — что после смерти Бальдра, вызванной кознями Локи Лафейсона, одноглазый верховный бог Один построил для своего сына погребальную ладью, на которую и положил его тело. Но прежде чем поджечь ладью, Один послал своего слугу Хермота, лучшего воина в Эйнхериаре, в мир Хель, чтобы узнать, нет ли какого-нибудь способа вернуть Бальдра. Хермот пересек мост Гиаллар, подъехал к воротам Хель и перепрыгнул через них на восьминогом коне Одина.

Теперь Шеф заворочался на стуле, потому что этот рассказ он уже слышал, но сам видел немножко другое.

— Он въехал в мир Хель и просил богиню Хель отпустить Бальдра, но та отказалась и заявила, что Бальдр сможет покинуть ее чертог, только если все существа, живые и мертвые, заплачут по нем. Если хоть кто-нибудь откажется, Бальдр должен будет остаться. И Хермот приехал назад, и тогда боги велели всем сотворенным сущностям плакать по тому, кого они утратили, и все заплакали: люди, животные, земля, камни и растения. Но в конце посланник богов попал в пещеру к женщине гигантов, и она сказала, — тут голос Торвина превратился в глубокий бас, которым всегда исполнялись священные песнопения:

Ни слезинки не проронит Текк

на похоронах Бальдра.

Лишь проклятья одноглазый

слал ей в мудрости своей.

Так пусть у Хель останется

то, что есть у ней.

Итак, требование богини Хель не было выполнено, и Бальдр остался у нее. Тело Бальдра сожгли на погребальной ладье, а вместе с ним — жену Бальдра Нанну, которая умерла от скорби. Большинство людей думают, что той великаншей и был Локи Лафейсон в ином обличье.

— Красиво и верно рассказано, Торвин, — вступил мягкий голос Фармана, — но остаются некоторые вопросы. Вам известно, что слюна, текущая из пасти волка Фенрира, называется «von», то есть «надежда», и это означает, что полагаться на надежду, как это делают христиане, и прекращать борьбу, когда надежды не остается, — ниже достоинства воина. Но что подразумевает имя женщины гигантов — Текк, — которое означает благодарность, как «von» означает надежду? — Торвин покачал головой. — Не подразумевает ли оно, что цена за возвращение Бальдра — просто-напросто благодарность?

— Благодарность за что? — прорычал Торвин.

— За все, что Локи сделал раньше.

— В преданиях говорится, что Локи был верным товарищем, когда они с Тором отправились к Чужому Локи, чтобы бороться со Старостью и поднять Змея Мидгарда, — подтвердил Хагбарт.

— Значит, Локи был верным товарищем в борьбе против Локи, — сказал Фарман. — Но когда его верность не признали и не поблагодарили за нее, он стал тем, что мы из него сделали. Не предлагает ли король поблагодарить и признать доброго Локи? И направить его против злого Локи?

— Хермот не попал в мир Хель, — сказал Шеф с несокрушимой уверенностью, порожденной ниспосланным ему некогда видением. — Он остановился у решетки Гринд. Отрезал голову петуха и перекинул ее через стену, а потом поехал назад. Но прежде чем Хермот уехал, он услышал, что петух закукарекал с той стороны.

— Стало быть, жизнь есть даже в мире смерти, — заключил Фарман. — Даже там, где находится Бальдр. И есть шанс… шанс исцелить мир и вернуть в него красоту. — Он посмотрел на Шефа, предназначая свои слова для него одного: — И таким способом старые делаются юными. Не как драконы, цепляющиеся за то, что у них было. А как змеи, скидывая кожу. Кожу прежних верований. Старые знания умирают.

«Фарман участвовал не в одном-единственном моем видении, — подумал Шеф, — хотя я и не замечал его».

Торвин, чувствуя, что нить разговора от него ускользнула, оглядел сидящих и увидел разные выражения лиц, от оцепенения у Хардреда до растущего интереса у Скальдфинна и сердитого несогласия у Свандис.

— Этот вопрос нужно передать полному кругу жрецов, — предложил он.

— Рано или поздно — да, — согласился Фарман.

— Но какое это имеет отношение к нашим планам? К нашим непосредственным планам?

— На это я тебе отвечу, — сказал Шеф. — Сдается мне, что у нас есть разные варианты. Мы можем отправиться домой, отбросив греков со своего пути.

— Глядишь, по дороге еще чем-нибудь разживемся, — подхватил Гудмунд.

— Или войти в устье Гвадалквивира и подняться до Кордовы. Халифа больше нет, если верить поступившим сведениям. Наша поддержка может оказаться важной для его преемника. Думаю, что мы могли бы потребовать для себя право проповедовать Путь. Покойный халиф нам такого не разрешил бы, да и любой халиф, уверенный в своей власти. А при нынешней ситуации — кто знает?

— Мы можем здорово разжиться в Кордове, — сказал Бранд Гудмунду. — Ты в ней не был, но я тебе говорю: пятнадцать лет назад в том налете Рагнарссоны только слегка поскребли поверхность.

— Но если то, что мы сейчас обсуждали, — правда, — продолжал Шеф, — то я считаю, следует сделать нечто другое. Ведь мы все говорили — Хунд, Свандис и даже Фарман, — что силу в этом мире дает вера. Значит, нам следует усилить самих себя и тех, кто к нам настроен дружественно или хотя бы терпимо. И мы должны разрушить веру тех, кто не дает другим вздохнуть. Кто не оставляет свободы ни Локи, ни Тору. Никому, кроме своего единого бога.

— И как нам это сделать? — тихо осведомился еврей Соломон.

— Во-первых, бумага. Во-вторых, агенты. Сейчас объясню…

Глава 28

С Хлитскьяльфа, сторожевой площадки богов, эзиры смотрели на землю. Далеко внизу они видели языки пламени, напоминающие наконечники копий, видели, как собираются волки и вороны. Хеймдалль, способный слышать, как растет трава и ворочаются мысли в голове человека или бога, вздернул голову и, задрав бровь, повернулся к своему брату Ригу. В голове Одина прозвучало:

«Власть уплывает из моих рук».

Но Отец Всего Сущего не высказал в ответ свою мысль, и Хеймдалль промолчал.

— Хотел бы я знать, кто освободил его от цепей, — наконец произнес Один.

Даже Хеймдалль не знал, что это сделал Риг, потому что Риг умел скрывать свои мысли, когда хотел.

— Все со временем изнашивается, — заметил Риг.

Не слишком удачный ответ тому, кто не желал признавать границ для своей власти — хотя эти границы были достаточно очевидны всем. Риг попробовал зайти с другой стороны:

— Но и семена всходят вовремя.

— О чем ты говоришь?! — рявкнул Один. — Локи вырвался на волю, Хеймдалль готов протрубить в рог, последняя битва богов и людей может начаться в любой момент, с огненным оружием и летающими воинами, а наши приверженцы сейчас переходят на сторону Локи. Вслед за твоим, между прочим, приверженцем.

— Ну, он пока не сменил своего амулета, — возразил Риг. — Я прошу тебя, Отец Всего Сущего, вспомни, что было несколько поколений назад. Какими мы тогда были? Слабыми. Создания немногочисленных лесных бродяг и морских пиратов. Мы превращались уже в простых кобольдов и никсов. А сейчас стали сильными. И не благодаря жертвоприношениям в Упсале, которые укрепляли веру у десятка людей, а отпугивали тысячу. Благодаря вере и преданности.

— Ну и чем это поможет теперь, когда Локи освободился и люди готовы поклоняться ему?

— Локи не всегда был плохим.

Один обратил на Рига устрашающий взгляд единственного глаза:

— Он убил моего сына. Он лишил мир света и сделал его пустым.

Риг не боялся, но взгляд Одина трудно было выдержать. Он отвел глаза, однако ответил:

— Когда-то Локи был нашим товарищем. Если бы мы это признали, он не поддался бы ревности и зависти, которые заставили его взяться за омелу и обмануть Хёда.

— Он наговорил нам много злого в нашем собственном доме, — вмешался Хеймдалль. — Меня звал чернозадым, утверждал, что я раб богов, которому не разрешают спать.

— Ты никогда не спишь, — напомнил Риг.

— Дело в твоем собственном сыне, — сказал Один. — В твоем сыне и приверженце, которого ты упросил пощадить один раз, потом другой. Это он освободил Локи, снова выпустил его в этот мир. Хотя твой сын, кажется, не хочет того, чего хочет Локи. Но все равно — объясни-ка, почему я должен пощадить его в третий раз?

Один поднял свое копье Гунгнир, направил его на синеющее далеко внизу Внутреннее море.

— Я не прошу для него пощады, — сказал Риг, и собравшиеся боги, вся дюжина, с недоверием взглянули на своего брата. — Возьми его, Один, если хочешь. Это будет не самое удачное пополнение для твоего Эйнхериара. Бочки с медами не опустеют и десяти раз, как герои начнут ковать себе оружие, убивающее на расстоянии, и слабейшие станут сильнейшими. Но лучше оставь все как есть. Я скажу только одно: поживем — увидим. Возможно, если он пойдет своим путем, сильные боги станут слабыми, а боги, которые были слабы — как мы когда-то, несколько поколений назад, когда и обо мне почти забыли, — эти боги могут окрепнуть.

«Верно, так было, — подумал Хеймдалль, — и не поколения назад, а меньше чем жизнь одного человека. Риг был простой тенью на краю праздника богов — слишком маловажный, чтобы терпеть издевательства Локи или давать советы Одину. Теперь же многие носят его амулет и братья уступают ему дорогу. Как же все это вышло?»

— Кто, по-твоему, станет слабым? — наконец спросил Хеймдалль.

— Те боги, которые не способны делиться властью или завоевывать сердца людей без принуждения.

— Ты подразумеваешь меня? — с угрозой спросил Один.

— Нет, отец. Тебя никто еще не называл ревнивым богом.

Эзиры задумались над словами брата. Некоторые вновь опустили взоры на обширное Средиземное море, на узкой каемке которого только и были у них приверженцы. Лица стали неподвижными, как у барышников, учуявших возможность словчить.

— Но твой сын не вернет назад моего сына.

— Есть пророчества, что после Рагнарёка те, кто уцелеет, будут жить в новом веке, в лучшем мире, где возродится Бальдр. Но ты не уцелеешь, отец. Волк Фенрир ждет тебя, и Фрейра ждет Сурт. Если же Рагнарёка не будет, разве можем мы утверждать, что Бальдр не воскреснет? Когда даже Локи готов будет заплакать по нем? Хочешь снова увидеть своего сына вне стен мира Хель — изволь выбрать другую дорогу.

На лице Одина появилось такое же выражение, как у человека, который видит далеко идущие последствия, свою выгоду.

— Как вам удалось выбраться? — спросила Свандис.

Перед ней сидела одна из тех женщин, с кем она разговорилась и всплакнула у фонтана в тенистом кордовском дворике, светловолосая Альфлед, некогда ее враг, а теперь товарищ.

Альфлед пренебрежительно пожала плечами и откинула волосы с лица, уже тронутого солнечным загаром.

— Маленький чернорясый мерзавец сказал здоровенному венценосному мерзавцу, что нас нужно превратить в монахинь. Берта — та франкская девушка, ты ее помнишь, — была счастлива при одной мысли об этом, она никогда не получала большого удовольствия от мужчин. Но Улед не захотела стать христианкой, а я не захотела стать монахиней. Я не слишком часто видела мужчин, вернее, одного мужчину, пока жила в гареме халифа. У меня было время по ним соскучиться!

— Так как же?

— О, мужчинами так легко вертеть, ты же знаешь. Я заговорила с одним из стражников, которые вели нас в какое-то проклятое Аллахом место. Сказала ему, как несправедливо полжизни просидеть взаперти, а потом сбежать туда, где тебя опять запрут. Смотрела на него, пока он не посмотрел на меня, а потом еще секундочку посмотрела и отвела взгляд. Заставила его поверить, что я без ума от него. Мужчины такие тщеславные, такие наивные. Когда он пришел ночью, я позволила ему снять цепь с двери и увести меня в кусты. Он не заметил, что за нами крадется Улед с длинной заколкой для волос. — Альфлед рассмеялась. — Он был хорош, это я могу сказать не лукавя. Надеюсь, он умер счастливым. Потом мы с Улед пробирались от деревни к деревне; все, что нам нужно, мы получали… за это самое. Ты рассказывала, что тебе тоже доводилось так поступать.

Свандис кивнула.

— А что ты намерена делать сейчас?

— Говорят, этот король-англичанин освобождает рабов. Здесь даже есть люди, которые утверждают, что они сами бывшие рабы. Это те, кто говорит по-английски. Наверняка король освободит и меня, позволит вернуться домой.

— Твои родственники не будут тебе рады, — заметила Свандис. — Обесчещенная женщина. Мужа у тебя нет, но ты не имеешь и права ходить с непокрытыми волосами, как девушка.

— Я вдова, — строго сказала Альфлед. — Вдова может снова выйти замуж. И какой муж обвинит ее за то, что это самое она умеет делать получше, чем девственницы? А мы с Улед умеем гораздо больше, чем любая девственница и чем все христианские жены, вместе взятые. Я легко подыщу себе мужа здесь, или в Лондоне, или в Уинчестере. Что касается Улед, то она мечтает только о возвращении в Кордову, потому что хочет для себя того же самого, что и я.

— Какого ты мнения о наших мужчинах? — спросила Свандис.

— Не слишком высокого. Те, кто говорит по-английски, — дети рабов. В ту пору, когда меня угоняли в плен, ни один тан не стал бы разговаривать с такими людьми без плетки в руке. Не могу понять, зачем понадобилось освобождать их. Среди этой черни нет ни одного, кто выглядел бы как рыцарь.

— Вон тот подойдет, — насмешливо сказала Свандис, указывая в окно на проходящего мимо Стирра, который огромными лошадиными зубами грыз неочищенный апельсин.

— Он по крайней мере похож на воина. Но все такие мужчины — из норманнов. Как и ты. Люди твоего народа схватили меня, продали в рабство. Я не смогу жить с одним из них.

— В Англии еще осталась куча танов и сыновей танов, — сказала Свандис. — Полагаю, ты с легкостью заманишь кого-нибудь из них в свои сети. Твое тело — твое приданое, такая опытная в любви женщина, как ты, после ночи с мужчиной может просить у него, чего только душа пожелает.

Черкешенка Улед, сидя в сторонке, прислушивалась к разговору на непонятном ей языке. Она безошибочно определила, что две женщины приступили к обмену колкостями, и встала. Она растопырила пальцы и посмотрела на ногти — это означало «спрячь коготки, не спорь». В гареме было немало секретных жестов. Альфлед проглотила язвительный ответ и напустила на себя равнодушие.

— Думаю, ты можешь принести пользу единому королю, — сказала Свандис. — Тому, кто обещал сделать меня своей королевой.

«И чего только мужчины не обещают, чтобы заполучить то, чего все они хотят», — подумала Альфлед, но ничего не сказала и лишь подняла бровь с вежливым интересом.

— Он желает знать, как обстоят дела в Кордове после смерти халифа. Ему также может понадобиться там агент, который говорит по-арабски лучше, чем мы. В одном ты можешь быть уверена: платит он щедро, настоящая сокровищница для тех, кто ему служит. И ты права: в его сердце есть особый уголок для бывших рабов вроде тебя.

«Посмотрим, дорогая, не найдется ли у него для меня особый уголок еще кое-где, — угрюмо подумала Альфлед. — Медные волосы, голубые глаза, сила, как у мавританского трудника. В гареме тебя позвали бы один раз, из любопытства, и на этом все».

— Я всецело завишу от твоей милости, — сказала она, благоразумно опустив глаза. — Чем особенно интересуется король?

— В данный момент, — ответила Свандис, — он интересуется изготовлением священных книг и источником их происхождения.

«Хлысты, стихи, мальчики, благовонные масла, теперь вот священные книги, — подумала Альфлед. — Иегова, или Аллах, или Иисус, пошли мне однажды мужчину без этих извращений».

В комнате, расположенной глубоко в покоях княжеского дворца, Шеф увидел расставленные квадратом скамьи. На каждой скамье сидели шесть писцов. У каждого было перо в руке, а на длинном столе перед ним стояла чернильница и лежал чистый лист непривычной восточной бумаги. Царапающий звук перочинных ножей стих, и две дюжины лиц выжидательно обернулись к королю варваров, который сумел прогнать прочь от города христианского императора.

Соломон обратился к писцам.

— Этот король, — сказал он, — обнаружил некий документ, заставляющий сильно усомниться в христианском вероучении. Документ, который докажет христианам — если те его прочитают, — что их Мессия, как нам, впрочем, давно известно, ложный Мессия, лишь провозвестник того, который грядет. Король хочет сделать много копий, чтобы эти сведения распространились по всему христианскому миру. Для этого мы и собрали вас. Он изложит то, что прочитал, я буду переводить на язык испанских рынков, то есть на известный нам всем арабский, а вы — записывать продиктованное. Позднее мы сделаем новые копии, и еще раз — как на арабском, так и на южнороманском языках. Может быть, еще и на латыни. И это только начало.

Поднялась рука, и скептический голос спросил:

— Соломон, а сколь длинным будет этот текст?

— Король считает, что все должно поместиться на одной странице.

— А как велик исходный документ?

— Примерно как Книга Юдифь.

— Значит, потребуется немало умения, чтобы изложить его на одном листе.

— Король знает, чего он хочет, — строго сказал Соломон.

Шеф терпеливо слушал непонятный ему обмен репликами на иврите, дожидаясь, когда вызванное его приходом оживление уляжется. Соломон кивнул, подтверждая, что писцы готовы. Шеф вышел вперед, открыл свой англо-норвежский перевод книги еретиков — просто для подсказки самому себе, читать руническое письмо ему было трудновато.

Шеф посмотрел на лица писцов, на листы чистой бумаги, и разум вдруг затуманился, словно на костер накинули мокрое одеяло. Просто все вылетело из головы. Еще несколько секунд назад он был готов диктовать писцам, рассказывать историю спасения Иисуса с креста словами, понятными любому мужчине и женщине. Теперь же он ничего не помнил. В сознании всплывали разрозненные фразы: «Меня зовут Иисусом… То, что вам рассказывали, — неправда… Вы когда-нибудь задумывались о смерти?»

Ни одна из фраз не вела к следующей. Шеф осознал, что его рот раскрыт и выглядит это, надо полагать, как ухмылка слабоумного. Услышал смешки, увидел, что на обращенных к нему лицах появляется презрение.

Он устремил взор вниз. «Я пытаюсь, — сказал он себе, — учить этих людей их профессии, а их профессия — делать книги. Но как бы они сами выглядели, если бы пришли в наш лагерь и принялись учить Квикку стрелять из катапульты? — Мысль о разухабистой брани, которой встретили бы ученых писцов у костров лагеря, сразу его развеселила и помогла пробить брешь в барьере молчания. — Не забудь, — снова сказал Шеф себе, — ты пытаешься историю, записанную в книге, превратить в обращение. Придется изменить „я был“ на „вы будьте“. Это самое главное. А если не знаешь, с чего начать, начни сначала».

Шеф снова поднял голову, осмотрел аудиторию, которая начала переглядываться и обмениваться замечаниями по поводу охватившего варварского короля ступора. Встречая его взгляд, взгляд человека, который стоял лицом к лицу с Иваром, величайшим воином Севера, и убил Кьяллака Сильного на Королевском камне в стране свеев, ученые писцы умолкали. Шеф заговорил, сдерживая ярость. И пока он диктовал, слово за словом и предложение за предложением, голос Соломона тихо ему вторил и им отзывался скрип множества перьев.

— Верующие во Христа, — диктовал Шеф, — вы слышали о небесном блаженстве и адском пламени. Одни с надеждой, другие в страхе, вы отдаете крестить своих детей, исповедуетесь в грехах, платите церковную десятину. Вы носите нательные кресты. В Пасхальное воскресенье подползаете к кресту на коленях, а когда умираете, священник держит перед вашими глазами крест.

Почему так? Потому что крест — символ жизни, жизни после смерти. После смерти вы надеетесь жить в раю, ведь был же Тот, кто воскрес и объявил, что Он властен над смертью и загробной жизнью. На Его распятии и воскресении основаны все ваши надежды.

А что, если воскресения не было? На что вы тогда надеетесь и зачем платите десятину? Для чего вам нужен священник? И кто вообще рассказал вам о воскресении? Не сам ли священник? Разве станете вы покупать лошадь, полагаясь лишь на слова барышника? Притом что в глаза этой лошади не видели?

Так выслушайте же одну историю.

Был человек по имени Иисус, и много лет назад Понтий Пилат распял Его. Но палачи торопились, и Он не умер. Потом пришли друзья, и унесли тело на лесенке, и выходили Христа. Достаточно окрепший, Он уехал из страны и начал новую жизнь, и в этой новой жизни отказался от многого из того, что говорил раньше. «Рай находится на земле, — стал учить Он, — и люди сами должны создать его для себя. Как мужчины, так и женщины».

А вы живете в раю? Или в аду? Спросите своего священника, пусть расскажет, откуда он узнал то, что говорит вам. Спросите его, где крест? И где лесенка? Когда будете задавать эти вопросы, посмотрите ему в глаза и вспомните, как покупают лошадь. И если вы не поверите священнику, подумайте, что вы можете сделать.

— Небезынтересное изложение, — сказал переписчик Мойша Соломону, когда они вместе выходили из комнаты, на мгновение снова сделавшись друзьями. — Хотя, конечно, безграмотное.

Соломон удивленно приподнял бровь.

— Трудно было переводить некоторые места на арабский, — сказал он. — В его языке есть простые слова для понятий «крещение» и «воскресение», а мне пришлось всячески изворачиваться. Но в чем же безграмотность?

— О, семь риторических вопросов подряд, как у школьника, которого мало пороли. Постоянные повторы; лошади, палачи, лесенки и десятина — все смешано в одну кучу с жизнью, смертью и таинством веры. Никакого изящества. Ни малейшего представления о стиле. Я бы постыдился признаться, что написал нечто подобное. Но для вашего единого короля я просто часть машины — машины для изготовления копий его текста.

«Об этом я ему расскажу, — подумал Соломон. — Идея машины для изготовления копий наверняка покажется королю интересной. А то, что не понравилось Мойше, тем не менее может прийтись по вкусу многим людям, о которых мой ученый приятель ничего не знает. Тем же неграмотным. Их тьма-тьмущая, и далеко не все из них глупы».

— Откуда ты? — спросил Шеф.

— Меня угнали в рабство из Кента, — ответила женщина.

Она была одета в потрепанную длиннополую арабскую бурку, но от чадры избавилась и откинула капюшон, чтобы были видны ее светлые волосы и голубые глаза. Говорила Альфлед на довольно старомодном английском языке — Шеф с легким удивлением понял, что она выражается правильнее, чем он сам, привыкший уже вставлять в свою речь слова и обороты, которых набрался от норманнов. И уже дважды он заметил, что она хмурится, пытаясь понять его.

— Кент? Это владения моего соправителя Альфреда.

— В мое время королем был Этельред. А перед ним — Этельберт. Сдается, я слышала об Альфреде, это был самый младший из братьев. Видимо, с тех пор многое изменилось. И все равно я хотела бы вернуться. Если это возможно. Если мне удастся найти родственников и они захотят знаться со мной, опозоренной женщиной.

И бывшая наложница халифа опустила глаза, притворяясь, что краем рукава промокнула слезу. «Она хочет вызвать сочувствие, — понял Шеф. — Старается выглядеть обворожительно, и это ей удается». Давненько женщины так перед ним не старались. А с другой стороны, что ей остается в ее положении?

— Ты сможешь устроиться в Кенте, если решишь вернуться туда, — сказал Шеф. — Король Альфред великодушен, а ты красива — отбоя не будет от поклонников. Я позабочусь, чтобы ты была достаточно обеспечена и твои родственники остались довольны. Англия теперь богатая страна. Она больше не страдает от пиратов, так что ты будешь в безопасности.

«В ответ на выказанную чужую слабость, — подумал наблюдавший за Шефом Соломон, — он старается устранить причины этой слабости, а не воспользоваться ею, как ожидала женщина. Это замечательное качество для короля, но сомнительно, чтобы она это понимала».

Шеф похлопал Альфлед по руке и заговорил деловым тоном:

— Впрочем, есть одна вещь, которую ты можешь сделать для нас. Полагаю, тебе известны многие, если не все, тайны кордовского двора. Скажи, как ты относишься к Аллаху?

— Я произнесла шахаду, обет исповедовать веру, — пояснила Альфлед. — Оно звучит так: ля иляха илля Ллах, Мухаммадан — расулю-Ллах, то есть: нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Аллаха. Но что мне еще оставалось? Только умереть или сделаться самой презренной рабыней в грязном борделе.

— Ты не веришь в Аллаха?

Она пожала плечами:

— Верю настолько же, насколько верю во все остальное. Меня с детства приучили молиться Богу. Он ни разу не помог, когда меня захватили язычники, хотя я молила Его об этом много раз. Для меня единственная разница между Богом христиан и мусульманским Аллахом в том, что арабы верят в Мухаммеда и в свой Коран.

— Разные книги, разные религии. Скажи, есть ли в Кордове люди, которые интересуются изготовлением книг?

«Вот оно, — подумала Альфлед. — Наверное, попросит выпороть его пером или отдаться ему на пергаменте. Должно найтись что-то, что его женщина для него не делает. Всегда находится».

— Есть лавки, где продаются книги, — ответила она. — По заказу покупателя в них изготавливают копии. Скажем, любовная поэзия Ибн-Фирнаса. Или, например, «Книга тысячи наслаждений».

— Это не те книги, которые имеет в виду король, — вмешалась Свандис, напряженно следившая за разговором. — Он хочет знать, откуда берутся священные книги, книги веры. Откуда взялся Коран. Или Библия. Хоть они и священные, каждая из них написана человеком. С помощью пера и чернил.

И Свандис качнула свисавший ей на грудь амулет в виде пера.

— Коран был продиктован Мухаммеду Аллахом, — ответила Альфлед. — По крайней мере, так говорят. Но есть еще эти, как их… да, мутазилиты. Один из них Ицхак, хранитель свитков.

— И во что верят они? — Король смотрел на нее с неподдельным интересом.

— Они верят… верят, что Коран не вечен, даже если в нем записаны слова Аллаха. Они говорят, что это слова Аллаха, как их услышал Мухаммед, но могут быть и другие слова. Они говорят, что недостаточно просто сохранять верность хадису, то есть обычаю, нужно также пользоваться разумом, дарованным человеку Аллахом.

«Мойше это не понравилось бы, — снова подумал Соломон. — Он считает, что главная обязанность книжника — сохранять Тору и меньше всего нужно заниматься комментариями к ней. Судить с помощью Торы, а не судить о Торе».

Шеф задумчиво кивнул:

— Они не хотят уничтожать книги. Это хорошо. И они готовы размышлять о книгах. Это еще лучше. Если бы я увидел, что в Кордове сидит халиф из мутазилитов, а у римского папы не осталось армии, тогда я мог бы сказать, что Рагнарёка мы избежали и Локи пора отправляться на отдых. Но в основе всего — чтобы книги были у многих людей. Не думаю, что все книготорговцы Кордовы и все писцы Септимании смогут сделать столько экземпляров, сколько нам нужно. Соломон, как ты там говорил? Нам нужна машина, которая делает множество копий, и притом быстрее, чем способен писать человек? Увы, я не знаю, как приспособить мельничное колесо к пишущей руке, хотя оно может выполнять работу кузнеца.

— У халифа нередко скапливалось больше документов, чем он смог бы подписать своей рукой, — рискнула вмешаться Альфлед.

— И что же он делал?

— У него была такая колодка, вся из золота и с ручкой из слоновой кости. А внизу медная пластинка, и на ней проступало его имя, как волнистые линии на коже пальцев. Остальное было вытравлено кислотой; я не знаю, как это сделали. Халиф прижимал пластинку к пробке, пропитанной чернилами, а потом ставил свою подпись на документах с такой скоростью, с какой Ицхак успевал их подкладывать. Говорят, иногда Ицхак за взятку подсовывал бумаги, которые халиф даже не читал. Похоже на тавро, которым клеймят скот.

— Похоже на тавро, — задумчиво повторил Шеф. — Но ведь никто не клеймит ни бумагу, ни пергамент.

— И в результате получается лживая писанина, — сказала Свандис, скривившись от отвращения, — которую никто не читает и никто не подписывает.

— Это один из способов делать книги, — подтвердил Соломон.

Глава 29

Весть о постигшей исламский мир катастрофе распространялась на юг даже быстрее, чем ее могли бы разнести конные гонцы. По крайней мере, гонцы без сменных лошадей. Как только в город или село въезжали всадники, раньше прочих покинувшие поле боя, каждому из них помогали спешиться и провожали в прохладу, где поили шербетом и выпытывали подробности. Затем полученные от беглецов сведения отправлялись с надежными людьми к тем, кого правители провинций и городские кади считали нужным оповестить в первую очередь. Когда воины, приукрасившие свои рассказы подробностями, которые с каждым повторением казались все более достоверными, наконец садились на лошадей, нередко весть уже летела впереди них.

Услышав роковую новость, сановники бывшего халифа крепко задумывались о своей судьбе. Кто будет преемником? Известно, что у халифа множество сыновей, но ни один не назначен наследником, и нет среди них достаточно опытного и сильного, чтобы победить в назревающей гражданской войне. У халифа было много братьев — как родных, так и единокровных. Большинство из них умерли, были обезглавлены на кожаном ковре или удавлены шнурком. Многие из оставшихся не годятся, это дети мустарибок. Но полно, действительно ли они так уж неприемлемы?

Те, кто задавался последним вопросом, а в основном это были губернаторы северных провинций, начинали оценивать свои силы и силы своих союзников. Рассылались гонцы, стягивались войска, правители гадали, сколько воинов, ушедших с халифом в бесславный северный поход, вернется домой. Когда же воины постепенно вернулись, причем в удивительно большом количестве для уцелевших в битве, которая, по их рассказам, велась с небывалым ожесточением, губернаторы пересчитали свои силы еще раз. И почти все пришли к одному и тому же выводу. Ударить было бы преждевременно, но и оставлять надежду тоже не следует. Надо вести себя безупречно, тогда можно спокойно продержаться до лучших времен. Заявлять о своей верности Аллаху. Собрать вокруг себя как можно больше вооруженных людей. А поскольку воинам все равно надо платить, найдется много местных дел, которыми можно пока заняться. Старинные распри между Алькалой и Аликанте, между побережьем и горными районами, споры из-за колодцев и межей превратились в военный конфликт.

Саму же Кордову известие потрясло. Это была не тревога, ведь все понимали, что неверные не могут угрожать цивилизованным районам Андалузии и юга, — это был страх перед судом Аллаха. Каждый сразу задал себе вопрос о престолонаследии.

Через несколько дней у городских ворот уже не видно было телег с овощами и битой птицей, гуртов овец и коровьих стад — крестьяне из долины Гвадалквивира не рисковали появляться там, где вот-вот начнется резня.

Несколько братьев халифа, имевших примесь берберской крови, укрылись в своих цитаделях; по слухам, они собирали воинов и даже позвали родичей из Северной Африки. В любой момент из Алжира или Марокко мог прийти враждебный флот и подняться по реке. А пессимисты поговаривали, что могут протянуть свою лапу и египетские Тулуниды, которые вообще не арабы, а тюрки-степняки.

Имея такую перспективу, городские христиане, а также иудеи из Худерии, кордовского гетто, тоже решили приготовиться к худшему. В правление покойного халифа власти были жестоки к тем, кто отрекся от шахады, и к тем, кто хотел стать мучеником за веру. Это выглядело почти отеческой заботой по сравнению с непредсказуемой и бессмысленной жестокостью тюрков или берберов, рвущихся доказать свою верность религии, которую они приняли совсем недавно, и то лишь потому, что не имели иного выбора.

«Лучше хоть какой-нибудь халиф, чем совсем без халифа», — говорили друг другу самые мудрые люди города.

А лучше всего халиф, который устраивал бы всех. Но где взять такого? После разгрома армии в городе одним из первых появился Муатья, ученик Ибн-Фирнаса. Юноша скакал без отдыха с тех пор, как халиф умер у него на руках, — по крайней мере, так он утверждал. Муатья высказывался в пользу Гханьи, старшего из неродных братьев халифа, его доверенного посла в экспедиции на Север. «Гханья! — кричал Муатья на всех рынках. — Гханье можно доверить ведение войны. И не только войны против христиан. Против северных магусов, язычников-идолопоклонников, которые обманули халифа и стали причиной поражения и иных несчастий». Но самое главное — против лишенных веры, тайных предателей. Разве не видел он, Муатья, собственными глазами (и с помощью изобретения своего мудрого учителя), как перебежчики из армии халифа выстроились перед боем в первых рядах неверных, как они пожирали свинину? А сколько еще тайных пожирателей свинины прячется на улицах Кордовы? Вырвать их с корнем! Вместе с христианами, которые их укрывали, пользуясь неразумной добротой покойного государя. Обратить их в рабство, выслать из города, посадить на кол тех, кто отрекся от веры…

— Слишком многих уже посадили на кол, — сказал бывший начальник конницы Ибн-Маймун своему родственнику Ибн-Фирнасу, когда они ели виноград в прохладном дворе стоящего на берегу реки особняка мудреца. — Как заставить людей сражаться, если их товарищей каждый день тащат на расправу и каждую ночь слышны стоны и крики? Нет, конечно, он твой ученик и сын брата моей матери…

— Но он недоучился, — ответил мудрец. — Сдается мне — хотя я безупречный приверженец шариата, — что настала пора для небольшого послабления. Другие ученые люди со мной согласны, один из них Ицхак, хранитель свитков. Пусть и не желая доходить до таких крайностей, какими знаменита секта суфиев, он вспоминает, что некогда в Багдаде существовал Дом Мудрости, и этот дом процветал под властью мутазилитов. Почему же в Кордове не может быть того, что было в Багдаде?

— У нас имеются и другие сведения о том, что случилось после битвы, которую я со своим отрядом вынужден был покинуть, — сказал Ибн-Маймун. — Часть женщин халифа сбежала из плена, сушей и морем они добрались до Кордовы. Одна из них по рождению христианка, так что в ее преданности нельзя усомниться, ведь она отвернулась от веры отцов. Еще одну я взял в свой гарем, очаровательную черкешенку. Они тоже считают, что суровость халифа была чрезмерна и это объясняется его… э-э… мужской слабостью. Они также утверждают, что халиф напрасно во всем полагался на твоего ученика.

Ибн-Маймун украдкой взглянул в лицо собеседнику, желая знать, как воспринят его намек.

— Он больше не мой ученик, — твердо заявил Ибн-Фирнас. — Я лишаю его своей защиты.

Ибн-Маймун откинулся на подушки, вспоминая выслушанные им угрозы и оскорбления Муатьи и размышляя, кто из верных людей лучше справится с задачей навсегда прекратить болтовню юного недоучки. Между тем Ибн-Фирнас продолжал:

— Не присоединишься ли ты, когда здесь соберутся Ицхак и мои ученые друзья, чтобы послушать поэзию и музыку, побеседовать о том о сем?

— Непременно приду, — пообещал Ибн-Маймун, отвечая любезностью на предоставленную ему возможность поквитаться с Муатьей. — И приведу моего друга кади, — добавил он, подчеркивая, что готов со всей серьезностью отнестись к общему делу. — Он весьма озабочен положением в городе. Твоя поэзия поможет ему успокоиться. И разумеется, в стенах города только у него есть значительные вооруженные силы.

В полном взаимопонимании двое мужчин слушали песню рабыни и размышляли: один — об отмщении и власти, другой — о свободе и независимости ученых людей от невежд и фанатиков.

В Риме известие о выигранном сражении было встречено звоном всех колоколов и пением «Те Deum». Поступившие чуть позже новости о том, что император разыскал Святой Грааль и поклялся возвести одного из своих советников на престол святого Петра, были восприняты совсем по-другому. Если бы все шло так, как задумывалось, нынешний папа Иоанн VIII, изнеженный отпрыск влиятельной тосканской семьи, вообще ничего не успел бы узнать, смерть пришла бы к нему раньше, чем эта весть. Однако где-то по пути между лагерем императора и Ватиканским холмом произошла утечка информации. Кто-то, все еще хранивший верность, предупредил папу, и тот, без промедления созвав самых надежных людей, приготовился бежать из ставшего опасным святого города в одно из семейных поместий.

Когда новости услышал Гюнтер, некогда архиепископ Кёльна, а ныне кардинал при Ватикане, он отправился вместе со своим бывшим капелланом Арно и дюжиной германских мечников из своей охраны, чтобы успокоить папу и продержать его в изоляции до выяснения воли императора, но столкнулся с численным превосходством итальянских дворян, родственников и челядинцев Иоанна. Стороны обменялись вежливыми приветствиями и изложили свои резоны, а командиры стражников оценили друг друга. «Стилеты и надушенные волосы, — отметил германец, — значит, потайные ходы и удары в спину. А у нас ни кольчуг, ни щитов». — «Неудобные прямые мечи и разящий запах лука, — подумал итальянец, — однако готовы пустить в ход и то и другое». Стороны разошлись, рассыпая заверения в дружбе и взаимопонимании.

Несмотря на просьбы не покидать свою паству, папа решительно оставил собор на холме, уехал из Рима. На фоне поздравлений с очередной победой империи и выражаемой по этому поводу радости Гюнтер захватил контроль над курией, изгнал кардиналов, не принадлежащих к его нации и к его клану, и стал готовиться к выборам нового папы. Он мог бы пойти еще дальше, но весть о том, что император остановил свой выбор на английском дьяконе Эркенберте, вызвала у Гюнтера некоторое разочарование в его детище, ордене Копья, да и в самом императоре. Эркенберт — верный товарищ, это неоспоримо. Но папа римский? Ранее Гюнтеру уже не раз приходила на ум другая, более подходящая кандидатура на этот пост в лице человека, который был одним из князей церкви, а не простым дьяконом. Тем не менее было бы крайне желательно, чтобы место действительно освободилось, с этим нельзя не согласиться…

Но для этого понадобится армия. Впрочем, армия императора уже на подходе, движется вдоль прибрежных областей Южной Франции и Северной Италии, вот-вот войдет в Рим. По крайней мере, так говорят.

В прохладной подземной пещере, где раньше была давильня оливок, Шеф рассматривал ряды крошечных свинцовых брусочков, плотно заклиненных в стальной раме. Он не пытался разобрать буквы. Читал он по-прежнему плохо, тем более непостижимым было зеркальное изображение текста на незнакомом языке. В подобных вопросах Шеф целиком полагался на Соломона. Он проверял только техническое исполнение. Литеры закреплены надежно, все имеют одинаковый размер и высоту. Король удовлетворенно кивнул и отложил доску.

После рассказа Альфлед о печати халифа идея ставить на бумагу что-то вроде клейма сформировалась у них достаточно отчетливо. Но у клейма задача проще, надо только указать на владельца скота, и для этого достаточно одного-единственного знака. Скоро стало очевидно, что изготовление тавра, состоящего из двухсот слов, потребует большой работы и станет бесполезным, если надо будет внести малейшее изменение в текст. «Сделай отдельные печати или клейма, или как ты их назовешь, для каждого слова, как это было на факсимиле халифа», — предложил Шефу Соломон. Однако и от этого способа они отказались, прикинув, какое муторное это занятие — вырезать все слова, причем некоторые несколько раз. Тогда Шеф решил изготовить брусочки для отдельных букв, и дело пошло на лад. Искусные ювелиры вырезали на меди изображения букв и оттискивали в глине литейную форму. Затем в обожженную глиняную форму лили расплавленный свинец. И так снова и снова, пока кассы не наполнились литерами.

Первое же испытание показало, что буквы нужны не простые, а зеркальные. Затем возник вопрос, как закрепить литеры. И как сделать такие чернила, чтобы смачивали свинец, но не расплывались на бумаге. Проще всего оказалось изобрести приспособление, которое прижимало бы закрепленные литеры к бумаге, целую страницу литер, а не один брусочек с подписью, как это было у халифа. Давильные прессы были известны на всем средиземноморском побережье, ведь основными продуктами местного земледелия были вино и оливковое масло — и то и другое выжималось из ягод. Шеф просто взял оливковый пресс и подложил стальной лист под рамку с набранными литерами.

Пришла пора для полномасштабных испытаний. Наборная доска находилась в прессе. По поверхности литер похлопали вымоченной в чернилах подушечкой и аккуратно наложили на доску лист белой бумаги. Шеф кивнул Соломону, которому уступил честь первого испытания. Соломон положил сверху на бумагу дощечку и нажал на рычаг пресса. Шеф предостерегающе поднял руку. При слишком сильном давлении краска попадет даже на пустые места, замажет весь текст. Шеф взмахнул рукой, Соломон раскрыл пресс, а Свандис вынула отпечатанный лист. Шеф, игнорируя возгласы восхищения, подложил новый лист и снова дал знак Соломону. И еще раз. И еще. Только через десять оттисков он повернулся к Свандис.

— Мы не хотим узнать, работает ли машина, — сказал он. — Мы хотим узнать, работает ли она быстро. Если машина уступает в скорости артели переписчиков, то все это ни к чему. Пока она не дает выигрыша, если учесть все время, которое мы затратили.

Свандис протянула ему отпечатанный лист. Шеф едва взглянул и передал Соломону, а тот внимательно прочитал текст.

— Кажется, все правильно, — задумчиво сказал Соломон. — А что касается скорости… Мы только что отпечатали десять страниц за сотню ударов сердца. Опытный переписчик может сделать, скажем, сорок страниц в день. Сотня ударов сердца — и три человека выполнили двухчасовую работу опытного переписчика. Я не могу сказать…

— Я могу, — перебил его Шеф, поворачиваясь к своему счетному устройству.

Он защелкал костяшками с быстротой, которая приобретается лишь постоянными упражнениями.

— Три тысячи ударов сердца за час, — бормотал он. — Скажем, двадцать пять тысяч за рабочий день. Двадцать пять тысяч разделить на сто и умножить на десять… — Он выпрямился. — Три человека могут выполнять работу шестидесяти переписчиков. Это когда брусочки уже набраны. Брусочки, так мы их называем?

— Называй их литерами, — сказала Свандис.

— Шестьдесят писцов, — с изумлением повторил Соломон. — Это же значит, что каждый ребенок может получить свой Талмуд. Подумать только!

«Больше Талмудов не значит больше веры», — подумал Шеф, но ничего не сказал.

Когда Соломон вечером вел по улицам Септимании мула, загруженного кипами свежеотпечатанных листов, навстречу ему попался многоученый Мойша. Ни одна книга еще не ускользнула от взгляда этого человека. Он выхватил листок и с подозрением осмотрел.

— Это писал не иудей, — сказал Мойша. — И кто бы ни писал, он полный профан. Буквы неправильного начертания, и все стоят по отдельности, как у школьника. — Он понюхал бумагу. — Да еще и пахнет сажей.

«Сажа нужна, чтобы чернила не расплывались», — подумал Соломон, но промолчал.

— Это на романском языке, — добавил Мойша обвиняюще. — Я знаю латинский алфавит, но ведь это даже не латынь!

Лишь глубоко укоренившееся уважение к письменности не позволило ему бросить паскудный листок на землю. Однако Мойша с презрением им размахивал.

— О чем здесь говорится?

— Это более подробное изложение того, что единый король диктовал тебе и другим писцам несколько недель назад. Критика христианского вероучения. У меня здесь сотня экземпляров. Завтра я сделаю еще пятьсот на латыни для более образованных верующих.

Мойша засопел, разрываясь между неодобрением нападок на религию вообще и одобрением критики христианской религии в частности. В глубине души он верил, что каждый должен придерживаться веры своих отцов, и тогда тех, у кого она правильная, ждет заслуженная награда, а те, кому не повезло, будут наказаны вместе со всеми своими предками.

— Пятьсот? — переспросил он. — Для этого не хватит переписчиков всей Септимании.

— Тем не менее я справлюсь, — ответил Соломон. — Большую часть заберет единый король, чтобы распространять на христианских островах, которые он собирается обойти. Боюсь, его люди по профессии пираты и намерены поживиться именно сейчас, когда христианская армия ушла.

— А остальные?

— Остальные будут у меня. Я их разошлю туда, где они принесут больше пользы.

«Или больше вреда», — подумал он.

Ведь эти книги направлены против других книг, они предназначены для того, чтобы люди отвернулись от своей Библии, что на их языке и значит «книга». Но вряд ли стоит говорить об этом многоученому Мойше. С подобным применением знаний он не смог бы смириться никогда.

А единый король уже был в море, направляясь к острову Мальорка, и весь объединенный флот выстроился вокруг флагмана в походном порядке. Шеф наблюдал, как летная команда бьется с его новым, чрезвычайно неуклюжим изобретением. Рядом стоял Толман с крайне неодобрительным выражением лица.

— Повтори-ка еще разок, — сказал Шеф мальчику, — о чем я должен помнить.

— Во-первых, удерживай открытый конец, тот, который пошире, по направлению ветра. Чтобы ветер дул тебе в лицо. Если ветер сместится, то и ты смещайся. — И паренек с важным видом стал водить руками короля. — Если ветер пойдет выше, поверни руки вот так. А если он окажется снизу, то вот так. Хвостовое оперение работает как навесной руль, это ты сообразишь. Самое главное: почувствуешь, что-то пошло неправильно, значит, уже слишком поздно. Нужно все время двигаться, никогда не останавливаться. Как птица. Этому сразу не научишься, — снисходительно добавил мальчик. — Я сам сколько раз падал в море.

Прислушивающийся к их беседе Квикка подумал: насколько же легче выдержать такое падение ребенку весом в шестьдесят фунтов по сравнению с воином втрое тяжелее? Но из долгого опыта он усвоил, что единый король не придает значения возможностям неблагоприятного исхода. Ну, по крайней мере, плавает он неплохо. Квикка лично наточил поясной нож Шефа до бритвенной остроты на случай, если придется срочно высвобождаться в воде из «упряжи». Бранд отобрал дюжину лучших во всем флоте пловцов, включая себя, и разместил их парами на кружащих спасательных судах.

Но все равно эксперимент казался обреченным на провал. С помощью счетов Шеф рассчитал конструкцию нового змея с площадью поверхности в четыре раза большей, чем у змея Толмана. Аппарат вышел так велик, что выступал за борта и корму «Победителя Фафнира». Первая трудность заключалась в том, что веса Шефа могла не выдержать хрупкая подставка, на которую был водружен змей. Король приказал сделать для себя подмости, чтобы опираться на них до того момента, когда ветер, как он надеялся, подхватит его.

Ветер, во всяком случае, дул сильный. Все корабли флота, которых ныне насчитывалось свыше шестидесяти, на галсе бакштаг левого борта развивали скорость бегущего человека или даже пустившейся в легкий галоп лошади. Небо было, как всегда, безоблачным, но имело более темный оттенок. Ордлаф предсказывал бурю, хотя все считали, что шторм в этой теплой луже и сравнивать нельзя с «делателями вдов», налетающими на корабли в северных морях. В своих вычислениях единый король силу ветра тоже учитывал.

— Готов, — сказал Шеф.

Он взобрался по короткой приставной лесенке — на этот раз по настоящей, не по допотопному Градуалю — и полез ногами вперед в кожаную сбрую. Дерево гнулось и трещало. Моряки стартовой команды с тревогой посматривали на крепления, а работающие на лебедке проверяли подвижность ворота. Змей, который только что рвался в небеса, застыл в зловещей неподвижности, словно налился свинцовой тяжестью.

Шеф ухватился за рукоятки управления, повертел их по-всякому. Он тоже почувствовал, что змею не хватает подъемной силы, и недоумевал, что же будет дальше. Неужто он так и будет здесь лежать, точно свиная туша? Или стартовики просто столкнут его за борт, и он рухнет, как тот дурак в перьях, что спрыгнул весной с башни Дома Мудрости?

Шеф посмотрел на окружающие его встревоженные лица. В одном не было сомнений: ждет ли его успех или неудача, в возможности для человека летать никто не усомнится. Как минимум половина моряков из летной команды носила на шее новые амулеты в виде крыльев Вёлунда, или, как называли его англичане, Вейланда. Эти люди с гордостью считали себя летунами. Шеф создал новую профессию. Несколько новых профессий.

— Готов, — повторил он.

Восемь самых высоких моряков подошли к змею, разом присели, и каждый ухватился обеими руками за раму. Теперь команды отдавал Квикка, руководитель старта.

— Подъем! — крикнул он.

Восемь стартовиков одновременно выпрямились и выбросили руки высоко над головами: вес был невелик, сильные мужчины могли бы поднять его вдвоем, а Бранд или Стирр — даже в одиночку. Но важно было сохранять равновесие. Квикка поглядел на людей с лебедками, столпившихся у подветренного борта, огромный змей вытеснял их с палубы, однако они удерживали тросы и готовы были вытравливать их. Опытный Квикка выжидал, пока не увидел, что ветер подхватил змея, подталкивает его снизу.

— Пуск!

Восемь стартовиков отклонились назад, как метательные рычаги взведенных катапульт, и бросили змея вперед и вверх, на волю ветра. Шеф почувствовал толчок и тут же понял, что змей под ним заваливается назад. Ветер подхватил машину, но понес ее вниз, ниже борта «Победителя Фафнира», чтобы обрушить в море и превратить в мешанину порванных растяжек и сломанных планок. Шеф крутанул первую попавшуюся рукоятку, почувствовал, что змей угрожающе нырнул вниз, увидел разинутые рты моряков, столпившихся у подветренного борта. Повернул другую рукоятку.

Боковые крылышки повернулись, ветер сильнее налег на огромные плоскости из провощенного хлопка, двинул машину вверх. Преодолевая тяжесть пилота, громоздкая конструкция набирала высоту. Люди на лебедках почувствовали натяжение тросов, принялись медленно и осторожно их вытравливать; каждый старался держать трос слегка натянутым, но не препятствовать подъему. У них был большой опыт в этом деле.

Шеф старался вспомнить, что говорил ему Толман, и даже пытался выполнить указания мальчика. Ветер ниже направления взгляда, повернуть рукоятку вот так. Нет, выше, повернуть назад. И все время его заносило бортом к ветру, и он двигал зажатую между коленями рукоятку хвостового оперения — нет, нет, в другую сторону.

На краткий миг полет уравновесился, и Шеф исхитрился взглянуть вниз. Под ним покачивался на волнах флот, словно стайка детских корабликов в пруду; на каждой палубе запрокинутые лица. Он видел их отчетливо, на одном из спасательных судов в подветренной стороне узнал Бранда. Может, помахать рукой, крикнуть что-нибудь?

Ветер только и ждал, когда летун хоть на миг отвлечется. Змей начал разворачиваться носом вверх, моряки у двух соответствующих тросов попытались наклонить передний край рамы обратно, и в этот момент Шеф дернул за рукоятку управления.

Зрители увидели, что змей клюнул носом, неожиданно завалился вправо, потерял ветер и подъемную силу и, словно куча тряпья, рухнул в море. «Победитель Фафнира» развернулся к месту падения, моряки стали наматывать на вороты ведущие к змею тросы. «Нарвал» Бранда уже опередил их, пловцы попрыгали с борта в воду и устремились к покачивающемуся на волнах змею.

Шеф встретил их в воде.

— Мне не пришлось резать веревки, — сказал он. — Я просто выскользнул. Вытаскивайте его, — крикнул он Ордлафу, приближавшемуся на «Победителе Фафнира», — и проверьте, много ли поломок.

— И что теперь? — спросил Квикка, подхватывая взбирающегося на борт короля.

— Теперь, само собой, попробуем еще раз. Сколько времени Толман учился летать?

— Толман-то научился, а тебе зачем? — возразил Квикка. — Просто для забавы?

Шеф посмотрел на него сверху вниз.

— Да нет же, — ответил он. — Мы должны делать все, что только возможно. Потому что есть люди, которые тоже стараются изо всех сил. И отнюдь не для того, чтобы облегчить нам жизнь.

Император внимательно рассмотрел принесенные Эркенбертом чертежи, однако ничего в них не понял. Он мог мгновенно оценить участок земли, доспехи и оружие, скаковую лошадь и ее упряжь. Но он так и не научился соотносить начертанное на бумаге с реально существующим.

— Для чего это? — спросил он.

— Это позволит в полтора с лишним раза сократить время перезарядки нашей новой катапульты. Как ты знаешь, — Эркенберт постучал по чертежу, — трудность всегда была в том, чтобы поднять короткое плечо — плечо, на котором находится противовес. Если бы мы делали это быстрее…

Он не окончил фразы. Если бы он перезаряжал гигантскую катапульту у стен Септимании быстрее, то успел бы выстрелить три раза и разбить ворота, прежде чем противник сумел бы ответить. Тогда была бы устранена причина самых крупных неприятностей Римской империи.

— Так вот, — продолжал дьякон, — мы испробовали разные способы, и в конце концов я стал поднимать противовес перекинутыми через блок веревками. А теперь придумал еще установить по бокам рамы два огромных полых колеса. Внутрь каждого колеса залезают люди. Они встают на ступеньку, колесо вращается, и таким образом перед ними все время оказывается новая ступенька. Вращение колес передается на шестерни, и те наматывают железную цепь. Цепь поднимает противовес.

— И будет эта штука работать?

— Не могу сказать наверняка, пока мы в походе. Мне нужно время, чтобы найти кузнецов и сделать шестерни, а также ступенчатые колеса. Но это должно работать. У Вегеция есть такая картинка, так что идея подтверждена его авторитетом. — Хотя они говорили по-немецки, Эркенберт использовал латинское слово «auctoritatem», которое происходит от слова «автор», означая нечто записанное и подтвержденное.

Бруно кивнул:

— Наш поход однажды кончится. Тогда мне понадобится твоя новая машина. Но на этот раз не одна машина. Скажем, шесть или дюжина. Мне надо вбить немного разумения в головы этих итальяшек. А может быть, и еще в кое-чьи головы. А теперь пойдем и посмотрим, чем порадует нас Агилульф.

Они вышли из императорского шатра и двинулись вдоль огромного лагеря; палатки были расставлены на ночь, но пока пустовали. Маршал Агилульф поджидал их. Эркенберт с профессиональным интересом взглянул на шелушащиеся волдыри и слой омертвевшей кожи, которые широким поясом пересекали шею и щеку Агилульфа, — следы греческого огня. После того как Агилульфа выловили из моря, он несколько недель провалялся в постели, мучаясь от боли и лихорадки. Удивительно, что он остался жив. Но неудивительно, что он сделался еще более замкнут и молчалив, чем раньше.

— Каковы сейчас наши силы? — спросил Бруно.

— Да все по-прежнему. Четыре тысячи всякого сброда.

Под сбродом Агилульф подразумевал ополченцев, набранных в тех местах, где проходила армия императора: сначала вдоль испанского приграничья, потом вдоль побережья Южной Франции и по долинам севера Италии. По мере того как армия приближалась к Риму и престолу святого Петра, отток дезертиров сделался постоянным, но сбежавших заменяли новыми рекрутами. Большинство из них не имело никакой боевой ценности и совершенно не годилось для серьезного дела, поэтому Бруно сам отослал прочь некоторых из них, например арабских перебежчиков — пусть мародерствуют и поднимают смуту в собственной стране.

— Около пятисот пастухов-баккалариев. Они останутся с нами, пока им будет позволено грабить и насиловать вдали от дома.

— Пора вздернуть несколько насильников, — хладнокровно сказал Бруно. — Я их всех повешу, когда в них отпадет нужда.

— Еще пятьсот франкских рыцарей и с ними сотня риттеров для усиления. Семьсот пеших брудеров. Дюжина онагров в артиллерийском обозе, к каждому приставлен монах ордена, чтобы остановить расчеты катапульт, если они попытаются сбежать. Катапульт станет больше, когда у святого отца будет время их построить.

«Святой отец» — единственная шутка Агилульфа. Он относился к числу тех, кто от чистого сердца приветствовал предстоящее восшествие Эркенберта на престол святого Петра. После ночной атаки маленький дьякон перевязывал раны Агилульфа, отпаивал от лихорадки настоем девичьей травы. Эркенберт никогда не прятался во время боя, никогда не выказывал страха. В тесном и замкнутом мире императорской армии постепенно сложились такие отношения, что за его пределами уже никто не считался своим: ни германец, ни франк, ни итальянец. Национальность значила гораздо меньше, чем боевая дружба.

— Мы достаточно сильны, чтобы разбить язычников в этот раз? — спросил Бруно.

— Не думаю, что кто-то способен выдержать атаку риттеров ордена. Их могут перестрелять из катапульт на расстоянии, но в ближнем бою наши брудеры — крепкий орешек. Но эти чертовы даны тоже крепкий орешек.

— Они лучше вооружены?

— Наша тактика «бей щитом, коли пикой» против них не действует. Они слишком сильны и слишком быстро учатся. Ни один щит не выдерживает, когда они пускают в ход свои топоры. Все, что мы можем сделать, — сохранять строй и надеяться, что наши всадники нас выручат.

— И наши машины, — добавил Эркенберт.

— И то и другое, — сказал Бруно. — Всё вместе и всё, что угодно. Лишь бы повергнуть наших врагов и оставить в мире одно только христианство, без соперников.

Глава 30

Приходский священник в Онсе, южнофранцузской деревушке недалеко от Каркасона, нервно выглянул в окошко своей маленькой хижины и снова уставился на написанный скверным почерком памфлет, который держал в руках. Страницы были бумажные, но этого священник не знал. И текст на них был напечатан, а не написан от руки, но священник не знал и этого. У него вообще была только одна книга — требник для чтения служб. Впрочем, он и так помнил их наизусть. Кроме служб, священник знал «Отче наш», апостольский Символ веры, десять заповедей и семь смертных грехов. Этому он и учил свою паству.

А теперь появилась эта брошюрка, ее доставил Гастон, погонщик мулов, который ездил из Онса в Каркасон и обратно, перевозя вино и масло, древесный уголь и ткани, незамысловатые украшения и безделушки. Все те немногочисленные товары, которые деревенские жители не в состоянии были производить сами и на которые могли наскрести несколько монет. Погонщик привез книгу и сообщил, что получил ее, причем бесплатно, от незнакомца на рынке. Гастон не умел читать. Он надеялся, что священнику книга понравится.

Теперь обязанностью священника было предать Гастона анафеме: хоть тот и не умеет читать, на него не похоже, чтобы он взял вещь, не поинтересовавшись ее предназначением. И тогда приедут дознаватели от епископа и подвергнут пыткам Гастона, чтобы получить имя или описание человека, которого тот встретил на рынке. А если это не удовлетворит их, то еще чье-нибудь имя. А если и это их не удовлетворит — кто знает, какие показания заставят дать Гастона? Может быть, он заявит, что приходский священник послал его на рынок за этой книгой. За еретической книгой. Одно прикосновение к ней будет стоить священнику жизни.

Значит, предавать Гастона анафеме не следует. А от книги лучше избавиться. Но священнику трудно было выбросить любую исписанную страницу. Слишком редки и ценны манускрипты. К тому же рассказанная в книге история таила в себе какое-то странное очарование, соблазн. Может быть, этот соблазн — искушение от дьявола, ведь священник сам неустанно твердил прихожанам о хитроумных уловках князя тьмы. Но в книге говорилось, что дьявол на самом деле тот, кого христианская церковь зовет Богом. Отец, который послал Своего Сына на смерть. Что же это за отец такой?

Была еще одна причина, по которой не хотелось уничтожать книгу. Если священник прочитал ее правильно (кстати, в книге была еще одна странность: текст был написан на языке, очень похожем на родной диалект священника и очень сильно отличающемся от церковной латыни, на которой священник сумел прочитать лишь несколько отрывков в годы своей учебы), там говорилось, что рай — это счастливая жизнь на земле, жизнь мужчины и женщины. У приходского священника уже не раз возникали трения с епископом и архидьяконом из-за его экономки Мари, которая жила в доме священника и скрашивала ему жизнь. Служитель церкви должен жить в целомудрии и воздержании, твердили ему снова и снова. Иначе он наплодит незаконнорожденных детей и станет тратить на них церковную казну. Но Мари вдова, и в их пожилом возрасте детей у них уже быть не может. Что плохого, если в холодную ночь они с Мари окажутся под одним одеялом?

«Епископ ошибается, — решил священник, впервые в жизни отважившись иметь независимое мнение. — Надо сохранить книгу. И прочесть ее еще раз. Может быть, эта книга еретическая или ее объявят таковой. Но она отличается от учения горных еретиков, которые злобно отрицают все плотское и утверждают, что мужчина и женщина чисты, только если не заводят детей».

Хотя в книге говорилось, что мужчины и женщины вовсе не обязаны плодить все новых и новых детей. Что существуют способы получить взаимное удовольствие, «обрести рай на земле, не рискуя зачать ребенка». Виновато, но решительно священник вновь раскрыл маленькую, в восемь страниц, брошюру, принялся усердно изучать абзацы, в которых Шеф с помощью Альфлед и Свандис постарался как можно яснее изложить технику кареццы, продления взаимного удовольствия.

Приходский священник в соседнем Понтиаке исполнил свой долг и сообщил куда следует как о самой еретической книге, так и о том прихожанине, который ее принес. Спустя несколько дней, когда подручные епископа в который раз пытались выбить из священника признание, что он сам участвовал в заговоре еретиков, он мысленно поклялся никогда больше ни о чем не сообщать. И когда его, согбенного и хромающего, словно старик, отпустили в деревню под строжайший надзор, он упрямо молчал. А потом вернулись прихожане, посланные воевать в армии императора, и принялись рассказывать о демонах в небе, о могуществе язычников и еретических чародеев, и духовный пастырь даже не пытался их одернуть.

Епископ Каркасона, прилагавший немалые усилия, чтобы изъять всю проникшую в его епархию еретическую литературу и истребить всех ее распространителей, в конце концов переслал собранные материалы архиепископу в Лион и запросил помощи в борьбе с крамолой. И подвергся суровому осуждению за сам факт существования последней. Ему было грозно указано, что ни в какой другой епископии не было столько ереси, а в большинстве епископий ее не было вообще. Должно быть, в его паству проникла зараза неверия. «А когда овцы запаршивели, — гневно вопрошал архиепископ, — кого в том винить, кроме их пастуха? Взгляни на Безансон! Там ереси нет и в помине».

На самом же деле епископ Безансона ознакомился с памфлетом не только на окситанском наречии, но и на латыни, и очень внимательно прочитал оба варианта. Епископ был крайне стеснен в деньгах: из-за своей стычки с покойным бароном Бежье он вынужден был уплатить в казну императора штраф в размере годового дохода. Спина все еще помнила плетку ухмыляющегося германского священника, тот сек епископа каждый день, пока не прибыли деньги, которые пришлось взять в долг под грабительский процент, лишь бы положить конец истязаниям. И при этом жизнь епископу скрашивала не одинокая вдовая экономка, а целая стайка молодых женщин. Их постоянные беременности приводили его в отчаяние, ведь у него уже было очень много детей. Далеко не все матери соглашались отдать ребенка на попечение церкви, и епископу приходилось за свой счет кормить и одевать маленьких, а взрослым давать деньги в приданое или на учебу. Идея о том, что даже молодой женщиной можно наслаждаться таким образом, что она от этого не забеременеет и будет вполне удовлетворена мужчиной далеко не первой молодости, если, конечно, тот посвящен в секреты кареццы, — эта идея привела епископа в восторг, пересиливший всякий страх перед ересью. Судьба собрата из Каркасона только укрепила епископа в таком мнении.

Как в тех краях, где говорили на окситанском наречии, так и в каталонских предгорьях у христианства были очень слабые корни. Когда это вероучение впервые пришло сюда во времена римского владычества, опорой церкви были города, там господствующие классы стремились во всем подражать Риму и епископы выбирались из знатных семей, видевших в церкви еще одно средство упрочения своего положения на этих землях, ведь светские власти не могли распоряжаться церковной недвижимостью. Вне городов жили pagani, так на латыни назывались те, кто обитал на pagus — полях. В итальянском языке это слово превратилось в «paesano», во французском — в «paysan». Земледельцы, те, кто живет не в городах, находятся вне влияния церкви. Все три значения слова сливались в одно. Церковь была для крестьян исходившей из городов враждебной силой, которая время от времени вмешивалась в их жизнь и, кроме этого, не значила почти ничего. На севере Франции и в Германии еще мог возникнуть энтузиазм по поводу крещения или Крестовых походов. Здесь же, на юге, Деву Марию трудно было отличить от античной Минервы или трех безымянных кельтских богинь, которым поклонялись многие поколения, до того как пагани приучились говорить на сильно искаженном языке римских завоевателей. Так же нелегко было усмотреть разницу между пасхальными службами и старинным ритуалом оплакивания умершего Адониса или обычаем легионеров приносить ягненка в жертву богу Митре. В стране, где книги были редкостью, они воспринимались в буквальном смысле слова как евангелие, как «благая весть»; здесь никто не мог повредить посеянным Шефом, Соломоном и Свандис семенам: наоборот, они упали на благодатную почву.

Ситуация в Андалузии была иной, но также довольно нестабильной. Ислам появился на Пиренейском полуострове только в 711 году, когда Омейяды пересекли Гибралтар, на их языке Джебель-аль-Тарик, сожгли свои суда и воины услышали от командиров: «Позади у нас море, а впереди у нас неверные. Нам остается только победить или умереть!» И мусульмане победили, свергли недолговечную власть германских вандалов, от которых получила свое название Андалузия, и заняли их место. Однако, не считая тонкого слоя знати вандалов, а затем арабов, народ Иберии оставался в массе своей тем же самым. Многие с легкостью отказались от насажденной на закате Римской империи христианской веры, привлеченные мягкостью новой религии, которая не страдала вздорным фанатизмом Рима и Византии и требовала лишь произнести шахаду, пять раз на дню помолиться и воздерживаться от вина и свинины.

И все же, хотя правление последнего халифа не давало поводов для недовольства, а тем более для восстания, жизнь была лишена своей прелести. Недоставало какой-то необходимой загадки и таинственности. При эр-Рахмане все меньше и меньше позволялось вести какие бы то ни было научные изыскания. Кордовская хирургия стала бы восьмым чудом света — если бы мир узнал о ней — точно так же, как открытия Ибн-Фирнаса и великий труд математика Аль-Хорезми, его «Хисаб аль-джабр ва-ль-мукабала» — «Книга о том, как сделать неизвестное известным». Но о ней знали немногие, хотя за ее практические приложения ухватились бы торговцы и банкиры. Дом Мудрости в Багдаде был тридцать лет назад закрыт теми, кто настаивал, что нет мудрости, кроме Корана, и Коран нужно запоминать, а не обдумывать. Для некоторых — ученых людей — прекращение научной деятельности было смерти подобно. Для других — избавленных от преследований, но не от уплаты специального налога христиан — каждый крик муэдзина звучал как личное оскорбление. Для большинства же религия мало что значила. Впрочем, если таким образом удастся избавиться от ряда ограничений, если в решениях городских кади станет поменьше религиозной строгости и сухого аскетизма, а побольше здравого смысла — что ж, пусть тогда мудрецы, если хотят, спорят о том, Аллах ли более вечен, чем Коран, или Коран так же вечен, как Аллах. Мир, разумное правительство и честное распределение воды по ирригационным каналам — вот все, что требовалось большинству.

— Не думаю, что Гханья годится, — сказал как-то Ибн-Фирнас своему приятелю и родственнику Ибн-Маймуну. — В конце концов, он наполовину бербер.

— Не думаю, что среди нас остался хоть один чистокровный курейшит, — ответил тот.

— Мог бы подойти мой ученик Муатья, — предложил мудрец. — Он из хорошего рода, и я имею на него влияние.

— Слишком поздно, — ответил бывший начальник конницы. — Мы, армия покойного халифа, перед лицом городского кади обвинили Муатью в лжесвидетельстве. К нам присоединились отцы многих из тех, кто был из-за него посажен на кол. Ему повезло. Поскольку он был твоим учеником, кади приговорил его только к казни на кожаном ковре, а не к побиванию камнями и не к смерти на колу. Но он стал вырываться из рук конвоиров и умер в бессильной злобе, без достоинства.

Ибн-Фирнас вздохнул — не столько из-за гибели юноши, сколько из-за крушения своих надежд.

— Кто же тогда? — спросил он после приличествующей паузы. — Мы не можем просто взять одного из губернаторов провинций, остальные сразу же этому воспротивятся.

Ицхак, хранитель свитков, выпил холодной воды, которая была лучшим из напитков в последние дни обжигающего испанского лета, и нарушил задумчивое молчание:

— Мне кажется, что нет необходимости принимать поспешные решения. Римский император ушел от наших границ; по слухам, он разыскал свою нелепую реликвию. Нам нет нужды в единовластном правителе. Почему бы не послать в Багдад, к потомку Абдуллы, просьбу назначить для нас наместника?

— Это займет целую вечность! — воскликнул Ибн-Маймун. — Пока еще просьба дойдет до Багдада, а сколько времени там будут принимать решение! Да и губернаторы провинций не примут того, кого пришлет нам Аббасид.

— Но в это время возобновится подвоз провизии, — подчеркнул Ицхак. — А править будет совет. Совет мудрых. Конечно, только в качестве временного правительства. Однако он успеет ввести ценные государственные установления, которые не сможет потом отменить никакой халиф. Например, Дом врачей, Дом математиков.

— Башня астрономов, — подхватил Ибн-Фирнас, — с большими подзорными трубами для изучения звезд.

— Новая система доставки воды к побережью от горных источников, — предложил Ибн-Маймун. — Землевладельцы выделят на нее немало денег — если будут уверены, что заплатят все и все получат свою долю.

— Библиотека, — сказал Ицхак, — в которой будут книги греков, а не только мусульман. Переведенные на арабский язык, чтобы любой мог прочитать. И на латынь тоже. Если кто-нибудь усомнится в ее пользе, мы скажем, что хотим обращать руми в нашу веру с помощью аргументов, а не только огнем и мечом. И родственных нам семитов тоже.

— Я слышал, — заметил Ибн-Фирнас, — что вокруг императорской реликвии поднялась какая-то суета, способная нанести сильный удар по христианской вере. Слухи об этом принесли торговцы с севера.

Ицхак безразлично пожал плечами:

— Для такой веры сильного удара не потребуется. Но давайте условимся, что наша вера должна подтверждаться рассудком. И делать это будет совет мудрых.

— Утром мы поговорим с нашими друзьями, — согласился Ибн-Маймун. — Пусть бербер Гханья последует за дураком Муатьей, и все устроится.

Флот Пути встал на якорь в заливе Пальма, у острова Мальорка, в том самом месте, где весной стоял арабский флот и где он был уничтожен греческим огнем. Рыбаки уже с помощью рисунков объяснили северянам, как это происходило, и обеспокоенный Шеф позаботился о том, чтобы воздушный змей постоянно находился в воздухе. Толман и еще трое юнг по очереди несли вахту. Не в свободном полете — после смерти Уббы и Хелми на такой риск больше не шли, — а на привязи под напором легкого бриза.

Вскоре после попытки Шефа самому летать на змее Средиземное море доказало, что в нем бывают штормы; у северян до сих пор кружилась голова. Впрочем, шторм дал им преимущество: они смогли подойти незамеченными почти к самому берегу Мальорки. Стремительно высаженный на остров десант состоял из опытных пиратов под командой Гудмунда; сразу был захвачен христианский собор, а в нем обнаружен склад награбленного. Первоначально сюда свозили добро христианские феодалы, затем наступил короткий период мусульманского владычества, а под конец остров отвоевали войска императора и его греческих союзников, и поток военной добычи удвоился. Оставленные императором отряды беспорядочно отступили вглубь острова. Люди Пути, которые получили строжайший приказ без нужды не применять силу и действовали под надзором жрецов, вскоре выяснили, что у воинов императора нет ни малейшей надежды найти себе союзников среди местного населения, хотя формально оно придерживалось христианского вероисповедания.

Соломон же сообщил, что привезенные им еретические брошюры на окситанском наречии и на латыни были охотно и с большим любопытством приняты христианскими священниками: уроженцы острова, они никогда не видели книг, написанных на их родном диалекте, а окситанское наречие было чрезвычайно на него похоже.

Однако Соломон не задержался, чтобы проследить за экспериментом, который собирался поставить Шеф. Выразив крайнее неодобрение, отправился куда-то по своим делам и Торвин, а вместе с ним Хунд и Хагбарт. В качестве переводчика у Шефа оставался только Скальдфинн. Провидец Фарман тоже приготовился к наблюдениям.

Еще в Септимании все части машины для получения греческого огня были с величайшей осторожностью, чтобы не повредить баки и не погнуть трубки, сняты с полузатопленной галеры и аккуратно сложены в трюме «Победителя Фафнира»; по приказу Ордлафа специальный человек день и ночь охранял их от малейшей искры. А когда дело дошло до испытаний, Ордлаф вообще взбунтовался. Шефу пришлось позаимствовать у местных жителей большую рыбацкую лодку, погрузить на нее агрегат и отойти в море на безопасное расстояние в четверть мили. Много часов король и Стеффи ходили вокруг машины, ощупывали каждую ее деталь, гадали, какие функции она выполняет, то и дело напоминали друг другу о том, что следовало считать достоверно установленным. В результате им удалось прийти к единому мнению.

Они решили, что находившийся отдельно от остальных частей большой бак служил для хранения горючего. Идущий от него соединительный рукав явно должен был надеваться на штуцер на медном котле меньшего размера, но этот рукав служил только для перекачки горючего, когда медный котел был пуст. В процессе работы машины штуцер, расположенный на верху котла, должен был соединяться уже не с топливным баком, а с другим устройством. И действительно, в захваченной машине к нему крепился загадочный аппарат — как показала разборка, что-то вроде мехов: внутри цилиндра ходил поршень, который, однако, не заталкивал в котел ничего, кроме воздуха.

— Получается, — буркнул Стеффи, — что воздух как бы имеет вес.

Вспомнив, с какой силой ветер бил в несущие поверхности воздушного змея, Шеф кивнул. Идея казалась нелепой: разве можно измерить воздух на весах? Тем не менее из того, что воздух нельзя взвесить, еще не следует, что воздух вообще не имеет веса, — предположение, которое стоило запомнить на будущее.

Еще одну загадку представлял собой клапан на короткой трубке в верху котла. Трубка была заглушена на конце, но сбоку имела прорезь. В этом уже вообще никакого смысла не усматривалось.

И наконец, для чего же предназначена расположенная под котлом топка с самыми обычными кузнечными мехами? Очевидно, для нагрева горючего в котле до рабочей температуры. Но в чем суть этой процедуры? Ни Шеф, ни Стеффи не знали такого понятия, как испарение, но им доводилось видеть, как кипит вода; они знали, что котел может выкипеть досуха. А Шеф еще вспомнил опыты своего мастера Удда по получению зимнего эля путем перегонки пива.

— Некоторые жидкости кипят от меньшего жара, чем вода, — объяснил он Стеффи. — Возможно, так обстоит дело с жидкостью в этом котле. И значит, когда ты поворачиваешь вентиль, из огнеметной трубки выходит более легкое вещество, вроде того питья, которое Удд получал из пара от кипящего пива.

— Разве пар — это не просто вода? — осведомился Стеффи.

— Когда ты кипятишь пиво или вино — нет, — ответил Шеф. — Самое сильное вещество выходит раньше всего, раньше воды. Это противоположно тому, как получают зимний эль. На морозе вода замерзает прежде других жидкостей, а на огне закипает последней.

Произнеся эти слова, он замер, вспомнив, что говорил Локи. Как звучал его пароль? «Лучше всего она зимним утром». Шеф не понимал до конца его смысла, но чувствовал какую-то связь с загадкой испаряющейся жидкости. Это надо запомнить. Если пароль поможет… тогда Шеф окажется перед Локи в долгу. Придется и в самом деле осуществить свой замысел. Это будет честная проверка и честная плата.

За всеми их действиями следил скорбно поджавший губы греческий сифонист, пленник с захваченной галеры.

— Мы сейчас приступим к испытаниям, — сказал Шеф Скальдфинну. — Всем лишним лучше перейти на шлюпку.

Грек тут же потянулся к бакштову, которым была привязана лодка.

— Значит, он немного понимает наш язык, — сказал Шеф. — Спроси, почему не хочет помогать нам.

— Он говорит: «Вы все варвары».

— Переведи, что варвары привязали бы его к котлу, чтобы ему первому досталось, если машина взорвется. Но мы не варвары. Он в этом убедится, стоя вместе с нами и рискуя не больше, чем мы. Остальные давайте-ка все с борта, отойдите на десять гребков.

Шеф повернулся к Стеффи и трем его помощниками и скомандовал с уверенностью, которой вовсе не испытывал:

— Зажигайте фитиль! На мехах, приготовьтесь! Начинайте качать, когда огонь разгорится.

— Насос меня беспокоит, — пробормотал Стеффи вполголоса. — Я понимаю, что с его помощью делают, но не понимаю зачем.

— Я тоже не понимаю. Но мы все равно попробуем. Качай рукоятку.

Грек прижался к борту, с нарастающим ужасом следя за приготовлениями. От мысли о вырывающемся наружу огне все его внутренности сжимались. За время обучения ему несколько раз показывали, что бывает, когда перегрет котел. Эти варвары закрыли предохранительный клапан, они ведь не догадываются, зачем он нужен. Грек знал точно, что на лодке никто не уцелеет.

Со страхом за собственную жизнь в нем боролся страх за свою веру и за свою страну. Пленившие его люди действовали с какой-то непостижимой уверенностью. Они долго изучали машину, испытывали разные ее части, работали осторожно и неспешно — совсем не как варвары, а как знатоки техники. А вдруг им все же удастся разгадать секрет греческой машины? Даже если так, напомнил внутренний голос, есть тайна, против которой их изобретательность бессильна: тайна горючей жидкости, текущей прямо из земли в Тмутаракани, на дальнем берегу Черного моря.

Пламя в топке разгорелось, косоглазый варвар качал насос, потея от усердия. Греческий сифонист будто кожей чувствовал, как нарастает давление в котле. Оно должно быть высоким, но не выше определенного предела; сейчас давление и температура уже достигли рабочей точки.

Внимательно следя краем своего единственного глаза, Шеф заметил у пленного признаки нарастающей тревоги. Грек боялся огня не меньше их самих. И он в отличие от них знал, когда положение станет катастрофическим. Хватит ли у него решимости встретить смерть, не дрогнув? Шеф был уверен, что грек так или иначе выдаст себя. И тогда король, Стеффи и остальные сразу бросятся к борту и нырнут в воду. Но грек об этом не знает.

— Качай еще, — приказал Шеф.

Тепло исходило уже не только от пылающей топки, но и от котла. Жар нарастал, а греческий сифонист корчился от страха. Варвары не боятся, потому что ничего не понимают! В конце концов он не выдержал. Схватив тряпку, бросился вперед и повернул клапан на верхушке котла. Из прорези вырвался пронзительный свист.

— Вентиль! Нужно скорее открыть вентиль! — закричал внезапно научившийся говорить по-английски грек, сопровождая свои слова отчаянной жестикуляцией.

Шеф крикнул:

— Крути!

Один из помощников Стеффи решительно повернул рычаг, расположенный в низу котла, — вентиль, от которого шла огнеметная трубка. Шеф сразу же рукой почувствовал вырывающуюся жгучую струю, ощутил едкий запах. Отступив на шаг, он поднес к отверстию трубки запальный фитиль.

Огненное дыхание дракона вылетело на добрых пятьдесят футов, пламя упало на воду и прямо на ней продолжало гореть, испуская клубы черного дыма. Какое-то время казалось, что воспламенилось само море. Шеф и его помощник инстинктивно отпрянули от свирепого жара.

Опомнившись, Шеф снова крикнул:

— Крути!

Вентиль перекрыли, и ревущий поток огня иссяк. Стеффи тут же перестал качать воздушный насос, помощники около топки оттащили в сторону кузнечные мехи и скинули угли с колосника под котлом. Все пятеро отступили от греческой машины на самый край крошечной палубы и напряженно уставились на нее. Не слишком ли сильно они накачали котел? Не перекинется ли огонь с моря на судно? Через некоторое время Шеф услышал, как все они одновременно перевели дух.

— Это какое-то масло, — сказал он.

— Вроде не оливковое, — сказал Стеффи. — Я пробовал его поджечь, оно едва горит.

— Может быть, китовый жир, — предположил Шеф, вспомнив, как огненные стрелы королевы Рагнхильды подожгли запасы ворвани в далеком Холугаланде.

— Пахнет по-другому, — заметил второй помощник, бывший рыбак из деревни Ордлафа, из Бридлингтона.

— Понятия не имею, что это за адская жидкость, — сказал Стеффи. — Но готов поспорить: мы не сможем пополнить наш запас, когда она закончится. Что ж, по крайней мере, мы теперь знаем, когда надо открывать выпускной вентиль. Этот свист из клапана служит предупредительным сигналом.

— Вы можете знать, как работать машина! — сердито закричал грек на прорезавшемся у него ломаном английском. — Но нафта есть только в одно место на земля, и вам никогда ее не найти. И я не сказать, как вы меня ни пытать.

Шеф холодно посмотрел на него:

— В пытках нет нужды. Теперь у меня есть машина, а где найти для нее нефть, я знаю. Лучше всего она зимним утром, не так ли?

Сердце у грека упало. Варвары с легкостью освоили сифон. А теперь оказывается, что у них есть и горючее. В конце концов, кто возьмется утверждать, что на варварском Западе нет своей Тмутаракани? А если варвары заполучат обе половинки секрета, как устоит против них Византия? И нет сомнений: как только станет известно, что тайна раскрыта, путь ему в Византию будет заказан. Каждый грек знает, когда приходит время переметнуться на другую сторону, и это время пришло.

— Послушать меня, один глаз, — проворчал он. — За хорошую плату я указать кое-какие твои ошибки.

Шеф спокойно кивнул, как будто только этого и ждал, и полез в карман штанов. Еще в Септимании он тайно сделал заказ серебряных дел мастерам и заплатил из собственного кошелька.

— Стеффи, — сказал Шеф, доставая серебряные кулоны, — я хочу, чтобы ты и твои люди носили эти амулеты.

— А те, которые у нас уже есть, их что, снять прикажешь? — спросил Стеффи, указывая на висящий у него на шее молот Тора.

— Да. Ты и один из твоих помощников носите молот Тора, те двое носят фаллос Фрейра, я ношу лесенку Рига. Но все это знаки, поразившие ваше воображение и скопированные у других. Я должен носить свою лесенку, потому что это знак моего отца, но вам следует носить знаки вашего ремесла, ведь теперь у вас новое ремесло. Это почетный знак, он отмечает вашу храбрость.

— А что это за знак? — спросил один из помощников, расплывшись от гордости.

Большую часть жизни он был рабом. А теперь сам единый король говорит с ним, словно с великим воином.

— Это знак огня для людей, которые занимаются греческим огнем, факелами и прочим военным пламенем.

Все четверо молча сняли старые амулеты и надели новые.

— А кто бог у воинов огня? — спросил помощник, работавший с кузнечными мехами.

— Бог огня Локи, некогда прикованный, а теперь освободившийся.

Взбиравшийся на борт Скальдфинн, услышав эти слова и впервые увидев амулеты огня, замер от ужаса. В поисках поддержки он оглянулся на Фармана, но тот помолчал, а затем очень неохотно кивнул. Стеффи и его команда, все как один англичане и бывшие христиане, плохо знали священные предания Пути, поэтому имя Локи не вызывало у них никакой тревоги.

— Локи, — повторил Стеффи, стараясь запомнить. — Бог огня Локи. Неплохо иметь своего собственного бога. Мы будем его верными слугами.

Глава 31

Император с негодованием разглядывал брошюрку. Он умел читать, хотя и медленно, однако сейчас нужды в этом не было. Содержание памфлета было уже подробно разъяснено Бруно его верным наперсником.

— Откуда взялась эта чертова книга? — наконец спросил император.

Он никогда не богохульствовал нарочно, не упоминал имя Господне всуе и не употреблял связанные с религией слова в переносном смысле. Вот и в этот раз, понял Эркенберт, он подразумевает, что лежащая перед ним книга — от дьявола. Это хорошо. Хуже обстоит дело с ответом на его вопрос. Эркенберт уже успел сообразить: предатель-еретик, который выдал им Грааль и был награжден за это смертью, солгал, когда говорил, что существует только два экземпляра еретического Евангелия. Подонка следовало бы оставить в живых, но сейчас не следует признаваться в допущенной ошибке.

— Один из братьев нашел ее в доме священника. Да-да. — Дьякон успокаивающе поднял руку. — Со священником уже разбираются. Но я слышал, что эта мерзость теперь повсюду, она распространяется с дьявольской скоростью. И ведь ей верят. Люди говорят о Граале, который ты привез и назвал той самой лесенкой, на которой наш Спаситель был перенесен в гробницу. Дескать, само появление Грааля через столько веков доказывает: в еретической книге рассказана правда. Копье — это смерть, твердят они, а Грааль — это жизнь. Это доказывает, что Иисус действительно остался жив, причем никогда и не покидал сей мир, а вовсе не вернулся в него. И нет никакого воскресения, нет жизни после смерти, нет наместников святого Петра, нет церкви и нет надобности в ней. Так говорят даже некоторые священники.

Лицо императора сразу окрасилось в пурпурный цвет, но Бруно хватило здравомыслия сдержаться. Он понял, что дьякон высказал все это с какой-то целью, а не просто из желания разгневать его. Хотя, возможно, именно это и есть цель дьякона — вызвать гнев императора.

— Что ж, — сказал Бруно с неожиданной мягкостью, — полагаю, мы можем добиться, чтобы люди перестали говорить о таких вещах вслух. Но нам-то хочется, чтобы они перестали даже думать об этом. Уверен, что у тебя есть идея на этот счет. Слушаю внимательно.

Эркенберт кивнул. Они давно были союзниками, партнерами в делах. И дьякон не переставал радоваться, что ему выпало сотрудничать с трезвомыслящим властителем.

— Идей у меня две, — сказал он. — Первая очень проста. Нам нужно собрать надежных людей, которые занимались бы только одним — выискивали ересь. Надо дать им власти больше, чем позволяют существующие законы. Власть кнута и дыбы. Думаю, организацию следует назвать Inquisitio Imperialis, императорская инквизиция, то есть «расследование».

— Согласен, — незамедлительно ответил Бруно. — А более сложная идея?

— Тебе известно, когда впервые объединились церковь и империя? Ведь Римская империя, как тебе известно, первоначально была языческой, в ней христиан преследовали.

Бруно кивнул. Он помнил историю святого Павла, как тот отправился в Рим на суд римского императора, который, по-видимому, был к нему враждебно настроен. Раньше Бруно не задумывался о том, что в Римской империи однажды произошла смена религии, но теперь, после напоминания Эркенберта, стало ясно, что такое событие должно было когда-то иметь место.

— Как ты знаешь, первым христианским императором был Константин. Императором его объявили в моем родном городе Эборакуме — в Йорке, как сейчас называют его обосновавшиеся там язычники.

— Хорошее предзнаменование, — уверенно сказал Бруно.

— Будем надеяться. Константин постоянно боролся с мятежниками — как и ты, император, — и однажды в ночь перед битвой увидел сон. Во сне ему явился ангел, показал крестное знамение и произнес: «In hoc signo vinces» — «С этим знаком победишь». Император не знал смысла креста, но на следующее утро приказал своим людям нарисовать его на щитах и одержал победу. Потом знающие люди разъяснили ему значение креста, Константин принял христианство сам и насадил его во всей своей империи. Но он сделал еще одну вещь, о император. Он подписал «Donation» — «Константинов дар». На этом документе основаны церковь и обновленная империя. Благодаря ему церковь получила власть в мире. Благодаря ему империя получила для своей власти благословение свыше. Именно поэтому император — помазанник Божий. А римский папа должен утверждаться императором.

— Звучит неплохо, — сказал Бруно с некоторым скептицизмом, — но римских пап я назначаю без всяких документов. И власть моя проистекает из реликвий, которые я нашел… мы нашли. Зачем нам нужен этот «Дар»?

— Я думаю, что вместе с императорской инквизицией нам понадобится и новая грамота.

Бровь императора предостерегающе поднялась. Он успел понять, что цель разговора — заставить его силой сместить неугодного папу Иоанна и держать кардиналов под замком, пока те не проголосуют за нужного кандидата на освободившееся место. Император, хотя и не поставил Эркенберта в известность — Бруно не хотел, чтобы будущий папа оказался хоть как-то замешан в исчезновении прежнего, — уже послал сильный военный отряд, чтобы разобраться с Иоанном, и отправил колеблющимся германским кардиналам жесткое письмо, в котором требовал проявить благоразумие самим и повлиять на итальянских собратьев. Но Бруно не понравилась идея о даре. Церковь и так уже достаточно богата.

— Это дар империи от церкви, — решительно заявил Эркенберт, — а не дар церкви от империи. Десятая часть церковных доходов будет передаваться государству на определенные цели. На борьбу с язычниками. На искоренение ересей. На войну с приверженцами пророка. На войну с византийскими раскольниками. Нужно основать новые военные ордена во всем христианском мире, а не в одной только Германии. Создать императорскую инквизицию для борьбы с недовольными и еретиками. Мы назовем этот документ «Даром святого Петра».

— Святого Петра? — рассеянно переспросил император, обдумывая заманчивые последствия сказанного Эркенбертом.

— Я приму имя Петра, — решительно сказал дьякон. — Это было запрещено всем римским папам с самого начала. Но я возьму это имя не из гордости, а в знак уничижения, в знак того, что церковь должна начать все заново, очиститься от своих слабостей и пороков. В подземельях Ватикана, в катакомбах, мы найдем документ, написанный самим Симоном Петром и выражающий его желание, чтобы церковь преданно служила христианской империи.

— Найдем документ? — повторил Бруно. — Но как можем мы найти там документ, если мы не знаем, существует ли он?

— Я нашел Грааль, разве нет? — ответил Эркенберт. — Можешь на меня положиться, я найду «Дар святого Петра».

«Он имеет в виду, что собирается подделать его, — неожиданно понял Бруно. — Это нарушит все Божьи и человеческие законы. Но десятая часть церковной собственности… Жирных монахов и праздных монашек прогоним, доход с их земель пойдет на содержание армии… Наших риттеров и брудеров будем считать уже не на сотни… Разумеется, благая цель оправдывает недостойные средства».

«Это подлог, и он знает, что это подлог, — подумал Эркенберт. — Но готов на него пойти. А того не знает, что „Константинов дар“ — тоже подделка, и это видно любому образованному человеку. Она написана на латыни совсем не того периода, каким датирована. И писал ее не иначе как франк, чтоб мне самому стать итальяшкой. Интересно, сколько вообще исторических документов — фальшивки? Вот в чем подлинная опасность таких книг. — Дьякон взял из рук императора брошюру еретиков, порвал и бросил в огонь. — Они заставляют людей задумываться, непогрешимы ли наши священные книги. Это мы должны будем искоренить. Всего несколько книг, и каждая из них — священная, вот так будет впредь. А верны они или нет — это решать мне».

Лениво поднимающиеся впереди по левому борту клубы дыма захватили внимание Шефа, как липкая паутина — сопротивляющуюся муху. Рейд флота прошел исключительно удачно. Острова Средиземного моря завоевывали часто, но, видимо, уже много лет не грабили по-настоящему. Возможно, завоеватели старались только обратить островитян в свою «истинную» веру, а не получить с них прибыль. Сейчас корабли флота низко сидели в воде не только из-за пополненных запасов провианта и воды, но также из-за груза церковных блюд, парчи и выкрашенных неизвестными красителями тканей.

Самой богатой оказалась дань, собранная с Мальорки и Менорки, с Ибицы и Форментеры, а также с Корсики и Сардинии, — дань в золотых и серебряных монетах арабов, греков, франков, римлян и иных народов, о которых Шеф никогда не слыхивал; надписи на их монетах не смог прочитать ни Скальдфинн, ни Соломон.

Идти ли теперь на Сицилию, расположенную совсем недалеко на юге, за островом Вулькано с его огнедышащей горой? Или высадиться на берег материковой Италии? Даже Гудмунд стал поговаривать о том, как важно вовремя остановиться, пока равноденственные штормы не преградили долгую дорогу к дому.

Неудовлетворенным пока оставался только Стеффи. Он с энтузиазмом отнесся к своему новому небесному покровителю — богу Локи — и его амулету. Он больше не мог говорить ни о чем, кроме огня, и стал исповедовать принцип, о котором часто упоминал Шеф: в мире рассеяно больше знаний, чем кажется людям. Стеффи поставил себе целью узнать все, что только можно, об огне, о веществах, которые горят, дымят или хотя бы светятся в темноте. В пленном греческом сифонисте Стеффи скоро разочаровался. Тот знал свое ремесло, это верно, и честно рассказал все, что ему было известно, о нефтяных лужах на дальнем берегу Черного моря, о том, как добывают и очищают горючую жидкость, легкую и прозрачную зимой, вязкую и липкую летом. Но, зная все это, грек мало интересовался заменителями горючего. От него скрыли тот факт, что на Западе нет таких месторождений нефти, как у греков на Востоке, а без заменителя горючего люди Пути могут рассчитывать только на оставшиеся полбака захваченной у противника жидкости.

Стеффи не был обескуражен. Он говорил с греком, с Соломоном, с Брандом, с Шефом, снова с Соломоном, с рыбаками, которых северяне перехватывали, расспрашивали и отпускали, а также со своими помощниками. Его монолог не прерывался и сейчас, когда он стоял на баке и вместе с Шефом смотрел на дым вулкана, но смотрел так, как любовник — на заветное окошко.

— Понимаешь, это просто смешно, — твердил он. — Начнешь расспрашивать, и вроде каждый знает: стоит развести костер на земле, взятой из конюшни, из пещеры или еще откуда-нибудь, и огонь вспыхнет очень ярко. Тогда я стал выяснять, а что еще так горит, и мне чего только не называли. Соломон сказал, что у арабов есть жидкость, похожая на греческую нафту, а грек твердит, что это совсем другое вещество. Соломон говорит, что арабы делают из своей жидкости факелы вроде наших, только кидают их руками, а не выстреливают из катапульты. Хотел бы я достать немножко такой нафты, а пока мы попробовали рыбий жир, селитру, воск… Один парень напомнил мне о гнилушках, они светятся в темноте, хотя и не горят. Соломон сказал, это называется фосфор, и очищенный он так горит, что водой не потушишь и его приходится соскребать с кожи. А грек говорит, они о таком слышали и пробовали смешивать со своим горючим, но ничего хорошего не вышло, получалась какая-то густая смола.

— Они смолу и в вино добавляют, — заметил Шеф.

— Просто они вино держат в смоленых бочках. Но такая смола горит, и еще янтарь горит, мне один парень сказал.

— На янтарные факелы нам денег не хватит, — улыбнулся Шеф.

В ответ на шутку Стеффи нахмурился:

— Не хватит. Но у меня есть еще одна идея. Помнишь зимний эль и зимнее вино, которые у нас в Стамфорде делают из собранного при кипении пара? Так вот, у одного парня оставалось немножко, и я купил. Зимнее вино горит, причем очень хорошо. А Соломон подошел и сказал, что арабы тоже делают такую штуку, ее называют аль-кухль.

— Его послушать, так арабы все делают. И летают, и линзы изготавливают, алгоритмы изобрели, факелы мастерят, открыли аль-кухль, аль-джабр, аль-кими, ал-кали. Беда в том, что они все это никак не используют. — Шеф тоже наслушался Соломона и порядком устал.

— Ну вот, я хотел бы смешать все эти вещества: нефть, фосфор, аль-кухль, селитру и прочее. Посмотреть, что получится. И древесный уголь тоже, мы давно его знаем, а почему он горит лучше, чем дерево? Но больше всего я хочу посмотреть на здешние чудеса. Про эту огнедышащую гору много рассказывают. Там сгоревшие камни. И запах. Все говорят, что от горы идет странный запах. Это называется сера. Знаешь, в болотах, откуда я родом…

— Я тоже, — вставил Шеф.

— …там встречаются такие Вилли-со-Свечкой, блуждающие огоньки, которые заманивают тебя в трясину. Говорят, они происходят от трупов. И запах тоже идет. Я подумал: раз на родине у нас в конюшнях, в хлевах есть селитра, почему не может быть где-то и серы? И что получится, если их смешать?

Огонь на вершине ночью и клубы дыма днем. Вот о чем Шеф старался поразмыслить. Это связано с какой-то притчей из Священного Писания, рассказанной отцом Андреасом. Исход сынов Израиля из египетского плена? Отец Андреас говорил, что это образ христианской души, взыскующей небес обетованных. Шеф, конечно, не верил, что столб дыма, к которому приближался флот, сулил землю обетованную. Но Стеффи думал именно так. Возможно, с его мнением стоит считаться.

На некоторое время флот повернул в сторону рыбацкой лодки, бегущей под косым латинским парусом. Лодка не пыталась скрыться — должно быть, уже разнеслась молва, что чужеземцы не грабят бедных, даже платят за полученные сведения. Она и впрямь устремилась навстречу флоту, развернулась и легла в дрейф с подветренной стороны. Скальдфинн и Соломон стали перекрикиваться с рыбаками, предложили подняться на борт. Шеф терпеливо дожидался перевода.

Кажется, рыбак сообщил нечто важное. У Скальдфинна появилось на лице странное выражение.

— Он говорит, что в Риме новый папа, хотя старый еще не умер. И более того, он утверждает, что новый папа — чужак, иноземец. Рыбак сказал, что он из страны англусов. Ты видел: он при этом сплюнул и Ордлаф его ударил.

— Новый папа из англичан? — Весть разнеслась по палубе, вызвав шквал хохота и насмешек.

— Маленький человечек, даже не священник. Рыбак говорит, новый папа объявил в империи священную войну против всех язычников, еретиков и неверующих. Говорят, скоро придет император с флотом, с огнем, с армией железных людей, уничтожит всех, кто не преклонит колени перед святым Петром. И тогда Рим будет править всем миром.

«Корабли с огнем, — подумал Шеф. — Может быть, сейчас они недалеко от нас. Как и сам Рим». Он невольно вспомнил карту, которую несколько месяцев назад ему показывал небесный покровитель: в центре этой карты находился Рим. Тогда Риг пообещал, что в Риме Шеф обретет покой. Но отправляться туда не хотелось. Как и Гудмунд, король мечтал только о возвращении домой.

— Мой дед Рагнар однажды пошел грабить Рим, — сказала Свандис. — Он по ошибке ограбил не тот город, но все равно думал, что это Рим, уж очень богатой была добыча.

— Если Эркенберт в Риме объявил священную войну и новый Крестовый поход, это направлено прежде всего против нас, — медленно проговорил Торвин. — Тогда лучше воевать на чужой земле, чем на своей.

«У нас на всех кораблях нет и трех тысяч человек, — подумал Шеф, — у императора людей намного больше. Но у меня отборные воины, есть арбалеты, катапульты, факелы и даже греческий огонь. Все хотят, чтобы я снова сражался. Но я заключил с Локи мир — так мне кажется. Я хочу предотвратить Рагнарёк, а не начать его».

— Надо послушать, что скажет Бранд, — дипломатично предложил Скальдфинн.

— Ладно, — ответил Шеф. — Но курс прежний: на огнедышащую гору, на остров Вулькано. На ночь встанем там на якорь.

Этой ночью Шеф лежал в гамаке на мягко покачивающемся «Победителе Фафнира». Сейчас он сознавал, как и в тот раз, когда было принято решение отправиться в центр обитаемого мира, что общее мнение не совпадает с его мнением, что на него давят. Им пытаются манипулировать, желая, чтобы он вступил в войну с империей. Он же хочет совсем другого: вернуться домой, привести свои земли в порядок, дождаться, когда смерть придет к нему в свой срок. Лежащая в соседнем гамаке Свандис вынашивает его ребенка, он это знал наверняка. Ее сияющее лицо и блеск глаз нельзя объяснить просто влиянием солнца и свежего морского воздуха, это свет новой жизни. Много лет назад он видел, как такой свет исходил от Годивы. На этот раз он увидит рождение ребенка, своего ребенка.

Он знал, что его попытаются убедить другим способом. Не только люди, но и боги. Снова приснится сон, и не важно, появится ли видение по воле богов, из-за расстроенного воображения или из-за ржаной спорыньи. Ночь была его врагом, и враг пришел.

Сон навалился без предупреждения, сразу. В темноте по городским улицам спешит человек. Он испытывает страх, невыносимый ужас и в то же самое время стыд. Боится он того, с чем уже сталкивался раньше. А стыдится не просто потому, что испугался, а потому, что раньше это уже было с ним: он испугался, поддался страху и поклялся никогда впредь не бояться; но, увы, вот он снова пробирается по темным улицам, чтобы сбежать из города, затеряться, сменить имя. Его имя Петр. Петр, который раньше был Симоном.

Он подходит к городской стене, и тревога возрастает. В стене ворота, в них есть маленькая калитка, через которую можно проскользнуть без обременительной возни с огромными засовами и массивными створами. Калитка слегка приоткрыта. Но где стражник? Спит, откинув голову. Его копье, оружие римской пехоты, в точности подобное найденному Шефом Святому Копью, зажато между колен. Кругом ни одного человека, караульное помещение закрыто, его окна темны. Прокравшись словно тень, Петр, который был Симоном и хочет стать Симоном опять, дотрагивается до калитки и осторожно тянет ее, с замиранием сердца ожидая предательского скрипа. Ни звука. Он выходит, город остался позади, впереди свобода и безопасность.

«Совсем как у меня», — отмечает разум Шефа.

Перед Петром появляется силуэт. Он знал, что так будет. Силуэт человеческий, но на голове терновый венец. Фигура приближается, отбрасывая кругом бледный мертвенный свет. Взгляд опускается на съежившегося апостола.

— Petre, quo vadis? Петр, куда идешь?

«Скажи Ему, Петр, — умоляло сознание Шефа. — Скажи Ему, что хочешь сбежать! Скажи, что Он ведь даже не мертв, все оказалось ошибкой: Он жив и здоров и живет с Марией Магдалиной в горах! Пишет свою книгу!»

Фигура Петра отступила, с поникшими плечами вернулась к калитке. Назад в город, в Рим, навстречу аресту и смерти на кресте. Петр попросит, чтобы его распяли вверх ногами, вспомнил Шеф, как недостойного принять ту же смерть, что и Спаситель, от которого он трижды отрекся. «Со мной это не сработает, — подумал Шеф. — Мне можно говорить „quo vadis?“ сколько угодно».

Появляется другая картина, словно тени за висящим перед глазами занавесом. Еще один человек собирается бежать, но сейчас он спит. Во сне ему является фигура, но это не Христос из предыдущего видения, а сам Петр. На этот раз Петр не стыдится и не сутулится, он смотрит гневным взором, величественный и суровый. Петр сердито кричит; впрочем, Шеф не слышит слов. В руке у него плетка, монашеская disciplina со многими хвостами и с узелками на каждом хвосте. Петр подходит, костлявым кулаком бьет спящего и, задрав ему на спине сутану, хлещет и хлещет плеткой; брызжет кровь, человек сопротивляется и кричит.

Картина исчезает, и Шеф в который раз видит перед собой глаза своего покровителя. Хитрые лисьи глаза.

— Я таких вещей не делаю, — говорит Риг. — Если хочешь уклониться от своих обязанностей, пожалуйста. Я не буду запугивать тебя и бить. Просто хочу показать, к чему приведет твое самоустранение.

— Давай показывай. Ты ведь все равно собирался.

Шеф приготовился к приступу ужаса, но его не последовало. Он увидел свой город, основанный им Стамфорд. Вот Дом Мудрости, вокруг скопище мастерских, кузниц и складов. Они больше, чем ему помнилось; старые серые камни заросли мхом. Вдруг, без единого предупреждения, Дом Мудрости беззвучно развалился. «Вспышка, грохот, от которого, — подумал Шеф, — у меня лопнули бы барабанные перепонки, не будь какого-то барьера между мной и субстанцией моих снов». Поднимается облако дыма, и во все стороны летят каменные блоки.

Когда дым развеялся, Шеф увидел, что происходит на развалинах. Повсюду воины в белых накидках с красным крестом: это крестоносцы, однажды король Карл и папа Николай уже посылали их против Шефа. Но эти воины не носят тяжелых кольчуг и высоких сапог франкских рыцарей или императорских риттеров ордена. Они одеты легко, двигаются быстро, в руках держат только длинные трубки.

— Такая же свобода для Локи, как и для Тора, — сказал Риг. — Просто замечательно. Но на чью сторону встанет Локи? И на чьей останется? Нефть и фосфор, селитра и сера, вино и древесный уголь. И кроме Стеффи, найдется кому сложить два и два. Вернее, одно, одно и еще одно. В конце концов объединившиеся империя и церковь победят. Не на твоем веку. Но ты будешь доживать остаток жизни, зная, что это произойдет — и что ты мог бы этому помешать. Какие чувства ты будешь испытывать?

Шеф лежал и молчал.

— Давай посмотрим еще, — продолжал хитрый голос. — Вот новый город.

Перед закрытыми глазами Шефа постепенно вставало диво дивное. Белый град с ослепительно сияющими стенами, а в центре — вздымающиеся к небесам шпили. На каждом шпиле хоругвь, и на каждой хоругви священное изображение: скрещенные ключи, закрытая книга, святой Себастьян и стрелы, святой Лаврентий и раскаленная решетка. Под шпилями, понял Шеф, находятся сонмы людей, чья обязанность — молиться Богу и изучать Писание. Это было не его Писание, но жажда такой жизни, исполненной созерцания и размышления, мирной и покойной, охватила его. Из-под закрытых век брызнули слезы сожаления о том, чего он лишен.

— Посмотри поближе, — сказал голос.

В учебных классах стояли люди и читали вслух книги. Учащиеся слушали. Они ничего не записывали. Они обязаны были запоминать наизусть. Закончив чтение, лекторы собрались в центральном помещении с книгами в руках. Книги пересчитали, проверили по списку, положили в железный сундук и заперли на ключ. На хранение, до следующего раза. Во всем городе ни один человек не имел своей личной книги. Никто не мог написать новое слово или придумать новую идею. Кузнецы ковали то, что им прикажут, как делали поколения их предшественников. Тот зуд, который так часто ощущал Шеф, побуждающий взять в руки молот и выковать ответ на жгучие вопросы, — этот зуд навсегда останется неутоленным.

— Это мир Скульд, — сказал Риг. — В нем Локи наконец освобожден, чтобы послужить церкви и попасть в еще худшие оковы; он пребудет в неволе, пока не зачахнет от истощения. А мир останется неизменным — тысячелетие за тысячелетием. Вечно благочестивый, ни на йоту не меняющийся. Каждая книга становится Библией. Память о тебе, о твоем наследии.

— А если я буду бороться? — спросил Шеф. — Примет ли тогда Локи мою сторону? Заплачет ли он о Бальдре, освободит ли брата из мира Хель? Как это будет выглядеть?

И мгновенно узкие рамки взгляда на единственный город исчезли, сменившись широкой панорамой всех Девяти миров, из которых Мидгард — средний. Шеф различал темных эльфов под землей и светлых эльфов над нею, видел мост Биврёст, ведущий в Асгард, и мост Гиаллар, по которому души спускаются в мир Хель. Вся картина была… не темной, а какой-то блеклой, потертой, словно видимой сквозь пыльное стекло. Где-то глубоко внизу слышались тяжелый скрежет, толчки, шум оживающих ржавых механизмов.

Это раскрывались ворота Гринд, отделяющие мертвых от живых, — металлическая решетка, за которой Шеф однажды видел тени женщины и ребенка, погибших из-за него. Через эту решетку рабыня Годсибб сказала ему: «Продолжай». Решетка Гринд открывалась для Бальдра. Но не только для Бальдра. Шеф знал: коль скоро ворота откроются, души смогут вернуться. Возродиться в своих потомках, прожить счастливую жизнь, отнятую у них. Рабыни, которых он обнаружил в могильнике древнего короля, заживо сожженные, со сломанными позвоночниками. Старуха, вместе с которой он умирал в одном из видений, старающаяся уйти незамеченной. Годсибб, скончавшаяся ночью на волчьей пустоши, и бедная рабыня, умирающая от рака в норвежской деревне вдали от родного дома. Катред. Карли. Юный Харальд.

Когда ворота открылись, из них что-то потекло. Не свет и не цвет, а то, что как будто стерло пыль, вернуло миру видимость и красочность, от века присущие ему. Изнутри донесся радостный смех, и кто-то громким, чистым голосом призвал всех разделить с ним новую жизнь. Бальдр Прекрасный. Грядущий, чтобы создать новый мир — мир, который будет всегда.

Краем глаза Шеф видел, что все боги Асгарда смотрят на него. Рыжебородый свирепый Тор, Один с лицом как стена айсберга. А рядом с Одином — бог-предатель Локи, опальный бог, снова вставший у руки своего отца. Ждущий, когда его брат вернется из мира Хель. Вернется благодаря победе. И благодаря самопожертвованию.

Шеф снова проснулся. Он лежал в гамаке, и слезы еще не высохли на лице. Видение окончилось не привычным уже разрывающим сердце потрясением и клокочущим в горле криком, а глубоким вздохом. «Мне придется сделать это, — подумал Шеф. — На моей совести уже слишком много погибших. Я должен выпустить их, дать им еще один шанс. Впрочем, у меня самого шансов не много. Буду ли я тоже освобожден? Или стану жертвой за остальных? — Он протянул руку, положил ее на теплое бедро Свандис. — Вот то, от чего я отказываюсь».

Во мраке ночи он с полной уверенностью осознал, что никто не принесет жертву ради него. Король с сочувствием вспомнил крик, что слышал однажды от распятого Христа: «Eloi, Eloi, lama sabachthani?»

Глава 32

Толман отчаянно сигналил, дергая за конец пятисотфутового троса. Осторожно приближаясь двумя колоннами к гавани Рима Остии, флот Пути теперь постоянно держал воздушные змеи на дежурстве, парящими в подветренной стороне. Дополнительная сотня ярдов высоты, на которую поднимался Толман, расширяла горизонт наблюдения на многие мили, что придавало северянам столь необходимую им уверенность. Однако никто не смог придумать другого способа сообщать об увиденном со змея, кроме цветных флажков: белый означал любой парус, синий — землю, красный — опасность. Особенно опасность, исходящую от красных галер с их греческим огнем. На этот раз флажок был красным.

Моряки на лебедке, не дожидаясь приказа, уже выбирали бечеву. Нет необходимости опускать Толмана на палубу; прокричав доклад, он легко сможет снова набрать высоту. Мальчик завис в каких-то пятнадцати футах над палубой «Победителя Фафнира», поддерживаемый довольно сильным, заставляющим брать на парусе рифы ветром, сулившим скорое наступление холодов.

— Галеры! — крикнул Толман.

— Где?

— В гавани. Длинный ряд галер с внутренней стороны правого мола. Пришвартованы.

— Сколько пришвартованных?

— Все.

Шеф взмахнул рукой, моряки стравили бечеву, и Толман снова взмыл на свою наблюдательную точку. Шеф оглянулся, определил расстояние до волноломов, которые отмечали вход в гавань Остию. «Две мили, — решил он. — Судя по лагу Ордлафа, мы делаем семь узлов. Хватит ли противнику времени, чтобы сесть на весла, разжечь топки и выйти в море нам навстречу? Если, допустим, все моряки уже на борту и они увидели нас в тот же миг, что и мы их? Похоже, что не успеют». Шеф посмотрел на Хагбарта и Ордлафа, ждущих приказа на палубе флагмана, на Хардреда на «Вади», идущем в пятидесяти ярдах с наветренной стороны во главе второй колонны, и решительно показал на гавань. Красные галеры однажды захватили его врасплох в открытом море. Теперь пора поменяться ролями.

Развивая под парусами полный ход, корабли выстроились в боевой порядок. Катапультоносцы во главе, на предельно малом расстоянии друг от друга, как только возможно, а легкие суда слева от них, с наветренной стороны. Если Шеф просчитался и враги встретят атакующих огненным ливнем, тогда хотя бы викинги успеют развернуться и отступить. Впрочем, катапульты северян должны сделать свое дело на больших дистанциях.

— Спускайте Толмана, — приказал Шеф, как только впереди открылся вход в гавань.

Толман по-прежнему уверенно указывал вправо, избавляя Шефа от тревог по поводу внезапной вражеской атаки с неожиданного направления. Квикка на передней орудийной площадке целился, доворачивая катапульту при каждом рысканье судна, удерживая направление на оконечность волнолома. Что происходит внутри гавани? А вдруг навстречу уже направляется галера? Если так, ее потопят за считаные мгновения. Но огонь она может метнуть раньше. Когда волнолом достаточно приблизился, чтобы до него можно было добросить камнем, Шеф со своего места у рулевого весла перешел на нос, к передней катапульте. Если их ждет огонь, король должен встретить его первым.

Когда нос «Победителя Фафнира» сунулся в пятидесятиярдовый проем между волноломами, Шеф увидел, что Квикка резко махнул рукой. Стреляющий дернул за спусковой шнур, метательный рычаг ударил, как всегда, слишком быстро для глаза, праща взметнулась, словно раскрученная бесноватым. Шеф услышал треск дерева. Нескончаемые несколько мгновений он ждал, когда флагман пройдет между волноломами и станут видны их внутренние стороны. Облегчение пришло, как глоток холодной воды. Ближайшая галера стояла в тридцати ярдах, пришвартованная за нос и корму. На борту были люди, навстречу северянам полетели стрелы, вонзившиеся в борта, а одна — в щит, который поспешно выставили перед Шефом. Но не видно дыма, не слышно шума работающей техники. Греков застали врасплох.

Первая галера, несмотря на швартовы, уже тонула — снаряд разнес ей форштевень и киль. Шеф торопливо пробежал на корму, указал на следующую галеру и велел Озмоду подождать с выстрелом, пока перед ним не откроется вся внутренность гавани. Корабли Пути один за другим вошли в гавань, выстраиваясь в длинную дугу с «Победителем Фафнира» и «Вади» во главе, и обрушили град камней на галеры, стоявшие вдоль мола, словно мишени, неспособные даже достать противника из своих слабых луков.

Шеф предоставил своим людям упражняться в стрельбе, пока все галеры не превратились в щепки. Их передние и задние части болтались на швартовах, а посередине только плавали обломки да поблескивали медные котлы. Сопротивления противник не оказал. Шеф заметил убегающих людей — на удивление мало, подумал он. Единственным, кто сумел хоть чуть-чуть помешать, оказался не кто иной, как Стеффи, — он назойливо теребил короля за руку, умоляя прекратить канонаду и высадить на берег людей, чтобы захватить греческие машины и топливные баки. Шеф рассеянно отмахивался от него, как телка от овода. Он подозревал, что галеры просто находились на стоянке без экипажей. Но нельзя рисковать, чтобы удовлетворить любопытство Стеффи.

Наконец Шеф вскинул руки, приказывая прекратить стрельбу, и повернулся к Ордлафу.

— Мы причалим к стенке вон там, где свободно. По четыре судна в ряд. Начнем выгружать людей и снаряжение. Ну что тебе, Стеффи?

Глаза Стеффи были полны слез, он взмолился:

— Только двадцать человек, государь, двадцать человек на то время, что займет швартовка и выгрузка. Это все, о чем я прошу. Галеры разбиты, но, может быть, нам удастся что-нибудь добыть. Один полный бак горючего, не разбитый камнями, — это все, что мне нужно.

Шефу вспомнилось, как у стен Йорка он сам подобным образом умолял Бранда дать ему двадцать человек, чтобы заняться катапультой, узнать, как она работает. Тогда Бранд отказал ему, велел вместе со всеми громить и грабить город. Сейчас грабить нечего, но зато сам Шеф оказался нелюбопытным, думающим лишь о собственных целях.

— Двадцать человек, — разрешил он. — Но они должны быть готовы выступить вместе со всеми.

Рядом стоял Фарман, с глазами широко раскрытыми и немигающими, словно вдалеке он что-то видел.

— Ты возьмешь с собой всех людей? — спросил Фарман.

— Я, разумеется, оставлю на кораблях охрану.

— Тогда я тоже останусь, — сказал провидец. — Воинов у тебя достаточно.

Не время спорить или выспрашивать. Шеф кивнул и занялся организацией высадки. Сопротивляться в гавани было некому, тут, похоже, вообще не осталось людей. Несколько находившихся при кораблях греков сбежали. Шеф снял с руки золотые браслеты, оценивающе повертел их и, взяв с собой в качестве телохранителей Квикку и трех арбалетчиков, направился к ближайшей кучке лачуг. От жадности языки наверняка развяжутся. Впрочем, ему не так уж много нужно узнать. Он в Остии, а в пятнадцати милях отсюда Рим. Прийти, взять город, убить английского папу. Даже за попытку сделать это на него обрушится император, и их долгий спор будет решен. Странное дело, но Шеф не мог представить себе, что властительный Бруно потерпит окончательное поражение. Возможно, он уже, как говорят англичане, оцепенел, почуял на себе тенета смерти.

Шеф шагал к хижинам, помахивая золотыми браслетами, в которые продел веточку — в знак мира.

Римский император получил известие о разгроме флота греческих союзников, находясь в Риме, который к тому времени тоже немало пострадал от его гнева. Поднимающийся ветер развеивал дым, что клубился за Капитолийским холмом. На улицах валялись непогребенные тела: римские бездельники и плебеи не смогли оказать серьезного сопротивления тяжеловооруженным войскам императора. У них были дубинки, булыжники и баррикады из опрокинутых телег; они пытались отстоять своего папу от чужеземного ставленника и заплатили за это кровавую цену. Ни Ватикан, ни Рим, ни католическая церковь ничего хорошего не получили от императора, присягнувшего защищать их.

«Это поправимо, дайте только срок», — подумал Бруно.

— Не унывай, парень, — обратился он к греческому флотоводцу Георгиосу, увидев ошеломленное выражение на его лице. — Зимой отстроим твой флот заново. Базилевс ничего не потеряет, положись на мое слово.

«Не унывать? — подумал Георгиос. — Все мои галеры потоплены за одно утро, уничтожены, как мы уничтожали бесчисленные арабские суда. Моим морякам приходится вести уличные бои с городской чернью под знаменами чужого императора. А секрет греческого огня… нет, он, конечно же, не раскрыт. Но опасность есть… Не унывать? Да он с ума сошел!»

«Даже лучшие из моих военных советников крайне озабочены, — признался себе Бруно. — У Георгиоса на это есть причины. Но Агилульф…» Дух императора взыграл в упрямом противоречии с настроением его приближенных.

— Ладно, — сказал Бруно. — Враги неожиданно напали на нас в Остии. И мы еще не до конца разобрались с городским сбродом. Папа Иоанн до сих пор не у меня в руках. А теперь послушайте. Все это не имеет значения. Не правда ли, Эркенберт, твое святейшество? Вспомним, что говорил капеллан Арно. В любой военной кампании нужно определить ее шверпункт, главную точку приложения сил. В нашем случае шверпункт ясен; только одно остается важным с тех пор, как мы нашли Грааль. Раз и навсегда покончить с моим врагом, единым королем. Едва мы это сделаем, все остальное уладится. Город будет усмирен за неделю. Папу Иоанна нам выдаст какой-нибудь предатель. Флот можно отстроить. Но если мы не выполним самую важную задачу…

— Все остальные навалятся на нас, — подытожил Агилульф, — и мы будем разбиты.

При последних словах он покосился на Георгиоса. Агилульф не забыл, кто сжег его отряд и изувечил его самого греческим огнем, и не поверил уверениям, что это вышло случайно.

— Но мы это сделаем, — сказал Эркенберт, папа Петр II, как он теперь себя называл.

Он еще не сменил свою поношенную черную сутану на одежды наместника святого Петра. Подлинные папские регалии не удалось найти, да и само избрание Эркенберта было слишком поспешным, проведенным едва ли третью полного состава конклава с многочисленными нарушениями процедуры. И все же император был прав. Кардиналов можно будет собрать еще раз, регалии разыскать или заменить новыми. Главное — победа.

— Я готов на время забыть о своем папстве и вернуться к исполнению прежних обязанностей в армии императора, — продолжал Эркенберт. — Потомки «Волка войны» займут позиции, как только будет получен приказ.

— Какую пользу нам принесут осадные орудия против армии на марше? — спросил Агилульф.

— Кто знает? — буркнул император. — Мы имеем дело не с обычным человеком, никто из нас не должен об этом забывать. Он обманывал всех своих врагов. Он даже меня обманывал. Но в деле с Граалем ему не удалось меня обмануть. Мы должны быть так же хитры, как он. Благодарю тебя, твое святейшество. Будь у каждого моего воина такой же боевой дух, наша победа была бы обеспечена.

— Победа нам обеспечена, — сказал Эркенберт. — In hoc signo vinces. С этим знаком победишь.

Сквозь разбитое окно разграбленной виллы он показал на знамя с изображенным на нем Граалем, водруженное над золотым реликварием, где теперь хранился сам Грааль. Вокруг святыни всегда стояли четыре риттера в полном вооружении, с обнаженными мечами и с символами новой воинствующей церкви и «Дара Петра».

«Но ведь эта лесенка — знак и нашего врага тоже, — подумал Агилульф. — Две противоборствующие стороны с одним и тем же знаком. Два умных вождя. По две, от силы по три тысячи настоящих воинов в каждой армии, и бог знает сколько отребья под нашим знаменем. Исход такой битвы может решить любая мелочь».

Армия Пути бодро маршировала по древней каменной дороге, ведущей из гавани в Рим, Вечный город, центр вселенной. По мере продвижения обрадованные и удивленные крики воинов звучали все реже, воображение воинов было подавлено неимоверной величиной каменных плит, по которым они ступали, роскошью каменных построек на каждом холме, общей атмосферой древности и давно ушедшего величия. Они видели Стамфорд, но по сравнению с этими предместьями Рима он был просто деревней. Они видели Кордову, и это была не деревня, а столица, превосходящая даже Рим по количеству жителей, оживленности и богатству. Но когда Кордова была еще деревней, Рим правил миром. Появлялось ощущение, что стоит копнуть эту землю лопатой — и откроется прах былого могущества.

«От таких картин воины робеют и сбиваются в кучу», — подумал Шеф.

Он выслал вперед сотню викингов под командованием Гудмунда, всегда стремящегося быть первым там, где пахнет наживой. Шеф велел им идти рядом с дорогой, проверять окрестности на случай засады. Кругом было слишком много изгородей и слишком много стен.

Под палящими лучами солнца передовой отряд вернулся на дорогу, плетясь нестройной вооруженной ватагой в сотне ярдов от арбалетчиков, охраняющих катапультный обоз. Когда солнце сместится на ширину ладони, надо будет объявить привал и перестроить порядки.

На холме по правую руку раздалось пение труб. Другие трубы отозвались им слева. Не попала ли длинная извивающаяся колонна людей и машин в засаду? Шеф надеялся на это. При атаке с флангов противник будет вынужден преодолевать добрый фарлонг пересеченной местности под залпами пятисот арбалетов.

Но вместо этого из-за оливковых деревьев, росших в пятидесяти ярдах от передового отряда викингов, выскочили легкие всадники. Шеф едва успел их разглядеть, заметить широкополые шляпы и длинные десятифутовые стрекала пастухов-баккалариев, согнанных в армию императорским эдиктом, как вдруг стрекала опрокинулись из вертикального положения в боевое и все скрылось в мгновенно поднявшейся туче пыли.

Викинги удивились, но не испугались. Они тут же выхватили свои мечи и засверкали боевыми топорами. Разболтанный походный порядок с четкостью машины превратился в узкий фронт поднятых щитов и изготовленных для броска сулиц.

Пастухи не пытались атаковать в лоб, они разделились и обрушились на оба фланга. Пролетая на неоседланных лошадях, баккаларии кидали дротики, чтобы поразить врага в лицо или горло. Викинги кричали, суетились, мешая друг другу. Обе колонны конницы, зайдя в тыл пехоте, развернулись и прошлись назад вдоль смешавшегося строя викингов. Они кололи стрекалами людей, не успевших развернуть строй. Напрасно норманны потрясали оружием и издавали воинственные кличи, призывая врага сойтись с ними лицом к лицу.

Арбалетчики зарядили свое оружие и ринулись вперед, чтобы найти позицию для стрельбы в клубящейся пыли. Шеф видел, как один из них припал на колено и старательно прицелился во всадника, пустившего лошадь в курбет ярдах в двадцати. Пастух соскользнул по спине лошади — седла у него не было — и повис на ее боку, цепляясь рукой за гриву, а ногой за круп. Пока арбалетчик менял прицел, чтобы поразить если не укрывшегося седока, то его коня, другой вопящий кентавр выскочил из пыли, вонзил стрекало англичанину между лопаток, на ходу наклонил древко, чтобы высвободить острие, развернулся, загнанным оленем перемахнул через стену и исчез среди деревьев.

С обеих сторон снова запели трубы, и воины в тревоге заозирались. Но ничего не произошло. В наступившей тишине Шеф услышал бульканье — кому-то пробили копьем легкие. Пыль оседала на лежащие на дороге трупы. Их было немного, с дюжину, и еще стольким же раненым пытались оказать помощь их товарищи. Ни одного пастуха и ни одной лошади не лежало на дороге, да и вряд ли противнику достался хоть один арбалетный болт или удар клинка. Баккаларии могли повторить наскок в любое время. Шеф скомандовал собраться и построиться в походный порядок.

Долгая пауза на знойной пыльной дороге, пока раненых грузили на мулов и телеги, и вот колонна снова двинулась в путь. Шеф решил всерьез обдумать проблему засад. У него восемьсот арбалетчиков, для лучшего взаимодействия идущих бок о бок с тремя сотнями английских алебардщиков, которым арбалетчики доверяли больше, чем своим норманнским союзникам. Вдобавок у него около тысячи викингов, той самой тяжелой пехоты, которая еще до появления Пути в Англии решила исход столь многих битв. Все онагры остались на кораблях; каждый весил тонну с четвертью, и у Шефа не возникло желания тащить их на неизвестное расстояние. Вместо онагров взяли дюжину дротикометов, их везли пары мулов, сопровождаемые пешими расчетами. А еще в состав войска входила команда Стеффи. Шеф уже не мог сказать с уверенностью, что именно везут эти люди, так как, обзаведясь собственными амулетами, знаками особого ремесла, Стеффи и подручные стали еще более скрытными. Конечно, они везли пяток простейших катапульт — вращательниц, разобранных для удобства транспортировки. Пользы от этих машин в походе никакой, но защищать обоз все равно придется.

Теперь впереди колонны двигался сильный отряд арбалетчиков, перемежавшихся воинами с алебардами. По флангам тоже шли стрелки, они то и дело останавливали колонну и обследовали виллы с высокими стенами, а также водосточные канавы, пересекающие дорогу в подземных трубах. В центре колонны довольно понуро, стыдясь, что их вынуждены защищать другие, топали по сторонам обоза викинги с мечами и топорами. Шеф рассчитывал, что арбалетчики собьют нескольких наездников во время новой атаки и еще больше — при отступлении противника. С помощью алебарды можно отбиться от всадника — по крайней мере, от легковооруженного.

Но пастухи больше не появлялись. Колонна взобралась на пологий холм и на спуске ускорила шаг: не очень далеко впереди сияли стены Вечного города; за ними вздымались застроенные каменными зданиями холмы; на шпилях и куполах играло солнце. Всматриваясь в даль, Шеф вдруг уловил знакомый промельк камня, которым выстрелили из онагра. Некогда раздумывать, куда упадет снаряд. Шеф мгновенно бросился прочь с дороги, прокатился по острым камням, приподнялся на ободранных коленях, чтобы посмотреть, куда все-таки рухнул снаряд. В тридцати ярдах перед ним вздыбилась пыль, разлетелись осколки ударившегося о плиты мостовой камня. А в строю арбалетчиков появилась просека глубиной человек в пять; люди лежали по обе ее стороны, один умирающий пытался заглянуть внутрь своей развороченной грудной клетки.

Пока окружающие с ужасом смотрели на покалеченных товарищей, Шеф увидел, что образовалась еще одна такая просека, потом еще; людей косило как солому. А они по-прежнему растерянно озирались, некоторые вскидывали арбалеты в поисках невидимого супостата. Шеф подбежал к ним, закричал, чтобы рассредоточились, сошли с дороги, залегли, укрылись за стенами. Пока они это делали, прилетел еще один двадцатифунтовый камень и над дорогой взметнулись осколки. Полегло уже двадцать или тридцать человек, а противника еще никто не видел. Но противник был, Шеф разглядел батарею катапульт в полумиле выше по склону холма; прислуга беззаботно расхаживала вокруг машин, взводила торсионы и разворачивала хвостовики. Сейчас выстрелят снова. Шеф залег, и еще один снаряд просвистел мимо, на этот раз довольно высоко. Позади с дороги разбегались погонщики мулов, а викинги, забыв о гордости, прятались среди деревьев и стен.

Шеф настроил подзорную трубу, отчетливо разглядел людей вокруг катапульт. Вопреки ожиданиям, он не нашел Эркенберта. Должно быть, дьякон успел обучить многочисленных помощников, способных занять его место.

Как же достать врага? Из имевшегося у северян оружия на такое расстояние били только дротикометы. Придется воспользоваться ими, хотя против людей они более эффективны, чем против машин. Шеф прокричал приказ, и расчеты катапульт стали распрягать мулов, разворачивать и устанавливать машины. Подготовка к стрельбе — дело не быстрое, а камни свистели теперь высоко над головой Шефа, прицел был перенесен на позицию дротикометов, и король побежал вперед, к своим рассеявшимся арбалетчикам, выкрикивая приказ атаковать.

Несколько томительных минут воины не шевелились, подчиняясь инстинктивному страху перед прилетающими издалека снарядами. Ложись, замри, ползи в сторону. Шеф орал, пинал, взывал к гордости и чувству долга. Вид человека, выпрямившегося во весь рост и оставшегося невредимым, вернул воинам толику здравого смысла, напомнил о неточности онагров при стрельбе по одиночной цели. Арбалетчики поднялись и неуклюже бросились вперед. Шеф закричал, чтобы двигались перебежками. Десять-двадцать шагов — и падай, и дождись, пока товарищ преодолеет такое же расстояние, а когда он заляжет, вставай и беги дальше. Не давай врагу возможности прицелиться.

Со склона холма рядом с батареей онагров Эркенберт и император наблюдали за поспешно организованной атакой. Как будто склон покрылся суетящимися муравьями: ни один не движется непрерывно вперед, но вся масса неуклонно приближается. Между тем снаряды катапульт летели уже в обе стороны. Один из подчиненных Эркенберта опрокинулся навзничь, ему перебил хребет пятифутовый дротик. Раму дротикомета разбил камень онагра, лопнувшая пружина хлестнула северян по рукам и лицам.

— Я видел его мгновение или два, — сказал Бруно. — Жалко, что он не постоял чуть подольше, — твои люди успели бы выстрелить, и все закончилось бы сразу.

— Как и в случае твоей смерти, — ответил Эркенберт.

— Он до сих пор даже не знает, где я.

Арбалетные болты, долетающие с предельной дальности, зазвенели по камням вокруг батареи онагров. Прислуга занервничала, засуетилась.

«Весящий тонну онагр не так-то просто утащить с позиции, — подумал Шеф. — Если поднажать, можно захватить всю батарею».

Но это при условии, что враг не готов отразить стремительную атаку. А если готов?

До сего момента противник демонстрировал отменную предусмотрительность. С ужасом таким пронзительным, что вызывал в груди спазм, Шеф вспомнил Карла Лысого: как тот рвался и рвался вперед, пытаясь захватить машины, которые, дразнясь, появлялись на все новых и новых позициях. Теперь Шеф делает то же самое. И на этот раз противник лучше знает местность, имеет план действий, а Шеф слепо бросается вперед, уповая на превосходство в вооружении.

— Стой! — закричал Шеф. — Остановитесь, укройтесь и стреляйте. Хватит бежать!

Его голос услышали только ближайшие арбалетчики, остальные же, увидев, что враг дрогнул, ринулись вперед, чтобы отомстить за пережитый страх.

— Сработало, — отметил Бруно и кивнул трубачам.

В пространство между бегущими арбалетчиками и батареей из-за оливковых деревьев и стен роскошных вилл выехали тяжеловооруженные всадники, краса и гордость императорской армии: кольчуги сверкают, подкованные сталью копыта высекают из камней искры, пики нацелены вперед. Каждая группа сразу устремилась на неприятеля, не пытаясь выстроиться в общую линию. Они начали атаку с расстояния в каких-то пятьдесят ярдов: пять панических ударов сердца для человека без доспехов, на которого прет боевой жеребец.

Шеф, находившийся чуть позади атакующих арбалетчиков, увидел, как они остановились, замялись, потом все как один повернулись и побежали, мечась по камням, чтобы уклониться от надвигающихся пик. Один припал на колено, вскинул арбалет. Пока он жал на спуск, пика вонзилась в него, оторвала от земли, и стрела ушла в небо. С искусством выросших в седле людей римские воины работали пиками, а когда те ломались или застревали в распростертых телах, выхватывали из прикрепленных к седлу ножен широкие мечи. Шеф вдруг увидел, что один из копейщиков выбрал его в качестве очередной жертвы. Их взгляды встретились, всадник ударил длинными острыми шпорами, и конь, роняя хлопья пены, прянул вперед. Шеф зашарил на поясе, понимая, что в который уже раз оказался в критический момент безоружным, не считая поясного ножа. Обратиться в бегство — значит быть бесславно убитым в спину, навсегда остаться поводом для шуток. Постараться отразить удар?

Могучая рука небрежно отбросила его в сторону, широкая спина в кольчуге заслонила взгляд. Это Стирр! Задыхаясь на жаре, он прибежал из колонны викингов. Атакующий франк — на щите у него не было эмблемы Святого Копья, как у риттеров ордена, — одними коленями повернул жеребца, чтобы пройти справа от Стирра, занес меч для удара. В этот момент Стирр, яростно выбросив вверх правую руку, со всей силой метнул боевой топор. Он целился в лошадь, а не во всадника. Раздался мясницкий хруст, франк кувыркнулся через голову коня и упал к самым ногам Шефа. Не задумываясь Шеф ударил его кулаком в не прикрытый шлемом подбородок, в точности как показывал на дитмаршских болотах давно упокоившийся Карли. Франк обмяк, а Стирр, выхватив меч, рубанул его по шее и тут же повернулся, высматривая нового противника.

Склон холма снова был чист, словно развеялись колдовские чары, — всадники исчезли. Вернулись в укрытие. Пока Шеф недоуменно озирался, камень из онагра пролетел так близко, что в голову ударило воздушной волной. «Все происходит слишком быстро, — ошеломленно подумал король. — Еще не кончилось одно, а уже начинается другое».

Стирр с кряхтеньем пытался извлечь свой топор, глубоко зарывшийся в череп коня. Крякнул, высвободил носок лезвия, раскачал и наконец освободил свое оружие. Озабоченно осмотрел топор, потом ухмыльнулся.

— Раньше я так не делал, — сказал он. — А что теперь?

Викинги, вспомнил Шеф, могут быть разбиты, но никогда не поддаются панике. Он огляделся, снова принялся командовать. Одно ясно: он больше не может двигаться вперед в этом лабиринте ловушек. Вопрос: дадут ли ему отсюда выбраться?

Глава 33

— Колодец отравлен, — сказал Хунд.

Шеф уставился на лекаря, потом на ведро, которое держал в руках. Зеленый ил налип на дно и стенки, вода была очень грязной. Ерунда, король все равно выпил бы. В тот раз, добравшись до деревни еретиков и отказавшись пить, он думал, что умрет от жажды. А сейчас еще хуже. Сейчас не нужно показывать гордость, вода есть вода, и не так уж плохо она выглядит…

Хунд вышиб из его рук ведро, зыркнул с глубокой неприязнью:

— Отравлено, я сказал! И если это свалит даже тебя, то что говорить о моих раненых?

Шеф провел языком по пересохшим губам. Была уже ночь. Весь долгий остаток дня и короткие вечерние сумерки они тащились в пыли по раскаленным камням и остановились у виллы на вершине холма, надеясь обнаружить колодец. Но враги уже в который раз за этот день опередили. Шеф не знал, сбросили они в колодец труп или ядовитые ягоды. Придется поверить Хунду на слово. А еще придется найти воду. У Шефа целый обоз раненых — они уже молчат, и это кажется зловещим.

На короля вопросительно смотрел Стирр, спасший ему сегодня жизнь. Стирр хуже прочих переносил жару и жажду. Ночь полнилась трескотней расположившихся на оливковых деревьях сверчков: достаточно громкий хор, чтобы заглушить любой звук притаившегося в засаде врага.

Бранд вытолкнул вперед старика с седой бородой. Шеф вспомнил слова великана: всегда найдется кто-нибудь, решивший остаться вопреки любым опасностям.

— Спроси его, где ближайший колодец, — велел Шеф. — Скальдфинн, переводи.

Последующий разговор звучал для Шефа как церковная латынь. Король пришел к выводу, что здесь живут выродившиеся потомки древних римлян, все еще говорящие на латыни, хотя и искаженной, едва ли не худшей, чем язык франков.

— Он говорит, вода есть в акведуке у подножия холма. Она течет из Рима, который снабжается по другим акведукам.

— Что такое акведук?

— Вроде канавы, только сделан из кирпича и камня.

«По собственной глупости или слабости остался здесь седобородый? — задумался Шеф. — А может, по чьему-то приказу? Нельзя исключать, что он лжет. Рагнар, отец Ивара и дед Свандис, умел вытягивать правду из таких людей, об этом мне однажды рассказал Катред. Вопрос, смогу ли я сделать так же?»

Шеф подошел к старику, толчком повалил его на колени, решительно воткнул в глазницу большой палец.

«Рагнар для этой цели отращивал на большом пальце правой руки длинный ноготь, — угрюмо вспомнил Шеф. — Чтобы облегчить себе работу. Он выкалывал человеку один глаз до того, как задавал вопросы. Просто чтобы не возникло сомнений в его намерениях. Я на это не способен».

— Скажите ему: я буду давить на глаз, пока он не объяснит, почему я должен ему верить, — ровным голосом произнес Шеф.

— Как он может это объяснить? — спросил Скальдфинн.

— Не знаю. Это его забота.

Старик заплакал, Шеф пальцем почувствовал влагу и нажал чуть сильнее, чтобы пленник быстрее принял решение. Хунд смотрел на короля с исказившимся от ненависти лицом, но не осмеливался вступиться за старика. Свандис, тоже стоявшая рядом, глядела неуверенно — она часто хвасталась своим дедом, пусть же полюбуется, как это выглядит по-настоящему. У Бранда высоко поднялись брови. Стирр ухмылялся.

— Старик говорит, другого источника нет, но там ждут императорские воины. Не все из них германцы, и он подслушал разговоры. Похоже на правду, — добавил Скальдфинн. — Он не пытается заманить нас в ловушку, а предупреждает о ней.

Шеф позволил старику опуститься на землю. Сегодня он наделал слишком много ошибок. Пора это исправить.

— Мы добудем воду, — сказал Шеф. — Позовите Стеффи, Квикку и Озмода.

— А нам, норманнам, работы не найдется? — хрипло спросил Стирр.

— Это дело Локи, — ответил Шеф.

— Что у вас есть в обозе, что может нам пригодиться? — резко спросил Шеф.

Сейчас никто не говорил больше слов, чем необходимо. Слишком пересохло в горле.

— Много факелов, — ответил Стеффи. — Мы их усовершенствовали. В последний раз, если помнишь, мне приходилось их поджигать и держать в руках. Теперь мы пропитываем веревку в растворе селитры. Высушенная, она хорошо горит и не гаснет в полете.

— Что еще?

— Я пробовал сделать снаряды вроде греческого огня. Чтобы бросать, а не пускать струей.

— Получилось?

— Они не разбрызгиваются, когда упадут, но поджигают все кругом, и водой не затушить, только пламя растекается шире. Мы их делаем из коры, серы и селитры. Обмакиваем в греческую нефть, зашиваем в провощенную хлопковую ткань и приделываем запал.

— Это подойдет. — Шеф закашлялся от пыли.

На ведущем к акведуку склоне холма царила кромешная тьма, луна еще не показалась. Деревья, стены да нищие хибары могли послужить хорошим укрытием. Не было сомнений, что неприятель затаился внизу в ожидании вылазки за водой. Шеф прохрипел свои последние указания.

Когда раненые собрались, своим ходом и на носилках, а часовых, стороживших подступы к лагерю, отозвали, за дело молча взялись катапультеры Квикки. Соблюдать тишину нет нужды, но и разговаривать неохота. Дротикометы были установлены неровной дугой, обращенной к нижней части холма и вправо, в сторону моря. Позади них Стеффи разместил свои вращательницы. Его люди будут стрелять огненными снарядами вниз по склону и вправо. Лишь каждый третий снаряд должен быть огненным, а остальные два — обычные, из привезенных в обозе и взятых на вилле из сада камней.

— Мы ни в кого не попадем, разве что случайно, — возражал Стеффи.

— Враги этого знать не будут.

— У нас ничего не останется, чтобы стрелять потом.

— Машины мы в любом случае бросим.

Стеффи больше не спорил. Его команда начала стрелять в темноту, камни с треском и грохотом падали у подножия холма. Чередовавшиеся с ними огненные шары не производили шума, лишь проносился в небе красноватый огонек фитиля. Казалось, в темноте ничего не происходит. Не было торопливых команд и панических воплей, не прилетали снаряды противника. Арбалетчики занервничали, зароптали.

Притаившийся за стеной Агилульф прислушивался к свисту камней. Пока ни один не упал ближе двадцати ярдов от него. Агилульф не понимал, что происходит, но уже чуял угрозу. Что это за вспышки в воздухе? Светляки? Агилульфу нипочем острая сталь, но он не может еще раз встретиться с огнем. Императору следовало бы об этом помнить.

Стеффи подтолкнул Шефа и показал на сполох в сотне ярдов внизу. Запал одного из снарядов наконец догорел. Пламя осветило дерево, изогнутое, словно оно наклонилось над очагом. Первыми занялись ветки, потом загорелся ствол. В темноте возникали все новые и новые костры, Шеф даже не успевал их считать. При таком ветре пожар охватит всю долину. Любой, кто окажется между огнем и северянами, вынужден будет бежать в их сторону.

Неожиданно мелькнула черная тень — первый признак жизни снаружи лагеря. Явственно обрисовался шлем риттера. Затем силуэт исчез, а Шеф отругал дротикометчиков за то, что упустили цель. Так же внезапно и быстро, как заполыхали костры, весь склон заполнился крадущимися тенями. Воины выбегали из укрытий, кидались в промежутки между очагами пожара, пытались прорваться. Шеф видел даже умников, старающихся потушить огни, затоптать, пока те слабы.

К треску пламени и стрекоту сверчков добавились щелчки арбалетов и басовитый лязг катапульт, бьющих огромными стрелами почти в упор. Шеф видел падающих людей, но из-за какого-то акустического эффекта совершенно не различал издаваемых ими звуков, лишь отдаленный рев пожара. Корчащиеся враги были похожи на тени, играющие на освещенной стене.

Шеф хлопнул Бранда по плечу, показал большой палец: пора. Великан стремительно повел шесть десятков своих людей, команды двух драккаров, вниз по склону. Сразу за ними шел отряд арбалетчиков, потом еще викинги; все двигались в установленном порядке. Памятуя о запрете Шефа, они не поддались искушению свернуть влево, обогнуть огни. Надо было подойти как можно ближе к противнику. «Те, кто должен остановить вас, — объяснил король, — пойдут вдоль кромки пожара и будут расстреляны или обращены в бегство. Спуститесь по склону как можно быстрее, не давая врагу увидеть вас на фоне пламени».

Люди потоком устремились вниз по склону, даже санитары с носилками пустились вскачь по пересеченной местности. «Ими движет не исполнительность, — подумал Шеф, — а жажда». Подчиненные Стеффи, расстреляв все снаряды, застыли в нерешительности около катапульт.

— Разберем машины и возьмем с собой, а? — взмолился Стеффи. — Ну хоть парочку?

Шеф подтолкнул его в направлении общей атаки.

— Катапульты бросить. Возьмите огненные снаряды, сколько сможете нести.

Для дротикометчиков по-прежнему хватало работы, поскольку распространяющийся пожар освещал все новые и новые площади. Легких мишеней уже не было, их свалили арбалетчики, но кое-где еще мелькали бегущие люди. Уж не думают ли они, что находятся на безопасном удалении? В следующий миг Шеф понял: эти воины пытаются помочь своим раненым товарищам, спешат вытащить их из полосы, по которой надвигается пламя.

Король подошел к машине, прицелился в человека, что силился выползти из охваченного огнем кустарника. Так и есть, двое торопятся ему на выручку, видны встревоженно озирающиеся белые лица. «Они в эту ночь не понесли больших потерь, — подумал Шеф, — но их убивали из темноты невидимые враги». Легкое перемещение хвостовика, басовитый лязг — и воин закувыркался, словно от щелчка гигантского пальца, а другой комично споткнулся. С вершины холма было видно, как мощный дротик пробил ему оба бедра. Неудавшийся спасатель рухнул в пламя как раз в тот момент, когда подбежал к человеку, которого намеревался вынести из боя.

Шеф ощутил свирепую радость. Он хлопнул Квикку по спине, махнул рукой: «Пошли!» Нет времени запрягать мулов, но дротикометы на колесном ходу тащить легче, чем вращательницы Стеффи. Не дожидаясь приказа, люди Квикки ухватились за хвостовики, с гиканьем и треском устремились вниз по неровному склону. Вместе с ними бежал последний отряд арбалетчиков и алебардщиков, оставленный в качестве прикрытия. Не разбирая дороги, англичане и норманны толпой неслись к подножию холма, с Шефом в середине, держа оружие наготове на случай нападения из засады. Из засады, на которую они уже напали сами.

В темноте послышался лязг металла, это несколько братьев ордена, вместо того чтобы убраться подальше от огня, решили сразиться. Они вышли на свет, но не успели даже разглядеть стрелы и клинки, оборвавшие им жизнь. И вот показался акведук, длинное каменное сооружение высотой в четыре фута, распространяющее вокруг себя благоухание свежей воды. Люди Шефа во главе с ним самим перевалились через стенку и, забыв о неприятеле, погрузили лица в прохладный поток.

Подняв наконец голову, Шеф увидел нависшего над ним Бранда.

— Куда теперь? — отрывисто спросил тот.

Шеф впервые взглянул на акведук. Канал для снабжения водой расположенных вдоль дороги в Остию богатых вилл, водой более чистой, чем в мутном Тибре, имел всего-то шесть футов в ширину и был перекрыт каменными плитами, чтобы предотвратить испарение. Но не по всей длине; встречались и открытые участки. Боевые машины здесь не пройдут. По обе стороны акведука тянутся мощеные тропинки, их ширины едва достаточно для двух человек; опять же слишком узко для метательной машины или телеги. Больше всего на свете Шеф хотел вернуться на свои корабли, закончить этот бесславный поход.

Внутренний голос подсказывал: не получится. Тот же самый бойцовский инстинкт, который заставил Шефа расстреливать раненых. Его война должна закончиться сейчас. Если отступит, его будут преследовать и уничтожат. В одну сторону акведук шел к Риму, в другую — неизвестно куда. Риг сказал Шефу… как там было? В Риме он обретет мир. Возможно, мир он обретет в смерти. Пусть будет так.

— Сюда. — Шеф показал налево. — Поторопи их, Бранд. Квикка, разбей свои машины.

Квикка нянчился со своими машинами все тысячи миль этого похода. Он вышел из рабов в люди благодаря машинам. Конечно, он стал возражать своему повелителю, что делал уже много раз и чем несказанно удивил однажды короля Альфреда. На этот раз терпение Шефа лопнуло. Щербатый человечек пустился в рассуждения, а измотанный всеми треволнениями король подскочил к нему и от души врезал по физиономии.

— Вперед! — крикнул он. — Или напялю на тебя рабский ошейник!

Его старый товарищ сплюнул кровь, вытащил выбитый зуб, озадаченно на него посмотрел. И пошел выполнять приказ.

— Рано или поздно все хозяева оказываются одинаковы, — заметил его помощник, разрезая веревки, чтобы вывести дротикомет на время из строя.

Квикка не ответил. В темноте Толман и трое юнг мялись над тюками ткани, жердями и тросами. Мальчики могли бы их нести, но все-таки это немалый груз. Квикка взял у них два бруска, закинул себе на плечи.

— Я это понешу, — прошепелявил он.

Толман заметил катящиеся у него по лицу слезы, но промолчал.

Через несколько часов потрепанная колонна пробилась вдоль акведука к стенам Вечного города. Им пришлось пробираться в ночи, словно пилигримам, отбивающимся от стаи волков. Растянувшуюся редкую колонну снова и снова атаковали с обеих сторон; вражеские всадники обгоняли ее стороной, а потом поджидали у акведука, зная, что разминуться невозможно. Арбалеты собрали среди нападавших обильную жатву, но несколько раз колонну разрывали и приходилось бросаться в темноте в свирепую сечу, чтобы соединиться со своими. После каждой схватки оставляли убитых. Трупы бросали в поток, а потом стали бросать и тех, кто, возможно, был еще жив. С собой несли лишь немногих раненых. Измученным воинам смерть в холодной воде уже казалась избавлением. Шеф несколько раз слышал, как в темноте Хунд ругается и дерется из-за своих подопечных, которых оставляли на произвол судьбы или добивали из воинского милосердия. У короля не было времени и сил, чтобы вмешиваться.

На востоке забрезжил свет, когда Шеф повел свой арьергард по пологому склону к одной из куртин, захваченной передовым отрядом, рядом с Авентинским холмом. «Свет, — подумал король. — И прибежище. Возможность увидеть с крепостной стены, что происходит в Риме. Перехватить инициативу, самому управлять событиями, а не просто отвечать на действия противника». В передышке он нуждался больше, чем в пище и воде. Так проигрывающий борец нуждается в опоре для ног.

Взобравшись на стену, он проследил за тем, как остатки его отряда распределяются вдоль зубцов, не защищенных с внутренней стороны, затем повернулся и подошел к внешнему краю, чтобы утренний ветерок овеял пропотевшую рубаху.

В двухстах ярдах от него Эркенберт с мстительным удовлетворением сказал начальнику катапульты:

— Стреляй.

Короткое плечо рычага упало, длинное взметнулось, протащив по земле пращу и яростно вздернув ее. В небо полетел не обычный круглый камень, а особый снаряд.

Стоящий у края стены Шеф едва успел заметить направленное на него движение. Он выбросил вперед руку и получил страшный удар, а в следующий момент обнаружил, что лежит на спине и на него навалилась какая-то масса. Попытался отбросить ее, запутался в чем-то тугом и липком. Подоспевшие воины освободили его и помогли встать. Шеф понял, что держит в руках человеческие внутренности, тянущиеся из лежащего у его ног распоротого трупа. Это был арбалетчик Тримма, его мертвое лицо застыло в нечеловеческой муке.

— В нас стреляют нашими же мертвецами, — объяснил Бранд. — Должно быть, знали, куда мы направляемся, вот и притащили большую катапульту, чтобы встретить. Это люди, убитые ночью.

«Снова нас опередили, — подумал Шеф. — Снова… Я не знаю, что теперь делать».

— Мы окружены со всех сторон, — добавил Бранд. — И я не уверен, что от войска осталась хоть половина.

— Итак, поклоняясь Локи, мы ничего хорошего не добились, — с горечью сказал Торвин.

Его белые одежды были разорваны и измазаны кровью. Ночью он крушил врагов своим молотом. Ему не удалось спасти Скальдфинна, павшего у акведука. Никто не знал, куда подевался еврей Соломон. От военной коллегии Шефа осталось шесть человек: он сам, Торвин, Бранд, Хагбард, Хунд, угрюмо глядящий в землю, и Свандис. «Мне следовало хотя бы раз за эту ночь вспомнить о ней, — подумал Шеф, — но я и этого не сделал».

Та, в чьих жилах текла кровь Рагнара, сама могла позаботиться о себе. Но теперь внутри ее текла и кровь Шефа, и кровь Рига. Почему он не был рядом с ней? Ему хватало других забот.

И эти заботы никуда не делись. Крепостную стену то и дело сотрясали удары огромных камней, выпущенных из метательных машин, чью конструкцию усовершенствовал Эркенберт, Шеф разглядел исполинские орудия через чудом уцелевшую подзорную трубу. Мог бы и не стараться, все равно северянам сейчас нечего противопоставить этим требушетам.

Казалось, военный совет Шефа погрузился в апатию и отчаяние. Даже Бранд, похоже, помышлял лишь о том, чтобы достойно встретить смерть.

«Но это неправильно, — сказал Шефу внутренний голос. — Они знают, насколько плохи наши дела. Но они не знают, насколько плохи дела у противника».

Врагам тоже был нанесен немалый урон — и при пожаре, и при обстреле из дротикометов, и в бесчисленных ночных стычках. Считалось аксиомой тактики, что тяжеловооруженных всадников нельзя использовать в ближнем бою ночью, когда слишком велики напрасные потери среди этих умелых и ценных воинов. Однако именно так поступил император.

Армия Пути лишилась своих боевых машин. Но когда-то северяне умели сражаться и без катапульт. Еще не все потеряно.

Взгляд Шефа упал на длинные жерди, которые кто-то сложил у парапета. Король и не знал, что их несут с собой, увидел бы — запретил. Но раз уж они здесь… Да, вот и Толман прячется за зубцом, невольно втягивая голову в плечи каждый раз, когда каменная кладка сотрясается от нового удара.

Шеф постарался придать лицу бодрое и веселое выражение. Подошел к испуганному мальчику.

— Подумываешь о полете? — заговорил он. — Наверху безопасней, чем здесь. Поднимись-ка и разведай, что задумал неприятель. Квикка! Распакуй тюки и собери змея. А где твой зуб, укусил что-то твердое?

Квикка и его люди переглянулись и принялись натягивать холсты на жерди. В неволе они прожили дольше, чем на свободе, и рабские привычки вернулись без промедления.

— Он уже забыл, что ударил тебя, — прошептал один из англичан Квикке. — А пацан совсем напуган.

— Помолши и привяжи этот трош, — буркнул Квикка.

Он сомневался, что все хозяева рано или поздно оказываются одинаковыми. Квикка взглянул на свой амулет, знак принадлежности к касте летающих людей. То, что делает этот хозяин, прежде не делал никто.

Через несколько минут Толман забрался внутрь конструкции, которую шесть человек держали у края стены. Ветер усиливался, и змей возвышался над прилегающим валом на добрых сорок футов. Отсюда был прекрасно виден полукруг машин и людей, осаждающих северян снаружи, но Шеф хотел, чтобы Толман заглянул в мертвую зону, ведь атака наверняка начнется с внутренней стороны стены, из города.

— Мы быстренько тебя поднимем и спустим, как только махнешь рукой, — повторил король. — Постарайся не задерживаться.

Испуганное личико кивнуло, стартовики подняли змея на вытянутых руках, чтобы поймать ветер, чуть подождали и дружно бросили его вверх с края стены. Змей стал падать, и Шеф заметил, что ветер у стены завихряется. Затем начался подъем, моряки вытравливали толстый основной трос и тонкие тросы управления, едва ли нужные теперь, ведь Толман уже научился ловко работать боковыми крылышками. Шеф восхищался искусством мальчика, ровно ведущего змея вверх и в подветренную сторону. У самого короля лучший полет длился считаные минуты. Когда-нибудь наступит мир, и Шеф научится летать лучше.

— Они по-прежнему показывают фокусы, — сказал Бруно Петру II, который в миру звался Эркенбертом.

Император и новый папа римский стояли среди обломков ризницы, много лет назад разрушенной маврами. Святое Копье, как всегда, покоилось на левой руке императора, в зажиме рядом с лямкой щита. Позади четыре рыцаря Грааля охраняли реликвию и реющее над ней знамя. Происходило это в тылу войска, но не из-за страха смерти, а из-за опасения, что святыни могут попасть в руки язычников.

«Я больше не буду сторониться боя», — подумал Бруно, которого переполняла ярость. Враги бросают вызов не только императору, но и самому Спасителю, Его церкви и Его земным святыням. Язычники уже добрались до священного города, они почти на расстоянии выстрела от Леонинской стены и базилики Святого Петра, самого сердца христианской веры. Сегодня с ними должно быть покончено.

— Если попробуют еще раз, у меня тоже найдется фокус, — проворчал Эркенберт. — Но они уже опускают змея. К счастью для себя.

— Что ты разглядел? — спросил Шеф.

Мальчик отвечал прямо из седла, не пытаясь выбраться.

— В городе стоят пехотинцы в доспехах, вон там. — Он показал рукой. — Сотни две или три. По другую сторону от стены никого не видать.

«И всего-то», — подумал Шеф. Конечно, многих просто не видно. Но враг понес огромные потери.

— Конницы нет?

— Нигде. Я видел императора. Он был позади меня, в разрушенном здании с остатками белого купола. Думаю, это был он. Рядом стоял человек в черном, а позади — знамя.

— Какой рисунок был на знамени?

— Похож на твой амулет, государь. — Толман кивнул на серебряную лесенку, видневшуюся под разорванной рубахой Шефа.

«Если бы мы могли стрелять с небес, — сказал себе Шеф. — Или сбрасывать зажигательную смесь Стеффи. Убили бы императора, и закончилась бы война. Вообще все войны».

«Проблема войны машин заключается в том, — объяснил ему внутренний голос, — что машины рано или поздно появляются у обеих сторон. Одни и те же конструкции. В этом и кроется истинный смысл песни о великаншах, с которой однажды тебя познакомил Торвин».

— Поднимись еще раз, — сказал Шеф. — Посмотри, нет ли в этих стенах прохода где-нибудь рядом с императором. Если найдешь, мы попробуем сделать вылазку.

Испуганный мальчик кивнул, стартовики разошлись по своим местам. В двухстах ярдах от них Эркенберт удовлетворенно хмыкнул, увидев, что змей снова поднялся над стеной. Из-за развалин ризницы вышли рабочие, вкопали в землю прочный пятифутовый столб, закрепили на нем нечто вроде перевернутого железного стремени, а поверх установили самострел. Огромный самострел, шести футов в размахе.

— Это тисовое дерево, — сказал Эркенберт. — Вегеций не раскрывает секрет стали, из которой язычники делали свои стрелометы. И про эту штуку он тоже ничего не рассказывает. Я сам придумал конструкцию, увидев, как змеи взлетают над иудейской крепостью. Это будет первое испытание нового оружия, во славу святого Петра и его святого города.

Толману и раньше, при осаде Септимании, случалось видеть летящие в него стрелы, выпущенные на авось императорскими воинами. Он знал, что пущенная вверх стрела пролетит меньше, чем стрела, пущенная вдоль земли. Он не боялся вражеских луков, и даже арбалеты, которые имелись только в армии Пути, не смогли бы его достать.

Когда первая стрела в ярд длиной свистнула рядом и пронзила боковое крылышко, он не понял, что происходит. Затем прямо под собой мальчик увидел вновь заряженный самострел и понял, откуда грозит опасность.

— Сигналит, чтобы опускали, — сказал глядевший в подзорную трубу Шеф.

Человек начал подтягивать бечеву, собирая кольцами себе на локоть, поскольку лебедки у них уже не было.

— Что-то идет не так, — заключил король.

Вторая стрела попала уже в корпус змея; собственно говоря, целящимся больше ничего и не было видно. Она ранила Толмана в колено. Мальчик задергался от боли, и змей чуть не потерял ветер. Потом Толман справился с собой, постарался развернуть машину так, чтобы помощнику было легче тянуть ее вниз, но чтобы при этом ветер слегка давил на плоскости снизу, не давая змею рухнуть камнем. По мере того как аппарат снижался, уменьшалась дистанция выстрела. Тисовый самострел перезаряжался дольше, чем арбалеты с ножной рейкой: два человека просто тянули изо всех сил тетиву и зацепляли ее за храповик. Однако они вполне успевали сделать третий выстрел.

Толману оставалось до укрытия каких-то десять футов, когда тянущие к нему руки люди услышали свист стрелы, увидели, как дернулось от удара маленькое тело, как исказилось личико. Но они не знали, куда ранен летун. Поймав змея над зубцами стены, друзья попытались вынуть мальчика из седла. Но не смогли его сдвинуть, он будто застрял. Потом Шеф залез внутрь и увидел огромную стрелу, пронзившую седло и тело насквозь. В четыре взмаха ножа Шеф разрезал веревки, вытащил Толмана вместе с седлом и стрелой. Мальчика невозможно было положить, мешало древко. Шеф стоял, прижимая ребенка к груди, и кровь впитывалась в его рубашку.

— Где Хунд? — крикнул он.

Лекарь уже был здесь. Он принял ребенка из рук Шефа, бережно положил на бок и быстро разрезал седло и одежду. Уселся на корточки и ободряюще похлопал Толмана по щеке. Шефу уже доводилось видеть, как Хунд это делал. Это означало смертный приговор.

— Не надо ничего говорить, — успокаивающе пробормотал лекарь.

Но на лице Толмана теперь была написана не только боль, но и тревога. Он пытался сказать что-то, повернув лицо к Шефу. Король склонился над ним, стараясь расслышать слова умирающего. Что-то связанное с императором…

— Говори! — попросил он. — Что ты видел?

Голова мальчика склонилась набок, и Хунд выпустил ее из рук, профессиональным жестом закрыл глаза покойника. Он взглянул на своего повелителя и бывшего друга с отвращением и ненавистью, которые снова и снова охватывали его в этом походе. Шеф не обратил на него никакого внимания.

— Он что-то увидел. Пытался мне сказать. Что-то важное! Есть у нас другой змей? Кто-нибудь еще сможет подняться?

— Они притащили и твой змей, тот, большой, — раздался чей-то голос.

— Ты сможешь посмотреть сам, — сказал другой.

— Ешли не намерен пошлать еще одного пашана, — сказал третий.

Это Квикка, шепелявит, потому что лишился переднего зуба.

Шеф вдруг вспомнил, как ударил его ночью, как грозился снова сделать рабом. Но не мог вспомнить из-за чего. На всех обращенных к нему лицах был гнев, даже презрение. Раньше он с подобным не сталкивался — а ведь это его боевые товарищи, люди, которых он сам вызволил из рабства. Хотя нет, такой взгляд он однажды видел. У Годивы. Из-за него Шеф и отправился в этот поход.

— Ну так соберите моего змея и посадите меня в него, — велел король, и собственный голос словно доносился до него издалека.

Казалось, прошло мгновение, и вот уже он в седле, дюжина помощников держит его, другие привязывают тросы. На фут ниже своего лица он увидел глаза Квикки.

— Прости, — сказал Шеф.

Воины подбросили его навстречу поднимающемуся ветру.

Как это было и с Толманом, он мгновенно провалился вдоль стены. Несколько секунд не видел ничего, кроме мелькающих перед собой серых квадратных камней, и вспоминал о человеке, который прыгнул с башни Дома Мудрости, прыгнул и полетел прямо вниз. Затем снова вернулось ощущение подъема; Шеф чувствовал, что его подхватил ветер. Летная команда торопливо травила тросы, змей поднимался. Уже видно, что происходит на стене. Шеф увидел Бранда, исторгавшего проклятия и дравшегося с теми, кто запустил змея, увидел выстроившихся вдоль стены арбалетчиков; они стреляли вниз, чтобы убить или отвлечь людей, сразивших Толмана. Пора оглядеться и обнаружить то, ради чего погиб мальчик. Да, вот вражеские войска, они строятся для штурма. Но не там, куда показывал Толман после первого полета, а позади виллы, от которой две лестницы ведут к городской стене, занятой остатками его войска. Шеф высунулся, насколько это было возможно без риска опрокинуть неустойчивую конструкцию, и закричал во всю мощь своих легких, много громче, чем пищал Толман:

— Там! Там! — Он ухитрился высвободить руку и махнуть ею.

Что ж, по крайней мере Бранд его понял, побежал в нужном направлении. Стеффи тоже был на стене, возился со своим хозяйством, к которому добавилась куча глиняных горшков.

— Сожжем гадов заживо, — весело приговаривал он, наливая адскую смесь в посуду, позаимствованную на кухне городской стражи.

— Дайте им подняться до середины, потом стреляйте, — басил Бранд, организуя оборону. — И не убивайте, цельте в живот. Это отпугнет остальных.

Хунд оторвался от мертвого ребенка, вспомнил всех раненых, кого не смог спасти ночью, вспомнил порубанных, простреленных и обожженных, которых лечил до этого, вспомнил смерть, хаос и поклонение Локи. Он сорвал у Квикки с пояса тяжелый секач, подбежал и разрубил главный трос. Змей дернулся, стал набирать высоту. Человек, державший бечеву управления, попытался наклонить его для плавного снижения, но перестарался и сразу вытравил трос, чтобы аппарат не сорвался в пике. Хунд полосовал остальные тросы, люди едва успевали отскочить от ножа. Через несколько мгновений осталась единственная бечева, она тянула змей за угол и опрокидывала его, ведь тяга уже не компенсировалась другими тросами. Пришлось отпустить и этот конец.

Змей задрал нос, неуклюже завалился в крен и поплыл прочь, уносимый ветром в пригородные поля, постепенно теряя высоту, в то время как неопытный пилот пытался восстановить управляемость машины.

Под пение труб воины императора хлынули к стенам, оборона которых держалась теперь только на мечах и топорах.

Глава 34

Когда внизу возникла заваруха и Шефа стало швырять в разные стороны, он испытал тошнотворный страх падения, инстинктивный страх пустого пространства под собой. А потом воздушный поток снова ударил в плоскости, подхватил змея, словно ласковое море — пловца. В тот же миг Шеф понял, что его несет вверх и в сторону. Стены Рима удалялись, обращенные к нему лица людей уже превратились в белые точки.

При свободном полете, вспомнил король, нужно развернуться лицом по направлению ветра, а не навстречу ему. Толман умеет… умел это делать. Нервы Шефа не выдерживали даже мысли о подобном маневре. Не лучше ли так и планировать по ветру задом наперед? Может быть, его унесет далеко, прочь от войны и нескончаемых страданий…

Ничего не выйдет. Ветер изменится, сбросит его на пашню или в какое-нибудь ущелье, оставит со сломанным позвоночником умирать от жажды. Нужно сейчас же повернуть. Толман говорил, это похоже на быстрый разворот корабля на веслах. С помощью крылышек один бок поднять, другой опустить, наклониться всем телом вместе со змеем и заложить вираж, а в конце разворота выйти из крена. Преодолевая страх, Шеф работал рукоятками управления, старался двигать ими плавно и согласованно. Змей незамедлительно завалился набок, тело летуна инстинктивно попыталось наклониться в другую сторону, избавиться от головокружительного крена.

«Держи себя в руках. Делай то, о чем говорил Толман».

Шеф попытался с помощью мышц спины и живота развернуться в нужном направлении. Змей быстро снижался, по-прежнему кренясь на бок.

«Выправи полет, работай боковыми крылышками, разворачивай зажатый между лодыжек рычаг хвоста».

Несколько мгновений аппарат ястребом пикировал на склон, усеянный крапинами вилл; его тень скользила впереди, уносясь прочь от Рима и восходящего солнца. Летим! Шеф стал небесным человеком, сбежавшим от врагов Вёлундом, парящим в потоках воздуха кузнецом, который отомстил своим мучителям. В порыве восторга Шеф выкрикнул строки из «Баллады о Вёлунде», которую часто вспоминал Торвин, горестные слова злобного конунга Нидуда, бессильного отомстить своему хромому, но недосягаемому врагу:

Где тот, столь высокий,

что с коня тебя ссадит,

где лучший лучник,

что стрелою достанет,

когда ты плаваешь

в поднебесье![10]

Земля приближалась слишком быстро, в пикировании Шеф набрал скорость и не знал теперь, как погасить ее. Задрать нос змея, как лыжник на мягком снегу поднимает носы лыж? Он развернул оба крылышка; нос вздернулся и закрыл от него землю. Начался ли подъем? Или вздыбившийся змей по-прежнему падает?

Хвост задел землю и подскочил. Шеф увидел впереди каменный уступ расположенного на террасах поля, попытался…

Удар отшиб дыхание, и Шеф почувствовал, что скользит куда-то в мешанине холстов и сломанных жердей. Попытался выдернуть руки, чтобы прикрыть голову. Что-то хлестнуло по лицу. Потом все остановилось.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, пребывая в сознании, но ошеломленный. Как бы то ни было, он на земле. И жив. Насколько сильно он разбился? Шеф медленно повел во рту языком, пересчитал зубы. Высвободил левую руку и ощупал нос. Пока повреждений не заметно. Высвободив вторую руку, достал острый поясной нож. Разрезать веревки и кожу седла… Теперь, по крайней мере, понятно, где верх. Шеф лежит ничком за стенкой, через которую, должно быть, перелетел кувырком. Что ж, попробуем выбраться.

Шеф понял, что у него вывихнута левая лодыжка. Ступня торчала под неестественным углом. Боли нет, нет вообще никакой чувствительности, но травмированную конечность нельзя трогать, чтобы не повредить еще больше. Шеф перевалился на правый бок, выбрался из обломков, стараясь не зацепиться больной ногой, и откинулся на спину.

Вот теперь пора. Ему случалось видеть, как это делает Хунд. Быстро и решительно вправить кости, пока пациент не успел завопить и сжать мышцы. Вытянув ногу перед собой, Шеф согнулся и сразу ощутил резкую боль в ребрах. Но он набрался мужества, ухватился за направленную вбок под прямым углом ступню и резко дернул вперед.

Боли по-прежнему не было, но он услышал жуткий скрежет в глубине сустава. «Будь здесь Хунд, сделал бы разрез, вправил умелыми пальцами кости, промыл рану Уддовым зельем, который арабы называют аль-кухль. Возможно, после этого я смог бы идти. А сейчас придется сползать по склону холма. Но по крайней мере я жив».

Шеф приподнялся на руках. Он дотянется до верха стенки и доковыляет вдоль нее до оливы. Там из ветки сделает костыль. Постарается выйти на дорогу, добыть лошадь или телегу. И прямиком направится в гавань, к кораблям, где ждет Фарман с отрядом охраны. Его война окончена.

Едва Шеф протянул руки к стенке, по другую ее сторону появились люди. Шлемы. Кольчуги. Два человека перепрыгнули через ограду, подошли к королю с обеих сторон, вытаскивая мечи. Какое уж тут сопротивление — он не смог бы даже оторвать руки от стены и устоять без опоры. Возможно, это итальянцы, сторонники низложенного папы. Удастся ли подкупить их золотыми браслетами?

— Wir haben den Heidenkuning gefangen, — сказал один из них, — den Einooger.

Достаточно похоже на английский, чтобы понять. «Мы схватили языческого короля, одноглазого». Нижненемецкий. Братья ордена.

Шефа отведут к императору. Если император все еще жив. Шеф совершенно справедливо полагал, что каждой противоборствующей стороне редко бывает известно о слабости противника.

Когда занялся рассвет и Бруно подсчитал свои потери, он понял: хотя враги скоро окажутся не в состоянии удерживать занятый ими участок городской стены, ему самому едва ли хватит сил, чтобы реализовать преимущество. Он начал это сражение, имея при себе три тысячи воинов. Сейчас их меньше двух тысяч — не только из-за боевого урона, но и из-за тайного ночного дезертирства.

И все же он хорошо понимал, что надо делать. Пока гигантские катапульты Эркенберта вели беспокоящий обстрел, Бруно расставил полукругом у городской стены, с внешней ее стороны, менее ценные войска: греческих моряков, франкских лучников, баккалариев из Камарга. Если люди Пути решат отступить от города, они заплатят кровавую дань, встречая засады и отражая атаки на пересеченной местности.

Лучшие войска находились внутри города. Часть из них перегородила прочными баррикадами проходы по верху куртины с обеих сторон от обороняемого северянами участка. Император не хотел, чтобы враги прорвались вдоль по стене влево или вправо. Остальные войска группировались вне зоны прямой видимости, ожидая приказа идти по двум широким каменным лестницам на засевшие за парапетом остатки армии Пути, чтобы навсегда покончить с ними и с их королем-вероотступником. Здесь собрались все братья и риттеры ордена, за исключением небольшого отряда, охраняющего поблизости в городе Святой Грааль и его святейшество папу. Среди монахов были оставшиеся в живых и готовые снова идти в бой франкские рыцари. Всего порядка шестисот человек.

«Последний резерв христианского мира», — подумал Бруно.

Но этот последний резерв он бросит в битву, которая станет последней.

Облаченный в боевые доспехи император обходил ряды. Святое Копье по-прежнему торчало из-за щита, закрепленное рядом с его центральной лямкой. Братья и рыцари ордена тянулись к наконечнику копья, а проходящий император благосклонно им улыбался. При звуке колокола все войско встало на колени, каждый затолкал в рот щепотку травы, соломы, а то и грязи, и проглотил ее в качестве последнего причастия перед смертельной битвой, а священники провозгласили коллективное отпущение всех грехов, назначили епитимью — храбро сражаться — и обещали райское блаженство павшим в бою за веру.

Затем армия поднялась с колен и разбилась на две колонны, каждая предназначалась для штурма одной из каменных лестниц, имевших восемь футов в ширину и тридцать в высоту. Оставшиеся у императора лучники выстроились в ряд и принялись стрелять из слабых луков. Им поручалось только мешать арбалетчикам, не давать им прицельно бить в идущую на штурм пехоту.

Несколько мгновений стрелы и арбалетные болты порхали вверх и вниз, потом стрельба со стены прекратилась: большинство арбалетчиков опустошили свои колчаны еще ночью, а вражеские стрелы не годились на замену болтам. Трубы христиан сыграли атаку.

Император не пошел в первых рядах и приказал Агилульфу точно так же держаться позади колонны, штурмующей вторую лестницу. На острие атаки находились самые молодые из риттеров, жаждущие славы, мечтающие погибнуть за Спасителя и императора. Тяжеловооруженные пехотинцы проворно взобрались по ступеням, и мечники викингов вышли им навстречу, по пять человек против пяти на каждой из двух лестниц. Первый тупой клин возглавлял шведский вице-король Гудмунд, а второй — Стирр, родич Бранда. Когда рыцари ордена приблизились, Стирр, не обращая внимания на цокающие по камням стрелы, вышел вперед с топором, держа его широко расставленными руками. И вдруг прыгнул, подтягивая колени к подбородку, перескочил через рукоять так, что она оказалась за спиной, а потом снова прыгнул, обратно. Викинги захохотали, а Стирр высоко подкинул топор и небрежно поймал.

Передний рыцарь рванулся через последние ступени, чтобы добраться до бородатого шута во время его ужимок. Меч стремительно ударил снизу, направляясь прямиком в бедро. Стирр, двумя ступеньками выше, снова высоко подпрыгнул, перемахнул через клинок, приземлился и со всей силой рубанул топором. Рыцарь принял удар на щит, как и ожидал викинг, но лезвие пробило насквозь кожу, дерево и металл и глубоко вонзилось в руку. Стирр рванул топор назад едва ли не раньше, чем закончился удар, ведь при слишком глубоком проникновении оружие могло застрять. Затем викинг парировал рубящий удар меча рукояткой топора по плоской части лезвия, ударил слева направо, увидел на плече молодого рыцаря новую рану. Ложный выпад, еще один, и на третий раз топор вошел между мечом и щитом, сокрушив грудину противника.

Критическим оком следивший за схваткой Бранд одобрительно кивнул. Он потратил немало времени, обучая своего двоюродного брата, как биться против меча с боевым топором, имеющим слабую деревянную рукоять, зато позволяющим нанести очень мощный завершающий удар. Стирр хорошо усвоил урок. Зазвенело оружие, викинги поднажали и сбросили врага с верхних ступеней, затем отступили. Промежуток между противниками был теперь заполнен убитыми и отползающими в обе стороны, к своим товарищам, ранеными.

Император смотрел то в одну сторону, то в другую. Он убедился, что обе колонны остановлены, а лучники бессильны против находящихся высоко над ними людей в кольчугах. Пора самому вступить в бой. Бруно хотел было вынуть Святое Копье из зажима на щите, но передумал и оставил как есть. Сегодня он служит Господу, и, возможно, это будет самая главная в его жизни служба. Пока с ним Копье, он непобедим.

Император прошел через ряды воинов к подножию лестницы.

Бранд сразу узнал его по размаху могучих плеч, из-за которого фигура Бруно при среднем росте казалась приземистой, обезьяноподобной. Викинг ощутил холодный спазм в животе, в том месте, куда вошел меч Ивара. Такого страха великан не испытывал в схватках с более слабыми воинами. Сейчас к нему идет настоящий богатырь. Пусть лучше Стирр примет вызов. Стирр унаследовал нечеловеческую силу их общего предка, в его жилах тоже кровь Барна, сына троллей. Он никогда не получал серьезных ранений; он молод и уверен в себе, тогда как Бранду уже давно недостает этой уверенности.

Бруно сначала перепрыгивал через ступени, как леопард, потом преодолел завал из трупов с такой легкостью, словно находился на ровной площадке и его доспехи ничего не весили. Стирр спустился на пару ступенек навстречу, а его товарищи чуть подались назад, чтобы не мешать поединку. Император запрыгнул на ступеньку, на следующую, а Стирр раскрутил свой топор и ударил в сторону щита.

«Слишком быстро, — подумал Бранд, — слишком торопливо».

Он стал проталкиваться через толпу наблюдающих за схваткой викингов, спеша на выручку родичу.

Бруно принял удар на щит, развернутый так, чтобы топор пошел в сторону, не смог вонзиться. Прежде чем Стирр успел сгруппироваться, вперед метнулся меч императора. Викинг отбил его железным умбоном щита, уже замахиваясь топором от левого плеча. На протяжении десяти ударов сердца топор и меч под аккомпанемент звенящих щитов мелькали во всех направлениях. У Стирра текла кровь из ран на руке и голени, оба раза ему удалось отбить удар прежде, чем клинок дошел до кости, но в любой момент его сопротивление могло быть сломлено. Стирр отступил назад, чем вызвал шумное разочарование викингов. Император ринулся вслед, чтобы не дать противнику передышки…

Стеффи, с самого утра возившийся со своими драгоценными огненными веществами, а также с глиняными горшками и кружками, позаимствованными в ближайшем караульном помещении, кинул изготовленный им зажигательный снаряд в голову императора. Бруно с легкостью подставил щит, шар ударился о кожаную обивку, свалился на ближайший труп и запрыгал со ступеньки на ступеньку. Стеффи заскрипел зубами от возмущения. Если просто уронить снаряд на землю, оболочка расколется и горящий фитиль воспламенит содержимое… А сейчас, когда так нужно, чтобы снаряд разбился, он выдерживает сильнейшие удары, словно железный.

Стирр кинул свой круглый щит в лицо императору и вдогонку с неимоверной силой ударил топором снизу. Его противник, словно танцор, прянул на узкой ступеньке в сторону, дождался, когда не встретивший сопротивления топор на миг нарушит равновесие гиганта, и аккуратно кольнул Стирра прямо в рот, выбив зубы, пронзив нёбо и мозг. Затем шагнул назад, чтобы изящным поворотом кисти направить падающее тело вниз по лестнице.

При виде этого все на мгновение притихли, а потом рыцари ордена с ревом бросились вперед, нетерпеливо отталкивая друг друга. Вне себя от ярости, Бранд протолкался, размахивая «Боевым троллем», на верхние ступени, чтобы отомстить за родственника.

Стеффи, не придавая значения ни начинающемуся поединку, ни неписаным законам чести, повторил свою попытку. На этот раз он швырнул глиняную кружку, заткнутую сверху тряпкой, и целился уже не в человека, а в каменную ступеньку под ним. Кружка разбилась, тлеющий фитиль упал на смесь серы, селитры и нефти. Вспышка — и под ногами императора взвились языки пламени. Он перепрыгнул через огонь, ринулся с мечом на Бранда, отбил встречный удар. И вдруг отступил назад, выронил меч, еще отпрыгнул, железными рукавицами принялся сбивать охватившее ноги пламя.

Бранд наседал с топором, забыв о кодексе дренгскарпа. Взорвалась еще одна пивная кружка, на этот раз у его ног, потом третья, четвертая… Команда Стеффи, воодушевленная первым успехом, стала закидывать глиняными снарядами каждую свободную полоску камня на обеих лестницах.

Рыцари ордена окружили своего императора, принялись тушить на нем одежду рукавицами и голыми руками. На второй лестнице Агилульф, который в подражание императору вышел на поединок с Гудмундом, недолго думая, повернулся и побежал, сбив по пути с дюжину своих воинов. Ему уже доводилось побывать на краю геенны огненной, и один вид пламени приводил его ужас. Викинги двинулись было вперед, но, почувствовав жар, остановились.

Противоборствующие стороны теперь медленно расходились. Слышался только рев пламени — призрачного пламени, которое выбрасывало клубы черного дыма и, казалось, ничего не сжигало. Арбалетчики, все утро выпрямлявшие и затачивавшие свои поврежденные стрелы, прицелились и дали последний залп, пронзив щиты и тела братьев ордена.

— Отпустите меня, — процедил император, обращаясь к людям, которые тащили его подальше от выстрелов. — Облейте водой, и мы попытаемся еще раз.

— В этот раз неудача, кайзер, — сказал баварец Тассо. — Ты свалил здоровяка, но и нас угостили на славу. Пока нам хватит.

Через ряды воинов проталкивался какой-то человек. Это был рыцарь из охраны Грааля, он не имел права покинуть свой пост, разве что в самом худшем случае. Но рыцарь улыбался.

— Эркенберт… я хочу сказать, его святейшество просит немедленно прийти к нему. Он нашел кое-что, нужное тебе. Вернее, кое-кого.

Онемение в лодыжке прошло, и возникла пульсирующая боль; каждый удар сердца отдавался в воспаленном суставе. Голая ступня покраснела и распухла. Шеф держал ее над землей, пока не свело мышцы. Его мутило от одной мысли, что придется коснуться больной ногой чего бы то ни было. Он все еще старался стоять прямо и выглядеть спокойно, как и подобает воину перед лицом смерти, но все тело дрожало от боли и изнеможения. Подумают, что он боится. Как говорил Бранд? «Воин не должен хромать, пока ноги у него равной длины». Шеф постарается.

Стражники прекратили болтовню, и Шеф, подвешенный за ручные оковы к торчащему из стены крюку, попытался расправить плечи.

И перед ним появился император, сопровождаемый Эркенбертом.

Они не стояли лицом к лицу со времени битвы при Бретраборге, хотя не проходило дня, чтобы не вспомнили друг о друге. Теперь они пытливо всматривались, напрягали память, чтобы определить, какие следы оставило время.

Император тоже ранен, понял Шеф. Его суровое невыразительное лицо то и дело невольно подергивалось от боли. От Бруно пахло кровью и гарью, и морщины на лице прорезались глубже.

А император видел перед собой мужчину, не достигшего тридцати лет, с сединой на висках и со взглядом, свойственным людям на двадцать лет старше. Вокруг пустой глазницы усохла плоть. Шеф шатался от слабости, на ногах его удерживали только оковы.

Каждый из двоих однажды уже сохранил другому жизнь. Каждый видел в другом приметы решительности и тяжкого бремени ответственности.

— Ты вероотступник и бунтовщик против Бога, — сказал Бруно.

— Нет, не против бога, — ни против твоего, ни против любого другого. Только против твоей церкви. В Англии ни один священник не подвергается гонениям, ни один христианин не пострадал за свою веру.

Голос императора стал резче:

— Ты прятал от меня Святой Грааль. Выкрал с помощью обмана.

— Я добыл тебе Святое Копье. Без моей помощи оно никогда бы не оказалось в твоих руках.

Казалось, император не знает, что сказать. Его растерянность прервал голос фанатичного Эркенберта:

— Ты изготовил ложные Евангелия и распространил их по всему христианскому миру!

— Почему ты думаешь, что они ложные? — спросил Бруно.

— Вот видишь! — крикнул Эркенберт императору. — В своей доброте ты готов простить его даже сейчас. Задумайся же вот о чем. Другие еретики грешны тем, что борются против нашей веры, а этот человек — если он человек — порочит все религии сразу. Коли он добьется своего, все книги станут просто скоплениями слов, которые можно толковать и так и этак. Верить в них — все равно что в клятвы барышника или обещания шлюхи.

— Книги и есть просто скопления, — вяло сказал Шеф, уже теряя сознание. — Ведь не спросишь же у написавшего Евангелие, поведал ли он правду. Не заглянешь ему в глаза.

— Он усомнился в Слове Божьем, — решительно заявил Бруно. — Это его грех перед Святым Духом. Как он должен умереть, твое святейшество?

— Мы в Риме; поступим как римляне: распнем его.

— Разве он заслуживает такую же смерть, как та, что принял Спаситель?

— Святой Петр был распят вверх ногами, поскольку не дерзнул подражать Спасителю. Этого прибьем с высоко поднятыми руками.

«Только не трогайте мою ногу», — подумал Шеф.

Напрасная надежда. Ноги тоже проткнут гвоздями.

С каждой минутой все больше его веса приходилось на крюк, все меньше — на здоровую ногу. Чем раньше он потеряет сознание, тем лучше.

— Мы это сделаем на виду у людей? — спросил голос в подступающей к Шефу темноте.

— Нет. Лучше, если не будет никаких легенд о нем, если он просто исчезнет. Уведите его куда-нибудь в сад. Пусть рыцари Грааля сторожат его, пока не умрет.

Оковы с рук сняли; Шеф наступил на больную ногу и рухнул ничком. Император поглядел вслед тащившим его рыцарям.

— Он мог бы стать великим воином рати Господней, — сказал Бруно.

— И Сатана некогда был Люцифером, светлейшим ангелом небес, — напомнил Эркенберт.

Его руки были вытянуты вверх, а ноги вниз. Он не ощутил, как в запястья вбивали гвозди. Как только стальное острие коснулось больной лодыжки, Шеф до крови закусил губы, чтобы не закричать, но после первого же удара полностью утратил чувствительность. Палачи прибили под ногами крошечную перекладину, выступавшую от ствола дерева, на котором его распяли, не больше чем на три дюйма; на нее он мог опираться. Когда здоровая нога больше не могла удерживать, он повисал на пробитых запястьях, и боль стискивала ребра. Теряя сознание, Шеф переносил вес на травмированную ногу и снова приходил в себя от пронзительной боли. Солнце медленно поднималось к зениту, и нескончаемой была череда обмороков и прояснений сознания.

Боги взирали из Асгарда без жалости и сочувствия, но с расчетливым интересом. Здесь был его отец Риг, с лисьим лицом и коварным взглядом, и Вёлунд, чье место однажды занял Шеф, хромой кузнец, некогда бывший человеком, но взятый в Асгард за свое искусство. Впереди всех стоял одноглазый Один, враг Шефа и покровитель его врагов. Рядом с Одином еще кое-кто; да, на его лице можно различить следы страданий и змеиного яда, но складки уже разгладились, язвы почти зажили. Из всех лиц меньше всего враждебности выражало лицо Локи. Но в нем было и меньше всего человеческого. Неспроста Локи был отцом, а также матерью чудовищного отродья. Из-за Шефа в мире тоже появились чудовища.

— Он висит, как однажды ты висел, отец, — сказал Локи. — Ты провисел девять дней, чтобы обрести мудрость. Ему уже слишком поздно становиться мудрым.

— Он не может обрести мудрость, — сказал Риг. — Он сеет семя мудрости в других.

— Как ты сеял семя в Эдду, Амму и Модир, мать, бабку и прабабку? — спросил Локи, лояльный, но острый на язык. — Ты обманул их мужей, улучшил породу. Но семя этого умрет вместе с ним. Что в том хорошего?

— Может быть, не совсем с ним, — сказал Риг.

— В любом случае, Локи, — вмешался Вёлунд, Безжильный, изобретатель крыльев, — его настоящее семя не из тела. Его сыновья — это рабы, ставшие свободными. Стальных дел мастер Удд и моряк Ордлаф. Воздушных дел мастер Квикка, который теперь носит мой амулет. Косоглазый Стеффи, гордящийся твоим знаком. Ты должен быть благодарен нашему парню, Локи. Ты освободился, и окреп, и станешь еще сильнее, но ты бы так и безумствовал внизу от змеиного яда, если бы он не дал людям повод поверить в тебя.

— Все равно не будет сыновей Шефа, Шефингов, как были сыновья Скьёльда, Скьёльдунги, — произнес Один.

Риг ничего не сказал, но Хеймдалль услышал его мысль, и умирающий человек тоже услышал ее. «Ваши Скьёльдунги проиграли, когда умер Сигурд, — подумал Риг. — Мой сын направил мир по дороге Шефингов. Не по дороге мира и не по дороге войны, но по такой дороге, где наши сыновья и дочери будут свободны в своем выборе, смогут делать себе богов по своему подобию. Будут сами выбирать меж добром и злом».

«Может быть, у Вёлунда найдется для меня место в кузнице, — подумал Шеф, не обращая внимания на беззвучную мысль Рига. — Там мне будет лучше, чем в лисьих норах отца моего, Рига».

Видение исчезло, Шеф снова вернулся в мир палящего зноя и мучений. Солнце больше не светило в лицо, оно поднялось высоко над головой, но жгло даже через шапку побелевших волос. «Дадут ли мне воды? — подумал Шеф. — Римские солдаты дали воду Иисусу, я это видел. И что же с Белым Христом? Я не верю в него, но теперь он должен быть моим врагом».

В следующий раз к нему пришел его бывший государь — король Восточной Англии Эдмунд. Десять лет назад летней ночью они вместе ждали казни. Король покинул сей мир раньше его, умер под ножом и долотом Ивара, который сделал «кровавого орла». Эдмунд являлся, когда Шеф тоже страдал от боли, лишившись правого глаза; ему тогда казалось, что он висит на Хлидскьялве, троне Одина, прибитый через глазницу, как сейчас он прибит через лодыжки и запястья.

Но куда ушел король? Он сражался и умер за христианскую веру, даже под пытками отказался от нее отречься. Если Белый Христос мог кого-то спасти, то почему он не спас Эдмунда?

Король больше не держал в руках свой позвоночник. Казалось, он смотрит сверху, с места, находящегося гораздо дальше Хлидскьялва, откуда боги Асгарда с таким интересом следят за делами людей. У короля и мученика Эдмунда теперь другие интересы. Он ушел куда-то дальше.

— В начале было Слово, — проговорил он, и звуки падали, как крыльчатки ясеня на ветру. — И Слово было у Бога[11]. — Голос изменился. — Но Слово не было Богом. Слово создали люди. Библия, Заветы, Талмуд, Тора, хадит, Коран, комментарии. Все они придуманы людьми. И это люди превратили свои творения в Слово Божье.

«Труд ценится больше, чем пустые слова», — мысленно ответил Шеф, вспомнив английскую пословицу.

— Это верно. И поэтому ты можешь быть прощен. Сделанное тобой обесценивает слова, лишает их силы, как лишает власти тех, кем эти слова сказаны; они теперь простые смертные, обыкновенные люди. Та же сила и власть, что проистекает от веры, — она может остаться. Тот, кому угодно верить в христианское Спасение, в мусульманский Шариат, в Закон иудеев, по-прежнему свободен в своем выборе. Но он не вправе утверждать, что эти учения священны и неизменны.

Любое толкование может быть оспорено. Ты доказал это своему другу Торвину. Твоя подруга Свандис доказала это тебе. В Слове есть истина, но не единственная истина.

— Могу ли я верить твоим словам? — обратился Шеф к тающему силуэту. — Есть ли истина в моих видениях?

— Спроси Фармана, — донесся голос короля на высокой удаляющейся ноте. — Спроси Фармана.

«Фарман около кораблей, — подумал Шеф. — Около воды. Есть ли здесь вода?»

Солнце уже светило ему в скулу. Он попытался крикнуть охранявшим его рыцарям, чтобы дали воды или поскорее прикончили. Но вместо слов вырвался только хрип, как воронье карканье. Рыцари разговаривали, не слыша его.

— Если Бруно в этот раз не разобьет их, то будет разбит сам.

— Он победит.

— Итальянцы собираются, чтобы защищать своего антипапу.

Лающий смех.

— Итальяшки!

— Говорят, в море показался арабский флот…

— Греки его потопят. Где же твоя вера?

Молчание. Сомневающийся голос произнес:

— Хотел бы я, чтобы мы сражались вместе с императором.

— Мы здесь, чтобы охранять Грааль. И этого еретика.

— От кого? — буркнул скептик.

Шеф знал, что смерть близка, и жажда перестала его мучить. Чего он хочет? В последний раз увидеть Годиву? Нет, ей предстоит счастливая жизнь и счастливая смерть; она так же далека от него, как король Эдмунд. Тогда, может быть, он хочет увидеть ребенка, который был бы у них со Свандис? Если ребенок родится, такая мать сумеет его защитить. Шеф жалел, что ударил Квикку. Он был бы не прочь снова увидеть Дом Мудрости и все, что Удд успеет изобрести за предстоящее мирное лето.

Он увидел не Дом Мудрости, а его главу Фармана, жреца Фрейра. Странно. Шефу случалось встречать в снах других знакомых людей, но только один человек видел его, отвечал ему, словно в самом деле был там, и этим человеком был Фарман — в кузнице богов. И сейчас Фарман снова появился, чтобы настойчиво расспросить Шефа.

— Где ты?

— Я не знаю. В каком-то саду.

— Рим от тебя на востоке, — сказал Фарман. — Акведук на юге. Посмотри на тени.

Шеф открыл глаз, нашел тень от дерева, на котором он висел, сейчас уже довольно длинную. Будь у него проволока с костяшками, он бы сосчитал…

— Этого достаточно.

Нога соскользнула с крошечной перекладины, приделанной не из жалости, а ради продления страданий. Вес тела сместился на запястья и больную ногу. На этот раз боль не заставила очнуться — она милосердно опустила его ниже всех уровней сознания.

Глава 35

Император собирал оставшиеся у него войска у подножия лестницы, от которой его, обожженного, недавно увела свита. На этот раз стороны не прибегали к обману, не пытались застать врасплох. Сейчас это было похоже на любимую игру воинов. Двое садятся друг против друга, сцепляются руками, и каждый старается положить руку противника на стол. Побеждает сильнейший — или более волевой, если соперники равны по физическим данным. Когда воины пьяны, они вбивают гвозди, чтобы торчащее из стола острие прокололо кисть проигравшего. Это чрезвычайно стимулирует силу воли.

Именно так дела обстояли сейчас. Весь день циркулировали разнообразные слухи, часто поднималась паника: восстали итальянцы, с берега замечен арабский флот, король язычников улетел на своих волшебных крыльях, чтобы привести новую армию.

Все это не имело значения. Король язычников мертв или скоро будет мертв. От его армии к завтрашнему утру ничего не останется. После этого Бруно уйдет в горы, отступит до самой Германии, где можно собрать силы для нового похода. Но нынешнюю войну нельзя оставлять незаконченной, нельзя давать пищу для легенд о победе над императором.

После полудня Бранд чистил свои доспехи и размышлял. Большинство его уцелевших воинов превратились в простых зрителей из-за ранений или нехватки оружия и боеприпасов. Он рассчитывал, что войско противника находится в таком же состоянии. Та часть императорской армии, что находилась с внешней стороны городской стены, постоянно таяла — из-за дезертирства и оттого, что надежные отряды перемещались в город для каких-то неотложных задач. «В конце концов все дело решит стычка нескольких воинов, — подумал Бранд. — Может быть, только двоих».

Каким оружием сражаться — вот вопрос. Бранд не ожидал, что Бруно окажется так же стремителен, как Ивар, или так же силен, как он сам. Но император определенно ловчее, чем Стирр или сам Бранд, и сильнее, чем Ивар.

Великан решил не брать свой «Боевой тролль». В поединке с таким искусным мечником топор не даст преимуществ. Бранд взял меч у Гудмунда, повертел в руках и со вздохом вернул. Он решил полагаться на голую силу, которой превосходил любого человека. Холугаландский богатырь позаимствовал у английского коротышки алебарду и отпилил половину древка. Никто иной не смог бы управляться с таким массивным подобием топора одной рукой — это и будет преимуществом Бранда. С одной стороны лезвие, с другой — шип, впереди — острие, как наконечник копья. Бранд также отказался от своего щита, взял щит убитого товарища и, обкорнав его до половины диаметра, накрепко привязал к левому предплечью, так что кисть руки оставалась свободна. Поверх кольчуги он надел кожаную куртку с другого мертвеца, у нее на левой стороне слой кожи был двойным — хоть и пустяковая, но все же защита для той области, которая должна быть прикрыта нормальным щитом.

Когда в стане неприятеля опять затрубили трубы, набычившийся Бранд вышел на верх лестницы. Ему было жарко и хотелось пить — враги давно перекрыли поток в акведуке. Зато Бранд уже ничего не боялся.

Император стоял во главе своих отборных тяжеловооруженных пехотинцев. В первых рядах у германцев появились какие-то непонятные устройства.

— Это что же такое у них? — спросил Бранд у Стеффи, взявшего в руки зажигательный снаряд, один из последних трех.

— Вроде шланги, — сказал Стеффи. — Небось для воды. Какие-то насосы. Наверное, чтобы тушить пламя.

И действительно, люди Бруно разыскали в городе пожарных и заставили их принести снасти для тушения огня.

— Эти штуки ни к чему! — крикнул Бранд по-норвежски.

Он знал, что Бруно поймет его, тот выучил язык, пока искал Святое Копье. Бранд развернул Стеффи, легонько пихнул к своим.

— Эй, здоровяк, дай я поднимусь, и подеремся! — крикнул Бруно.

— Я спущусь сам.

— Если я тебя побью, твои люди сдадутся?

— Если ты победишь, спроси их сам. А если победа будет моя, я спрошу твоих.

Бруно подошел к подножию лестницы, а его германцы отступили, освободив участок в двадцать футов шириной.

Но не все взгляды были устремлены на выбранное для поединка место. Наверху за парапетом шептались Квикка и Озмод.

— Как думаешь, что случилось с хозяином?

— Он ражбилша! И его жахватили.

— Мертвого? Как считаешь?

— Пошмотрим, — прошепелявил в ответ Квикка. — Кто б там внижу ни победил, я намерен, как только штемнеет, шкинуть шо штены веревки — шделал полдюжины крепких иж ошнаштки жмея, — и мы вше шможем шпуштитьша. По крайней мере, вше англишане. Прорвемша и будем ишкать гошударя.

— В чистом поле нас порежут на кусочки. Арбалеты теперь бесполезны.

— У этих парней то же шамое, што и у наш. Многие иж них уже шиты по горло. Как ни крути, наш три шотни, жлющих и ш ножами, — пробьемша. Направимша туда, где утром штояли проклятые машины, авошь поймаем там кого-нибудь.

— Я слышала вас, — вмешалась в их перешептывания Свандис. — Я тоже пойду.

Внизу раздался звон оружия.

Правильный поединок мечников обычно основан на ударах и блокировке, на использовании меча и щита одновременно, на скорости реакции и силе запястий. Бранд не собирался драться таким способом. Он неизбежно проиграл бы.

Сталь зазвенела, когда император, без салюта и иного предупреждения, проскочил через разделяющее соперников пространство и снизу ударил в не прикрытый щитом бок. Бранд едва успел отбить клинок железным наконечником алебарды и тут же поднырнул под удар обратной стороной меча. А потом он затанцевал на цыпочках, все время смещаясь вправо, подальше от меча императора и поближе к его щиту, над которым виднелся наконечник Святого Копья.

После первого удара Бранд не пытался парировать клинок, только уклонялся, держался на расстоянии. На дальней дистанции у него было преимущество даже перед длинноруким и широкоплечим императором. Бранд потихоньку отступал, каждые несколько секунд делая выпад своим громоздким оружием. Когда император приготовился еще раз неожиданно прыгнуть на него, Бранд сам шагнул вперед и взмахнул алебардой. Он хлестнул двадцатифунтовым отточенным наконечником так, как мальчишка бьет хворостиной по головке чертополоха. Император принял всю силу удара на щит, отшатнулся, споткнулся, но выправился. Мгновение он встревоженно глядел на внутреннюю сторону своего щита, где крепилось Святое Копье. Оно было на месте, хотя теперь по нему текла кровь из рассеченной руки Бруно; так восемь столетий назад по нему текла кровь Спасителя.

— Теперь реликвия тебе не поможет, — прорычал Бранд, у которого заметно участилось дыхание.

Двигался он все еще с легкостью, но, готовясь к новому удару, опустил алебарду на правое плечо.

— Богохульник! — воскликнул император и попытался кольнуть в пах.

Бранд уклонился от прямого выпада, рубанул с прицелом в лицо и снова наткнулся на щит. Но щит императора уже принял два мощнейших удара, он был расколот и в двух местах пробит. Еще пара ударов — и Бруно останется без двойной защиты. Без щита и своей реликвии. Левой рукой император отпустил лямку щита и попытался нащупать Копье, чтобы подхватить его, даже если щит развалится. Бранд уловил заминку и ринулся вперед, рубя алебардой то от левого, то от правого плеча, то поверху, то понизу, так что массивное оружие только посвистывало в его медвежьих лапах. Теперь наступила очередь императора отскочить назад; его руки были высоко, а сталь просвистела у самого живота. Бруно почти уперся в шеренгу своих воинов, и Бранд отступил, насмехаясь над бегством противника и стараясь выманить его на открытое место.

И опять не все взгляды были обращены на поединок. Начинались короткие итальянские сумерки, и Хунд принялся за дело. Он тоже услышал перешептывания Озмода и Квикки. Лекарь украдкой взял одну из приготовленных Квиккой веревок. Свандис, наблюдавшая за схваткой из толпы сгрудившихся у парапета воинов, почувствовала руку на своем плече. Хунд поманил женщину, и она молча ушла вместе с ним. В подступающей темноте они прокрались на цыпочках до акведука, по которому отряд шел прошлой ночью. Он не охранялся, часовые переместились в другую сторону. Хунд махнул Свандис, чтобы встала на четвереньки. Маленький лекарь начал торопливо спускаться по акведуку, укрываясь за его четырехфутовыми стенками. Через несколько ярдов Свандис спохватилась и шепнула:

— На другом конце будут часовые!

Хунд показал ей веревку:

— Мы переберемся через край, прежде чем акведук упрется в землю. Спрячемся за опорой. Нас не увидят. Лучшие люди императора сейчас вместе с ним, по ту сторону стены.

Заходящее солнце мешало теперь обоим соперникам, но императору больше. Бранд стоял спиной к тому месту на западе, где солнце коснулось городских стен. Его руки и плечи были освещены, а туловище уже покрылось тенью. Алебарда то невидимкой скользнет в тени, то ослепит солнечным бликом — и от чужого щита вскоре остались только щепки. Одна лямка оторвалась, даже Святое Копье болталось в зажиме. Но Бранд заметно устал, а император двигался так же быстро и ловко, как вначале.

Зрители первое время безмолвствовали, тревожась за исход поединка, потом возбужденно загомонили на разных языках:

— Пользуйся своим щитом, Бранд!

— Коли острием, герра!

— Не останавливайся!

— Ударь его копьем!

Эркенберт тоже понял, что приближается решающий момент. По его собственным представлениям, именно он предопределил исход событий в день уничтожения королевского дуба в языческой Упсале, своевременно накинувшись на необъятное дерево с топором. Когда придет пора составлять его агиографию — описание жития святого, — было бы неплохо, чтобы легко нашлась деталь, подчеркивающая присутствие Эркенберта и при втором великом посрамлении язычников.

Схватив знамя Грааля с алтаря, Эркенберт выскочил из толпы, поднял его и гаркнул во всю силу легких:

— In hoc signe vinces! С этим знаком победишь!

Бранд увидел, что император отвлекся на крик, и впервые за все время боя взялся за рукоять алебарды обеими руками. Он яростным взмахом отбил удар в голову, сделал два шага вслед отступающему противнику, снова прижав того к краю площадки, и полным махом рубанул от плеча в туловище. Слишком высоко, чтобы перепрыгнуть, слишком низко, чтобы поднырнуть, а отскочить уже некуда.

Император шагнул внутрь описываемой алебардой дуги и ударил мечом из лучшей испанской стали не по оружию, а по запястью держащей его руки. Мгновение казалось, что удар Бранда не встретил препятствия, алебарда ткнулась в разбитый щит императора и выбила его вместе с Копьем. Затем она покатилась по земле, зажатая в отсеченной руке. Кровь мгновенно хлынула из запястья, товарищи великана издали громкий стон.

Император опустил меч. Он понял, что лишился щита, и встревоженно обернулся к Святому Копью, лежащему рядом с отсеченной кистью. В этот момент Бранд снова шагнул вперед. Его изувеченная правая рука бессильно повисла, но к левой руке был привязан маленький щит-кругляш, которым он еще ни разу не воспользовался. Сжав кулак, Бранд ударил левой сверху вниз. Край щита угодил прямехонько в шею императора, нагнувшегося за своей реликвией. Кость сломалась с треском, от которого меж стен пробежало эхо. Затем в наступившей гробовой тишине император рухнул, его голова вывернулась под неестественным углом.

Бранд стремительно нагнулся и вырвал Святое Копье из мертвой руки. С дюжину рыцарей ордена инстинктивно подались вперед, протягивая руки к священному предмету. Бранд отступил в нахлынувшую толпу викингов, размахнулся и зашвырнул Копье на стену; заходящее солнце последними лучами высветило инкрустированные на наконечнике золотые кресты.

— Ваш бог вас обманул! — выкрикнул Бранд, а заботливые руки уже бинтовали его запястье и накладывали жгут на предплечье.

Некоторые из рыцарей поняли его слова, а некоторые нет. Но всех охватил один и тот же мистический ужас. Больше они не будут сражаться. Сначала им требуется осознать, что произошло. Риттеры и брудеры ордена потянулись в подступающие к крепостной стене улочки, желая поскорее добраться до своих лошадей и покинуть злосчастный город.

Двое из них, баварец Тассо и бургундец Йонн, задержались, чтобы поднять с земли своего императора. Тассо закинул тело на плечо, а Йонн обнажил меч и попятился в арьергарде, готовый отразить любой враждебный выпад. И тут взгляд его упал на знамя Грааля, воткнутое в землю. «А где же наш жалкий дьякон, которого император сделал римским папой?» — с гневом и отчаянием подумал Йонн. Эркенберт обманул, и его знак тоже был обманом! Йонн ударил мечом по древку, и с последним лучом солнца знамя рухнуло на землю.

Шеф понимал, что умирает; вокруг померк свет. Он не знал, ночь ли наступила, или его подводит единственный глаз. Но все еще различал звуки. Из темноты доносился знакомый голос. В первый раз Шеф услышал его много лет назад, в Йорке, когда началась его подлинная жизнь, в день смерти Рагнара. Это был голос Эркенберта, и он выкрикивал: «Император убит!» Но как такое могло случиться?

Внизу раздавались голоса многих людей. Рассудок Шефа сделался напоследок пронзительно ясным, стало легко разобрать, о чем говорят. Рыцари Грааля спорили между собой, не в силах поверить, что их император потерпел поражение, что его священная миссия провалена. Раздавались обвинения в вероломстве и предательстве, потом началась свара из-за золотого ларца, в котором хранился Грааль, посыпались удары. Шеф не узнал, кто победил.

Через некоторое время он понял, что залитая ночной темнотой полянка опустела. Его стражники ушли. Но разве они не должны были напоследок проткнуть распятого копьем? Впрочем, удалились не все. Шеф открыл глаз и увидел силуэт под его деревом. Каким-то образом нога снова оказалась на перекладине, которая до сих пор не дала королю умереть; он способен был видеть и думать. Внизу стоял дьякон Эркенберт, Шеф узнал его тонзуру и черную сутану. Тщедушный человечек, подобрав чье-то копье, теперь неумело им замахивался. Хотел пронзить грудную клетку, как это сделал с Христом германский центурион в давнем видении, ниспосланном Шефу в норвежском фьорде.

— Лжепророк! — шипел голос внизу. — Лжемессия!

Позади Эркенберта во мраке появились другие тени — Хунд и Свандис, далеко опередившие остальных людей Пути, которые в данный момент по настоянию Квикки покидали город, чтобы разыскать своего вождя. А эта пара, привлеченная раздорами рыцарей из-за Грааля, подобралась среди деревьев и кустов. У Хунда не было оружия, а у Свандис — только длинная стальная заколка для волос. Для дочери Ивара и внучки Рагнара этого было достаточно. Когда бывший дьякон замахнулся обеими руками, тонкое жало вонзилось ему между шейными позвонками. Он упал к комлю дерева лицом вниз.

— Как нам его снять? — спросил Хунд.

Свандис молча указала на старый деревянный Грааль, когда-то давно использованный для такой же цели, а теперь небрежно отброшенный в сторону рыцарями, поделившими золотые украшения из реликвария.

Хунд приставил лесенку к дереву, взобрался, высоко над своей головой и над головой Шефа увидел длинный гвоздь, пробивший оба запястья.

— Мне нужны инструменты, — сказал он. — Они есть у Торвина.

— У меня есть все, что нужно, — раздался новый голос.

Свандис обернулась в прыжке, выставив заколку. Из мрака показались еще двое. К своему удивлению, Свандис узнала провидца Фармана, про которого все думали, что он находится на стоянке флота, и еврея Соломона, исчезнувшего предыдущей ночью во время боя.

— Я встретил Соломона на дороге, — сказал Фарман. — Прячась, он увидел многое из того, что произошло за сегодняшний день. Но я уже и так знал, что Шеф здесь, и знал, что с ним сделали. Не все видения лишь игра разума, Свандис. Вот, я приготовил клещи.

Через несколько минут Шефа уложили прямо на землю. Хунд послушал его сердце и поднес воды к пересохшим губам. Понюхал почерневшую рану на распухшей ноге.

— Я пойду за Торвином и остальными, — сказала Свандис. — Ему нужны кров и защита.

Фарман, подняв руку, остановил ее:

— Он получит и то и другое. Но не от Торвина и не от Пути. Если мы сейчас выходим его и вернем к власти, подумай, что станут говорить. Одноглазый король, распятый вне городских стен, хромой кузнец, восставший из мертвых. Из него сделают живого бога. Нет. Пусть он исчезнет в темноте, и пусть мир получит передышку. Он повернул историю на другой путь, и этого достаточно.

— Ты оставишь его умирать?

— Отдайте его мне, — сказал сидящий рядом с Шефом Хунд. — Когда-то мы были друзьями. Он часто говорил, что мечтает завести хижину в низине, ловить угрей, выращивать ячмень, жить тихо и спокойно. Если вдруг Шеф выживет, я отвезу его на наши болота. Вряд ли он выдержит операцию, без которой мне не обойтись, но мало ли…

— До норфолкских болот отсюда тысяча миль! — вскричала Свандис.

— Септимания все-таки поближе, — сказал Соломон. — Я могу спрятать его там на время. Мой народ не хочет, чтобы новый мессия будоражил мир.

— Вы трое, берите его, — сказал Фарман. — У него остались браслеты, и вот еще золото, что было на корабле. — Он бросил на землю мешок. — Спрячьтесь здесь, пока не уйдут все люди императора и люди Пути, пока не вернутся местные жители. Если выживет, отвезите его домой, но пусть об этом никто не знает. Пути он больше не нужен. — Фарман склонился над королем, снял с него амулет Пути. — Я куда-нибудь подброшу амулет, чтобы его обязательно нашли. Тогда подумают, что король мертв.

— Но люди не узнают правды, — сказала Свандис.

— И подменят ее вымыслом. Будут рассказывать, как верные друзья унесли Шефа с поля битвы и больше их никто не видел. Все попали в Асгард, в Валгаллу, в Трудвангар. Боги приняли их, сделали равными себе. Он не бог, который стал человеком, а человек, который стал богом. Это хорошая легенда для грядущих времен.

Фарман повернулся и безмолвно исчез в темноте. Неподалеку раздавались крики, мелькали факелы. Люди Пути во главе с Квиккой и Торвином искали своего пропавшего короля.

— Нам пора уходить, — сказал Соломон.

— Как мы его понесем?

— Снова возьмем Грааль. Пусть сослужит последнюю службу, а ночью сожжем его на костре, чтобы он больше никого не погубил.

Мужчины стали привязывать израненного Шефа к лесенке, и тут он зашевелился, забормотал.

— Что он сказал? — спросила Свандис.

— Я не расслышал, — ответил Соломон.

— Я расслышал, — сказал Хунд. — Его разум блуждает далеко отсюда.

— Так что же он произнес?

— «Вверх по лестнице к свету». Но я не знаю, из какой тюрьмы он считает себя выходящим.

Двое мужчин и женщина двинулись со своей ношей в темноту, прочь от факелов.

Эпилог

Медленно вращалось колесо смены времен года. Миновала пятая зима, жестокие морозы сменились оттепелью. Стояла ранняя весна. Пахари провели первые борозды на зеленеющих полях Англии, в живых изгородях зацвел боярышник.

Король восточных саксов Альфред Милосердный гулял с женой в своем саду, неподалеку под присмотром нянек резвились их дети.

— Сегодня принимаю послов, — отрывисто сказал Альфред. — От папы. Наконец-то.

— От папы римского? — спросила Годива, удивившись и слегка встревожившись. — От которого?

— От настоящего. От Иоанна Восьмого, так его титулуют, кажется. Которого пытались заменить англичанином. Он наконец-то вернулся, и вечные распри в Вечном городе поутихли, по крайней мере на время. Последний претендент на папский престол не то изгнан, не то убит. Трудно сказать. Первым официальным актом нового папы было предложение снять с Англии интердикт, отлучение. Вернуть нас в лоно церкви.

— Ты откажешься?

— Я отвечу ему, что мы не будем платить налоги, не вернем церковного имущества, что у людей Пути останется право проповедовать и обращать в свою веру. Если после всего этого он согласится считать, что мы вернулись в лоно церкви, для нас ничего не изменится. Думаю, это добрый знак. Церковь научилась смирению. И думаю, это только начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Что власть меняется в лучшую сторону. Судя по вестям, приходившим в последние годы, от империи не осталось и следа. Никто даже не помышляет о ее восстановлении. Христианский мир разделился на мелкие государства, в каждом свой правитель. Угрозы с юга, от приверженцев пророка, уже не существует. Греки также не представляют опасности. Больше нет необходимости в великих империях и в армиях завоевателей.

— Но ведь и наша империя, та, что была, разделилась. С тех пор как мы лишились…

— С тех пор как мы лишились единого короля, — согласился Альфред. — Это верно, наш договор с ним более не действителен. Гудмунд и прочие ни за что мне не подчинятся, как и я не подчинюсь никому из них. И все же за эти годы мы научились ладить. Думаю, наша дружба выдержит испытание временем. Не будет войн и набегов викингов. Мы слишком хорошо знаем силы друг друга. И опять же, ветераны армии единого короля не станут сражаться между собой. Все они теперь говорят на своем языке, их никто посторонний не понимает. Они сохранят мир и остальных заставят беречь его. В память о своем повелителе.

Последовала долгая пауза. Годива вспоминала о том, чье имя не произносилось.

— По-твоему, он мертв? — спросила она. — Тела так и не нашли.

— Думаю, да. Многие пропали без вести. Змей упал на землю, а его схватили безоружным и убили на каком-нибудь поле. Был найден его амулет с порванной цепочкой. Ты слишком часто об этом спрашиваешь, — мягко добавил Альфред. — Предоставим мертвым покоиться с миром.

Годива не слышала его… а может, не хотела слышать. Она все еще бередила свои воспоминания, как языком бередят больной зуб.

— Хунд тоже не вернулся, — сказала Годива.

Она лучше других знала, как крепко дружили эти люди.

— Мы уже много раз об этом говорили. Считается, что он сбежал с городской стены, по-видимому, из-за угрызений совести. Скорее всего, Хунда убили какие-нибудь мародеры. Ты же знаешь, Бранд, Квикка и остальные долго искали его. Они тоже чувствовали себя виноватыми. Когда Квикка отказался стать моим ривом, он объяснил, что не будет больше служить ни одному государю. Он вернулся на свою ферму, как и многие его товарищи.

— Но Бранд служит тебе в Йорке в качестве ярла Нортумбрии.

— Уж лучше он, чем кто-нибудь из наследников прежних королей. Нужно время, чтобы северные земли Англии приняли мою власть. Мне нравится наша новая столица — Лондон. Он ближе к сердцу Англии, чем был Уинчестер. Ну а Стамфорд, подобно Квикке, не примет никакого другого короля. Он навсегда останется городом Шефа, городом Пути. Пути, который все набирает силу. Неудивительно, что папа почувствовал необходимость в союзниках!

Годива не ответила. Она думала о Квикке, отказавшемся признать другого повелителя. Ей вспомнилась старая поговорка: «Первая любовь — любовь последняя». Для Квикки это так. А для нее?

— Надеюсь, что он мертв, — сказала Годива едва слышно, — а не бродит где-то один как перст и не выпрашивает милостыню.

Весна. Утро погожее, ласковое; бриз прохладен, но все же не сравнить со студеными английскими ветрами. Ночной шторм почти кончился, волны уже без прежней ярости разбивались внизу об утес. Высокий человек, кутающийся в плащ под редким теплым дождем, сидел на постаменте обрушившейся колонны и глядел на море. Его левая нога была вытянута вперед, чтобы деревянный протез не давил на культю; нога была ампутирована до самого колена. Дождь кончился, и выглянуло солнце. Над заливом раскинулась яркая радуга, упираясь концом в самую вершину дымящего вулкана. Человек стянул с головы влажный капюшон, поправил повязку, которая закрывала пустую глазницу.

Со стремительностью бойца он обернулся, заслышав треск валежника. И улыбнулся при виде грациозной фигурки, приближающейся к нему между сосен.

— Мальчик уснул, — сказала Свандис. — Если он проснется, за ним присмотрит Хунд.

— Посиди со мной, — попросил Шеф. — Помнишь, тогда был такой же шторм, как сегодня ночью. Нашу лодку принесло сюда и чуть не разбило о скалы.

— Пять лет прошло. А ты никогда не думал… о том, чтобы вернуться?

— Сначала думал. А сейчас очень редко.

— А я каждое утро просыпаюсь и вспоминаю Север. Зимний морозец, белые снега…

— Хочешь возвратиться?

— Иногда. А потом вспоминаю, как счастливы мы были в первую зиму, когда вместе с нами прятался Соломон. Мы поняли, что ты выздоровеешь, и страшно обрадовались.

— Может, надо было отправиться с Соломоном к нему на родину.

— Кто знает? — Свандис колебалась. Она не изменила своего мнения насчет богов, но теперь верила и в удачу, и в промысел неких высших сил. — Но мне кажется, на этот козий остров нас занес счастливый ветер. И здешние жители, крестьяне… Ох, иногда они так меня бесят! Но здесь тепло, вино хорошее и… ты счастлив.

— Думаю, да. Я снова работаю руками и знаю, что мне лучше быть кузнецом, чем королем. А если сделаю в кузнице что-то новое и необычное — что ж, мы найдем, кому это приписать. Никто не спрашивает, что сталось с Вёлундом после того, как он смастерил себе крылья и улетел. Может быть, он вернулся к жене-лебеди, к своей Свандис[12], и где-то жил себе счастливо.

— И если так… что, по-твоему, было главной его радостью после всех страданий, сражений и побед?

— Его искусство? — предположил Шеф.

— Его дети, — сказала Свандис.

— И то, и то. Но представь, что он наблюдает, как другие распоряжаются его наследством. Смотрит, примостившись у кузнечного горна или у камелька. Я уже говорил и снова повторю: пусть теперь другие имеют дело с Локи и Одином, с Бальдром, Христом и Ригом.

— Но раньше у тебя была власть, ты правил страной.

— С этим покончено — да и не все я утратил. — Он показал на обломки колоннады, на остатки мозаичного пола. — Ты знаешь, когда-то это был дворец. Один из двенадцати, построенных на этом острове древним римским императором, настолько ему тут нравилось. Это было лет восемьсот назад, а местные жители рассказывают так, словно все происходило вчера. По словам Хунда, настоящее имя императора было Тиберий, но здесь его зовут Тимберио, будто своего родственника.

— Хочешь, чтобы и о тебе сохранилась такая память?

— Пожалуй. Но это не самое главное, правда? Если мир пошел по другой, лучшей дороге, как сказал Фарман, по дороге, уводящей прочь от христианского мира Скульд, тогда я счастлив. Но больше всего, — Шеф похлопал по своей грубой рубахе, — я счастлив, что ничего не ношу. Ни рабского ошейника, ни монаршьей короны, ни амулета богов. Для меня этого достаточно.

— И для меня тоже. — Свандис взяла его за руку, прижалась к нему. — Даже Хунд, кажется, умиротворен. Слава о лекаре-чудотворце дошла до Неаполя и окрестностей. Со всех концов к нему тянутся недужные. И он много пишет. Говорит, что решил изложить все свои познания в виде трактата. Мечтает когда-нибудь увидеть его напечатанным.

Шеф, вспомнив что-то при упоминании о печати, достал из-под полы плаща сложенный лист бумаги.

— Хунд жаден до новостей, предпочитает брать плату газетами, а не золотом. Все прежние были на разновидности латыни, трудной для его понимания. Но взгляни-ка на эту.

Свандис улыбнулась, тронула амулет Эдды Прабабки, который носила по-прежнему.

— Я изучаю старинные предания, а не римские новости и неаполитанские сплетни.

— Но это газета на английском языке, отпечатана в Лондоне. В ней рассказывается о серьезных вещах, о важных событиях…

— О войне, что ли?

— Нет. Повсюду мир.

— Тогда мне больше ничего знать не нужно. У нас здесь тоже мир и покой. Наш сын подрастает с каждым днем. В кои-то веки прекратились войны, и для меня этого достаточно. А для тебя?

Шеф не ответил. Может быть, просто не мог. Он посмотрел на шлейф дыма, тянувшийся по ветру от Везувия. Потом кивнул.

Перед ними, грациозно паря над морскими волнами, первый аист возвращался из Африки в Европу, возвещая конец зимы.

Примечания

1

Иоанн, 3: 4.

2

Перевод А. Корсуна.

3

Рисунки древних. Наших предков (исп.).

4

Это священник. Не понимает латыни? Для нас позволительно… (лат.)

5

2 Кор., 3: 6.

6

Матфей, 7: 9.

7

«Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Марк, 15: 34.

8

Мы христианки. Рабыни на чужой земле (др. — англ.).

9

«Тебя, Боже, хвалим» (лат.).

10

Перевод В. Тихомирова.

11

Иоанн, 1: 1.

12

Имя Свандис созвучно с английским и скандинавским названиями лебедя.

Content

Гарри Гаррисон, Джон Холм
Король и император

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания