Нина Пушкова

Эликсир бессмертия

Моему мужу с признательностью за вдохновение и поддержку

Пролог

Борис Вересовский был очень доволен собой.

Вчера президент подписал указ о создании ОРТ — Отечественного Российского телевидения — на базе главного национального канала страны. Это давало в руки амбициозному олигарху уникальное средство для достижения его далекоидущих целей. В обмен он должен был обеспечить победу президента на предстоящих выборах.

По этому поводу в уже ставшем знаменитым особняке Вересовского на Новокузнецкой собрались те, кто решал судьбы новой России.

Звон бокалов, смех, общее возбуждение. Будущее казалось, как никогда, прекрасным.

Вересовский с улыбкой вспоминал вчерашний вечер. Он, конечно, понимал, что самому ему царём России никогда не стать. Но ему это и не было нужно. Себе он уготовил исключительно важную роль — роль «кингмэйкера», то есть «человека, который делает королей».

Охранник услужливо распахнул перед ним дверь чёрного лимузина. Олигарх нырнул в кондиционированную прохладу просторного автомобиля.

— Володя, трогай! В Кремль, — как обычно, скороговоркой распорядился Вересовский. Водитель повернул ключ зажигания, плавно выехал за ворота — и в тот же момент «Мерседес» сотряс огромной силы взрыв…

И наступила тишина. Последнее, что он услышал, был истошный, с надрывом, хриплый выкрик: «Взорвали! Бориса убили!»

Книга 1. Родина

Глава 1. Возвращение

Билеты Сергей Францев взял на ночной рейс.

Три сорок — самое сонное время.

Расчёт оказался верным: на паспортном контроле все были вялые, уставшие, равнодушные. Лишь один из этих парней — ярко-рыжий ирландец — на пару секунд задержал взгляд на Нике. Потом посмотрел на Францева, еле заметно скривился, отвернулся. Было ясно, что он подумал. Очередной новый русский с молодой любовницей, красивой блондинкой. Тратил в Лондоне украденные деньги. На девушку, которая в дочки годится. Bloody Russians…[1]

Они спешно покидали Лондон, оставив за собой два трупа и, возможно, идущий по их следам Скотленд-Ярд[2]. У Францева не было сомнений, что похититель его дочери был не единственным, кто узнал о бриллиантах Ники. Это означало, что надо было исчезнуть как можно скорее.

Напряжение отпустило только в самолёте, когда люк наконец задраили, лайнер качнулся, загудел, выруливая к взлётной полосе. Замер, готовясь к взлёту, потом низко взвыл. Францева вдавило в кресло. Ника уже спала, привалившись щекой к иллюминатору.

Он тоже в молодости мог заснуть где угодно и когда угодно. Появлялась свободная минутка — и он уже спит. Однажды даже заснул во время пешего перехода. Он шёл по раскалённой пустыне и спал. Не забывая, впрочем, следить за слепящим солнцем — чтобы оно всегда было справа. Потому что те, кто смотрел в прицелы, были слева, и против солнца он оставался невидимым.

Францев с силой сжал челюсти. Все эти переходы, сложнейшие операции, бомбёжки, гибель жены и многие годы на положении нелегала — чем всё закончилось? Теперь он стране не нужен.

Некогда мощная система развалена. Страну растаскивают шакалы. За что погибла Анюта? Чему он принёс в жертву лучшие годы жизни? Ради каких уже отброшенных жизнью идеалов? И почему его единственная дочь воспитывалась в детдоме, а потом в неродной семье, где её не любили и откуда вышвырнули на улицу, как щенка?

Недавно один из его бывших сослуживцев даже удивился: мол, странно, что тебя, Францев, ещё не слили. Какой, к чёрту, долг? Не смеши людей!

Действительно, как не посмеяться: ему 49 лет, а жизнь приходится начинать заново.

Францев повернулся и посмотрел на спящую Нику. Только теперь ему стало понятно, что, если бы не встреча с пропавшей двадцать лет назад дочерью, он бы уже сломался. Но сейчас у жизни появился новый смысл.

А ещё появились бриллианты. Но они остались в Брюсселе, в банке, а туда сейчас нельзя. И надо понять, как со всем этим управиться.

Ника несколько раз повторила свой рассказ о том, как у неё оказались бандитские алмазы, как она убегала от преследователей в Кисловодск, а потом за границу.

Он тогда сказал ей банальную истину: у бриллиантов, помимо блеска, есть ещё какое-то невидимое излучение. На их зов всегда приходят охотники. Но теперь им предстояло переиграть охотников. Слишком много уже было риска. Слишком много вложено сил. Но как это сделать, если у дракона, охотящегося за бриллиантами, вместо каждой отрубленной головы вырастали новые?

Перед мысленным взглядом Францева появилась низко склонённая над ресторанным столиком голова Прибалта. Словно наяву, он услышал тихое гудение голосов, позвякивание чашек, почувствовал запах кофе.

Францев тогда написал на салфетке сумму, которую был готов отдать в обмен на жизнь. Прибалт инстинктивно нагнулся, чтобы её рассмотреть. Всё это был спектакль: киллер не собирался оставлять их в живых. Выбора у Францева не было: резкое движение рукой — и через мгновение острый наконечник шариковой ручки насквозь пропорол горло наёмного убийцы.

Тогда, выходя из ресторана, он понимал: это лишь передышка.

Он вспомнил затем заброшенный дом в питерском переулке, поскрипывание разбитого стекла под ногами, и потом в прицеле винтовки — сияющий огнями парадный подъезд Мариинского дворца, вереницу иномарок и огромный белый «Мерседес», из которого вылезает довольный собой Сосо. Новый хозяин жизни в светлом костюме-тройке, он гордо оглядывается по сторонам. Потом хлопок — и на белоснежной ткани сорочки, словно невиданная орхидея, медленно распускается алое пятно.

Хруст стёкол, звук шагов и собственного дыхания. Оно и тогда не сбилось…

Хозяина бриллиантов не стало. Но за ними снова пришли.

Позавчера в Лондоне показалось, что им уже не выпутаться. Шея, намертво зажатая стальными руками британца, ныла до сих пор. У этого парня были литые мышцы — явно профессионал высокого уровня, скорее всего, бывший спецназовец или ирландский террорист, работающий уже не за идею — за деньги. Францев уже прощался с жизнью: из таких объятий не вырваться. Но неожиданно тело киллера обмякло, стальные клещи разомкнулись. Он помнил свой первый судорожный вдох. Его спасла Ника. Вот уж точно — Богиня победы! Надо узнать, кто научил её так метать нож…

Францев посмотрел на дочь, и сердце его затопила нежность.

— Что же нам делать с тобой? — тихо спросил он вслух. — Как начать новую жизнь и при этом не умереть?

— Вы что-то хотели? — спросила стюардесса, наклонившись к его креслу.

Он попросил коньяка и прикрыл глаза. Шансы есть, если всё правильно продумать. В Москве остались связи, а всеобщая неразбериха, охватившая страну, может даже сыграть на руку — в этом хаосе легче затеряться. Хотя бы на время. Ну а потом, как говорится, бог не выдаст — свинья не съест.

Самолёт летел на восток, навстречу солнцу. За ним тянулась серебристая полоса, похожая на бриллиантовую пыль.

Глава 2. Еду я на Родину

В зале прилёта Францев и Ника сразу были окружены кучей «бомбил» — они и составляли основную массу встречающей публики. Громко выкрикивая «Довезу с комфортом», они зазывали перегруженных чемоданами и коробками прилетевших пассажиров.

— Сэр, леди, вон такси, хэлп? — услужливо обратился к ним коротышка с близко посаженными бегающими глазками. «За иностранцев нас принял», — подумал Францев.

— Сколько возьмёшь до «Юго-Западной»?

— Русские?! — удивился таксист. — А выглядите как фирмачи! Недорого возьму, внакладе не останетесь. Позвольте, сударыня. — Он уже ухватил чемодан Ники и потянулся к чемодану отца.

— Папа, мы на нём едем? — позвала Ника Сергея. Она никак не могла привыкнуть, что в её жизнь волшебным образом вошёл сильный, уверенный в себе, надёжный мужчина. Этот мужчина не просто назвал её дочерью и предъявил фотографию родной матери и её самой в двухлетнем возрасте — он заботился о ней, берёг её как настоящий отец. Ника постоянно это ощущала. И вот сейчас, после стольких потрясений, они вместе вернулись в Москву, откуда Ника бежала всего лишь несколько месяцев назад.

«Бомбила» завёл мотор сильно подержанной иномарки и уверенно вырулил со стоянки. Далее — выезд на трассу, а там и до Москвы недалеко — минут 40–50 пути, не больше. Ника с любопытством смотрела в окно, будто вернулась после многолетнего отсутствия. На самом деле её не было лишь несколько месяцев, но КАКИХ месяцев! За это время она увидела и пережила столько, сколько люди не переживают и за десятилетие! А Францев всё время поглядывал на Нику: ему было трудно привыкнуть к тому, что у него такая взрослая красавица дочь.

Казалось, нет ни малейшего повода волноваться: они прибыли на родину, где и стены должны помогать. Но они ошибались. Прибывшие из-за границы ещё не знали, что среди «бомбил», что паслись в аэропортах и на вокзалах, было немало уголовников. Нередко случалось, что клиентов грабили, отбирали все деньги и ценности, а бывало, и убивали. И трупы потом находили недалеко от дороги.

И всё же что-то насторожило Францева. Профессиональная привычка заставила его обернуться. За ними ехал старенький «жигулёнок» вишнёвого цвета. Когда «бомбила» притормаживал, то же самое делал «жигулёнок», и наоборот — как только они набирали скорость, ускорял движение. Это было подозрительно.

Подозрение превратилось в уверенность, когда иномарка внезапно свернула направо на просёлочную дорогу.

— Слушай, — Францев ухватил водителя за плечо, — Москва в другой стороне!

— Да у меня колесо… Спускает колесо, надо подкачать! Заедем на шиномонтаж на пять минут — и дальше отправимся!

Францев вновь обернулся — «жигулёнок» свернул за ними и уже был совсем рядом. Стало окончательно ясно: оба водителя заодно.

— Так, давай тормози! — скомандовал Францев. «Бомбила», как ни странно, затормозил и сразу вышел из машины. Но Сергею выйти не удалось: едва он тронул дверную ручку, как та сразу же отвалилась!

Тем временем из остановившегося «жигулёнка» вылезли два амбала в кожаных крутках и лыжных шапочках. Один из них начал открывать дверь со стороны Францева.

— Ну, лохи, вылезайте. Чемоданы останутся в багажнике, а сейчас вытряхивайте бабки и прочие ценности! — Он обернулся ко второму амбалу. — Девку общупай, наверняка кольца, серьги и прочая фигня имеется!

Выражение «общупай девку» взбесило Францева. И, недолго думая, он резко ударил ногами по приоткрытой дверце. Она отбросила амбала, лишив его ориентации. Францев выпрыгнул из машины. Удар в горло и ещё один — кулаком в переносицу — отправили бандита в придорожный кювет.

Францев развернулся, но второй нападавший вытащил Нику наружу и схватил её за горло.

— Эй, мужик, без фокусов! А то сейчас твою бабу придушу на фиг! Быстро руки на капот и бабки достал!

Лежавший в кювете получил удар такой силы, что был не в счёт. Но следовало опасаться «бомбилы», который вылез из иномарки с монтировкой в руках.

— Ты понял, нет?! — нервно прокричал тот. — Сейчас вас двоих тут закопаем, лучше сами всё отдайте!

Францев понимал: он имеет дело с обычным уголовным отребьем, эти рукопашным боем не владеют. Он запросто уложил бы обоих. Но мешала мощная рука, сжимавшая горло Ники. Францев посмотрел дочери в глаза, словно посылая сигнал: сейчас!

— Всё нормально, моя девочка… — проговорил он. — Всё будет хорошо…

Он вынул из кармана бумажник и, вытянув левую руку перед собой, двинулся к бандиту, душившему Нику.

— Вот мои деньги, я их отдаю!

Амбал слегка ослабил хватку. В этот момент Ника изо всех сил ударила каблуком по мыску правого ботинка грабителя. Удар пришёлся по косточкам пальцев ног. Мужик взвыл от боли.

— Б…, ты что, с…!!

Ника уже вырвалась из жёсткой хватки упавшего на колено мужика. А Францев нанёс ему удар ногой в лицо такой силы, что грузное тело навзничь упало на землю.

«Бомбила» с ужасом наблюдал за этой картиной. Двое его массивных товарищей были мастерски вырублены, и не оставалось никаких сомнений в том, что его ждёт та же судьба. Он трусливо забормотал:

— Слышь, мужик… Да мы пошутили, ей-богу! Это так, проверочка…

Перепугавшись, он даже выбросил монтировку и поднял руки вверх, как в кино пленные немцы, всем своим видом показывая, что сдаётся.

— Значит, так… — проговорил Францев, — сейчас мы возвращаемся на трассу и ты, с. а, довозишь нас до города, причём бесплатно.

— Как это — бесплатно?! — удивился бомбила.

— Да я тебя сейчас вообще урою, гнида! — вышел из себя Францев. — Будешь рядом с тем уродом лежать!

— Нет-нет, едем бесплатно! Прошу в машину!

— А если дёрнешься, башку монтировкой разнесу, сволочь! — Францев не мог успокоиться. — Без фокусов, понял?!

— Без фокусов… без фокусов… без фокусов… — забормотал напуганный «бомбила».

Францев перевёл взгляд на дочь. Она была бледна, но что-то решительное, твёрдое проскальзывало в её глазах.

«Сильная», — подумал Францев. И вслух произнёс:

— Ника… — он с восхищением посмотрел на дочь, — как ты про этот удар каблуком вспомнила… Я же тебе только на словах объяснил.

— Не знаю… Само как-то вышло. — Ника положила голову на плечо Францеву. Впервые за много лет она почувствовала себя защищённой. А Францев так же впервые почувствовал себя настоящим отцом. Внимательно посмотрев на её лицо, Францев достал влажную салфетку и потёр щёку Ники.

— Что там? Тушь? — спросила девушка.

— Нет, царапина, но нам особые приметы не нужны, — пошутил Францев, выбрасывая салфетку со следами крови. — До свадьбы заживёт.

— Извините, а радио можно включить? — робко спросил слегка успокоившийся «бомбила».

— Можно, — ответил Францев. И добавил: — Гнида…

В салоне зазвучала, как по заказу, только что появившаяся песня Юрия Шевчука.

«Родина. Еду я на родину,

Пусть кричат — уродина,

А она мне нравится,

Хоть и не красавица…»

«Приехали», — подумал Францев.

Глава 3. Никого не боюсь

Ника открыла глаза и поняла, что теперь эта квартира — её новый дом. Отец, по-видимому, только что ушёл. Звук закрываемой двери её и разбудил. После вчерашнего потрясения она ещё не до конца пришла в себя. Хотелось полежать, расслабиться. Перед глазами всё ещё стояла вчерашняя сцена. Она вновь ощутила, как ей было страшно, и вновь поразилась своему самообладанию, тому, как она поступила в решающий момент. Впрочем, она всегда отличалась отчаянным характером. Вспомнила, как в двенадцать лет едва не подралась с компанией подростков.

Случилось это в Кисловодске. В этом небольшом курортном городке в предгорьях Кавказа Ника часто бывала со своей приёмной мамой Леной. Они снимали комнату недалеко от центра и Нарзанной галереи. Им очень нравился этот провинциальный, но уютный городок, тенистые аллеи парка, благоухающая ароматами Долина роз и двугорбый белый силуэт Эльбруса, отчётливо выделявшийся на фоне сине-голубого неба в ясную солнечную погоду.

У хозяйки квартиры Лары была дочка. Девочки были почти одногодками. И имена у них были похожими: Ника и Нина. Дочка хозяйки стала её подругой, а в один из августовских тёмных вечеров они «породнились». На листочке из школьной тетрадки они написали, что стали кровными сёстрами и всю жизнь будут спасать и защищать друг друга. Потом взяли лезвие «Нева» и сделали надрезы на подушечках указательных пальцев. Выдавив кровь в крышку от аптечного пузырька, они обмакнули в него спички и поставили свои инициалы на листочке. Клятву решено было закопать под кустом душистого жасмина. Когда Нина ушла за бутылкой — в неё девочки намеревались спрятать документ на вечное хранение, — Ника от себя лично сделала приписку: «Исполнение гарантирую». Ей очень нравилась эта взрослая фраза, которую она однажды услышала в швейной мастерской. Так приёмщица завершила с кем-то свой телефонный разговор. И вот наконец Нике предоставился случай так красиво ввернуть полюбившееся выражение.

Эту клятву в тот же вечер обнаружила Нинина мама — Лариса. Она увидела разворошённую под цветущим кустом землю и, решив выровнять почву, тут же наткнулась на закопанный секрет.

«Какая хорошая девчонка, хоть и москвичка», — подумала Лара. К москвичкам в провинции известно как относились. Но Лара видела, как её дочка активно развивается рядом со столичной подругой. То они в школу играют, то в театр, то в магазин, то секретничают о чём-то.

«Ну и мы здесь не пальцем деланные, тебя тоже научим полезным и нужным в жизни вещам», — решила хозяйка дома. А научить Лара Коханец могла многому: она была охотница. Иногда она вывозила девочек в лес за пределами Кисловодска и учила там стрелять, а каждую субботу брала на конезавод, где сажала на лошадей.

Улица, где стоял её дом, несмотря на близость к центру, была тихая, зелёная, из отдельных домов с садами и огородами за невысокими заборами. Район этот назывался Частный сектор. Таким, в своём первозданном виде, он и сохранился со времён царя Гороха, пока эпоха социализма не притулила к этим красивым разноцветным домикам с резными наличниками три трёхэтажные коробки. В первых двух расселились медсёстры, санитарки, официантки, поварихи, обслуживавшие многочисленные санатории. А в последнем, третьем доме жили семьи строителей, машинистов и путейцев с железной дороги — народ попроще, погрубее. Здесь часто затевались скандалы, которые из квартир быстро выплёскивались на улицу, истошно голосили женщины, крики «убивают!» раздавались чуть ли не каждый вечер. Хотя трупов не было, да и похороны случались в основном по естественным причинам.

Нике очень нравился этот район Кисловодска. И когда Лена собиралась «на воды», Ника всегда просила её остановиться у тёти Лары. Там было больше приключений, совсем не так, как в Москве. Их семья жила в элитной кирпичной высотке, где никто не только не кричал — там даже шуметь не принято было. Зелёный двор с огороженными гаражами и детским садиком. Всё это тяготило своей правильностью, предсказуемостью, узнаваемостью. Ей хотелось порыва, урагана, если не настоящего, то придуманного, приключенческого, как в книжках, которых она к тому времени прочитала уже немало.

Этот её внутренний Том Сойер только и ждал, чтобы вырваться на свободу. И вот этот день настал.

— Девчонки, ну-ка бегом на огород! Морковка вся в сорняках. Вчера не пропололи, позавчера — тоже!

— В огород… — В их голосах не было энтузиазма. — А мы хотели в кино.

— Кино не убежит. А морковка пропадёт, — нахмурилась тётя Лара.

Она чистила картошку, руки были грязные, косынка сбилась набок — не поправить, и была похожа на разбойника из сказки.

Ника улыбнулась, глядя на неё. И пока дочка хозяйки уговаривала мать отложить прополку до завтра, надела садовые галоши и выбежала из дома.

Через минуту Нинка присоединилась к ней.

— Быстро прополем, и айда! — сразу затараторила она. — Мамка на мороженое даст.

Девочки быстро справились с грядками. Тётка Лара, довольная своими педагогическими способностями, угостила их сладкой капустной кочерыжкой, ловко разрезав её пополам. Они схватили угощение, Нина положила в карман заветные 40 копеек на мороженое, и подруги помчались по дороге, весело болтая. И натолкнулись на целую ватагу местных, развалившихся на старом поваленном дереве. Оно упало ещё весной, да так и осталось лежать на обочине, облюбованное мальчишками для игры в войнушку, поскольку напоминало и танк, и дзот, и пулемёт, и штаб — всё сразу.

Это были подростки из тех самых «подозрительных» домов, которые надлежало обходить стороной. Обычно девочки так и делали. Но не на сей раз.

— Эй, малышня! Куда идём? — нехотя проговорил самый длинный парень в синей майке и дырявых кедах.

Подруги переглянулись и промолчали, но шагу не прибавили.

— Смотри-ка, они нас не слышат. Фу-ты ну-ты!

Мальчишка поменьше ростом вскочил и перегородил дорогу, держа за спиной руки:

— Эй ты, москвичка! Покажи руки, чистые небось? И ли-чи-ко.

Он наступал. Девочки остановились и сделали шаг назад.

— А ты — местная. Должна быть погрязнее, — с этими словами он бросил ком грязи прямо в лицо Нине. А после подбежал, схватил её за руку и размазал глину по лицу. Девочка вырвалась и ударила его кулаком по плечу. По дороге разлетелись монетки из кармана. Тут подскочили остальные, схватили упирающуюся Нинку и потащили к бревну.

— Раздевайся, сейчас помоем тебя!

Ника, когда это услышала, пришла в ярость. Ведь накануне, перед сном, они делились друг с дружкой новой тайной.

— Смотри, — сказала Ника, надевая пижаму, — у меня грудь растёт! Правда, одна только пока.

И она показала маленькую, похожую на крохотную фасолинку припухлость.

— И у меня, и у меня тоже начала расти, — обрадованно подхватила Нина.

И вот теперь кто-то собирается её раздеть, увидеть сокровенное! Не медля ни секунды, Ника схватила самый большой камень с обочины дороги и ринулась на обидчиков.

— Всех убью, — дико закричала она и бросила тяжеленный камень в гущу врагов, а потом стала кидать в них булыжники один за другим. Её гнев был столь силён и выглядела она настолько отчаянной, что мальчишки с криками «Полундра! Она дура сумасшедшая!» поспешно ретировались. А самому длинному ещё и досталось камнем по спине, когда он убегал.

Нинка, зарёванная, стояла рядом. Но она была жива и невредима, в кусты её не затащили, не раздели, как обещали, не опозорили. И Ника впервые в жизни почувствовала себя победительницей. Она поняла, что никого не боится.

Глава 4. Взорванный

После взрыва Вересовский оказался в больнице. Но он ещё легко отделался. Всю мощь взрывного устройства принял на себя водитель Володя — его разнесло на куски. Кто — бог ли, чёрт ли — нашептал Вересовскому на ухо: сядь с правой стороны? Обычно он садился слева, за водительским сиденьем, но в этот раз — по непонятной причине — изменил привычке, потому и спасся. Казалось бы, радуйся счастливой случайности, раз остался жив! Но Вересовский почему-то не радовался. Картина взрыва и смерти Володи не отпускала, мешала спать да и просто спокойно жить.

Память сохранила событие фрагментами, которые постоянно прокручивались в мозгу. Вот он выходит из офиса, ему открывают дверь, и он усаживается в свой «Мерседес». Охранник, вышедший вместе с ним, садится рядом с водителем. Володя включает зажигание, плавно трогается с места, они выезжают из ворот, медленно проезжают мимо «Опеля», припаркованного рядом с Домом приёмов МотоВАЗа. Оперативник потом сказал: «Там стоял «Опель» с заложенной взрывчаткой». Вересовский же в тот момент никакого внимания на автомобиль не обратил. И вдруг — вспышка! И мощный удар! «Мерседес» слегка подбрасывает в воздух, размолотое в мелкое крошево стекло впивается в лицо… Обдаёт жаром. Это особенно запомнилось — жаркая, обжигающая волна, прошедшая по лицу и рукам. Вересовский инстинктивно закрыл лицо ладонями. Когда же опустил их, увидел жуткую, нечеловеческую картину.

Охранник, весь в крови, дёргался и хрипел в кресле. А Володя… Его тело всё так же оставалось на водительском сиденье, но голова отсутствовала! Вместо неё Вересовский с ужасом увидел кровавое месиво и, кажется, нижнюю челюсть — единственное, что уцелело. Борису Семёновичу тут же захотелось опять закрыть лицо, чтобы не видеть этого кошмара. Но лицо горело, и ладони тоже горели. Видимо, он получил сильный ожог. Ему то ли показалось, то ли и впрямь на ладонях была кровь — и эта кровь, подумалось, Володи! Вересовский начал лихорадочно вытирать её о брюки, о рубашку… И тут кто-то рывком раскрыл дверцу «Мерседеса».

Потом всё было как в тумане. Подбежали какие-то люди, начали вытаскивать его из машины, а он всё время оглядывался и тупо спрашивал: «Где голова?! Я не понимаю: где его голова?!» Вокруг мелькали испуганные бледные лица, ревела сирена «Скорой», его запихивали внутрь, а перед глазами всё стояло страшное зрелище…

Когда в больницу приехали оперативники со специалистом-взрывотехником, тот ничего толком не мог объяснить. Пробормотал что-то типа: «Вас, Борис Семёнович, наверное, Бог спас!» После чего Вересовский подумал, что со специалистами стало совсем туго: все стали специалистами в том, как деньги брать, а толком ничего не знают. Поэтому в империи, которую он хотел построить, вопросы безопасности нужно доверять исключительно профессионалам.

Поначалу он не мог смотреть на себя в зеркало: лицо обожжено, правый глаз заплыл и не открывается, губы запеклись, потрескались. Непрезентабельная физиономия; а ещё кисти рук, тоже обожжённые, перемотаны бинтами и всё время болят! Но внутри было всё в порядке, никаких серьёзных травм не обнаружили, так что вскоре он потребовал его выписать. Врачи, понятно, возражали. Он же, как человек действия, сразу угадывал их надуманные предлоги, под которыми его пытались задержать в больнице.

Постепенно жуткое видение отпускало. Не тот был человек Вересовский, чтобы долго пребывать в депрессии даже после покушения. Да, ему повезло. И теперь можно с полным правом сказать: он второй раз родился. Для какой жизни он родился? Борис Семёнович отвечал себе так: для такой жизни, где не будет места жалости, не будет сантиментов, а будет — месть! Взрыв наверняка устроили его соперники, и они за это поплатятся! Он обязательно вычислит и исполнителей, и заказчиков, и месть его будет жестокой!

Понятно, что с такими мыслями лежать на больничной койке было невозможно. Хотелось тут же вскочить и отправиться претворять планы мести в жизнь.

— Послушайте, у меня же ничего серьёзного нет! — говорил он врачам каждое утро во время обхода. Лечащий врач многозначительно хмурил брови и произносил, как ему казалось, магическую фразу:

— А вот это, Борис Семёнович, мы лучше узнаем после КТ.

Вересовский взвивался:

— Это уже третье исследование за неделю, вы что, с ума сошли? Я вам не мальчик, а ваше КТ — это бесплатное приглашение на экскурсию в Чернобыль. Выписывайте меня немедленно!

В этот момент в палату робко заглянула дежурная медсестра и сообщила, что подъехала мать господина Вересовского.

— Ну вот видите, ваша матушка приехала, — миролюбиво произнёс лечащий врач, так и не найдя доводов после слов Вересовского о вреде компьютерной томографии.

Он быстро ретировался из палаты, пропуская вошедшую пожилую дородную женщину. Они остались вдвоём.

Сара Львовна была очень набожная, она жила по устрожению: посещала синагогу, по четвергам отправлялась в микву, зажигала пятничные свечи и страшно сокрушалась, что её непутёвый сын, на которого свалилось несметное богатство, совсем не боялся Бога.

Особенно её беспокоили бесконечные любовные похождения сына. Его брак трещал по швам, держался он только на её запрете разводиться. Когда сын приезжал к ней с огромными коробками подарков на квартиру, то каждый его визит не обходился без её лекции на тему, что мир приближается к своему концу. И, как правило, причиной этого движения к коллапсу были еврейские мужчины.

— Вот смотри, Боренька, — начинала она, — что такое всегда была еврейская семья: муж всегда всё тащил в дом, еврейские дети никогда не росли без отца. Для еврея жена — мать его детей — была всегда самой главной женщиной. Да, я знаю, ты не хочешь это слушать и слишком неприлично демонстрируешь это. Но запомни одно: пока я жива, развода ты не получишь! Я вам не позволю развестись и оставить детей без постоянного присутствия отца.

Но в это утро Сара Львовна, глядя на сына измученным от тревоги взглядом, неожиданно для него и для себя сказала:

— Боренька, ты жив — это самое главное. Хочешь заново жениться — женись, я тебе всё разрешаю, пусть это будет моим материнским грехом, за который я сама буду отвечать перед Богом.

Когда мать ушла, Борис Семёнович нажал тревожную кнопку, и в палате тотчас же появился лечащий врач. Борис Семёнович сказал ему тоном, не допускающим никаких возражений:

— Доктор, если мне сейчас же не принесут мою одежду, я уеду в вашей. Я абсолютно здоров, меня ждут дела, а как утешительный приз вы вместо меня получите четыре реанимационные постели — шедевры мировой медицины.

«Кто? Кто заказал? Кто устроил взрыв?» — эта мысль будила Бориса среди ночи, вводила в ступор днём. Кто-то его пытался убедить, что сделал это его извечный соперник Бусинский, другие настаивали на том, что это дело рук группировки, пытавшейся захватить МотоВАЗ.

С выводом Вересовский не торопился. Его холодный мозг математика перебирал все варианты, собирал информацию, которая позволила бы сделать единственно верный вывод. Наконец имя заказчика открылось: им оказался известный криминальный авторитет по кличке Сахалинец, который не мог простить олигарху, что тот вывел все свои деньги из его банка, а заодно прихватил и нефтеперерабатывающий завод в Туапсе. Но Сахалинец просчитался, а Вересовский — нет. Ровно через три месяца после покушения на Новокузнецкой «Мерседес-Бенц-600», в котором криминальный авторитет направлялся в аэропорт, взлетел на воздух.

Глава 5. Время делать бабло

— О, Сергей Николаевич, какими судьбами? — Камиль радостно раскинул руки для объятий. — А я уже подумал, не вернётесь вы в наши края. С другой стороны, квартира пустует, денег не приносит: ни вас, ни жильцов…

— Привет, Камиль. Коммерсант из меня точно неважный. А сам-то чем занимаешься, кроме ремонта?

Францеву уже успели нажаловаться соседи с лестничной клетки, что Камиль с неуёмной энергией скупает в их доме квартиры во всех подъездах, перестраивает их и сдаёт.

— Я, Сергей Николаевич, — Камиль важно вскинул голову, — я бизнесом занимаюсь.

— Лендлордом заделался? — поинтересовался Сергей.

— Чего? — не понял Камиль.

— Ну, недвижимостью торгуешь.

— Не, это не основная статья дохода. Больше всего денег сейчас даёт торговля. А вы не хотите ко мне подняться? Там и покалякаем. А заодно и квартиру мою зацените.

Сергей чувствовал, что больше всего Камиль хочет квартирой похвастаться. И он решил своими глазами взглянуть на новорусский шедевр. Тем более что одна из соседок, по образованию инженер-строитель, на днях жаловалась Францеву, встретив его в магазине: «Представляете, Сергей Николаевич! Он не только все СНИПы нарушает, он же ещё несущие стены сносит! Говорят, джакузи, камины устанавливает. Мы же теперь и летом, и зимой задыхаемся. Он всю вентиляцию разрушил, балконы объединил в лоджии. Это всё рухнет. Сложится всё, как карточный домик. Не рассчитаны наши дома на серьёзные нагрузки. Он нас всех погубит. И ведь никакого над ним контроля, никакого сладу. Никого к себе не пускает, а проверяющих подкупает!»

Вот Францев и решил воспользоваться случаем — взглянуть своими глазами на фантазии Камильки.

— Никого не пускаю в свою крепость! — отпирая дверь, сказал сосед. — Только вы, как западный человек, способны без зависти на всё посмотреть. Вот они, плоды трудов, — Камиль сделал рукой широкий приглашающий жест.

«Плоды» начинались прямо с лестничной клетки. Её стены все были расписаны и превращены в «райский сад». Эти художества очень нелепо смотрелись в вытянутой кишке, которая раньше была общим коридором для четырёх квартир блочного дома времён позднего Брежнева.

В каждом углу помещения были размещены в высоких вазонах юкки и пальмы.

— Экзоты, — с удовольствием произнёс Камиль заграничное слово и открыл дверь, ведущую в квартиру. Собственно, после перепланировки она перестала быть квартирой в привычном понимании этого слова.

— Апартэмо! — торжественно объявил Камиль. — Милости просим!

Францев обомлел. Всё помещение прихожей было выкрашено золотой краской, а посредине стояла широкая золотая колонна.

— Ёшкин кот, да у тебя здесь музей…

— Не-а, это ещё не музей! Вы проходите, Сергей Николаевич, — увлекал гостя за собой безмерно довольный хозяин.

Осторожно ступая по сверкающим мраморным плитам, Сергей остановился как вкопанный перед водной гладью.

— Не ожидали?! — расхохотался Камиль.

— Это что же? Бассейн?! В блочном доме?!

— Ну бассейн — не бассейн, а освежиться после работы можно. Как в большущей ванной. Здесь почти полметра глубины.

— А сколько же ты от межэтажных перекрытий оставил? Ты же нас всех затопишь.

— Да что вы, здесь гидроизола столько, как в настоящем бассейне… Мне самый дорогой дизайнер всё проектировал. Столько денег содрал, мама не горюй. Зойка сказала, что у них в Швейцарии за ремонт намного меньше платят.

— А что, жена твоя в Швейцарию перебралась?

— Да, жена, тёща и сын в Монтрё, слышали, небось? Там их пристроил. А я здесь вроде как на охоте… на деньги охочусь, — довольно ухмыльнулся он. — Больше же нигде так не срубишь. Они там с бабульками нелегко расстаются. Это здесь край непуганых идиотов. Я за их счёт уже свой хромосом до седьмого колена обеспечил безбедной жизнью.

Францеву было неприятно неприкрытое самодовольство Камиля.

— И что же приносит наибольший доход, если это не коммерческая тайна?

— Какая тут тайна?! Жратва, химия, шампуни. Всем кушать хоцца, одеться, помыться. Вон «шестёрочка» за углом — моя. И таких магазинов у меня уже целая сеть.

— Постой, постой! Я же там вчера отоваривался. И хочу тебе как владельцу прямо в лицо сказать: твой швейцарский шоколад, который я там купил, вовсе не швейцарский, я его вкус хорошо знаю. И шампунь — не немецкий.

— Да, конечно, не швейцарский, дай бог — польский, и шампунь никакой не немецкий — ваша правда. Мы же у них только тару закупаем. А так льём что придётся.

— Так тебя же, голубчик, иностранные фирмы по судам затаскают и без штанов оставят за компрометацию деловой репутации!

— Ой, не могу, — по-бабски заголосил Камиль. — Сергей Николаевич, какая репутация, чья репутация? Здесь и слово-то такое исчезло в наш прогрессивный век. А до суда дело не дойдёт. У нас договор только на тару. А остальное — это наш бизнес! И наше ноу-хау, — произнёс он новое для себя слово. — Льём в их бутылки что захотим, а они на это подписались.

— Во молодцы! Настоящие бизнесмены!

«Настоящий бизнесмен» иронию не почувствовал и изрёк:

— А то! Иначе миллионы не сделаешь, а Камиль не побрезгует наклониться и даже копеечку поднять.

— А как же духи, крема, «Шанель», косметика?

— О, тут своя закавыка. Тут мы идём другим путём, — Камиль разливал чай по цветастым чашкам, усадив Францева за огромный обеденный стол, окружённый бежевыми стульями с резными спинками. — Мы как поступаем? Едем за границу и оптом скупаем у них всё, что не распродалось и идёт у них на утилизацию. Им выгодно — за утилизацию платить не надо, нам выгодно — три цены возьмём за несвежий, но западный товар.

— Понятно. За осетрину «второй свежести» помнишь, что Воланд с буфетчиком сделал?

— Извините, Сергей Николаевич, не врубаюсь, какой Воланд?

— Ладно, проехали. Ну а детское питание — с ним как? Собачью еду засовываете?

— Ну уж скажете… мы же не звери какие. Мои товароведы только срок затирают, если что не продалось, и новый клеят. И в первый ряд на полках, чтобы быстрее расхватали.

— Да, бизнес… Просветил ты меня, — сказал Францев. — Жульничество на жульничестве.

— А чё? Нас же никто не ловит. ОБХСС теперь нет. А чем мы хуже других, тех, кто наверху?! Вы бы мне про заграницу, налоги, виды на жительство рассказали. Я ж не вечно здесь впахивать буду.

— Не помощник я тебе. Тебе хитрые схемы нужны, а я только по закону знаю. Да и законы во всех странах разные. «Истина конкретна», как учили марксисты, — пошутил Францев.

Но Камиль был настроен на серьёзный разговор:

— Доучились! Марксисты хреновы, всех их попёрли. И назад дороги нет! Мы на Ельцина молимся. Это же надо, как он всех раком поставил! Всех — и наших, и ваших. Костлявая рука рынка теперь всё расставит по своим местам, как учит Гайдар. Она теперь — закон! Это по-нашему. Наше время пришло. Бабки надо делать, бабки. Хотя многие — и вроде неглупые люди — до конца этого не понимают.

— На меня, что ли, намекаешь? — мрачно поинтересовался Францев.

— Боже упаси! — Камиль молитвенно прижал сомкнутые ладони к груди. — Как можно? Вы и за границей подолгу жили, и дипломат.

Камиль считал Францева дипломатом, потому что в доме, где много лет назад молодой офицер Сергей Францев с женой получили квартиру, в справке домоуправления было написано: «Место работы — МИД».

— Вы же с опытом заграничным, — продолжал разглагольствовать Камиль. — Сами знаете, чем жизнь у нас от жизни за бугром отличается. Нет, я не о вас говорю. Я тут разговорился со своим приятелем — соплеменником, можно сказать. Он журналистом работает. Прибежит после работы под ночь в магазин, салаты готовые и сосиски покупает да всё время деньги считает: хватит — не хватит. Я его всё к себе работать зову. Помощником. Спрашиваю: Рамиль, тебе сколько в газете платят? Я буду платить в три раза больше. А он, представляете, отказывается! Не могу, говорит, в торговлю идти. Я всегда журналистом мечтал быть, на журналиста учился! Да мало ли кто на кого учился. Молотить надо. А он опять за своё: «Мама мной гордится. В Уфе живёт, всем рассказывает и статьи мои показывает!» Тёмный человек, скажу я вам, провинциал, жизни не понимает. Так и будет впахивать и копейки всё время считать, — заключил Камиль.

Францеву было неприятно слышать разглагольствования бывшего мойщика машин. Вступать в дискуссию он не хотел. Просто сказал спасибо за чай, попрощался и вышел. Ожидая лифта, он понял, что этому закону он подчиниться не сможет. Но и уступать новым хозяевам жизни он не собирался. Его, пожалуй, самым безжалостным выводом стало то, что новые хозяева жизни затопчут бедных и честных. Произойдёт естественный отбор. Как в мире животных.

Глава 6. Запах детства

Францев был занят поиском работы. Он встречался с бывшими сослуживцами, друзьями по институту, которых давно не видел. И у него складывалась довольно пёстрая и печальная картина российской реальности.

А Ника, вернувшись в Москву, как могла старалась превратить холостяцкую берлогу Францева в уютный семейный очаг. Ей очень хотелось быть полезной отцу. Она провожала его по утрам, приготовив завтрак. Вечером встречала горячим ужином и внимательно слушала его скупые впечатления о московской жизни.

В то утро она вышла из квартиры и купила в супермаркете рядом с домом несколько цветочных горшков. Затем накопала земли в соседнем лесочке, которым гордился каждый житель Юго-Запада Москвы. Она решила устроить на широком подоконнике кухни настоящий зеленый рай — тем более что надвигались долгие зимние месяцы. Для своего домашнего сада она закупила самые некапризные растения: традесканцию, аспарагус и цветущий бальзамин, прозванный в народе «огонёк». А когда возвращалась из магазина, то заметила у мусорных контейнеров выброшенную огромную лиану — монстеру. Горшок был расколот, некоторые ветви обломаны… Приставленная к мусорнику, она почему-то напомнила девушке её собственную неприкаянную жизнь, которую Нике пришлось вести ещё совсем недавно. Она даже заговорила с цветком:

— Ну что, выставили тебя из дома? Замёрзнешь ведь. Ну ладно, не бойся. Сейчас я тебя заберу. Не пропадёшь, — успокаивала она огромное растение, у которого на месте сломанных ветвей появились капельки сока, похожего на слёзы.

Но как она это всё унесёт — и горшки с цветами, и разлапистую монстеру?

Вдруг она услышала, как за её спиной из соседнего подъезда, громко переговариваясь, вышла группа подростков. И один из них громко сказал:

— Тёть, а тёть, не надрывайтесь! Мы поможем.

Сначала Ника даже не обернулась, настолько была уверена, что обращаются не к ней. И только когда её окружили мальчишки, пристраиваясь, чтобы половчее ухватить огромную лиану, она поняла, что для этих ребят она уже почти тетя. Это открытие привело её в большое изумление.

— Какая это тебе тётя? — поправил мальчишку подросток постарше, лет двенадцати.

— А кто же, дядя? — не смутился шкет, и вся компания вместе с Никой весело расхохотались.

Как муравьи, окружив монстеру, придерживая её кто с боков, кто снизу, ребята подняли её и понесли по ступеням. Так и внесли нового жильца в квартиру. Затем они помогли Нике поместить горшок с растением в пластиковое ведро и, довольные собой, шумно покинули квартиру.

Кухня и вправду сразу преобразилась. Длинные зеленые ветви висячих растений она закрепила по стенам, рассадила цветущий бальзамин и, отступив в центр кухни, удовлетворённо — как Бог в седьмой день творения мира — подумала: «Это хорошо!»

«Вот здесь мой папа и будет восстанавливаться после тяжёлых рабочих будней, — думала Ника. — Здесь у него будет реабилитационный центр, а по-простому — домашний рай».

Но пока в «раю» было довольно грязно: рассыпанная земля, следы от мальчишеских кроссовок, обрывки листьев. Ника подошла к шкафу, взяла там щётку и старый, поблёскивающий синим боком пылесос «Чайка». Она решила сделать генеральную уборку. Почистила ковёр в гостиной, сняла все занавески, вытряхнула их с балкона и принялась за помутневшие зеркала. Протёрла подоконники, комод, письменный стол… И взялась за самое сложное — запылённые баррикады книжного шкафа. Как их разбирать, было не очень понятно. Собрания сочинений, художественные альбомы, тонкие бумажные книжицы занимали каждую полку от края до края. А на нижней полке, рядом с подборками старых журналов, разместилась большая картонная коробка. Ника решила начать с неё.

Девушка потянула коробку на себя, но та поддалась с трудом — похоже, она была заполнена доверху. Открыв её, Ника обомлела. На неё вдруг пахнуло знакомым запахом. Она и раньше замечала, что ей нравился едва уловимый запах, идущий от этого шкафа. Теперь она нашла, откуда он шёл: коробка была заполнена письмами, пересыпанными засохшими цветочками, пучками какой-то душистой травы, лепестками, крошечными лавандовыми мешочками… И Ника вдруг осознала: это был запах её родной мамы! Она вспомнила, что читала про импринтинг. Первый контакт младенца происходит с матерью: с её кожей, грудью, руками, волосами. Мама — и источник жизни, и целый мир ощущений, новых для малыша.

Ника поймала себя на мысли: «Так пахла моя мама, я это точно помню».

Здесь, в этой переполненной коробке, хранилась вся её прожитая в письмах жизнь с отцом.

Всё это было написано двумя людьми, находящимися в разлуке. Один почерк — быстрый, стремительный, острый. Второй — круглый, словно бисер. Ника поколебалась и вытянула из коробки первое попавшееся письмо. Она взглянула на дату и поняла, что этому письму почти четверть века!..

Милый, любимый…

Сегодня, 20 августа, в день твоего рождения, получила твоё письмо… И мне стало невероятно грустно, потому что я вспомнила, что ни один твой день рождения мы почти так и не праздновали вместе. А ведь это большой-большой праздник. Даже главнее, чем Новый год! Когда ты приедешь, первое, что мы сделаем, — это по-настоящему, по-главному, отпразднуем твой день рождения. Если бы этого дня не было в моей жизни, я бы не была ни одного дня счастлива. Знай это и готовься к большому празднику. И вообще, твой приезд, твоё возвращение — я постоянно думаю об этом… Я жду большого и долгого счастья. С твоим приездом. Я очень жду тебя. Я так люблю тебя, что у меня даже побаливает сердце. Возвращайся, милый, возвращайся скорее. Ждёшь ли ты встречи со мной, с нами?!

Дочка стала вести себя приличнее. Только от неё стало невозможно улизнуть. Она всюду ходит за мною, как хвост. Открывает дверь и идёт. Бесшумно, чтобы заранее не вернули. По дороге на кухню она обязательно что-нибудь найдёт и слопает, если будет идти без присмотра. Однажды незаметно слопала пуговицу от ботинка. Когда она это сделала — я не видела, обнаружила предмет только в горшке.

«Мама» она пока не говорит. Я ей постоянно показываю твою фотографию — она улыбается и утверждает, что ты «тата».

По-прежнему её приводят в восторг собачки, кошки, птички. И очень любит купание. Сидит в ванне самостоятельно. Я выходила переливать кашу, а потом подсмотрела за ней. Бормочет наша дочка что-то довольное и по воде лапкой — шлёп, шлёп. Физически очень развитой ребенок. Пошла в 9,5 месяца сама и вообще резвая девчушка, но до сих пор путает лампу и радио. Лампу называет «ампа», но может так назвать и радио. Откликается на все имена: Коля, Вася, Таня. Обидно просто. Вот такая дочь.

К нам в город пришло бабье лето. Очень тепло, славно и пахнет осенью. Здесь замечательный запах у осени: запах жжёных листьев, прохладного солнца, отдающего своё последнее тепло, и запах чистой воды из фонтанов. Всё это мне напоминает тебя. И мне хочется побыстрее быть лёгкой, стройной, любить тебя, отдаваться тебе. Быть счастливой с тобой…

Ника провела пальцем по буквам, повторяя их плавное движение по бумаге. Она сразу поняла, чьё это письмо. Мама. Ника чувствовала, будто только что познакомилась с ней: нежной, любящей, тоскующей. Она узнавала себя в этих словах и не узнавала одновременно. Сердце колотилось, как птица в клетке. Ника почти ничего не видела от навернувшихся слёз. Это были слёзы тоски по погибшей маме, которую она не помнила. И о которой рассказывал отец. Прерывисто дыша, она потянулась за следующим письмом.

…Ну вот, я только что говорил с тобой! Я тебя так люблю, что у меня ещё руки трясутся и сердце стучит как ненормальное. Счастье моё, милая, милая, милая!!!

А это — письмо отца.

Счастье моё, наш разговор по телефону, как всегда, был очень сумбурным. Кажется — надо говорить самое главное, а несёшь что-то несущественное, второстепенное. Хотя главное я тебе, конечно, сказал — я люблю тебя! И очень сильно, и буду очень ждать твоих писем. Опиши мне всё-всё: как ты себя чувствуешь, что делаешь, с кем встречаешься, кого видишь, как тебе было, когда я улетел, как сейчас — ну всё, всё.

Я очень, очень хочу знать, что ты меня любишь. Ты меня любишь? Нет, правда любишь? Скажи ещё раз, скажи, скажи, это так важно слышать, так важно знать. Ты моё величайшее начало, моё вдохновение и мой порыв, и без твоей любви мир потеряется для меня и перестанет существовать. Ты мой ангел, ангел-хранитель, будь всегда, всегда со мной… Любимая, без тебя одиночество грызёт меня, вгрызается в мою исконную устойчивость, и мне становится так ясно, что главное — это ты. А я забыл твои фото! Немедленно вышли мне несколько…

Ника отложила письмо и перевела дыхание. Она почувствовала, что ступила на запретную территорию: дальше шло что-то совсем не предназначавшееся для посторонних глаз…

Ника была так захвачена чтением, что не услышала, как в коридоре щёлкнул дверной замок. Францев вошел в прихожую, снял плащ и настороженно прислушался к звукам в глубине квартиры. Что-то было не так. Услышав ключ в замке, дочь всегда бросалась к нему с радостной улыбкой. Он сбросил обувь и прошёл в комнату. Ника подняла на него заплаканное лицо.

— Папа, прости меня, я понимаю, что это личное. Мне так стыдно, но я не удержалась. — Она глубоко вздохнула, чтобы не дрожал взволнованный голос. — Это ведь письма мамы и твои. Прости…

Францев мягко улыбнулся:

— Ну что ты… Давай я сейчас переоденусь и пойдем чай пить.

Вид заплаканной дочери глубоко взволновал его. Они испытывали друг к другу самые нежные чувства. Но обоим было неловко их проявлять. Ей — потому что она ещё до конца не прониклась ощущением, что у неё есть родной отец. А Францеву — из-за того, что он не всегда знал, как вести себя с самостоятельной дочерью.

Ника сложила письма в коробку и задвинула её на место. От прочитанного кружилась голова. Она сама себе не могла объяснить, что её так взволновало. Францев прошёл на кухню и громко позвал:

— Ника, боже мой, да тут райские кущи выросли.

— Вот именно, — ответила ему дочь. — Я так и хотела, создать рай для тебя, для нас. Я так рада, что мои родители любили друг друга! — внезапно выпалила она. — Я и сама не знала, что для меня это так важно. Но оказывается — важно.

Её переполняло только что сделанное открытие — о великой силе любви, которая не оставила её отца и сейчас. Теперь она это понимала.

Глава 7. Задача — выжить

Постсоветская Москва бурлила, испуская миазмы: запах пирожков, шашлыков, гниющего тут же, рядом, мусора. Всё это перемешивалось с запахом плохого бензина. Грузовички заезжали на тротуары, что-то выгружали, что-то загружали, между ларьков и павильонов сновали какие-то подозрительные личности. Высокий мужик в чёрной кепке, внимательно оглядев Францева, подошёл к нему и тихо спросил:

— Оружие нужно?

Любопытство взяло верх — Сергей решил взглянуть, чем торгуют. Мужик, оглядевшись, завёл его в узкий проход между киосками и вытащил из куртки «ПМ» в рабочем состоянии. «В неплохом состоянии», — подумал Францев.

— И часто такими торгуешь? — спросил он.

— Ты чё, мент? Нужно — бери. Нет — отвали.

Францев проверил предохранитель, вытащил обойму. Решил, что, если сойдутся по цене — возьмёт. В столице новой, демократической России ходить без оружия было явно опасно.

— Запасная есть? — спросил он.

— Соображаешь. Военный, что ли?

— Типа того, — улыбнулся Францев. — Сколько?

По цене сошлись. И от метро Францев уходил, ощущая привычную тяжесть надёжного оружия. Вдруг подумалось: «Нику надо будет стрелять научить».

Францев приехал к старому другу Николаю в его новый офис в небольшом особняке в районе «Кропоткинской».

Выпили по чашке кофе с коньяком, вспомнили прошлое.

— Неплохо ты тут обустроился, — похвалил Францев только что отремонтированный кабинет.

— Да я ещё три месяца назад в полном дерьме был! Слава богу, обо мне друзья вспомнили. А главное — Ника твоя помогла! Без неё так и сидел бы в Кисловодске. Всю жизнь буду ей благодарен. Ну а у тебя что происходит?

— Да мне, Коля, работу найти надо. Хочу посоветоваться.

— Работу? — удивился Николай. — Зачем тебе работать? Я же историю Ники знаю. Я ей сам советовал как поступить. Люди с такими деньгами, как у вас, не работу здесь ищут, а дома скупают на Лазурном Берегу.

— Да ты понимаешь, у нас их нет.

— Как нет?!

— Да камни там, в банке, но за ними же охоту устроили — ты знаешь — и до Ники добрались. Она из Брюсселя в Лондон бежала. Её и там нашли и похитили. Представляешь, я её только обрёл — и чуть не потерял. — На этих словах у Францева сжалось горло. — Спасал её, пришлось убрать двоих. Главный был профи, тугой, я чуть сам там не остался. Ника спасла — нож метнула. Где она научилась?! В общем, машину с трупами я утопил. Но — найдут быстро, если уже не нашли. Карьер там мелкий. Так что пока за камнями возвращаться нельзя. В общем, мы с ней нищие миллионеры. — Францев горько усмехнулся.

— Понял тебя. Но такие, как мы, Серёжа, сейчас государству не нужны. Тут мне один приятель рассказывал, как он оружие в Литву возил. Думал-думал, а потом в сумку спортивную сунул, свитерами и газетами прикрыл сверху и поехал. И спокойно проехал — никому дела нет. А деньги потом обратно в пакетах целлофановых вёз. А что сделаешь? Короче, раздербанили всё. Вакатин всё слил амерам. Вон, Филипп Комков у Бусинского работает, аналитику ему готовит. Противно, конечно… Куда деваться? Мы сами с некоторыми из них по безопасности дело имеем. Могут тебя кой-кому порекомендовать.

— Но я в охранники не гожусь, — усмехнулся Францев.

— Да нет, конечно, это не для тебя — с твоим-то опытом. — Николай Иванович задумался. — Но знаешь, у них амбиции большие. На международную арену выходят. О Вересовском слышал? Владелец заводов, газет, пароходов. Давай я тебя с начальником его охраны сведу. Чем чёрт не шутит? Сам понимаешь. Они у нас сейчас государство заменили. МотоВАЗ — слыхал?

— Коль, да не смогу я. Не смогу я ни на кого работать. Я на страну привык.

— Сергей, как ты не понимаешь, той страны уже нет! Ты, пока этого не поймёшь, не сможешь здесь жить. Как те иммигранты, которые в Париже под цыган и водку рыдали о потерянной России и всё надеялись на гибель большевиков. Может быть, тогда тебе уехать прямо сейчас? Ты же там как-то жил.

— Я русский человек, Коля. И я сюда вернулся. Да и смысла сидеть там не было уже.

— Ну тогда выбора нет. Надо встраиваться.

— Выбор всегда есть, — упрямо сказал Францев.

Николай Иванович, уже изрядно взволнованный, встал и начал расхаживать по комнате:

— Хочешь, я тебе скажу, как будет, когда ты обратно в структуру придёшь? Ты устроишься туда и будешь получать копейки, потом за полгода твой отдел семь раз сольют, перельют и расформируют обратно… Ни денег, ни уважения. И будешь ты сидеть и смотреть, как всё разваливается. Или тебя завалят бумажной работой, которая — не твоё, Серёж, согласись. В маленькой квартирке будешь жить с дочкой. Квартиры больше не дают — их покупать теперь надо. Опять деньги нужны. И немалые. Потом увидишь бывших коллег и обнаружишь, что они все — в каком-то бизнесе. И тебе всё равно придется где-то заработок искать, а это часто совсем не симпатично выглядит, как людям выкручиваться приходится. Конечно, выбор есть, Серёжа. Но в итоге ты придёшь к тому же, о чём я тебе говорю. Придёшь всё равно в ту же приёмную МотоВАЗа или другую — такую же. Только уже униженный придёшь.

— Ну не знаю, Коль…

— Да как ты не понимаешь! Сейчас выжить надо! Выжить, а не сломаться и не спиться. Чтобы никакой мерзавец над тобой не глумился, чтобы самому не застрелиться, глядя, как бандюки правят бал! Вон мне вчера сообщили: у нас парень был — спец по Афганистану, знал там всё и вся, на пуштунском говорил… Королём ходил, гоголем, всё у него схвачено было. Так умер он на днях. Никому стал не нужен, заболел, запил. И всё… Так что мой тебе совет: наступи на горло совести. Если хочешь — приказ. До лучших времён. Может, они ещё и наступят… Может, и наступят.

Францев молчал.

— Ну чего ты молчишь? — Николай Иванович смотрел на Францева с отеческим раздражением, как на нерадивого сына. — Я не помогу тебе, пока ты сам не поймёшь, что это жизнь посылает нам испытание. Если ты не выжил, то… ты — говно! — Он явно искал словечко покрепче. — Грош тебе цена, если не выстоишь.

Николай Иванович остановился у окна. Затем повернулся и продолжил с лицом, озарённым новой идеей:

— Послушай, я что подумал. Я сейчас еду на встречу с одним очень неглупым человеком — он философ, политолог, очень образованный, большая умница. Ты же у нас пока безработный, времени — полно, поехали. Посидим, поговорим, пообедаем, а заодно послушаем, что он тебе скажет.

Францеву было всё равно. Он не понимал, как ему дальше действовать, и согласился.

Глава 8. Левиафаны не умирают

Ехать было недалеко, в первый частный ресторан Москвы времён перестройки — «Кропоткинская, 36». Из-за столика в дальнем углу зала им поднялся навстречу плотный человек лет 50, с добродушным полным лицом. Большой лоб увеличивали глубокие залысины, глаза были умные, проницательные, с искорками юмора. Францеву он сразу понравился.

— Гринько, — представился человек, протягивая пухлую руку. — Вячеслав.

— Францев, Сергей.

— Вот, Вячеслав Саныч, привёл к тебе последнего агностика-романтика на территории постсоветского пространства.

— Отлично представил, — засмеялся философ. — Давайте-ка выпьем для начала, закажем что-то поесть, а потом, друзья, можно и к лирике перейти.

Мгновенно около столика нарисовался официант.

— Что будете пить? Может быть, аперитив? Виски, мартини, джин?

— Единственный спиртной напиток, предназначенный для встречи друзей, — это водка. Все остальные напитки — для одиночества. Так что принесите нам водочки, будьте добры, — попросил новый знакомый.

— «Абсолют», «Финляндия»?

— А «Столичная» есть?

Официант слегка поскучнел, но водка и закуски появились на столе сразу же.

— Ну, давайте! За что пить будем? — спросил Францев. — Как думаешь, Коль?

— Я думаю, так: за идеалы, несмотря на новую жизнь! — не без сарказма сказал Николай Иванович. Мужчины резко опрокинули в себя рюмки. Философ, вытерев салфеткой рот, неожиданно прокомментировал тост:

— Увы, в политике идеалы всегда служат лишь прикрытием для захвата власти и обмана населения. Как у нас и произошло.

— И тем не менее среди нас есть ещё романтики, которые без идеалов никак не могут, — улыбнулся Николай Иванович. — Вот, к примеру, Сергей. Когда жизнь так переменилась, как вписаться новому человеку в новые порядки? А помните, как мощно шла тема: про то, что «так жить нельзя», про то, что «в нашем смехе и наших слезах — пульсация вен, мы ждём перемен»? И как партийные начальники достали всех со своими привилегиями… И что теперь?!

Философ перебил:

— Давайте ещё выпьем, и я вам расскажу одну историю. Про привилегии. Вы же помните, Николай Иванович, я ещё не так давно в ЦК писал речи и аналитику руководству. И у меня там был кабинет, в котором была немаленькая коллекция очень хороших книг по тем временам. Я их там же, в ЦК, и покупал. И вот после провала ГКЧП мне позвонили и предупредили, что к вечеру, скорее всего, демократы пойдут демонтировать Дзержинского. Я — быстрее на Старую площадь, решил хотя бы книги собрать, а то потом вообще в кабинет не пустят. Сижу в кабинете, а на улице шум, гвалт. Это митингующие уже к зданию ЦК пришли, орут внизу под окнами, руками на подъезды показывают… Ну всё, думаю: опять как при Ленине — почту, телеграф, телефон и главный бастион власти брать будут. Собрал две сумки. Решил через третий подъезд не выходить — сразу на площадь попадешь к демонстрантам. Вышел через запасной выход, в переулок. Только шагнул на улицу — и тут меня кто-то огромный и взъерошенный хвать за плечо! И шипит так тихо:

— Ну, гад, знал я, знал, что кто-то из вас, паразитов, спасаться через чёрный ход будет. Открывай свои сумки! Что там у тебя — деньги, сосиски, колбаса цэковская?

С ним там ещё несколько человек было, и я, конечно, испугался. Но виду не подаю и отвечаю спокойно так:

— Да ладно вам… Книги это.

А он мне:

— Чё заливаешь, какие книги? У-у, морда коммунячья! Где золото партии?!

И молнию на сумках рвёт, открывает их, роется, роется.

— И правда, книги… — и трясёт сумки, трясёт. А потом, когда понял, что нет колбасы, взъярился:

— Ты что, м…к? Где кремлёвская колбаса, деньги где? Ты зачем здесь работал?! — кричит мне в лицо.

— Я учёный, доктор наук, — говорю ему. Самому уже не так страшно, вижу, он бить меня не собирается, да и остальные приуныли. Даже смешно стало: представляете, огромный мужик роется, матерится, ищет колбасу, а там — книги!

И философ заразительно затрясся своим полным телом, смахивая с глаз навернувшиеся от смеха слезинки. Николай Иванович тоже расхохотался.

— Ну вот именно, — горячо сказал Францев, который за время рассказа самостоятельно махнул пару рюмок. — Старое рухнуло — и что теперь?! Трусы у метро продавать?! Я — военный человек, мне нужно служить своей стране, я без этого не могу! Я трусы продавать не умею!!

Николай Иванович мгновенно стал снова серьёзным.

— А ты думаешь, мы не такие? Мы что, трусы продаем? Мы государственные люди, мы Родине тоже служить умеем. Знаешь, как во время войны сотрудники музеев экспонаты берегли? Они не только потому это делали, что начальство им велело. Не было начальства у сотрудников Павловского дворца, когда немцы кругом были. Они берегли то, что стране принадлежит. И честь свою берегли. От голода умирали, но хранилище академика, генетика Вавилова, не трогали — ни одного там семечка не украли! В трудные времена много сволочи вылезает. Но ты сам говоришь, что честь тебе дороже. Поэтому её ты и должен беречь.

— А как её сберечь, если я трусы продавать должен?!

— Вы извините меня, Сергей, — Вячеслав Гринько уже не смеялся, — но сейчас, когда в стране хаос, необходимо одно помнить: не дать нынешнему времени себя уничтожить. История — штука жестокая. Вмиг в прошлое отбросит — и тогда всё, уже и стране не поможете, и себе противны будете. Сейчас надо как в стане врага: затаиться и выжить. Для военного — вы же военный? — это особенно важно. Тогда вы и пользу снова принесёте, когда стране снова нужны будете. Таков, как учил Кант, категорический императив нынешнего времени.

— Точно, Слава, ты всё правильно сказал. Кант также учил, что надо выпить, — уверенно заявил Николай Иванович, наливая ещё по одной. — Ты, Серёга, себя должен сохранить! И свою дочь сберечь и в жизнь запустить. Она сейчас твоя Родина! А придёт время — и такие, как ты, стране понадобятся. Вот увидишь. Помнишь, нас как учили: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя!» — И с напором добавил: — Наш главный долг сейчас — перед нашими детьми, жёнами, сыновьями. Мы ради них не должны оказаться сломленными.

— А государству, стране вы, Сергей, ещё послужите. Такие, как вы, будут очень нужны, — добавил Гринько. — Только смуту нынешнюю пережить надо. Россия наша ранена, но не умерла. Даст бог, и государство восстановится. Это же Левиафан! А Левиафаны так просто не умирают.

Францев сидел и слушал. Ему стало спокойнее. Он очень долго был один и привык принимать решения, отвечая только за себя и за своё дело. А сейчас он чувствовал, что рядом — близкие люди, и они — единомышленники, переживают о том же, о чём он не переставал думать, едва сойдя с трапа самолёта. И стараются помочь.

— Правильно, Вячеслав. Мы когда-нибудь понадобимся. Когда страна начнёт подниматься. А сейчас нужно делать что можешь. И помни, Сергей, — ты не один.

Глава 9. Встреча с олигархом

Францев без труда нашёл серо-зелёный особняк, расположившийся в одном из переулков около Павелецкой площади недалеко от Садового кольца. Это здание — штаб-квартира Бориса Вересовского — становилось всё более известным среди новой политической и деловой элиты. Именно там Вересовский назначал деловые встречи. И для многих именно от этих встреч зависело, получат ли они путёвку в создававшуюся на глазах «новую жизнь».

Его ждали — охрана была предупреждена. После короткого досмотра проводили в просторный зал, где уже собрались 8–10 человек. «Вызова ожидают», — подумал Францев. Он не ошибался. Периодически из узкого коридора, который вёл в глубину особняка, появлялся высокий молодой человек, подходил к одному из сидевших и вежливо приглашал последовать за ним.

Посреди зала располагался обширный бар. Вокруг него сновали официанты, обносили приглашённых заказанными напитками. В одном из кресел около бара Францев увидел знакомое лицо. Его тоже узнали. Ему навстречу поднялся стройный смуглый мужчина с короткой причёской.

— Сколько лет, сколько зим, Серёга! — Они обнялись. — Ну как ты, рассказывай!

С Кириллом Францев был знаком ещё с Вьетнама. Но, в отличие от него, Кирилл ненадолго задержался на оперативной работе. Перешёл в центральный аппарат КГБ, где сделал большую карьеру. В конце 80-х он уже был генералом. Францев кратко, не вдаваясь в подробности, рассказал о себе: как распад Союза застал его на задании в Европе, как первое время с ним ещё поддерживали связь, как потом обнаружил, что стал не нужен. Как ему сказали: ждать. И он ждал.

— И вот не дождался! — мрачновато пошутил он. — Видишь, сюда приехал. Ну а ты что?

— Так видишь, Серёж, я тоже сюда пришёл. У нас теперь главные решения в таких особняках принимаются. О «семибанкирщине» слышал? Они теперь у нас Политбюро! Вот и пытаюсь встроиться в другую жизнь — на ближайших выборах в Госдуму собрался. А путь туда — через такие приёмные…

Официант принёс им бокалы. Джин с тоником для Кирилла, виски «Блэк лейбл» со льдом — для Францева.

В эту минуту из узкого коридора стремительно появился хозяин особняка — невысокий, лысеющий, немного сутулый мужчина, но очень энергичный, торопливый, словно наполненный ртутью.

— Сергей Николаевич! Ведь это вы? — громко обратился он к Францеву. — Извините за задержку. Я сейчас быстро вот этого товарища приму — и сразу вы.

«Товарищ» — сравнительно молодой, плотный, в очках в тонкой оправе, чем-то напоминающий секретаря райкома комсомола, последовал за Вересовским.

— Это кто? — спросил Францев.

— Банк «Московский кредит». Владелец. Из бывших комсомольцев. Так сказать, комсомольская мафия. Далеко метит. Но тебя-то сам как выделил… Из всех! А тут публика не последняя.

От Кирилла Францев узнал, что приёма у Вересовского дожидались руководители двух банков, московский депутат, пара замминистров и известный тележурналист.

— А это кто? Вон тот, с длинными волосами.

— Тоже с телевидения парень: то ли ведущий, то ли продюсер. Вересовский в последнее время телевидением заинтересовался. Говорят, «новое» телевидение создать хочет. Демократическое. Принципиально другое, — засмеялся Кирилл. — А вся демократия вот в этом особняке и будет!

На этих словах банкир-комсомолец с довольным и решительным видом вышел от Вересовского. Пришла очередь Францева. Входя в кабинет, он услышал, как олигарх кому-то решительно говорил по телефону:

— Деньги были. Деньги будут. Но сейчас денег нет.

Вересовский положил трубку и повернулся к Францеву.

— Садитесь, садитесь, Сергей Николаевич. Давайте сразу к делу. Мне о вас рассказали много хорошего. Люди, которым я доверяю. Вы, наверное, слышали, меня тут пытались убить, — Вересовский нервно засмеялся, — но не вышло. Сейчас не вышло. Это не значит, что в следующий раз не выйдет. Вы понимаете?

— Думаю, что понимаю, Борис Семёнович, — ответил Францев. — Но если речь идёт о личной охране, то здесь я специалистом себя не считаю.

— Нет, нет! Речь о другом. Вы, конечно, человек, так сказать, государственный: на государство привыкли работать и дело важное делали. Да и я, собственно, на него работал. И вполне успешно, кстати, — через лет пять стал бы директором института. И академиком, да, академиком… Но от государства теперь мало что осталось. Его создавать нужно заново, но это долго. А такие люди, как вы, с вашим опытом, пропадать не должны.

«К чему он клонит? — слушая Вересовского, спрашивал себя Францев. — Хитёр, издалека заходит».

— Так вот, — продолжал Вересовский, — мои интересы Россией не исчерпываются. Будем завоёвывать, так сказать, внешний мир. А там нравы — сами знаете. Вон Роберта Максвелла убрали — помните? От инфаркта на яхте умер и в воду упал! Ха-ха, знаем мы эти инфаркты. Тело из океана выловили… Вот здесь-то вы мне и нужны. Мне нужен советник по безопасности с хорошим знанием западного мира. Деньги не проблема. Людей подберёте сами. Доступ ко всей нужной информации у вас будет. Задача — изучать возможных партнёров и возможных врагов. Возможно, выехать куда-то придётся, выяснить кое-что. Докладывать исключительно мне. Возьмётесь?

Францев не ожидал такого предложения. И то ли от замешательства, то ли от волнения внезапно закашлялся. Горло схватило, приступ не проходил. Вересовский тут же стал лихорадочно нажимать на большую серебристую кнопку, от чего весь кабинет и, наверное, вся приёмная заполнились густым, настойчивым звонком.

— Сейчас, сейчас, вам чего? Водички, молока? Лучше молока, тёплого, — засуетился Вересовский. — Ну где же они?! Что за люди! — Он стремительно вскочил, словно сам собирался выскочить в коридор, чтобы принести молока. В этот момент в дверях появился молодой секретарь, из-за спины которого выглядывал внушительного вида охранник и робеющий официант.

— Ну что так долго? — нервно отчитал их Вересовский. — Видите, человек кашляет… быстро-быстро молока — тёплого! — крикнул он им вдогонку.

На предложение Бориса Вересовского Францев согласился.

Книга 2. Бегство

Глава 10. Хищник

Джеймс О'Донован мрачно сидел за широким дубовым столом на верхнем этаже неприметного кирпичного особняка, спрятавшегося в одной из тихих улочек в районе Бэлсайз-Парк.

О'Донован возглавлял одно из самых секретных подразделений в системе британских спецслужб — спецотдел по борьбе с террористами из Ирландской республиканской армии, которые в 80-е годы представляли угрозу не только для высокопоставленных руководителей страны, но даже для членов королевской семьи.

О'Донован был назначен на эту должность вскоре после того, как в 1984 году помог предотвратить взрыв, целью которого были Чарльз и Диана — принц и принцесса Уэльские. До этого он, как выражаются британцы, «носил две шляпы»: был видным боевиком ИРА и одновременно работал на МИ5 — британскую службу безопасности. Свои услуги О'Донован предложил ей сам. К середине 80-х он, когда-то убеждённый сторонник террора до полной победы, то есть до полного освобождения Северной Ирландии от британской короны, разочаровался и в этой борьбе, и в своих соратниках. Череда организованных ими убийств, жажда всё новой и новой крови казались ему бессмысленной, а главное — ненужной жестокостью. Насилие, как он смог убедиться, отнюдь не приближало поставленную задачу, а всё больше превращалось в самоцель. А это было опасно.

Несколько лет О'Донован был главным шпионом и информатором британских спецслужб внутри военного крыла ИРА, где он пользовался большим авторитетом. Однако сгубила его переданная британцам информация о грузе оружия для боевиков, находившегося на борту рыболовецкого траулера «Валхала». Об этом знали лишь несколько человек в руководстве организации. И, когда траулер был арестован ирландской службой безопасности, все подозрения пали на О'Донована. Такое с ним случилось впервые. Но этого было достаточно для провала.

Вскоре О'Донован бесследно исчез. Его кураторы из МИ5 запустили информацию, что он якобы был убит в ходе перестрелки. Это было сделано с целью сбить с толку его бывших друзей-террористов. Насколько это удалось — судить было сложно. Но с этого момента он стал опасаться за свою жизнь.

Вскоре из состояния «чужой среди своих» он перешёл в другое — «свой среди чужих». Дело в том, что, хотя Джеймс О'Донован и получил важное назначение, до конца ему новые британские коллеги доверять так и не стали. «Предал один раз — может предать и в другой!» — такова была их логика. Однако они признавали, что лучше его с поставленной задачей не справился бы никто. Спецотдел О'Донована занимался тайными операциями против боевиков ИРА, вплоть до их физического устранения без суда и следствия. Он подчинялся лично премьер-министру страны и его советнику по безопасности.

Он не мечтал о такой работе. Выполнял её без удовольствия, но выбора не было. Откажись он — и враз очутился бы один на улицах дождливого Лондона. Бывший боевик ИРА. Бывший информатор МИ5. Ему бы пришлось менять внешность, адреса, постоянно ожидать выстрела в спину. И никто бы его не защитил. Позже до него дошла информация, что его пытаются найти бывшие соратники по террору.

— Они хотят моей смерти, — сказал он тогда своей дочери. — Это их работа. Моя работа — остаться в живых.

О'Донован хорошо знал судьбу боевиков, ставших информаторами британских спецслужб. Шона Реймонда, заподозренного в предательстве, нашли задушенным в его квартире в пригороде Лондона. Томас Коннолли, долго скрывавшийся на Ближнем Востоке и в США, был застрелен около своего коттеджа в Южной Ирландии. Окажись О'Донован один на один с бывшими соратниками, его судьба была бы предрешена.

Даже здесь, во главе тайного отдела, он вёл жизнь затворника, постоянно скрывающегося от возможной угрозы. Он пересадил себе волосы, из лысеющего блондина стал шатеном, отрастил бороду, но всё равно боялся быть узнанным. Он не ходил в театры, на скачки и в рестораны — избегал публичных появлений. Посещал лишь закрытый клуб, в котором собирались в основном высокопоставленные офицеры спецслужб и дипломаты. Отпуска старался проводить подальше от Европы — на островах в Индийском океане. Своей единственной дочери он настоятельно посоветовал покинуть Англию.

Такая жизнь неминуемо вела к крупным стрессам. Периодически О'Донован впадал в депрессию, которую с трудом скрывал от руководства и подчинённых.

Иногда он срывался. В этих случаях он уезжал — якобы по заданию. На деле же отправлялся на южное побережье Франции, где в небольших спокойных гостиницах никто не мешал ему напиться и провести несколько дней, глядя на успокаивавшее его море.

Там, на юге Франции, он позволял себе всё, в том числе предаться своему любимому пороку — игре в рулетку. «Моя жизнь всё равно как рулетка, — говорил он себе, — так чего уж там…» Всякий раз, несмотря на некоторый риск, он шёл в казино в Монте-Карло. Сам себя он убеждал, что риск приемлем: вероятность встретить в шикарном казино бывших соратников по борьбе была близка к нулю. Уж больно неожиданное место. К тому же в бабочке и фраке он был скорее похож на скучающего скандинава, какого-нибудь датского судовладельца, приехавшего в Монако, чтобы оставить там часть заработанных капиталов. Это чувство относительной безопасности его и подвело.

Как-то раз, когда он приехал в Монако особенно взвинченным и напряжённым, быстрое расслабление, несколько бокалов виски, светская атмосфера казино и заинтересованно смотревшая на него сорокалетняя блондинка с изумрудами в ушах, сидевшая напротив за рулеточным столом, — всё это сыграло с ним злую шутку. Он отпустил себя, утратил контроль и проигрался в пух и прах. На следующий день он вернулся, чтобы отыграться, и проигрался снова. Дело приняло опасный оборот.

Служба О'Донована имела одну особенность: деньги на операции он получал непосредственно из офиса премьер-министра. И это были наличные деньги. Только в случае необходимости отчитывался он за них, и только перед советником премьера.

Он взял для себя за правило никогда не залезать в эти средства. Даже в долг. Даже ненадолго. Он считал это своим кодексом чести. Но те две ночи в Монако перечеркнули кодекс. Когда он вернулся в Лондон, в бюджете его спецотдела зияла огромная дыра.

Из мрачного оцепенения О'Донована вывел его помощник. Он сообщил неожиданную новость: на севере Лондона, за заброшенной фабрикой, игравшие на берегу небольшого карьера мальчишки разглядели в воде крышу затопленного автомобиля. Когда его вытащила местная полиция, в нём обнаружили два трупа. Тогда за дело взялся Скотленд-Ярд.

— Один был застрелен двумя выстрелами из пистолета — в тело и в голову, — рассказывал помощник. — Второй, постарше, был убит сильным ударом или, скорее, броском ножа, который попал ему под левую ключицу. Бросал, видимо, профессионал.

— И зачем ты мне это говоришь? Похоже на обычные бандитские разборки, — недовольно пробурчал О'Донован.

— Дело в том, сэр, что молодой, как выяснилось, был не раз замечен в компании с ирландскими боевиками. Возможно, был их шофёром.

О'Донован насторожился.

— А второй?

— Я иду к этому, сэр. Второй оказался неизвестен полиции. И его отпечатки решили проверить по широкой базе данных…

— И? — поднял брови Джеймс.

— И оказалось, что это Шон МакМастер. Тот самый, который исчез после покушения на Маргарет Тэтчер в Брайтоне.

«Шон?! — пронеслось в мозгу О'Донована. — Что он делал в Лондоне?! Что могло привести его сюда?»

О'Донован не раз пересекался с МакМастером. Знал его злой, неуступчивый характер. Знал и о том, что после неудачного покушения на премьер-министра его искали повсюду, но так и не нашли. Ходили слухи, что МакМастер спрятался где-то на Ближнем Востоке и тренирует тамошних террористов. Позже до О'Донована дошла непроверенная информация, что МакМастер полностью порвал с движением и стал работать только за большие деньги — фактически наёмником. В этом качестве он перестал его интересовать.

Появление Шона МакМастера в Лондоне таило в себе немалый риск: в конце концов его могли узнать и арестовать за прошлые дела. Значит, здесь замешаны деньги, возможно, большие деньги. Иначе Шон — холодный и рассудительный — не пошёл бы на такой риск.

Внутренний компьютер О'Донована начал быстро перелистывать страницы его личного досье: кто-то должен знать, кто-то наверняка должен знать, говорил себе он. И тут в его памяти отчётливо всплыло полноватое, обманчиво добродушное лицо с острыми, ничего не упускающими колючими глазами. Да. Точно. Он знал, где найти этого человека.

Глава 11. Смерть в лондонском пабе

Бобби МакГи только что уселся с пинтой любимого «Килкенни» за угловой столик в своём излюбленном баре. Обычно, находясь здесь, он испытывал тихое удовольствие от того, что жизнь его сложилась не так плохо, как могла. Для ирландского боевика, несколько раз арестованного британской полицией, он отделался, в общем-то, лёгким испугом. Да, он провёл несколько лет в тюрьме. Но, поскольку его прямое участие в убийствах так и не было доказано, срок ему дали небольшой. С другой стороны, на него ни разу не пало подозрение в предательстве, что было нередко среди ирландских террористов, и с ним не расправились свои же. Напротив, отсидев своё и никого не сдав, он заслужил уважение в организации, но было ясно, что за ним присматривают. Но сам Бобби без заработка сидеть не хотел и нашёл себе другое занятие: он получал и распределял среди недавних боевиков заказы из криминального мира. У него была репутация надёжного человека, и это, а также обширные связи приносили доход.

Но в этот день Бобби не ощущал привычного умиротворения. С утра между ангаров в портовой части города у него состоялась встреча с лондонской русской мафией. Именно эти люди три недели назад «заказали» ему молодую москвичку, которая каким-то невероятным образом похитила алмазы на 10 миллионов долларов, принадлежавшие одному криминальному авторитету. Собственно, даже не «заказали», а заплатили за возвращение бриллиантов. Останется ли девица живой или будет убита, их не волновало.

Бобби им объяснил: человек, которому он поручил это дело, бесследно исчез. И вот уже неделю не выходит на связь, а залог он готов вернуть хоть сегодня. Главному из русских это явно не понравилось.

— Залог ты вернуть успеешь, — процедил он. — Ты мне лучше скажи, а твой парень не дал дёру вместе с бриллиантами? И ты с ним, случаем, не в доле?

Лицо старого террориста, обычно спокойное и слегка добродушное, приняло совсем другое выражение, делавшее его похожим на готового вступить в смертельную схватку бульдога. Но свой «Спитфайр» он вынимать не стал. Это привело бы беседу в совсем другое русло.

— Я клиентов не кидаю, — глухо сказал он. — Если не в курсе — наведите справки. Я намерен и дальше жить в Лондоне, а не хорониться, прячась от вас в какой-нибудь дыре, в вонючем азиатском городишке. Мой парень пропал. Пока это всё, что я могу сказать. Узнаю больше — сообщу.

— Узнай побыстрее, — уже более примирительно посоветовал ему русский. — Даём тебе 5 дней, а насчёт дыры в Азии — ты прав. Когда на кону такие деньги, ни одна дыра не спасёт.

Бобби настолько глубоко погрузился в мысли об этом разговоре, что чуть было не поперхнулся пивом, когда перед ним неожиданно возникло лицо, знакомое ему с юности. О'Донован. Хотя он и изменил свою внешность, Бобби его сразу узнал.

— Привет, старина, — как-то очень буднично поприветствовал его старый соратник. — Не ожидал?

— Не ожидал, — признался Бобби. — Мне говорили, что ты убит…

— И ты поверил? — О'Донован жёстко улыбнулся, обнажив крупные желтоватые зубы.

Бобби прекрасно понимал: произошло что-то из ряда вон выходящее. Иначе О'Донован не рискнул бы заявиться сюда собственной персоной. И что-то очень нужное лично ему, Джеймсу. Иначе бы его, скорее всего, задержали и привели на допрос.

— О семье и здоровье не спрашиваю, — сказал О'Донован. — Хотя как там твоя дочь?

— Дочь? — сразу почуял недоброе Бобби. — Она у меня медик. Работает в Глазго. Муж, двое малышей, всё о'кей. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто. Рад за неё. Мы её в наши дела вмешивать не будем, не так ли? — и он с прищуром посмотрел в глаза МакГи.

Бобби всё меньше нравилось направление разговора.

— Ладно, говори, зачем пришёл. Не старое же вспоминать?

— Да чего его вспоминать? — вздохнул О'Донован. — Нет, тут дело новое. Хотя замешан в нём один наш старый приятель.

Бобби насторожился.

— Ты с МакМастером давно виделся?

— С МакМастером? Да я его уже лет пять не видел.

— Слушай, не надо! Я знаю, что видел. — И совсем недавно, — сказал О'Донован и выложил на стол фотографию. Она была размытой, видимо, снятой через стекло. Скорее всего, через широкое окно бара, смотревшее на улицу. Но в его глубине достаточно отчётливо просматривались две фигуры, склонившиеся над столом, — самого МакГи и широкоплечего мужчины с узким, удлинённым черепом. — Рядовая проверка, — самодовольно улыбнулся О'Донован. — Просто решили посмотреть, как поживает старина Бобби. И надо же, такая удача. Взялись за старое? Выкладывай!

МакГи понял, что путей к отступлению у него нет.

— Да нет! — мрачно сказал он. — Тут совсем другое. Русские, лондонские русские попросили помочь разыскать молодую девчонку из России. Как-то ей удалось улизнуть оттуда с алмазами на несколько миллионов баксов. Их владелец — большая криминальная шишка в России — захотел вернуть своё. Его понять можно, не так ли? Девчонка попыталась скрыться в Лондоне. Вот я и вызвал Шона, чтобы он занялся этим делом. Так что это не по твоей части.

— Заблуждаешься. Всё, что связано с вами, ребята, — всё это по моей части. Ладно! Информация в обмен на информацию. Вчера в водоёме на Кеннари-Уорф нашли затопленный автомобиль с телом МакМастера. Убит профессионально. Броском ножа. Перебил ему аорту. Завтра сам факт будет в газетах, конечно, без этих деталей. Но ты узнал об этом первый. Видишь, как полезно со мной встречаться, — добавил он, глядя на изумлённое лицо Бобби МакГи.

— Профессионалы?! Откуда? Там же речь шла только о девчонке, — недоумённо пробормотал он.

— Сколько там, ты говоришь, алмазов? На несколько миллионов? Вот откуда профессионалы. Такие суммы без присмотра не оставляют.

Бобби тяжело молчал. Единственное, что было хорошо в этой истории, так это то, что завтра русские узнают из газет о найденном трупе. А он им объяснит, что это и был исполнитель. По крайней мере это подозрение будет с него снято.

— Так, — продолжил О'Донован. — Скажи-ка мне ещё одно: как звали эту русскую? А ещё лучше — дай мне её фото. Есть у тебя?

МакГи уже не видел смысла что-либо скрывать.

— Да, есть. — Он потянулся к внутреннему карману куртки, висевшей на спинке стула. Достал оттуда плотный потёртый бумажник. Порывшись в нём, извлёк вдвое сложенный листок бумаги.

Развернув его, О'Донован понял: это то, что ему нужно. С несколько размытой факсовой копии паспорта на него смотрели широко распахнутые, наивные, почти детские глаза.

«Красивая, — подумал он, — но не только. Рисковая, по наклону головы, по подбородку видно».

Тем временем Бобби МакГи размышлял о своём будущем. Он осмотрел любимый бар, который очень долго был его надёжным пристанищем. В это время дня в нём было тихо и безлюдно. Бармен, повернувшись спиной, не торопясь протирал бокалы. Чем бы ни завершилась эта история, почувствовал МакГи, она как минимум нарушит устоявшийся порядок вещей, который он научился ценить, а может быть, закончится ещё хуже. Чёрт его дёрнул связаться с русскими! Интуиция, как правило, его не подводила. Но он ещё не знал, насколько она была верна.

Бобби увидел, как О'Донован положил вдвое сложенный листок во внутренний карман пиджака. Но оттуда его рука вынырнула не пустая: в ней был зажат маленький чёрный баллончик, напоминавший пробник для духов. Другой рукой О'Донован уже прижимал к своему лицу белоснежный носовой платок. Быстро приблизив руку с баллончиком к лицу МакГи, он дважды нажал на пульверизатор. И небольшое облачко взвеси с лёгким цветочным запахом окутало лицо Бобби.

— What the fuck?! — вырвалось у него. МакГи не успел ничего толком понять, а О'Донован уже отодвинул стул и быстро двинулся к выходу из бара. Бобби попытался встать, чтобы схватить его, остановить, выяснить, что он с ним сделал. Но О'Донован уже был у дверей. Отбросив стул, Бобби рванулся за ним, но, сделав три шага, ощутил странное удушье. Интерьер бара расплылся перед его глазами, ноги подкосились, и он тяжело рухнул на пол. Последнее, что он увидел, были полого спускающиеся к океану холмы Западной Ирландии, по которым он так любил бегать мальчишкой. А потом его поглотила мгла — тёмно-серая, как разбушевавшаяся Атлантика в ненастную погоду. Врачи «Скорой помощи», прибывшие через семь минут, констатировали инфаркт. Сомнений быть не могло.

Глава 12. Давосская элита

В горном Давосе, протянувшемся узкой полоской в живописной долине Швейцарских Альп, Францев и Ника оказались внезапно. Вересовский все свои решения принимал внезапно. Францеву он дал три часа на сборы. Позвонил сам и своей обычной скороговоркой выдал:

— Значит, так, Сергей Николаевич! Я сегодня лечу в Давос — ну сами знаете, там сейчас все собираются… Ну не все, но все, чего-то стоящие в этой жизни. У меня там ряд встреч намечены. И вы мне будете нужны. Что? Вы не специалист по экономике и финансам? — Вересовский издал краткий смешок. — Знаете, по экономике и финансам я сам специалист, а вы мне нужны, чтобы составлять, так сказать, профиль моих будущих партнёров. Вы же языки знаете и в людях разбираетесь, ну, в общем, вас учили. А у меня, как вы уже поняли, планов громадьё! Нам предстоит очень интересная жизнь, Сергей Николаевич. Не понял? Не хотите оставлять дочь? Так берите её с собой. Покажем им всем, что наши девушки самые лучшие. Она ведь английский хорошо знает? Ну вот! И с переводом поможет, если что. Летим частным самолётом. Из «Внуково-2». Через три часа там. Всё, всё, всё!

Вересовский быстро увлекался людьми. Он их вбирал в свою лихорадочную деятельность, как водяной насос. Особенно когда видел в них нужные ему качества и достоинства. Именно это произошло у него с Францевым.

И вот теперь Ника не без любопытства осматривала огромный зал с водной гладью бассейна посередине, набитый до отказа представителями мировой элиты — элегантными мужчинами во фраках и изящными женщинами в искрящихся длинных платьях. В этот вечер в Давосе приём давал один из самых крупных российских банков.

Вокруг бассейна на длинных столах стояли серебристые чаны с чёрной икрой, из мельхиоровых вёдер со льдом выглядывали бесчисленные бутылки шампанского. Подносы ломились от устриц, лангустинов, тонко нарезанных ломтиков авокадо и прочей изысканной снеди.

Но в тот вечер пальму первенства держали не привычные для мультимиллионеров яства, а обильно сдобренные красной и чёрной икрой русские блины, за которыми выстроилась длинная очередь. Нарасхват были и пузатые рюмки с ледяной русской водкой.

— Понимают, когда вкусно и на халяву. И в очереди готовы постоять, миллионеры-то! — иронично заметил Нике молодой бизнесмен из числа русских, приехавших в тот год «на Давос». От бокала красного он отказался — предпочитал шампанское, которое галантно предложил и Нике.

— А с шампанским всё же промашечка вышла, — язвительно отметил он. — «Татингер», конечно, хорош, но шампанское этого года — «Родерер». Да откуда им знать — в нашем банке-то! Меня, кстати, Андреем зовут.

Глубокие рассуждения собеседника о шампанском, впрочем, не произвели на Нику никакого впечатления. У неё рябило в глазах от сверкающих украшений собравшихся здесь избранниц фортуны, от блеска столового серебра, от бликов света на заполненных игристым напитком бокалах. В этой цитадели демонстративного благополучия и нескрываемого богатства, ежегодно привлекавшей президентов, премьер-министров, ведущих политиков, учёных и хозяев крупнейших корпораций со всего мира, Ника чувствовала себя случайной гостьей. Ни она, ни её отец не принадлежали и не могли принадлежать к этому миру богатых и знаменитых.

— Вон, посмотри, — вновь обратился к ней её новый знакомый. — Видишь великолепную чёрную спину? Не узнаёшь? Это Наоми Кэмпбелл по кличке Чёрная Пантера. Она тоже здесь.

Знаменитая топ-модель в облегающем серебристом платье с длинным, почти до ягодиц вырезом на спине жеманно красовалась в этот момент перед несколькими важного вида мужчинами и действительно напоминала изогнувшуюся чёрную пантеру.

— А это кто с ней рядом? — поинтересовалась Ника.

— Прямо перед ней генсек ООН, справа Джордж Сорос, миллиардер и, так сказать, филантроп, жулик, другими словами, но очень крупный, а слева хозяин CNN Тед Тёрнер. Так что публика здесь нехилая, — заключил он.

В этом Ника убедилась ещё раз, когда пришла на ключевое событие форума — выступление президента США. По совету бывалых членов российской делегации, она пришла заранее, чтобы занять удобное место в зале пленарных заседаний. Однако он был ещё закрыт, и ей пришлось подняться на пол-этажа выше в кафе, где обычно собирались участники форума и журналисты, чтобы обсудить все новости и выпить кофе в перерывах между сессиями.

Ника взяла свой кофе и осмотрела кафетерий. Свободных мест не было. Она уже направилась было к стойке, как вдруг увидела высокого молодого человека с густой светлой шевелюрой, который энергично приглашал её пройти к своему столу. Подходя к низким диванам, Ника отчётливо слышала, как пригласивший её симпатичный блондин торопил на французском языке сидевших за столиком мужчин:

— Подвиньтесь поскорей, иначе красивая девушка уйдёт!

К ней же он обратился на английском, пытаясь рассмотреть бейдж с фамилией и именем, висевший у неё на шее. «Женщины всё делают быстрее», — неожиданно для себя констатировала Ника, уже успев прочитать его имя на бейдже: Tristan d’Artigni.

— Vous pouvez continuer en francais. Pour moi ce sera une bonne pratique[3], — продолжила Ника.

Тут все сидевшие за столом французы чрезвычайно оживились и стали наперебой представляться, доставая визитки и протягивая их девушке.

— Так вы медиалидеры, — догадалась Ника.

Организатор Форума швейцарский адвокат Клаус Шваб обожал дефиниции и номинации. По его замыслу, на его мероприятиях должны были присутствовать лучшие из лучших — crème de la crème. Поэтому — помимо президентов, премьеров, министров — в Давос приглашали ведущих журналистов и обозревателей, известных экспертов и знаменитых учёных. Новые знакомые Ники обсуждали Клинтона и его президентство. Присутствие красивой русской их взбудоражило. И они, перекрикивая и перебивая друг друга, пытались её впечатлить.

— Как петухи, — с улыбкой, слегка наклонившись к девушке, произнёс Тристан.

— Точно, — отозвалась Ника по-французски. — А я слышала, что частица «де» перед фамилией означает принадлежность к аристократическому роду. Это так до сих пор?

— Мой отец чувствителен к этому. Раньше это означало принадлежность угодий, замков, земель какому-нибудь графу или маркизу.

— То есть вашей семье принадлежат замки и земли?

Тристан смутился от такого прямого вопроса.

— Моему отцу, — кратко ответил он. И добавил: — Это хлопотное дело — содержать такие владения. Давайте пойдём в зал и займём места получше.

— Я за этим и пришла пораньше, — поддержала его Ника.

Тристан что-то коротко шепнул своему соседу, он согласно кивнул, и они все вместе устремились в раскрывшиеся двери главного зала. Тристан, уверенно придерживая Нику под руку, направлялся в первые ряды.

— Там зарезервировано, месье.

— Да, да… для нас, — он обворожительно улыбнулся сотруднице Форума, указывая на свой белый бейдж с синей полосой. Он давал право прохода повсюду.

Пленарный зал заполнился быстро. Мест не было, люди толпились в проходах. Президента США встречали как мегазвезду. Нечаянно для себя Ника испытала несвойственный ей приступ тщеславия. Вдоль стен стояли десятки и десятки людей, а она с этим симпатичным французом сидела совсем недалеко от сцены. Похоже, кто-то из спутников Тристана уступил ей своё место. Оживлённо переговариваясь с соседом, Ника успела отметить сидящих в соседнем ряду Шарон Стоун и Ростроповича, Паоло Коэльо и Билла Гейтса. Они все были рядом, более того, тепло улыбались и кивали ей в ответ на её взгляд, будто были знакомы с нею.

Поскольку она сидела близко к сцене, Клинтон был как на ладони. Высокий, с копной только начинающих седеть волос, он устроился на стуле, который казался для него низковатым. Ноги он не вытянул, а, напротив, засунул под стул и слегка косолапо подставил одну к другой.

Речь свою он начал так:

— На одной встрече с избирателями ко мне подошла малышка, девочка лет пяти. И, серьёзно глядя на меня, спросила: «Тебе сколько лет?» — «Сорок семь, — ответил я. «Это очень, очень много».

И действительно, много. Это впервые пришло мне в голову, — признался Клинтон. — И я подумал: а что я успел сделать за эти годы?

Ника была поражена такому началу. Она впервые присутствовала на президентском выступлении, ожидала, что ей будет трудно воспринимать политическую речь такого высокого уровня. И вдруг такая простая человеческая история. Она взглянула на своего соседа, чтобы проверить его реакцию на столь неожиданное начало. Но француз смотрел вовсе не на сцену. Он заворожённо смотрел на неё и, застигнутый врасплох её быстрым взглядом, вдруг покраснел и что-то стал искать в сумке, лежавшей у него на коленях.

Да, Тристан д’Артини, последний и единственный отпрыск французской фамилии, известной ещё со времён Людовика Святого и Крестовых походов, в отзвуках которой слышались удары мечей и ржание лошадей на поле битвы, неожиданно влюбился. Он был ранен стрелой Амура, как сказала бы его бабушка. С ним — одним из самых желанных женихов Парижа — случилось то, во что он до сих пор не верил и над чем подшучивал. Встреча с этой русской стала настоящим coup de foudre — ударом молнии — для его французского сердца. Месьё д’Артини, владелец крупного издательского дома, наследник фамильного замка в долине Луары, не мог сосредоточиться на речи президента США — главном событии Форума. Молодая стройная красавица с зелёными глазами, сидевшая рядом, завладела всеми его мыслями. Он, как подросток, придумывал, как задержать её, когда закончится пленарное заседание. И больше всего боялся, что она в Давосе не одна. У входа в зал он успел заметить прогремевшего на весь Форум российского олигарха Вересовского, который прошествовал, окружённый свитой, мимо них и внимательно посмотрел на Нику и на него, Тристана.

Когда отзвучали бурные аплодисменты, которыми участники Форума проводили президента США, и все медленно, учтиво пропуская друг друга, потянулись к выходам, Тристан, опасаясь, что незнакомка уйдёт, пригласил её на обед.

— Но ведь сейчас ещё и двенадцати нет, — слабо возразила Ника. — Может быть, попозже — через час-полтора?

— Нет, нет. Тогда-то все и устремятся обедать и мест уже не будет. Я здесь не первый раз, — уверенно объяснил молодой человек, который уже твёрдо решил сделать всё возможное, чтобы подольше пообщаться с очаровательной русской. — Предлагаю пойти в пиццерию. Это прямо напротив Конгресс-холла. Там владелец — итальянец и уж пиццу-то он, в отличие от швейцарцев, готовит отменно.

В этот момент к их паре подошёл подтянутый, спортивного вида брюнет с седыми висками. Он был одет в элегантный костюм цвета индиго. Тристан сам очень любил этот цвет, но на незнакомце он показался ему вызывающим. А всего более вызывающим было то, что мужчина двумя руками привлёк к себе девушку и поцеловал её. Тристан не понял — куда: в губы ли, в шею или щёку — широкая спина незнакомца полностью перекрыла стройную фигурку прелестной блондинки. Они о чём-то заговорили по-русски. У Тристана упало сердце. Но в этот момент Ника слегка развернула брюнета и, чуть смутившись, произнесла на французском:

— Познакомьтесь, пожалуйста, это мой отец — месьё Францев. А это — месьё д’Артини из Франции, — добавила девушка, словно радуясь такому созвучию.

У молодого француза возликовала душа. «Бог есть!» — подумал он. И начал так энергично трясти руку отца девушки, что тому пришлось крепче сжать ладонь, чтобы остановить энтузиазм молодого человека.

— Очень рад знакомству, — любезно сказал он по-английски. — Вы нас извините — сейчас мы с дочерью должны успеть ещё на одно мероприятие.

Ника улыбнулась и, певуче произнеся «Au revoir», удалилась вместе с отцом. А Тристан как вкопанный стоял посреди просторного холла, продолжая смотреть им вслед.

Глава 13. Под альпийскими звёздами

После их первой встречи прошло два дня. Тристан думал о Нике, не переставая. Он искал её на всех площадках Форума. Изучил толстый справочник, в котором были списки участников со всего мира. Среди них он нашёл русских участников, но Ники так и не обнаружил. На сессиях в Конгресс-холле её тоже не было видно. Теперь вся его надежда была на вечерний приём, который в Давосе ежегодно завершал работу Форума. Несколько стран-участниц в специально выделенных залах устраивали затейливые шоу, а одетые в национальные одежды миловидные девушки приглашали гостей отведать экзотические коктейли. У входа в Русский зал стояли четыре девушки в длинных цветастых сарафанах в пол и держали в руках жостовские подносы с рюмками водки. Именно туда и направился Тристан — ускользающая от него и будоражащая воображение Ника должна быть здесь.

Тристан увидел её сразу. Среди всех участниц этого званого вечера для него не было ни одной, кто мог бы сравниться с ней. Одетая в простое облегающее чёрное платье, которое подчёркивало её тонкую фигуру и природную грацию, чем-то неуловимо похожая на Катрин Денёв в молодости — Ника в тот вечер подняла свои светлые волосы, открыв изящную шею, — девушка казалась Тристану бесконечно прекрасной.

Рядом с Никой стоял молодой мужчина во фраке с бокалом шампанского и что-то оживлённо рассказывал. Она рассеянно слушала и смотрела по сторонам. Тристан залюбовался её лицом, изгибом шеи, изящной рукой, держащей бокал… Присутствие другого мужчины рядом с ней не смутило Тристана — он уже был уверен, что эта девушка предназначена только для него.

Он не стал ждать, когда Ника останется одна, подошёл сзади и дотронулся до плеча. Ника обернулась, и они встретились взглядом. И обоим сразу стало ясно, что этот вечер они проведут вместе.

— Куда же вы исчезли? Я вас всюду искал. — В голосе Тристана звучал лёгкий упрёк. Ника ощутила, как у неё замерло сердце. — Я не хочу снова вас потерять. А то исчезнете, как Золушка, не оставив даже туфельку. — Тристан улыбнулся. — Кстати, хотел вас спросить — вы Вероника? Ника — это уменьшительное?

— Нет, меня так и зовут — Ника.

— Но это же имя богини. Я больше вас не потеряю, обещаю… Как можно потерять богиню?

Ника рассмеялась. Ей был удивительно приятен этот, казалось бы, чисто светский разговор. Ещё позавчера, когда она прочитала на бейдже его имя — Тристан, её сердце взволнованно дёрнулось. Это имя она обожала ещё со школьной скамьи. В их классе литературу преподавал молодой выпускник Педагогического института имени Ленина, страстный поклонник поэзии Серебряного века. К тому же он играл в театральной студии МГУ, и было странно, что такой вдохновенный, похожий на молодого Блока парень в джинсах пришёл работать в школу. В то морозное утро, глядя в окно, словно в другой, заколдованный мир, он без всякого пафоса, будто рассказывая притихшему классу, что он там, за окном, видит, произнёс:

— Стояли холода, и шёл «Тристан». В оркестре пело раненое море…

Ника была тогда в восьмом классе. И эта наполненная таинственным смыслом фраза поразила её сознание. Ей виделось, как загадочный Тристан, одетый поверх кольчуги в шкуры для тепла, куда-то шёл вдоль «раненого моря». Позже она узнала, что это было стихотворение Михаила Кузмина, которого в советской школе не преподавали. И речь в нём шла об опере Вагнера «Тристан и Изольда», которые, выпив любовный напиток, любили друг друга не как люди, но как боги.

Основная мысль этого рыцарского романа была проста: любовь сильнее всего — даже смерти. А рыцарское служение Даме означало служение идеалам чести, верности и вечной неземной любви. Тогда имя Тристан стало для юной романтичной девочки символом великой любви. Никогда в жизни она даже представить не могла, что человек с таким именем может появиться в её жизни.

И вдруг — вот он. Этот высокий голубоглазый блондин носит имя, которое для Ники было полузабытым, но очень волнующим символом.

— Это ваше настоящее имя? — спросила она.

— Да уж, родители у меня были люди впечатлительные. Из-за этого имени мне с детских лет приходится выслушивать один и тот же глупый вопрос: «А где же твоя Изольда?»

— И что же вы отвечаете? — не без кокетства спросила Ника.

Он улыбнулся, остановился взглядом на её золотистых волосах и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я отвечаю, что свою Изольду я ещё не нашёл.

От этого настойчивого взгляда, от этих волнующих слов Ника, сама того не ожидая, вдруг густо покраснела. И, чтобы скрыть внезапно охватившее её смятение, повернулась к проходившему мимо официанту и взяла с подноса, который он держал в руках, бокал искристого шампанского.

Шутя и смеясь, они прошли по залу, где царила атмосфера радостного возбуждения. Многие фотографировались с фланирующими среди гостей актёрами, одетыми в красочные костюмы. Здесь был и одетый в серебристые одежды инопланетянин, и человек-паук, и даже средневековый рыцарь в боевом облачении.

Ника остановилась у рыцаря с мальтийским крестом на белой тунике и попросила своего спутника сделать фото на память.

— Если бы сейчас продавали такие… пончо, я бы первая купила, — смеясь, сказала она Тристану.

— Сюрко? — уточнил он.

— Не поняла…

— Эта накидка белая с крестами сюрко называется. Её надевали поверх кольчуги. Она защищала в походе от солнца, а в бою — от вражеской крови. Доспехи, если кровь на них попадала, быстрее покрывались ржавчиной.

— Потрясающе, — удивилась девушка. — От крови врага защищала… А от солнца-то как?!

— Ну представьте себе, как прогревалось железо под лучами солнца! Сюрко не давала металлу накаляться. — Тристану было приятно блеснуть эрудицией. — А в ненастную погоду, — продолжал он, — когда стальная кольчуга тянула тепло из тела, плотная шерсть согревала.

— Но в бою, наверное, так страшно, что не мёрзнешь вовсе…

— Так и есть: там адреналин зашкаливает. Воины бились кто мечами, кто булавой… Ярость схватки делала 30-килограммовые стальные доспехи почти невесомыми. — Молодой человек получал удовольствие от того, что девушка оказалась столь любознательна.

— Ужас какой! Я сама вешу пятьдесят! Тридцать килограммов доспехов плюс вес рыцаря — и всё это на бедную лошадь! Да разве может человек долго вынести на себе такой вес?

— Конечно, может, — улыбнулся Тристан. — В любой армии солдаты таскают на себе килограммов по двадцать пять — тридцать. Это то же самое, что рыцарские доспехи, только без лошадей. Я с удовольствием устрою вам экскурсию — и могу лично для вас надеть настоящие доспехи средневекового рыцаря, которые стоят у нас в замке в каминном зале.

И он изобразил человека, тяжело шагающего в неудобных стальных одеждах.

Ника засмеялась.

— Пойдемте в соседний зал — там поют и играет музыка, — предложил Тристан.

Ему захотелось её куда-нибудь увести. Через надутый брезентовый коридор, спасающий от ветра и снегопада, они, ёжась от холода, перебежали в соседнее помещение — просторный бар, где было так же шумно, но играла живая музыка. Многие танцевали. Тристан спросил:

— Вам нравится музыка, которая сейчас играет?

— Это же «My Way» Фрэнка Синатры. Очень нравится. И я хочу танцевать.

— Даже если окажется, что я ужасный танцор?

— Даже если так, — сказала Ника, одновременно игриво и решительно положив руку на плечо Тристану.

Оркестр заиграл «Индейское лето» Джо Дассена. Ника перенесла руку с плеча на шею юноши, а он крепче прижал её к себе.

On ira où tu voudras,

Quand tu voudras…[4]

Чувственная мелодия и слова о вечной любви звучали словно для них. Тристан оказался отнюдь не плохим танцором. С каждым тактом они всё лучше чувствовали друг друга, и многие следили за этой красивой парой, любуясь слаженностью их движений.

Они танцевали ещё долго, упиваясь музыкой, друг другом, аплодировали оркестру, грузной, но обаятельной певице с низким, хрипловатым голосом — и снова сливались в танце.

Когда музыка закончилась, они, разгорячённые возникшей близостью, решили выйти наружу — им не терпелось вдохнуть свежего горного воздуха.

Помогая Нике надеть тёплую обувь, Тристан засмотрелся на её изящную ступню. Девушка заметила этот взгляд, но не смутилась, ей нравилось его внимание.

Пара вышла на заваленную снегом ночную улицу. Недалеко от Конгресс-холла находилась панорамная площадка, откуда можно было видеть тёмные контуры заснеженных гор, покрытых чёрными соснами.

— А у меня была детская мечта — пожить в замке с рыцарями. — Ника вернулась к их прежнему разговору.

Тристан улыбнулся.

— Знаете, в настоящем замке, да ещё в рыцарскую эпоху, жизнь была не очень романтичной. Особенно зимой. Там ведь — в холодных, продуваемых сквозняками каменных залах — было мало уюта. Не было ни отопления, ни электричества, ни канализации. Топили дровами только в комнатах господ и их ближайших приближённых…

Он рассказывал, а сам чувствовал одно — как невыносимо хочется потрогать её волосы, провести пальцем по щеке, дотронуться до губ, поцеловать глаза…

Обнять её прямо сейчас, поцеловать! Но Тристан не решался. «Что же это со мной? Словно мир превратился в декорацию, в фон, вращающийся вокруг одного человека… Целуй же её! Сейчас же!» — говорил он себе. Тристан не узнавал себя, обычно столь уверенного с женщинами. Но было что-то в этой девушке, вызывающее смутные образы из рыцарских сказок, в которых прекрасная дама сама должна была разрешить прикоснуться к себе. И он не хотел слишком решительным жестом разрушить магию этого вечера.

Наступила ночь. Улицы маленького швейцарского городка были почти безлюдны. Пушистый снег искрился под жёлтым светом фонарей.

— А пойдём туда, где темно! Туда, где нет фонарей, — неожиданно предложила Ника и взяла его за руку. Она и не заметила, как перешла на «ты». — Я хочу увидеть звёзды.

Счастливый, что она сама сделала первый шаг, Тристан, смеясь, последовал за ней.

Там, за пределами света, на небе раскрылся купол антрацитовой бесконечности, пронизанный миллиардами крошечных бриллиантов.

Ника запрокинула голову.

— Какие они здесь яркие…

— В горах мы ближе к Богу, — отозвался тихим эхом её спутник.

Они стояли и смотрели на небо. Их глаза уже привыкли к темноте. Тристан первым отвёл взгляд от завораживающих небес и посмотрел на её лицо, на сверкающие глаза, в которых словно отражались крупные звёзды. Они остались наедине друг с другом и с вечностью. Он придвинулся ближе и стал гладить её волосы. Ника почувствовала, что его руки дрожат, хотя от ладоней шёл жар.

— Тебе ведь не холодно? — спросила она.

— Нет… Мне кажется, я сейчас сгорю изнутри.

Ника подалась вперёд, к нему. Он поцеловал сначала глаза — так нежно, как только мог, затем стал целовать её ладони, затем — опять лицо: глаза, щёки, нос… И снова глаза… И только потом — быстро и вдруг — рванулся к её приоткрытым губам, сжав Нику в горячем объятии. Он осыпал поцелуями её волосы, щёки, шею, плечи. По телу Ники побежали горячие волны, закружилась голова. Её руки сами проникли в распахнутую куртку Тристана и обхватили его торс…

Ника стояла, тесно прижавшись к Тристану. Лицо она спрятала от бурных поцелуев, прижавшись ухом к его груди там, где колотилось горячее мужское сердце. Ей нужно было перевести дух, справиться со страстью, которая охватила её и готовилась унести прочь. Тристан попытался снова добраться до неё губами. Но Ника не поддавалась.

— Нет, мне уже нужно идти, правда… Нужно идти. Отец будет волноваться.

— Ты же уже взрослая… Мы должны пойти ко мне… Или я к тебе… Мне всё равно, — горячо шептал он. — Я готов тебя и здесь, совсем не как благородный рыцарь, а как последний снежный человек, похитить и отнести в своё горное логово.

Ника засмеялась и посмотрела на его вдруг ставшее очень знакомым лицо:

— Нет, мой снежный человек, сегодня нет. Завтра!

— Завтра… у меня будет прекрасное завтра… — прошептал Тристан.

Так они стояли под звёздным небом, а затем, продолжая держаться за руки, двинулись обратно к уже затихавшему празднеству.

Глава 14. Отель «Европа»

В 20 часов в просторном зале ресторана гостиницы «Зеехоф» начался закрытый ужин, на который Борис Вересовский пригласил избранный круг ведущих финансистов, глав корпораций и ведущих банкиров.

Отпустив измученного бесконечными переговорами переводчика, Борис Семёнович пригласил и усадил рядом с собой Нику, скороговоркой пробормотав в своей манере:

— Садитесь, садитесь… В любом случае всем присутствующим гораздо приятнее будет смотреть на вас, чем на ещё один пиджак! — И, довольный собой, коротко хохотнул.

Пиджаков в зале было действительно много. И все они, включая только что севшего напротив Джорджа Сороса, с интересом разглядывали Нику. Сорос своим появлением вызвал небольшой ажиотаж вокруг себя: кто-то от дальних столов спешил его поприветствовать, другие настойчиво протягивали ему свои визитные карточки. Пожилому финансисту вся эта суета доставляла большое удовольствие. Его репутация — то ли масона, то ли филантропа, то ли афериста, а может быть, и всего сразу — идеально вписывалась в давосскую мифологию. Здесь он был в своей стихии.

Вересовский говорил по-английски с огромным количеством ошибок, хотя очень быстро и напористо. Но иногда как вкопанный останавливался посредине фразы и вопросительно смотрел на Нику. И она помогала ему найти нужное слово или оборот. Она была собранна и внимательна. Однако какой-то частью себя она всё время была там, во вчерашней ночи, в объятиях Тристана.

Такое она переживала впервые. Любое воспоминание о нём — его взгляд, осторожные касания и жар ладоней, настойчивые губы, тело, напрягшееся как единая мышца, — всё это было слишком живо. И Нике стоило больших усилий, чтобы укротить этот бушующий внутри неё водоворот мыслей и ощущений.

Ника смотрела на оживлённых, успешных, дорого одетых мужчин, карьеры которых могли служить основами для отдельных фильмов, книг и сценариев, и понимала, что они все ей безразличны, неинтересны, непривлекательны — даже как физические типажи. Хотя на неё с любопытством поглядывали несколько красавчиков, которые — это было видно — привыкли ломать женские сердца, как чайное печенье.

«Может, я и вправду странная, — подумала девушка. — Меня ведь никогда не волновали красавцы. Даже в юности, да и в детстве». Она помнила, что простой, весёлый и сильный мальчишка из деревни, где она проводила лето, нравился ей больше, чем московские пижоны, которым родители привозили из-за рубежа джинсы, жвачку и американские сигареты.

«Хотя, — сказала себе она, — Тристан красив. Нет, не как Ален Делон, но какой-то особенной мужской красотой…» От него исходила дурманящая её, неудержимо завлекавшая в его объятия чувственная мужская сила. Ей вдруг отчаянно, до потери дыхания, захотелось увидеть его.

Нике было немного неуютно от того, что Вересовский посадил её за свой основной стол, а её отца — за соседний. Она оглянулась, надеясь перехватить его взгляд, но отец с интересом смотрел на сидящую с ним рядом улыбающуюся высокую молодую женщину, которая что-то ему с горячностью рассказывала. Она ежеминутно трогала свои красивые, с рыжим отливом волосы, то закладывая пряди за уши, то поглаживая их ладонью по всей длине. Ника вспомнила где-то прочитанное: волосы — это деликатес женщины, и она умело использует его в момент соблазнения.

«Сейчас как раз и есть этот момент, отца соблазняют, — ревниво подумала девушка. — Ещё бы — он такой видный. А отец так внимательно слушает… смеётся… Кто она?»

Дождавшись паузы в оживлённой дискуссии о перспективах цены на нефть на мировых рынках, Ника, извинившись, наклонилась к Вересовскому:

— Борис Семёнович, а кто эта женщина, рядом с отцом?

— А? Что? Женщина? Потом, потом… — пробормотал тот и снова погрузился в беседу с Соросом. К концу ужина, когда Сорос уже ушёл, он вспомнил о её вопросе.

— Вы о Лене спрашивали?! Это очень интересный экземпляр. — Олигарх сделал упор на слово «очень». — Но вашему отцу надо быть осторожным. Акула! Не декабристка, — и он задорно подмигнул девушке. — Кирилл вам всё расскажет, — указал он на своего помощника и уже через несколько секунд беседовал в дальнем конце зала, где подавали кофе с дижестивами, с президентом компании Coca-Cola.

Помощнику Вересовского нравилось рассказывать истории успеха. А успех, которого достигла женщина, оживлённо беседовавшая с отцом Ники, был ошеломителен даже для Давоса.

— Представляете — девушка из ленинградского детского дома, которая еле-еле на тройки окончила техникум советской торговли, выскочила замуж за французского миллиардера!

— А где же она его нашла? В Советском Союзе?! — удивилась Ника.

— Нет, в Советском Союзе она нашла того, кто вывез её за границу, и вскорости его оставила. А вот к главному трофею она готовилась серьёзно. Здесь нужен был и план, и женская хитрость, и фантазия. Говорят, она долго собирала деньги, чтобы купить билет в пятизвёздочный отель с крыльями!

Ника удивлённо посмотрела на помощника.

— Я имею в виду первый класс трансатлантического самолёта Париж — Нью-Йорк, — пояснил Кирилл. — Миллионера на дискотеке не встретишь. Вот это мозги! Они оказались рядом. И она так сумела увлечь своего 60-летнего соседа — того самого миллиардера, что родила ему двоих детей, а после его смерти возглавила его бизнес-империю. Мужнина родня называла её «русский танк». Но поделать ничего не смогла. Всё было чисто: она и дети — основные наследники. Многочисленные суды ничего не дали. Так что вашего отца развлекает сейчас женщина со стальным характером.

— Но ведь он не олигарх, — сказала удручённая Ника, заметив, что блондинка, как бы для усиления аргументации, положила ладонь на запястье отца.

— А она наверняка про Вересовского что-нибудь выведывает, — хохотнул довольный помощник. — Или личный интерес. Ведь они же не роботы, эти бизнес-леди из списка «Форбс».

«А мой отец?! — мелькнула мысль. — Он же тоже не робот…»

Озадаченная Ника вышла из зала в фойе гостиницы. В креслах у бара сидели и разговаривали незнакомые люди. Почти сразу ей захотелось вернуться, подойти к отцу и вместе с ним отправиться в гостиницу. Но внезапно она ощутила, как сильные мужские руки мягко обхватили её за плечи. Так мог сделать только один человек. Её накрыла тёплая волна ликования.

«Боже мой, он материализовался из моих мыслей!» — успела подумать девушка.

— Я тебя искал всё это время, — услышала она тихий волнующий шёпот прямо у самого уха.

Ника повернула голову и точно так же, шёпотом, ответила:

— Не обнимай меня так, нас могут увидеть, Тристан.

— Пусть видят! Но если не хочешь, чтобы видели, я сейчас всё-таки осуществлю свою вчерашнюю мечту и украду тебя.

Ника с сияющими глазами обернулась к молодому человеку. Ей очень хотелось быть с ним наедине, но в то же время её смущало, что знакомы они всего ничего.

— Нет, нет… Мой отец сейчас выйдет.

— Давай тогда присядем в баре, чтобы ты могла видеть, кто выходит из зала.

Они сделали заказ, и в этот момент Ника увидела, как отец с его новой знакомой выходили из гостиницы. Он держал её под руку, а она весело смеялась. Ника поднялась было, чтобы догнать отца, но вдруг подумала: а что я ему скажу?

Повернувшись к Тристану, она растерянно проговорила:

— Наверное, лучше им не мешать…

— Что, ревнуешь? — улыбнулся Тристан.

— Ну как-то… — смутилась Ника. — Я не вижу её рядом с моим отцом.

Им принесли коктейли.

Они сначала выпили коктейль «Беллини», потом коктейль «Негрони», потом «Мартини с шампанским».

— Ты, как девчонка, сладкое обожаешь.

— Да, это правда, я даже яд, если он сладкий, выпить смогу, — засмеялась Ника. Она вдруг почувствовала себя на седьмом небе.

— Ты сама меня любовным ядом опоила, — внезапно серьёзно произнёс Тристан.

У Ники от волнения и спиртного слегка закружилась голова.

— Пойдём, проводишь меня до нашей гостиницы, раз отец ушёл… Мне нужен охранник!

— Пойдём. Я с удовольствием стану твоим центурионом!

Они вышли на улицу. Альпийские звёзды сверкали так же, как в прошлый вечер. Когда они проходили мимо панорамной площадки, где случился их первый поцелуй, Тристан до боли сжал её узкую ладонь. Её пальцы слегка хрустнули, и он, испугавшись, начал целовать её руку, приговаривая:

— Вот идиот! Прости, прости…

И он стал что-то очень тихо шептать ей прямо в раскрытые подрагивающие пальцы.

Они приблизились к гостинице «Европа».

— Я здесь остановился. Давай в знак того, что ты меня простила, выпьем ещё один фантастический коктейль. Я уверен, ты такого ещё не пробовала. Он называется «Сингапур-слинг».

— «Сингапур-слинг»?! Я пробовала его в первый раз в отеле «Раффлз» в Сингапуре! Мне сказали, что он там и был создан ещё сто лет назад.

— О! — разочарованно протянул Тристан. — Был ещё и второй раз?

— Да, там же, в Сингапуре. И представь себе, подавал мне его ангел, — с воодушевлением продолжала она.

Ника рассказала, что в необычном баре нового отеля в этом удивительном городе-государстве молоденькая барменша, у которой за спиной были приделаны прозрачные крылья стрекозы, взлетала на пятиметровую высоту, где под потолком на полках стояли бутылки с диковинными напитками.

Конечно, не крылья её держали наверху: там были тросики, как в цирке, но в темноте бара они не были видны, и посетители с восторгом смотрели на это как на удивительный фокус.

— Да я просто провинциал рядом с тобой! Даже не представляю, чем смогу впечатлить тебя, — театрально огорчился Тристан.

— Ты уже впечатлил. — Она произнесла это очень серьёзно, будто отменив этой короткой фразой шутливый тон разговора, которым они только что были увлечены. Её зелёные глаза смотрели прямо в душу.

Не произнося ни слова, словно боясь спугнуть это возникшее волнующее «нечто», Тристан взял её за руку и повёл за собой.

Когда они вошли в его номер, всё так же, не говоря ни слова, он снял с неё платье. Она стояла там, где остановилась, когда вошла, руки были опущены вдоль тела: обнажённая и доверчивая в своей незащищённости. Её грудь, небольшая, похожая на опрокинутую чайную пиалку, спряталась в его ладони. Он поднял девушку на руки и, не ощущая веса её тела, бережно уложил на кровать.

Физическая близость, любовное соитие, как вхождение в омут, затягивала, подступала к самому горлу. Тристану казалось, что сейчас из него исторгнется целый мир. В этой молодой женщине его возбуждало всё: прикрытые глаза, разметавшиеся волосы, глухие редкие постанывания. Она отталкивалась руками от изголовья кровати, чтобы отправить своё тело, всю себя ему навстречу. И вот он — долгий, вырвавшийся на волю вдох… и хрипловатый, прерывающийся голос… и полустон, полушёпот: «Я умираю…»

А позже, когда он и сам умирал от любви, а он сразу понял, что это любовь, он нежно гладил её шею, руки, ягодицы и поражался инопланетной бархатистости и нежности её кожи.

«Может, она такая у всех русских женщин?!» Тристан не к месту вспомнил своего деда, который с особым чувством гладил руку своей русской жены по всей длине, даже приподнимая рукав.

Ника лежала неподвижно, будто приходя в себя, обретая себя заново. Их близость, его взгляд, захлестнувшая её нежность — всё было наполнено сакральным смыслом. И было ясно, что ни один из них не мыслил расставания.

— Ты когда улетаешь в Россию?

— В Россию, — тихим эхом отозвалась она. И через долгую паузу добавила: — Послезавтра!

— Я буду ждать тебя здесь же, завтра.

— Я с отцом иду завтра в «Шацальп». Там завершающий приём и обед с делегацией. Неужели тебя там не будет?

— У меня переговоры, но если я не успею, буду ждать тебя здесь в три часа. После обеда. Подари мне весь завтрашний вечер.

Глава 15. Волшебная гора

«Как хорошо быть красивой — так много счастливых возможностей!» — думала Ника, поднимаясь в небольшом поезде-фуникулёре на живописную горную террасу, которую Томас Манн описал в романе «Волшебная гора». Она радовалась, как ребёнок, всему: и прекрасному солнечному дню, и улыбкам окружающих, и горным пейзажам. И ещё тому, что ей предстояла встреча с Тристаном.

Только что ей передали пропуск на столь желанный, закрытый для посторонних приём — завершающий обед для самых почётных участников Давосского форума в гостинице «Шацальп». Приглашение она получила от владельца отеля господина Краузе. Этот приятный мужчина средних лет, с которым они разговорились в Конгресс-холле после одного из «круглых столов», узнав, что она из России, забавно рассказал ей о том, как купил когда-то совсем за бесценок — за 50 долларов — огромный портрет Михаила Горбачёва. Необычен он был тем, что художник, точно схватив политическую сущность последнего генсека, изобразил родимое пятно на его голове в форме Американского континента. Потом Краузе долго не знал, как поступить с портретом, и в итоге повесил его в помещении у входа в котельную.

— Там ему самое место, — с улыбкой сказал швейцарец, который явно не симпатизировал Горбачёву. И, рассмеявшись, добавил: — Впрочем, иногда я его показываю некоторым из моих гостей. Хотите, и вам покажу?

Ника страшно удивилась, что он — владелец гостиницы. Худой, с длинными, гладкими, седеющими волосами, нервным подвижным лицом, узкими кистями рук с тонкими пальцами, Краузе напоминал художника или пианиста. Во всяком случае, в Москве и Париже так выглядели художники. А тут миллионер, хозяин отеля! Да ещё какого! Знаменитого на всю Европу, нависающего в гордом одиночестве над городком и узкой горной долиной. «В таких, — думала потом Ника, — Агата Кристи собирала своих героев, чтобы столкнуть их с загадочным убийством или даже чередой убийств. Знаменитая писательница сводила их вместе в одиноко стоящем отеле на вершине горы, и, конечно же, в тот же вечер начинался густой снегопад, дороги заметало, подъёмники переставали работать, и ни на лошадях, ни на автомобилях туда уже было не добраться. А действующие лица — они же подозреваемые, они же жертвы — оставались наедине со своими ужасами и своими грехами».

Ника никогда не бывала в горах. «Горы, горы…» — слышала она порой от восторженных сокурсников, которым удавалось вырваться в зимние каникулы в Приэльбрусье — на Чегет или в Домбай. Она никогда не понимала этого энтузиазма. Ну горы, снег, холодно и зябко. Она самозабвенно любила море. У неё было чувство, что она в нём родилась и ещё маленькой девочкой вышла на берег из морской пены, подобно Афродите. А горы ей всегда казались чем-то чуждым, льдистым, бесконечно опасным.

Но когда она вышла вместе с другими гостями из кабинки красного игрушечного поезда, который под острым углом взобрался к отелю, и ступила на залитую солнцем террасу, нависавшую над узкой долиной, и вобрала в себя всё: хрустальный, слегка морозный воздух, лёгкий запах сосны, яркую синеву прозрачного неба и словно бросившиеся ей навстречу снежные вершины, она, заворожённая, замерла и произнесла лишь одно слово: «Горы!»

— Ника! Как хорошо, что ты здесь, — возбуждённо поприветствовал её молодой банкир, с которым она общалась на вчерашнем приёме.

Он протянул ей бокал с шампанским и сказал:

— Ты самая красивая на этом приёме! Твой приезд надо отметить.

И только тут Ника оторвала взгляд от завораживающего вида.

— Шампанское, между прочим, «Мумм!» — очень гордясь, словно он сам владел этим брендом, произнёс её новый знакомый и радостно показал на метровую золотисто-красную бутыль, украшавшую собой огромный стол и окружённую батареей таких же бутылок, но размером поменьше. — Вот он, праздник жизни! Вот она где, жизнь! Не то что у нас! — захлёбывался он от восторга. — Ешь, пей, гуляй не хочу! Тут и устрицы, и баранина на мангале, и сосиски телячьи, и даже гигантская форель из Женевского озера. Пей, и пойдём.

— Андрей, я, вообще-то, шампанское не очень, — неуверенно произнесла Ника. В основном потому, что была не слишком рада этому внезапному, настойчивому напору. Ей пока не хотелось ни сосисок на мангале, ни баранины, ни даже форели из Женевского озера, а хотелось побыть немного одной, пропитаться удивительной прозрачностью и свежестью этого воздуха, ощутить на себе крылья и, подобно эльфу, взлететь над неподвижными горными исполинами. И ещё — она уже искала глазами Тристана.

— Как это — не очень? Это же «Мумм» — шампанское прошлого года! — возмутился Андрей. — Ты что — старуха какая? Да вон, тут даже старухи одну за одной опрокидывают.

И он кивнул головой в сторону элегантно одетых, ухоженных загорелых женщин, которым на вид было лет по сорок пять — пятьдесят.

— Какие же они старухи? — удивлённо сказала Ника.

— Рядом с тобой — старухи! — решительно воскликнул Андрей. — Пей!

И он буквально влил в неё полный бокал холодного, свежего, искрящегося, играющего напитка.

— Ну? «Мумм»! Вещь! — подвёл он итог.

— И вправду — вещь, — удивляясь себе, выдохнула Ника. Здесь, в этих сказочных горах, шампанское показалось ей не кислым вином с пузырьками, а неземным, божественным напитком, который и вправду пьют только эльфы и феи.

— Простите, вы Ника? — обратился к ней по-французски только что подошедший мужчина в безрукавке и небрежно повязанном красном шарфе.

— Да, — удивлённо ответила она.

— Мне сказали найти самую красивую девушку на этом обеде. И я решил, что это вы. C’ètait facil![5] — добавил он смеясь.

Ника слегка покраснела от неожиданного комплимента.

— Тристан просил передать вам, что может не успеть приехать сюда. В этом случае он ждёт вас на чашку кофе в районе трёх часов в отеле «Европа». И он попросил сказать, что очень ждёт, — улыбнулся француз.

— Спасибо, — ответила Ника, подумав, что ей надо будет раньше уехать отсюда.

В эту минуту она почувствовала, как что-то горячее, мягкое и влажное ткнулось ей сзади в ногу чуть выше сгиба колена. Она обернулась — сенбернар! И какой! Огромный, мохнатый, с добрыми глазами.

— Sie gefallen ihm. Lass das Maedchen in Ruhe, Cassius![6] — произнёс по-немецки, обращаясь к собаке, высокий мужчина в зеленоватой охотничьей шляпе с пером и расшитом красными узорами шерстяном камзоле.

— Какое чудо! — воскликнула Ника на английском. — А что это у него за бочонок на шее? Это тот самый, с ромом? Чтобы отогреть заблудившихся в горах?

Она присела на корточки и бесстрашно обняла огромную голову собаки-спасателя. В этот момент щёлкнул звук фотокамеры, Ника обернулась на щелчок и увидела, как улыбающийся светловолосый парень сделал ещё одну фотографию.

— I hope you do not mind. Such a nice photo![7] — сказал молодой человек с фотоаппаратом.

Ника улыбнулась ему в ответ, ещё не зная, какой крутой вираж ожидает её среди этих заснеженных вершин.

Глава 16. Похищение

Как только закончилась очередная встреча, которую Вересовский проводил в гостинице «Бельведер», Францев заторопился туда, где ждала его дочь. Она находилась с частью русской делегации на прощальном обеде для участников Форума.

Время уже было давно не обеденным, но Сергей надеялся, что ему ещё удастся перекусить на свежем воздухе. Он быстро поднялся в полупустом вагончике на гору и убедился, что был прав: за столами ещё оставалось много людей, которые допивали своё вино или наслаждались чашечкой кофе. Играла музыка, но было видно, что веселье подходит к концу. Из-за дальнего стола его приветливо окликнули:

— Сергей Николаевич, сюда, сюда.

Это был «русский» стол, но Францев увидел, что Ники среди сидящих за ним не было.

— Выпейте с нами, здесь спиртное рекой, только еда стынет на холоде! Что же вы так припозднились, Сергей Николаевич?

— Да, да, сейчас выпью, — ответил Францев. — А Ника?… Кто-нибудь видел мою дочь?

— Да вон она, только отошла. Она сказала, что ей надо быть в городе к трём часам. Андрей предложил ей спуститься в город на санях, — махнул рукой один из участников пиршества.

Францев проследил за движением руки. Он увидел, как его дочь усаживалась с молодым банкиром на длинные деревянные сани. С радостными криками они оттолкнулись от склона и, медленно набирая скорость, покатились вниз.

— Выпейте с нами, Сергей Николаевич. Вино — сказка. Или чего покрепче?…

Францев ещё даже не успел ответить, как краем глаза заметил, что двое спортивного вида молодых людей быстрым шагом, почти бегом, рванули от отеля к санной стоянке. Они ловко и быстро уселись в последние сани и сосредоточенно помчались вниз. Выправка, да и сама походка этих двоих была Францеву чем-то знакома. Он не раз пересекался и в Азии, да и в Европе с натренированными сотрудниками западных спецслужб. Как правило, они служили в армии и прошли специальную подготовку, что оставляло заметный для профессионала след на их манере держаться.

— Сейчас вернусь, — сказал Францев, быстро направившись в сторону отеля. В душе нарастала тревога. У него был лишь один шанс, чтобы догнать и перехватить дочь: ему нужны были горные лыжи.

Сергей обострённо прикидывал временной разрыв между ним и умчавшимися последними санями. Наверное, минуты три. Ему повезло: в торце отеля он увидел большие синие буквы Skiraum — «Лыжная комната». Францев ворвался туда и с облегчением понял: шанс у него есть. Как он и надеялся, лыжи стояли в открытых стойках, а рядом сушились две пары горнолыжных ботинок. На глазок прикинув подходящий размер, он быстро надел их, вставил ноги в крепления и уже через пару минут помчался по трассе. Хорошо, что он внял совету знатоков, которые объяснили ему, что на обеды в «Шацальп» в костюмах не ходят. На нём были толстый свитер и купленная здесь же, в Давосе, короткая куртка.

Санная трасса спускалась от гостиницы в город длинным серпантином по восточному склону горы. За первым же поворотом Францев увидел сидящего в снегу и держащегося за голову Андрея. Его руки были в крови, казалось, он плохо ориентировался. Это похищение! Опять! То, чего он боялся, но не думал, что это может случиться в Давосе. Францев даже не стал задерживаться: жить будет. По его подсчётам, разрыв между ним и похитителями был не меньше трёх минут. На горных трассах это очень много. За три минуты можно спуститься с вершины к самому подножию горы. А похитителей внизу наверняка уже ждала машина.

Его единственным преимуществом были горные лыжи. У похитителей не было другого выхода, как на санях спускаться по серпантину. Он же мог попытаться пойти наперерез. Но для этого нужна была просека в густом лесу, уходившем вниз по крутому склону.

В одном месте сквозь слегка расступившиеся деревья ему удалось увидеть двое саней, двигавшихся по трассе. Францев мчался немного быстрей, но их разделяло ещё несколько виражей. Ему срочно нужна была просека. И тут — словно Бог услышал его! Впереди, метрах в тридцати, сквозь прорубленный лес он увидел канатную дорогу. Пустые кабинки замерли над лесом, а вниз под канаткой шла прямая, как стрела, узкая трасса, на которой стояли опоры подъёмника. По таким любят кататься экстремалы. Это был его шанс. Единственный!

Францев на скорости резко свернул влево, обогнул первую металлическую опору и бешено заработал корпусом. Он много катался в Австрии, где жил в последнее время, отлично владел лыжами, но такого неистового слалома — на узкой полосе в три-четыре метра с препятствиями в виде стоек канатки — ему совершать ещё не приходилось. Он был настолько сосредоточен, что не осталось ни мыслей, ни ощущений. Ничего, кроме дробного каскада стремительных поворотов, звука ветра в ушах и хруста разрезаемого лыжами снега…

Францев вылетел на серпантин перед последним поворотом к городу. Передние сани с одним седоком оказались прямо перед ним. Он ощутил, что набранную им скорость погасить не удастся. Он упал на бок и, скользя по снегу, со всей силы ударил нижними плоскостями лыж по притормаживающим саням. Если бы он так ударился в дерево, он бы точно сломал себе ноги или тазовые кости. Но скользившие по снегу сани смягчили шок. Они отлетели в сторону и перевернулись у края склона, а огромной силы удар отправил сидевшего на них человека в черневший за склоном обрыв.

Францев пришёл в себя почти сразу. Он увидел, как со вторых саней, на которых, склонившись вперёд, неподвижной куклой сидела его усыплённая дочь, выскочил высокий светловолосый парень и бросился к оврагу. Внизу, на расстоянии 10–12 метров, среди деревьев и валунов он увидел распластавшееся тело своего напарника с неестественно вывернутой ногой. И тут, по какому-то неуловимому движению его головы и по тому, как его рука потянулась внутрь куртки, уже рванувшийся к нему Францев понял: его противник осознал, что это не просто шальной горнолыжник, выскочивший из леса.

В разведшколах всего мира учат: случайностей не бывает. Вероятность случайности в ходе выполнения задания — одна к ста. Всё остальное — закономерность.

Молниеносно развернувшийся блондин успел нажать на спусковой крючок. Но пуля ушла вбок и вверх, лишь взрезав толстую ткань куртки на плече у Францева: за долю секунды до выстрела блондин получил сокрушительный удар в грудь ногой в горнолыжном ботинке. Этот удар выбил из него дыхание. Пистолет выпал из его руки. Когда же он очнулся, его голова была зажата, как тисками, стальными руками человека, лица которого он не успел разглядеть. Глухой голос за его спиной произнёс на английском:

— Now, you have two options. One is to die. The second is to tell me who sent you and why? And you'd better make me believe you are not lying[8].

— What guarantee do I have you’ll not kill me?[9]

— None. Just prey I will keep my word[10].

Через три минуты Францев знал всё. Перед тем как оставить оглушённого блондина на снежном склоне (местная полиция потом напишет в своём отчёте, что двое английских туристов не справились с управлением санями, отчего один улетел в овраг, а другой потерял сознание, ударившись головой о снежный наст), Францев внимательно рассмотрел его документы. Из них следовало, что тот прибыл из Лондона и числился агентом Интерпола.

Вечером того же дня частный самолёт Бориса Вересовского вылетел из Цюриха в Москву. Францев и пришедшая в себя Ника находились на его борту. Об инциденте никому не было известно.

Глава 17. Лесная мечта

В пансионате «Лесная мечта», расположившемся на берегу Клязьминского водохранилища, олигарх Вересовский и его приближённые праздновали удачную поездку в Давос и начало функционирования Отечественного российского телевидения (ОРТ). «Нет, не умели жить коммуняки и отдыхать не умели. И привилегии у них были — курам на смех!» — часто думал Борис Семёнович, глядя со своей благоухающей хвоей высокой террасы на расположенные внизу в отдалении прямоугольные корпуса бывшего цэковского пансионата на берегу Клязьминского водохранилища.

Его новенький сруб «а-ля-шале-плюс-терем», построенный совсем недавно, спрятался среди высоких сосен. Но он был просторным и удобным. Там было всё: бильярд, бассейн, обеденный зал, кинотеатр на 20 мест, сигарная комната. А внизу — в цокольном этаже — находился «влажный рай» с сауной, парилкой и хаммамом. А главным сюрпризом являлась японская кедровая бочка фурако, подаренная алтайским губернатором. Она стояла на свежем воздухе, в зарослях можжевельника и мелкой горной сосны, из неё олигарх выходил телесно чистым и полным замыслов, хотя и не всегда светлых.

Вот и сейчас, завёрнутый в белые ткани, как римский патриций, Вересовский восседал в низком мягком кресле, окружённый приятелями и их молодыми жёнами или спутницами. Одни грации заигрывали с мужчинами, другие — болтая, пили шампанское, третьи, раскинувшись на кушетках, оценивали перспективы поездки в Сан-Тропе или на Мальдивы. Среди девушек была даже пара финалисток конкурса «Мисс Родной Край — 1994».

Францев посмотрел на Нику: она явно чувствовала себя не в своей тарелке — ей эта компания была неинтересна. Конечно, ей здесь не место, но оставлять её в Москве одну после похищения в Давосе он тоже не решался.

Это похищение, причём людьми из Лондона, меняло в их жизни всё: прежде всего потому, что там остался кто-то, кто знал о его дочери и бриллиантах. А стоили они столько, что ради таких денег можно было пойти на всё.

К тому же Францев хорошо знал: в западных спецслужбах многие агенты, работая на государство, одновременно работали и на себя. Там редко встречались бессребреники. Видимо, О’Донован относился именно к таким. Францев выяснил о нём немного, но достаточно. Характеристики были предсказуемыми: жёсткий, решительный, беспощадный.

— Хищник, — сказал он Нике. — Такой если ухватится, жертву не выпустит. Придётся уезжать из Москвы.

Францев надеялся выбрать момент для разговора с Вересовским об отъезде, откладывать который было нельзя. Но тот был всё время занят другими беседами. Машинально обводя глазами присутствующих, Сергей заметил, что его пристально разглядывает седой, полный, рыхлый тип. Встретившись с Францевым глазами, мужчина взгляда не отвёл, а привстал, затем не без труда выпрямился, запахнулся в простыню и направился к Францеву, расплываясь в улыбке. Сергея как током ударило — он узнал полковника Кормильцева, своего юношеского кумира. Человек этот был когда-то примером во всём, на него старались равняться такие, как юный Францев, — молодые, статные, умные мальчики, преданные Родине. Полковник был не только красавцем и умницей — он был лучшим. По крайней мере, так считал юный Сергей. Но сейчас Александра Кормильцева невозможно было узнать: оплывший седой человек с проплешиной, одутловатым лицом и рыхлым телом. Он раскинул на ходу потные объятия и прогрохотал:

— Серёга! Вижу, что узнал! А ты совсем не изменился! Поседел малёк только! — У Кормильцева остался прежним только голос — раскатистый бас, но и в нём появилась неприятная, нагловатая нотка. — Как живёшь? Смотрю, тоже неплохо устроился? — Не слушая ответ, Кормильцев налил себе полстакана виски и, не чокаясь, выпил. — А мне генерала дали, — похвастался он и причмокнул.

Сергей не мог поверить, что тот, кто недавно ещё был примером для других, мог так запустить себя.

На немой вопрос, который невозможно было не прочитать в глазах Францева, Кормильцев ответил с вызовом:

— Что? Думаешь, что я здесь делаю? С ними? А знаешь — я в них верю! Они страну в люди выведут. Сейчас экономика — это всё! Рынок, понимаешь? Я хочу быть с теми, кто страну нормальную построит. Я же уже генерал, знаешь? Недавно дали. А эти… стреляются которые… Дураки! Я стреляться не буду! В ногу со временем идти, брат, надо. Талейрана помнишь? «Единственный правильный принцип — не иметь никаких принципов». Вот так. И ты молодец, Серёга. Ты ими не брезгуй, они нормальные ребята. Вересовский — так вообще молодец.

Генерала стремительно развозило.

— А это кто — твоя девушка? — подмигнув Сергею, поинтересовался Кормильцев.

— Нет, моя дочь, — коротко ответил Францев.

Бывший наставник помолчал.

— Счастливый ты человек, Серёжа, — наконец выговорил он.

Ника подошла к отцу.

— Пап, я пойду в бассейн — поплаваю. Здесь как-то скучно, — тихим голосом объяснила она.

С тех пор как она познакомилась с Тристаном, она обнаружила, что внимание и тем более откровенные заигрывания других мужчин стали её раздражать. А с собравшимися здесь девушками ей было, в общем-то, не о чем говорить.

Ника вышла на свежий воздух. Закатное зимнее солнце освещало верхушки корабельных сосен, запах хвои мгновенно наполнял лёгкие и, казалось бы, должен был вытеснить из головы всякие тяжёлые раздумья, но этого не случилось.

Ника вновь и вновь возвращалась к разговору с отцом, который у них состоялся после Давоса. Ведь она думала, что всё позади, там, в другом мире, где остались эти треклятые камни. А оказывается, их уже ищут и ей опять нужно всего опасаться. Могут выследить и в Москве, как сказал отец.

— Время сейчас здесь такое, когда даже государственные тайны перестали быть тайнами. А уж человека найти — вообще раз плюнуть!

Опять придётся бежать, уезжать… Она так надеялась, что они с Тристаном встретятся в Москве! Он даже ей приснился. Во сне они целовались…

Когда она выходила из душевой к бассейну, то ударилась правым локтем о дверной проём. Няня Ксана в таких случаях говорила: «Жених вспоминает!» «Хорошо бы, если так», — подумала Ника. И, легко подпрыгнув, почти без брызг вошла в воду.

В большом бассейне, к радости Ники, никого не было. Она была отличной пловчихой и даже соревновалась с отцом, требуя у него ответа, на какой спортивный разряд она может претендовать. Она решила ограничиться парой километров и сосредоточенно считала, сколько раз пересекла двадцатипятиметровую водную гладь.

Её сбил со счёта оглушительный мужской крик — будто кто-то тонул. За её спиной раздался громкий всплеск и хохот. Обернувшись, девушка увидела, что в бассейне появилась пара. Молодая женщина лет тридцати держалась за кафельный бортик, а пожилой мужчина с молочно-белым телом, редкими седыми волосами, свисающими до плеч, и козлиной бородкой развлекал её тем, что шустро выскакивал из воды и, раскинув птичкой руки, падал обратно, поднимая фонтан брызг. При этом он успевал игриво прижать партнёршу своим белым животом, свисающим обмякшей грушей на плавки, и что-то шепнуть ей на ушко. После этого, возбуждённо отфыркиваясь, лихорадочно стуча по воде руками и ногами, он стремительно менял направление, изображая из себя пловца.

Нику они словно не замечали, видимо, были уже навеселе. «Шалун» резвился так, будто был один на один с возбуждавшей его особой. От его беспорядочных и хаотичных действий вода в радиусе пары метров вспенилась, как от шампуня, и бурлила, будто заработали одновременно несколько форсунок в джакузи. Он был до предела комичен, но, похоже, не осознавал этого. Из-за непредсказуемых движений шалуна Нике пришлось несколько раз поменять дорожку. Она уже думала уйти, но тут женщина, хохоча, выскочила из бассейна, и за ней, задорно смеясь, устремился её козлобородый друг.

Это мелкое происшествие вернуло Нику в её совсем недалёкое бездомное прошлое, когда она была без средств к существованию, без помощи и без надежды. Она вспомнила, как, ночуя на вокзале в заброшенном на дальних путях вагоне, слушала горестные исповеди двух молодых ростовчанок, которые, чтобы рассчитаться с долгами и прокормить семьи, вышли на панель. Вспомнила она и свой недавний разговор с Вересовским в Давосе, в гостинице «Бельведер». Говорили вроде ни о чём, он был безупречно вежлив, но она почувствовала явную заинтересованность и расположенность со стороны олигарха… Нет, это не для неё.

Тем временем вечеринка шла к своему завершению.

— Чаю мне, чаю, — крикнул прислуге Вересовский, переместившись за низкий столик у камина. К нему подошёл Францев.

— Борис Семёнович, мне нужно с вами поговорить. Это важно.

— Да, конечно, — ответил Вересовский. — Чаю хотите?

— Да, с удовольствием… Помните, я вам говорил, что у меня есть одно незавершённое дело, и мне придётся отъехать?

— Конечно-конечно. — Вересовский сразу включился. — Куда собираетесь, если не секрет? На сколько?

Францев ещё до конца не решил, куда безопаснее всего было бы податься, но одна задумка у него была. Пришлось её раскрыть.

— В Токио. Месяца на четыре. Только я очень прошу оставить это между нами.

Вересовский удивлённо поднял брови.

— Да-да, конечно. Токио? Интересно… Токио, Токио… Это же отлично! — Генератор идей в голове «серого кардинала» быстро пришёл в движение. — Знаете что, есть одна интересная тема. Не мой проект — просто масштаб не мой. Но тема интересная. Есть очень хорошая девочка, ну как девочка — скорее дама. Она сейчас встаёт на ноги, важные люди её поддерживают. Я тоже помогаю. Человек она деловой, потом и министром может стать. — Борис Семёнович быстро размешивал сахар в стоящей перед ним огромной чашке с красновато-янтарным чаем.

— Нравится чай? — поинтересовался он. — То-то же… «Брук Бондс», с кенийских нагорий. Впрочем, это не важно. Так вот, она создаёт сеть ресторанов. Ну, знаете, японская кухня: суши-муши, рыба там всякая… Этот очень симпатичный бизнес может пойти на ура. Сеть ресторанов по всей Москве! Можно назвать как-нибудь так: «Суши у Марфуши» или «Сашими у Фимы»… В общем, названия пока нет, но будет очень хорошо, если вы ей поможете. Поедете, разузнаете, как и что, контакты-контракты наладите… А, что думаете?

Это было гениально. Францев даже не мог надеяться, что необходимое ему прикрытие — представитель сети ресторанов — найдётся так легко. Лучшую легенду сложно было придумать.

— Борис Семёнович, конечно! Мысль прекрасная… Только мне понадобятся паспорта — для меня и для Ники. И ещё: нам нужно быть там под другой фамилией.

— Разумеется, разумеется. Я всё понимаю.

Вересовского интриговала личность немногословного Францева: в его взгляде были не только сила и решимость, но и некая тайна и даже душевная боль. Среди людей Вересовского других таких не было. У него были на Францева планы, а заставить такого человека быть ему, Вересовскому, обязанным — это было и вовсе отлично.

Уже через неделю из Москвы в Токио вылетали Филиппов-сан и Филиппова-сан.

Глава 18. Бег на встречу

Тристан покидал Москву в подавленном состоянии. Казалось бы, у него были все поводы для ликования: он взял эксклюзивное интервью у известного олигарха. Вересовский рассказал ему, что Россией управляют семь банкиров, а президент, в силу состояния здоровья, становится фактически номинальной фигурой. Тем временем в стране готовится новый раунд безудержного дележа государственного имущества, прикрытого политкорректным термином «приватизация».

Тристан отдавал себе отчёт, что такое интервью с «серым кардиналом» Кремля будет перепечатано всеми ведущими СМИ в мире. Но вместо того, чтобы радоваться этой удаче, он испытывал странное, непривычное для себя чувство грусти и даже тоски. В голове всё время вертелась фраза из сумрачной, пронизанной холодом песни Сальваторе Адамо: J’ai froid sous mon manteau de pluie… «Мне зябко в моём пальто из дождя».

И действительно, за огромными окнами аэропорта Шереметьево шёл мокрый снег с дождём, вокруг сновали туда-сюда спешащие люди с чемоданчиками, сумками, целлофановыми пакетами из Duty Free. Было много пассажиров с детьми, они громко окликали друг друга. И весь этот гомон человеческих голосов и шумного мельтешения перекрывал дикторский голос, объявлявший об улетающих рейсах и улетучившихся надеждах…

В Москву Тристан прибыл почти сразу после Давоса из-за Ники. Их встреча в гостинице так и не состоялась. Прождав девушку почти час, он поднялся на Шацальп, но ни Ники, ни Францева там уже не было. В отеле «Бельведер», где остановилась делегация МотоВаза, ему сообщили, что большая часть русских уже уехали. В холле ему попались два охранника из свиты Вересовского, но они ничего не знали.

Мысль о том, что Нику он больше не увидит, была невыносима. Он вышел из отеля и побрёл по расчищенной от снега дороге, вспоминая их вчерашний вечер, их танцы, смех, её запах, нежные губы, тепло её тела под зимней накидкой… Он проклинал себя за то, что приехал на гору так поздно. Всю ночь Тристан не находил себе места, а утром твёрдо решил: он поедет в Москву брать интервью у Вересовского — об этом уже была договорённость. И достанет Нику хоть из-под земли.

Интервью с российским олигархом ему было действительно нужно, но оно стало лишь предлогом для поездки. Он очень надеялся встретить девушку в офисе МотоВАЗа, но его надеждам не суждено было осуществиться. Он даже спросил о красивой блондинке у помощника Вересовского, когда тот провожал его после интервью. Но ответом было то, что после Давоса Нику не видел. Настаивать, просить её телефон было бы неуместно.

Ещё два дня Тристан регулярно дежурил в лимузине, предоставленном отелем «Националь», на улице напротив особняка олигарха. И всё в надежде увидеть Нику. Каждый раз водитель гостиничного лимузина с готовностью спрашивал: «На Новокузнецкую едем?» В последний день Тристан прождал до вечера, но напрасно.

Он проклинал свою импульсивность, но вместе с тем ощущал, что не может сладить со своими чувствами. Как человек рациональный, он пытался найти объяснение охватившим его переживаниям. Он знал любовь — и свою, и к себе. Но его соотечественницы, готовые в него вцепиться руками и ногами, были ему понятны. С двумя-тремя девушками у него были довольно длительные романы. Но они не несли в себе тайны: всё в них было предсказуемо и ожидаемо. В Нике же присутствовала совсем иная притягательность. От её облика исходила чувственная отвага, которая немного пугала и одновременно притягивала. «Никак таинственная русская душа?» — с иронией подумал Тристан. Он вспомнил, что так его дед поддразнивал свою жену, русскую дворянку, оказавшуюся во Франции в эмиграции после кровавой революции. Иногда Тристану казалось, что глаза Ники были чем-то похожи на глаза его любимой бабушки.

«Так поступила бы француженка, но не русская!» — слышал он порой неожиданный аргумент, когда та отчаянно спорила с дедом-французом.

«Может быть, именно это и привлекало в женщинах из России великих французов? — размышлял Тристан. — Именно то, что они — иные? Пикассо, Дали, Элюар — у них у всех были русские жёны. И у Ромена Роллана, и у Арагона…» Но где же теперь «его» русская? Или не его? Тристан испытал острое чувство ревности к возможному сопернику. Где её искать?

…Тристан заказал себе двойной виски, чтобы хоть как-то приглушить тоску, терзавшую его сердце, как вдруг его тусклый рассеянный взгляд выхватил из сонма серых неразличимых лиц неожиданный золотой блик. Блик вспыхнул и тут же пропал, закрытый от него мятущейся спешащей толпой.

«Мираж, — помотал головой Тристан. — У меня уже видения…» Миражи — он их видел в красной марокканской пустыне… Но нет — это был не мираж. Она? Её золотистые волосы? Молодой человек вцепился глазами во вновь то появляющийся, то исчезающий золотой блик, всё больше отдалявшийся от него. Тристан вскочил и рванулся вслед за ним, опасаясь, что через секунду он может исчезнуть — этот блик, дающий надежду, как внезапно пробившийся сквозь тучи спасительный свет маяка для обессиленных, полуживых, потрёпанных бурей матросов.

Он уже почти бежал, расталкивая людей, не обращая внимания на недоумённые взгляды, на грубые окрики, на шарахающихся в стороны пассажиров… И одна лишь мысль в голове: «Только бы не обознаться! Пусть это будет она!» Он споткнулся о чей-то чемодан, чуть было не сбил ребёнка, услышал крик «Сумасшедший!», едва успел уйти от столкновения с толстухой в нелепой шубе…

Сердце колотилось как безумное. Тристан уже осязал лёгкий шлейф духов Ники. Он попал в него, как в волшебный коридор, и, казалось, мог бежать внутри него с закрытыми глазами. Кто-то попытался ухватить его за рукав, но он выдернул руку и уже перед самым выходом на очередную посадку всё же догнал — догнал чуть было не ускользнувшую от него золотоволосую надежду, и да, да, да! — это была она, и она обернулась, и застыла в немом изумлении, в ещё не осознанной радости встречи, и он весь целиком, как был, весь — опрокинулся в её глаза…

Ника остановилась, словно ощутив погоню, резко повернула голову назад так, что взметнувшаяся волна её светлых волос концами хлестнула по подбородку уже приблизившегося к ней слегка склонившегося Тристана. Он со всего разбега обхватил её, чтобы самому не упасть, и по инерции проскользил ещё пару шагов вперёд с ней в кольце своих сомкнутых рук.

Аэропорт исчез. Мир остановился для них обоих. Они что-то шептали друг другу, не различая слов и языков, говорили одновременно, слушая и не слушая друг друга.

Лица их были мокрыми, то ли от слёз, которые катились по щекам девушки, то ли от его жарких, беспорядочных поцелуев.

— Куда ты летишь? Токио? Почему Токио? Вот мой парижский телефон…

— Да, Токио, только никому… Я позвоню…

— Я буду ждать, я буду очень ждать!

Францев, которого они не видели — а они ничего не видели и не слышали, — нервно смотрел на часы и едва справлялся с неизвестным ему до этого дня чувством — чувством отцовской ревности.

Глава 19. В стране суши и гейш

Самолёт летел над бескрайними сибирскими просторами. Внизу, как гигантские вены, прорезавшие длинное тело тайги, угадывались великие сибирские реки — Лена, Иртыш, Енисей, Обь.

Стоял на редкость ясный, светлый мартовский день. Но у Францева, увозившего свою вновь обретённую дочь в Страну восходящего солнца, было тяжело на душе. Его очень тревожило, что за похищением его дочери сначала в Туманном Альбионе, а затем в безмятежном горном сердце Швейцарии — в Давосе — стояли не случайные люди, а серьёзная структура.

Францев всей кожей ощущал, что их вот-вот начнут искать в Москве. Именно поэтому, чтобы спасти Нику, он выбрал Токио. Предположить, что они скроются именно там, было практически невозможно. Он планировал пробыть в Японии три-четыре месяца, от силы полгода. Кто знает, за это время, возможно, в Лондоне что-нибудь изменится. В спецслужбах случаются самые неожиданные кадровые повороты. Но он также понимал, что те, кто знал о бриллиантах, вряд ли отступятся и что время у него и дочери есть только на передышку, но не более того.

Ника хотя и сидела с закрытыми глазами, делая вид, что спит, но успокоиться никак не могла. Эта невероятная, неожиданная встреча в аэропорту не отпускала её ни на минуту. Что это? Настоящая любовь, в которую ей так хотелось верить? Или же волнующее и будоражащее, но всего лишь любовное приключение? Обещание счастья или его иллюзия?

Отец прекрасно понимал, что с ней происходит. И, наклонившись, сказал:

— Дочка… я хорошо знаю разорванную любовь, любовь в разлуке. И я сделаю всё, чтобы ты не повторила нашу с мамой судьбу. Но сейчас, пока нам угрожает опасность, постарайся отложить в своём сердце, в мыслях всё, что связано с Тристаном. До лучших времён. Они обязательно наступят, если всё это — настоящее. А настоящее проверяется только временем.

Разумом Ника это понимала. Но сердцем — сердцем она рвалась обратно, в его крепкие руки, в его объятия, к его поцелуям, которые ещё пылали на щеках, губах, шее… Полгода! Она не увидит его ещё полгода!.. Ей это казалось вечностью. И при одной мысли об этом крупные слёзы катились у неё из глаз сквозь сомкнутые веки. Она лишь надеялась, что новая и необыкновенная страна, навстречу которой она летела, станет для неё землёй тысячи открытий, что позволит ей хоть как-то усмирить, притушить полыхающее внутри чувство.

Над жёлтыми водами Токийского залива стояла дымка, словно вуалью прикрывавшая город. Казалось, его нет совсем — лишь мерцающие огни в тумане. В этом призрачном, таинственном городе им предстояло теперь жить. Они остановились на несколько дней в отеле «Нью-Отани» с его скрытыми в зарослях бамбука одноэтажными ресторанчиками, небольшими прудами с огромными карпами причудливых расцветок, маленькими водопадами и низкими карликовыми соснами. Этот контраст между стремящимися ввысь башнями отеля и скрытым от глаз тихим зелёным оазисом, расположившимся за ними, восхитил и впечатлил Нику.

Эта страна будоражила её воображение. Японская культура казалась ей неизведанным чудом. Её всегда манили загадочные иероглифы, истории о самураях, японские садики и ни на что не похожие обычаи. Нике казалось, что это неожиданное путешествие в Японию даёт ей уникальный шанс постичь Восток.

Но первые недели в Токио сбили её с толку. Как подступиться к этой закрытой, замкнутой на себя культуре? Ника бродила по паркам и улицам города. Внимательно изучала вывески, всматривалась в лица, слушала разговоры местных в маленьких суши-барах и душных лапшичных. В музеях она восхищалась шлемами, боевым убранством самураев. Как-то раз она даже уговорила отца сходить в японский театр кабуки. Шла пьеса автора XVII века Тикемацу, которого называли японским Шекспиром. Был рассказ о воине, возвращающемся домой, ждущей его жене, кознях феодала… Разворачивающееся на сцене завораживало, но понять всего Ника, конечно, не смогла. Эта культура хоть и пленяла, но оставалась чужой и закрытой.

Главное, ей казалось, что большинство японцев уже почти не проявляют особого интереса и любви к собственным традициям и истории. Они словно отринули её, по крайней мере, так казалось в Токио. Эта нация, давшая миру великих писателей и удивительных художников, ценителей природы и гармонии, окружила себя броской, на американский манер, рекламой, легко переоделась в европейские костюмы и ушла в многоэтажные офисные здания из стекла и бетона. «Неужели здесь совсем выветрился дух прошлого? Почему японцам так хочется мимикрировать под тех, кто бомбил их и кому была глубоко чужда их культура?» — размышляла Ника, изучая лица японцев в оживлённых торговых центрах, ресторанчиках, на заполненных людьми улицах.

Впрочем, иногда прошлое всё же выходило на свет — как гейши, встретившиеся ей в вечернем Киото. Выбеленные лица, алые губы, идеальные причёски с цветочными заколками, яркие кимоно. Каждая складка и каждый рисунок их костюмов были исполнены смысла, но не для Ники, которой казалось, что река подлинной японской жизни течёт мимо неё. Она просто рассматривала их — с удивлением и любопытством, стараясь, однако, смотреть не слишком пристально. Ей уже объяснили, что здесь это крайне неприлично и оскорбительно — долго смотреть на незнакомого человека. В Японии очень берегут чужие и свои личные границы, которые можно нарушить слишком настойчивым взглядом.

Ника уже знала, что расхожее представление о гейшах как о проститутках было примитивным стереотипом. Сложился он после Второй мировой войны. Тогда Япония была разрушена. Царила бедность. И многие японские девушки начали зарабатывать, торгуя своим телом. Американским солдатам и офицерам, наводнившим Японию, они, набивая себе цену, представлялись гейшами. Именно тогда и возникло понятие «гейша-гёрл», а в Америке утвердилось представление о гейшах как о проститутках.

Изначально предназначение гейш было совсем другим. Клан гейш был создан исключительно с целью обучения девушек различным искусствам — изящной беседе, танцам, пению, игре на различных инструментах и владению чайным церемониальным этикетом.

Манеру одеваться и держать себя гейши возвели в искусство — и Ника чувствовала безотчётное желание это искусство постичь. Она представляла, как входит в чайный домик, где её уже ждёт Тристан. Её разноцветное кимоно одновременно сковывает движения и придаёт им необычайное достоинство. Она садится перед ним и начинает чайную церемонию. Для неё несложно поддержать разговор и об истории Франции, о последнем романе известного писателя или об искусстве икебаны. Тристан с удовольствием пьёт чай, не отрываясь смотрит на неё, а её глаза светятся любовью.

Однажды, когда они гуляли по городу, Ника остановилась у витрины магазина, где продавали парики из чёрного нейлона, с позолоченными гребнями, деревянные сандалии — гэта и кимоно, — которые так манили её. На всём были ценники. Поначалу она не поверила своим глазам, когда увидела, что только кимоно стоит пятнадцать тысяч долларов, а ведь к этому ещё нужен пояс — оби, — достигающий в длину до четырёх метров! Это ещё несколько тысяч…

Она хотела сказать о своём удивлении отцу, который шёл со своим бизнес-партнёром следом за ней. Но в этот момент всё вокруг пришло в движение и улицу, да не только улицу, а, казалось, весь город огласил невероятный шум, мигание и гудки машин. Ника вцепилась в руку отца. Ей на долю секунды показалось, что под её ногами качнулась земля.

— Да, да, — улыбаясь, подтвердил японец, — это оно, землетрясение. Это совсем несильное, наверное, полтора балла. Поэтому у автомобилей сигнализация и среагировала. Видите, как плотно они у нас припаркованы. Вот и толкнули друг друга. Мы привыкли. Таких землетрясений у нас в год до 600 раз случается.

— Какой кошмар! И куда же вы бежите? Где прячетесь? — Девушка ожидала, что этот японец научит её главным навыкам в таких серьёзных ситуациях.

Ответ поразил не только её, но и Сергея.

— Японец никуда не бежит. Обычно мы приседаем и ждём судьбу…

— Как это? — настаивала Ника. — Надо же прятаться!

— Может быть, но только для того, чтобы ничего не упало сверху. А в квартире или доме лучше всего укрыться под столом или залезть под кровать… У нас было чудовищное землетрясение в 1923 году, когда Токио был полностью разрушен и бушевали пожары, которые сожгли все деревянные постройки. Но такие разрушительные катастрофы происходят раз в 75 лет.

— Но почему же вас не предупреждают заранее?

Японец слегка улыбнулся.

— Вот нас и предупредили. Раз в 75 лет.

Ника даже рукой взмахнула:

— Ну разве это предупреждение? Ведь уже прошло почти 70 лет! И что это значит? Значит, что страшное землетрясение может случиться в любой момент?

Судя по выражению лица японца, именно так и обстояло дело.

Знакомый отца прекрасно говорил на русском языке, и акцент чувствовался лишь в том, что он старался произнести чётко каждое слово, каждую букву, и Нике вдруг открылось, что у японцев другое понимание жизни и смерти, чем на континенте. Ведь их страна в любой момент может исчезнуть, ведь их земля в любой момент может быть поглощена океаном.

Глава 20. Секта

Рано утром 20 марта 1995 года русский бизнесмен Филиппов-сан, он же бывший майор советских спецслужб Сергей Францев, сел во второй вагон поезда метро на токийской станции «Нака-Мегуро». У него был назначен деловой завтрак в отеле «Хайат». В Токио, как и других крупнейших столицах, деловой мир просыпался рано. Время президентов, вице-президентов и глав департаментов крупных компаний было расписано по минутам. Нацеленный на успех и на прибыль предприниматель дословно следовал формуле: Time is money! — «Время — деньги!»

Глупо было тратить время на завтрак в одиночестве или даже дома, среди спешащих на работу или учёбу близких, когда именно с завтрака можно было начать очередной успешный рабочий день. А в случае удачи и договориться о важном контракте.

Находясь в Токио, Францев старательно играл роль популяризатора недавно возникшей в России сети японских ресторанов, чьи владельцы нуждались в постоянных поставках сырого тунца, лосося, желтохвостика, угря, а также мраморного мяса для ставших столь популярными среди русских японских блюд — суши, сашими, роллов и, конечно же, изысканного сябу-сябу. В силу деловой хватки и неплохого знания японского, который Францев за месяц пребывания в Токио восстановил до приемлемого уровня, его деловые контакты давали результаты. И в Москве его работодатель была довольна. Сейчас Сергей готовил её приезд в Японию и чуть ли не каждый день встречался с коммерческими директорами японских компаний-поставщиков.

Поезд плавно, почти бесшумно, скользил по рельсам. Это был почти час пик в Токио, когда трудолюбивые японцы деловито спешили на работу. И это утро было совсем обычным, ничем не отличавшимся от рабочих будней.

Францев внимательно всматривался в лица пассажиров. Ему были интересны лица жителей этой соседней с Россией, но бесконечно далёкой от нас страны, — лица иной цивилизации. Его взгляд упал на сидевшую наискосок от него в углу вагона девочку-школьницу с аккуратно подстриженной чёрной чёлкой, одетую в тщательно отглаженную школьную форму японских девочек. На ногах у неё были начищенные до блеска чёрные туфельки и доходящие до середины икры белые гольфики. Почему-то именно от вида белых гольфиков у Францева непроизвольно сжалось сердце. «Возраст гольфиков у моей девочки я пропустил», — подумал он, и у него, к его большому удивлению, увлажнились глаза.

Школьница, похоже, что-то почувствовала и уставилась на Сергея своими блестящими чёрными глазёнками. Белые иностранцы в 90-е уже не были в диковинку для японцев, но всё же «гайдзин», то есть иностранец, тем более такой — хорошо одетый, подтянутый, с мужественным лицом — это всегда интересно. Увидев, как девочка-подросток внимательно его рассматривает, Францев слегка ей улыбнулся. Она хихикнула и отвернулась.

В этот момент Сергей обратил внимание на мужчину, сидящего рядом со школьницей. Он был в марлевой маске, что не такая уж редкость для японцев в общественном транспорте, и ничем не выделялся из толпы. Но в его позе, в мелких нервных движениях его рук было что-то напряжённое, что-то тревожное. В ногах у него стоял чёрный рюкзак, и Францеву вдруг показалось, что именно рюкзак — причина беспокойства этого пассажира: он то непроизвольно отодвигал его ногой, то быстрым движением руки придвигал его к себе.

Поезд остановился. Мягко открывшиеся двери выпустили поток людской массы и вобрали в себя новый. Внезапно, когда двери уже почти закрылись, мужчина в маске резко вскочил и бросился к выходу, едва успев протиснуться в закрывающиеся двери. Но рюкзак — тот самый чёрный рюкзак! — оставил на полу в вагоне. Поезд тронулся.

Францев принял решение моментально. Долгие годы учёбы, тренировок, профессиональная интуиция крикнули ему: «Тревога!» Растолкав вошедших в вагон людей, Францев ухватился за потолочный поручень, собрал всю свою силу и, как распрямившаяся пружина, выбросил ноги вперёд, чтобы выбить окно вагона. От удара оно разлетелось вдребезги. Перед Францевым мелькнули перепуганные глаза школьницы, приоткрывшиеся в изумлении рты стоявших рядом пассажиров. Не обращая на них внимания, он схватил чёрный рюкзак и выбросил его в зияющее окно. Кто-то закричал, в середине набиравшего скорость вагона чья-то рука потянулась к стоп-крану. Но даже сквозь крики и гвалт перепуганных пассажиров, сквозь резкий визг тормозов был отчётливо слышен гулкий отзвук взрыва.

В тот день религиозная секта «Аум Синрикё» осуществила серию терактов в токийском метро с целью приблизить «конец света», после которого выживет лишь 10 процентов человечества.

Секту возглавлял полуслепой маньяк Шидзуо Асахара. По его приказу члены секты распылили в метро смертоносный газ зарин. Были отравлены несколько тысяч человек. Многие погибли.

Но всё это Францев узнает позже. А тогда, как только открылись двери ещё не успевшего отъехать от станции поезда, он схватил маленькую японку за руку и побежал, почти держа её на весу, вслед за другими пассажирами к лестницам — прочь из опасного подземелья. Выход наверх был забит людьми. Францев подхватил девочку на руки и, пробиваясь сквозь толпу, вырвался наружу. Выход из станции был оцеплен полицией. К нему — заметному иностранцу, «гайдзину», быстро подошли двое из них.

— Вам придётся последовать за нами.

— Да, конечно. — Ответил Францев. — Только девочку — доставьте её домой…

Один из полицейских взял школьницу за руку и повёл в стоявший неподалёку микроавтобус. В этот момент девочка обернулась и посмотрела на Францева, словно запоминая его. Через секунду чёрная чёлка и белые гольфики затерялись в перепуганной, мятущейся толпе.

Глава 21. Допрос

После часа ожидания дверь в комнату в полицейском участке вновь отворилась, но на сей раз в её проёме появился не уже знакомый Францеву полицейский, а невысокий коренастый человек в строгом чёрном костюме. Коротко стриженные волосы, квадратный подбородок, прямой широкий нос. Жёсткий взгляд — взгляд самурая.

«Высокий полицейский чин, — подумал Францев. — Или контрразведка?» Что-то в облике вошедшего подталкивало ко второй версии. К этому выводу подводила Сергея и обычная логика: кто ещё мог прийти допрашивать непонятного русского, ногами выбившего окно в вагоне движущегося поезда.

Вошедший сел напротив Францева и, ничего не говоря, внимательно посмотрел на него. Казалось, он пытался понять, кто находится перед ним, перед тем как начать задавать вопросы.

— Господин Филиппов, не так ли? — наконец проговорил незнакомец.

— Да, именно так.

— И что вы делаете в Токио?

— Я могу узнать, с кем я говорю? — осведомился Францев.

— Вы это узнаете позже. Расскажите мне, чем вы занимаетесь в Токио.

— Я приехал сюда месяц назад с дочерью. В Москве становится очень популярна японская кухня. Я представляю здесь владельца разветвлённой ресторанной сети. Она решила открыть в Москве японский ресторан под названием «Киото». Я здесь с задачей изучить местные рестораны и, возможно, пригласить японских поваров в Москву. А то сейчас у нас за японцев выдают корейцев и бурятов, — попытался разрядить обстановку Францев. — Кстати, официальное письмо о цели приезда в вашу страну я представил в посольство Японии при получении визы.

— Не приходится сомневаться, — тихо, будто самому себе, пробормотал его собеседник. Казалось, он не верил ни одному его слову. Впрочем, за свою легенду Францев был относительно спокоен: он досконально проработал её с бывшими коллегами по работе. Ресторанная сеть действительно существовала, владелец был подлинный, письмо от неё — достоверное. А в его первых шагах по японскому ресторанному рынку ему с удовольствием помогал заместитель российского торгпреда в Токио — большой любитель полакомиться сашими или сябу-сябу, сдобрив это изрядной порцией саке за чужой счёт.

«Скорее всего, японцам всё это уже известно», — подумал Францев. Наблюдение за ним было постоянное. За истекший месяц он не раз замечал слежку.

Словно подтверждая его мысли, «самурай» в строгом чёрном костюме не стал задерживаться на ресторанном бизнесе господина Филиппова.

— Откуда вы так хорошо знаете японский?

— Да я его уже изрядно подзабыл, — ответил Францев. — Учил в университете. Собственно, из-за знания японского меня и попросили сюда приехать.

— Учили в университете? А где именно?

— В Москве. У меня диплом Института стран Азии и Африки.

— А чем занимались до этого? — тёмные глаза «самурая», казалось, сверлили его насквозь.

— До 91-го года работал во Внешторге. Но, к сожалению, не на японском направлении, — отшутился Францев.

Его визави немного помолчал, не спуская с него цепкого, немного угрюмого взгляда.

— Вот что я вам скажу, Филиппов-сан, если это, конечно, ваша настоящая фамилия. Я не сомневаюсь, что вы будете так же гладко отвечать на все мои другие вопросы, но вы не похожи на консультанта ресторанной сети. Возможно, вы и работали во Внешторге, но вряд ли занимались только торговыми операциями. А теперь ответьте мне сами: что я должен думать о человеке, который, увидев, как в вагоне метро оставляют подозрительный рюкзак, ногами выбивает вагонное окно и выбрасывает рюкзак, который взрывается ровно через 5 секунд? Что он консультант ресторанной сети?

«Самурай» откинулся на стуле, слегка насмешливо посмотрев на Францева.

«Да, тут он меня вскрыл», — сам себе признался Сергей. Он понял, что за ним следили и в метро и что вся информация о его поступке уже известна в деталях.

— Ну… — протянул он, — я действовал по импульсу, спасал людей…

Взгляд японца неуловимо изменился.

— Да, вы спасли людей, — задумчиво сказал он. — И мы вам за это очень признательны. Я ехал сюда так долго, потому что сегодня в токийском метро произошли пять терактов с применением зарина. Много людей погибло. Вы предотвратили шестой теракт.

— Зарина? — в недоумении переспросил Францев. — Почему зарина? Я думал, в рюкзаке взрывчатка.

— Она там и была. Взрыв должен был высвободить отравляющий газ. А откуда зарин, мы сейчас выясняем.

Японец ещё раз внимательно посмотрел на потрясённого этой новостью Францева.

— Хорошо, Филиппов-сан. Вы понимаете, что в силу всех этих обстоятельств мы с вами ещё встретимся. А пока вы не должны покидать Токио. Вы где остановились?

— Сначала жили в «Нью-Отани», а потом переехали в апартаменты недалеко от нашего торгового представительства. Возможно, вам и это уже известно, — рискнул спрямить углы Францев.

— Возможно, — едва заметно улыбнулся японец. — Попрошу вас не менять место жительства. Мы вас найдём. Да, я не представился. Меня зовут Иосинари Масудо. Мы с вами ещё увидимся.

Глава 22. Журавль, летящий навстречу солнцу

Францев наблюдал за Никой с большим интересом. Каждый день дочь открывалась ему с новой стороны.

— Папа, ты представляешь, что для японца не существует пустого пространства! То, что для других людей — горстка камней, лежащая на земле, для японца то же самое может быть синтоистским храмом, где он медитирует.

Особенно Нику интересовало вооружение и боевое облачение самураев. Как и многое в Японии, его детали были исполнены глубокого, иногда скрытого смысла.

Она в восхищении замирала перед старыми самурайскими мечами, выставленными в музеях и антикварных магазинах. И даже уговорила отца приобрести за немалые деньги короткий меч вакидзаси, который самураи носили на поясе в паре с длинным — катаной. С узорчатой рукоятью, в строгих деревянных ножнах, этот изящный изогнутый меч с острейшим лезвием покоился на покрытой чёрным лаком деревянной подставке. А когда его вынимали и резко опускали сверху вниз, был похож на короткую серебристую молнию.

Францеву нравилась импульсивная увлечённость дочери другой культурой. Но он также хотел направить её неуёмную энергию в полезное русло. Он понимал, что если Ника вывезет из Японии лишь знания о жизни гейш или искусство составления букетов, то это будет во многом потерянное время. Ему не хотелось прерывать восторженные рассказы, но как-то он ей всё же сказал:

— Послушай, дочка, я очень рад, что ты обнаружила здесь так много интересного. Но пойми — нам в Россию возвращаться. А там жизнь другая. Вспомни наш приезд в Шереметьево. Да и вообще — мир становится опасным. Ты видела, что здесь творилось несколько дней назад: теракты, зарин… Ужас. Так что тебе надо научиться быстро реагировать и защищать себя. Конечно, чёрный пояс по карате ты получить не успеешь, но чему-то тебе надо научиться. А то так бесцельно по храмам и музеям и пробродишь…

Францев выяснил, что есть мастер, который занимался с учениками неподалёку от их дома. Это была серьёзная школа — не один из больших спортзалов, откуда доносилось эхо шумных выдохов десятков «бойцов». Там занимались стилизованной физкультурой. Для дочери Францев подобрал кое-что другое. Она шла по району, держа в руках бумажку с адресом и объяснением, как найти школу. Миновала узкий переулок между двумя рядами домов, чьи крыши, соприкасаясь, полностью закрывали небо над её головой. Переулок вывел в маленький садик, со всех сторон окружённый домами. В его глубине нужно было найти дверь с журавлём и синим ковриком. Ника постучала. Ответа не было. Она вошла в коридор, осмотрела незапертые помещения, стесняясь открывать другие двери. И тут она услышала за спиной чей-то голос. Ника обернулась и увидела мальчика в простом белом кимоно, который что-то говорил ей по-японски.

— Простите, я не понимаю вас, — поспешила прервать его Ника. — Вы говорите по-английски?

— Ника-сан? — на плохом английском спросил мальчишка. — Пойдём, я провожу тебя.

За сёдзи — раздвижными японскими дверями — обнаружилась пустая, залитая солнечным светом комната, а в ней — ещё одни сёдзи. Тоже с журавлём. Раскинув свои огромные крылья, он летел навстречу алому кругу закатного солнца.

— Обувь надо было оставить у порога, но теперь лучше разуйся здесь, — сказал мальчишка.

Ника быстро стянула кроссовки, даже не развязывая шнурки, и аккуратно придвинула их к стенке.

В комнате за журавлём её встретил мужчина в таком же простом, как и мальчишка, кимоно, но перевязанном чёрным поясом. По всему было видно — он был мастером своего дела. Ника забылась на секунду, но вовремя опомнилась и поклонилась сэнсэю. Он поклонился ей в ответ, затем коротко кивнул мальчишке, стоявшему в дверях, и тот словно испарился. Мастер окинул Нику оценивающим взглядом.

— Для меня будет большой честью заниматься с вами. — Девушка ещё раз поклонилась.

Мастер составил ей подробное расписание. Это обрадовало Нику и одновременно напугало. Шестикилометровая пробежка каждый день, «для разминки», как сказал мастер. Четыре часа занятий в зале с небольшими перерывами. Обязательные медитации. Да ещё в придачу — стопка книг, которые ей нужно было прочесть в свободное от тренировок время. «Будет ли оно у меня теперь вообще?» — спрашивала себя Ника.

На овладение основами боевого искусства мастер давал Нике — при интенсивной учёбе — около полугода.

— Чтобы стать мастером, нужно гораздо больше времени. Тебе нужно не это. Твой отец обозначил задачу.

Ника кивала. Она была очень рада, что мастер оказался ещё не старым, крепким мужчиной, а не лысым стариком с седой бородой, как она себе представляла. Вне тренировок он разговаривал с ней на равных и, к счастью, неплохо знал английский.

— Это тебе будет очень полезно, — сказал ей Францев после первой встречи с сэнсэем. — Твоё тело должно служить тебе щитом и оружием. Ты научишься видеть во всех предметах средства нападения и защиты. Да и я буду за тебя чуть больше спокоен.

Теперь каждый день она встречала рассветное солнце в парке, на стартовой точке пробежки. Она бежала среди кипарисов, красной сосны, азалий, вишнёвых деревьев, которые цветут в разное время года. Учитель уже ждал её в зале. Они начинали с равномерного дыхания. Восстановить его после такого забега было совсем непросто.

— Ты должна научиться чувствовать всё своё тело. Каждое движение должно рождаться в глубине тебя, ты должна его увидеть, — не уставал повторять учитель. — Слушай своё дыхание, своё сердце. Ты чувствуешь, как сокращаются и расслабляются твои мышцы?

И Ника с восторгом обнаруживала: да — чувствует! Иногда она слышала, как стучит в кончиках её пальцев кровь, гонимая по телу ударами сердца.

Труднее Нике давалась медитация. Очистить сознание от мыслей было непросто: она каждую секунду анализировала всю тренировку, слова мастера, свои ошибки и успехи.

— Сосредоточься на дыхании. Оно должно заполнить твои мысли. Каждую секунду существует только твой вдох. За ним следует выдох. За ним — вдох. И больше ничего.

В конце концов Ника овладела и этим. И именно это помогало не так остро чувствовать разлуку с Тристаном. Постепенно у неё обострились не только ощущения, связанные с её телом, но и чувство равновесия, положение тела в пространстве. Острее стали зрение, слух, обоняние. Учась отключать сознание, Ника слышала, как скрипит бумага под шариковой ручкой Францева. Как пролетает комар за окном. Как ветер разбивается о стены дома. Как глухо шумит вода в трубах. Ника чувствовала живую связь своего сознания с телом и со всем окружающим миром. Иногда ей даже казалось, что теперь он весь был ей подвластен.

Глава 23. Клятва самурая

Было утро. Мягкое майское солнце вставало над городом, разгоняя ночную прохладу. Ника ещё спала.

Францев заварил себе японский зелёный чай сенча, к которому он пристрастился здесь, в Токио. Чай тут пили из маленьких чашек тонкого фарфора, которые у русских любителей чая не вызвали бы ничего, кроме усмешки. В чашке помещалось не более трети нашего гранёного чайного стакана. Заваривали его в миниатюрных чайничках, куда постоянно подливали горячую воду. В этом неспешном ритуале, однако, был свой глубокий смысл: он успокаивал, настраивал на философский лад, позволяя ощутить вкус каждого глотка, устраняя утреннюю спешку, когда ещё не вполне проснувшийся организм безуспешно пытается, давясь и потея, глотать вслед за завтраком жизнь всю целиком, одним махом. Напротив, сменяющие друг друга маленькие порции светло-жёлтого напитка с тонким, едва уловимым вкусом давали телу возможность проснуться, перед тем как оно погрузится в мир заполненных людьми улиц, стучащих колёсами поездов и сутолоку автомобильных магистралей.

Из приятного утреннего транса его вывел телефонный звонок.

— Филиппов-сан? — осведомился вежливый мужской голос. — Меня попросили вам передать, что в 12 часов вас будут ждать в саду гостиницы «Нью-Отани» около пруда с золотыми карпами. Вас устраивает это время?

— Да, вполне, — ответил Францев, уже догадываясь, с кем он увидится в полдень.

— Прекрасно, — ответил вежливый голос, — хорошего дня.

Ровно в полдень Сергей стоял на изящном мостике, перекинутом через узкую часть небольшого пруда. В желтоватой воде неспешно, словно с чувством внутреннего достоинства, двигались крупные, с локоть, золотистые, белые и красно-жемчужные рыбины.

«Надо же, — подумал Францев. — У японцев всё пронизано чувством собственного достоинства — даже рыбы».

— Добрый день, — раздался за его спиной негромкий голос. — Вам нравится в Токио?

Масудо, одетый на сей раз в бежевый весенний костюм, оперся рядом с Францевым на перила мостика.

— Да, нравится, не скрою, — так же негромко ответил Францев. — Меня завораживает ваша эстетика. В японских садах кажется, что остального мира просто не существует. Их не хочется покидать.

— Вы тонкий ценитель, — улыбнулся Масудо. — Мне приятно это слышать. Пойдёмте туда.

И он указал рукой в направлении небольшого водопада, срывавшегося на несколько метров вниз в небольшую заводь, украшенную карликовыми соснами на маленьких каменистых островках.

Францев понял: основной разговор пройдёт там, где шум воды приглушит звуки их голосов.

— Филиппов-сан, — уже иначе, деловым тоном произнёс японец. — Я буду с вами откровенен, поскольку, мне кажется, мы друг друга хорошо понимаем. Как вы, возможно, заметили, я ни на секунду не верил тому, что вы занимаетесь ресторанным бизнесом. С другой стороны, никаких законов Японии вы не нарушили и у нас нет оснований выдвигать к вам претензии. Но дело даже не в этом.

На непроницаемом лице Масудо вдруг обозначился оттенок волнения.

— Помешав взрыву в поезде, вы спасли много жизней, и я вам выражаю глубокую признательность от лица правительства Японии. Могу также сказать вам, что моё начальство очень заинтересовалось вашей личностью. Но мне удалось убедить моих коллег не создавать вам трудностей. Вы можете спокойно жить в Токио до истечения срока вашей визы, и ещё… Тщательно всё взвесив, мы решили не предавать ваш доблестный поступок публичной огласке. Вы так и останетесь в сознании японцев неизвестным гайдзином, который в этот чёрный для Японии день спас жизни очень многим людям.

С лёгкой улыбкой Масудо посмотрел Францеву прямо в глаза:

— Я правильно понимаю, что и вас такой сценарий больше устроит?

Францев выразительно промолчал — на этом уровне откровенности опровергать слова Масудо было бессмысленно.

— Вот и хорошо, — ответил за него японец. — Как у вас говорят в России — «молчание — знак согласия»? Будем считать, что мы договорились.

Масудо немного помолчал, затем взволнованно провёл рукой по волосам.

— Та девочка с рюкзаком, которая должна была умереть первой, — его собеседник нервно сглотнул, — это моя младшая дочь, Юрико… Вы спасли её. И этого я вам никогда не забуду.

Францев ошеломлённо молчал. Бывают же совпадения! Он вспомнил аккуратно подстриженную чёрную чёлку, ставшие вдруг огромными перепуганные глаза, взмокшую от страха тонкую ладошку и гольфики, белые гольфики на ногах.

— Я всегда буду это помнить. Вы спасли её. Я теперь ваш должник. В нашей профессии… — Масудо вдруг запнулся. — В общем, мало ли что может случиться. У вас ведь тоже есть дочь. Вот здесь, — он протянул Францеву маленький конвертик из рисовой бумаги, — есть номер. Он закодирован, звонок идёт через спутник, отследить невозможно. Не знаю, воспользуетесь ли вы когда-нибудь им или нет, но, если вам нужна будет моя помощь — позвоните. Если сами не сможете и позвонит кто-то другой, пусть назовёт то место, где мы сейчас с вами стоим, и скажет кодовое слово «таноми-но цуна». Я сделаю всё, что будет в моих силах.

Позже Францев не раз вспоминал об этом разговоре.

Книга 3. Эликсир бессмертия

Глава 24. Сталинские грёзы

Москва. Январь 1950 года

Сталин уже третий месяц сидел на Ближней даче. Текущие дела требовали его присутствия в Кремле, однако самочувствие было — из рук вон. Недавно он пережил второй инсульт. Еле выкарабкался и был очень подавлен. Временами отнималась и повисала плетью рука, из-за головной боли он почти перестал спать. Это был ни сон, ни бодрствование — что-то среднее. Иногда вождь лежал, таращась в темноту, иногда впадал в полудрёму. И в этом состоянии видел странные сны.

Один раз ему приснилось, как он входит в Мавзолей, где лежит вождь мирового пролетариата. Почему-то распоряжается всем покойный академик Богомолец, у которого вообще-то была другая должность.

— Проходите, Иосиф Виссарионович! — говорит академик, ставший распорядителем в усыпальнице вождя. — Добро пожаловать к Владимиру Ильичу!

Войдя в главный зал, где возлежит мумифицированный Ленин, Сталин видит: рядом подготовлено ещё одно место.

— Эй, что это значит?! — вскрикивает он.

А Богомолец в ответ:

— Это место для вас, Иосиф Виссарионович!

— Что значит — для меня?!

— Теперь два вождя будут лежать рядом! Вы — и Владимир Ильич!

Набухая гневом, Сталин кричит:

— Ты пачему меня раньше врэмени хоронышь?! Ты знаешь, сколько я лет проживу?!

— Понятия не имею, Иосиф Виссарионович. Но, наверное, недолго. Здоровьишко-то у вас ни к чёрту, если честно. Рука почти отсохла, кашель от курения непрерывный, сон плохой… Пора, как говорится, к земле привыкать!

— Но ты же сам обещал, что сто лет проживу! А может, и все сто пятьдесят!

— Ну это вы загнули! Вождь мирового пролетариата умер в пятьдесят четыре года, правильно? А вам уже сколько? Семьдесят скоро стукнет, так что давайте, укладывайтесь!

Рассвирепевший Сталин хочет ударить обманщика, а рука не слушается! Отсохла совсем, так что хочешь не хочешь, а приходится ложиться рядом с Ильичом…

Ну и что это за сон? Одно расстройство от таких снов, никакого отдыха! А главное, этот Богомолец снится уже несколько ночей подряд, будь он неладен!

Когда академик умер четыре года назад, Сталин был серьёзно раздосадован. Не ожидал, что тот, кто разрабатывал препарат долголетия, сам внезапно умрёт. Разве это возраст — шестьдесят пять?! Говорил про долголетие, какое кавказским старикам не снилось, а сам умер, можно сказать, в расцвете творческих сил! Сообщение о скоропостижной кончине академика было столь неожиданным, что вождь поначалу даже растерялся. А потом хлопнул себя по коленке:

— Надо же, какой жулик! Всех надул!

Поначалу Сталин был настолько расстроен, что решил стереть всякую память об этом обманщике. Ещё бы: обещал чуть ли не бессмертие, а сам не дожил даже до семидесяти! Но вскоре гнев прошёл. Бессмысленно бороться с мёртвым, поздно. Вот почему Александра Александровича Богомольца было разрешено похоронить со всеми почестями на территории Киевского института экспериментальной медицины. Вождь не стал противиться и тому, чтобы именем академика были названы улицы в нескольких городах Украины, а также Киевский медицинский институт.

Тогда, сразу после войны, было много других дел. Следовало для начала поставить на место героев войны, в первую очередь маршала Жукова. Слишком много почёта требовали герои, слишком много самостоятельности получили. И другие боевые генералы чересчур много требовали, а главное, роль вождя всё норовили принизить! Одним словом, было не до долголетия, первоочередной заботой стало сохранение единоличной власти.

Но тут и проявились проблемы со здоровьем. Сказалось нервное напряжение военных лет, огромное количество выкуренного табака, сотни бессонных ночей… Осенью 1946-го у Сталина случился первый удар. Вот тогда и начал вспоминаться Богомолец. Академик и впрямь был обманщиком? Или всё-таки добился каких-то результатов, но унёс их с собой в могилу?

Сегодня Богомолец не снился. Зато приснилась огромная газетная статья, где говорилось, что долгожданный эликсир бессмертия наконец-то получен!

«Ерунда всё это», — подумал Сталин, глядя в потолок. Он с трудом поднялся, надел китель, сунул ноги в мягкие сапоги. Накопилось много вопросов, которыми надо было заниматься. Однако статья, которую увидел во сне, не давала покоя.

— Власика позови, — сказал он ординарцу, выйдя из спальни. Спустя минуту начальник охраны уже стоял перед ним навытяжку.

Закурив трубку, Сталин спросил:

— Богомольца помнишь?

— Помню, Иосиф Виссарионович. Прохвостом оказался академик! Вы же сами говорили…

— Говорил, говорил… А может, всё-таки не был академик прохвостом?

— Как же?! Вы же…

— А может, он всё-таки достиг результата, а?

Власик в недоумении уставился на Сталина. Вождь ткнул в него трубкой:

— Знаешь что? Закажи-ка из кремлёвской библиотеки все материалы по Богомольцу! Статьи о нём, что сам писал, ну и так далее.

— Есть, товарищ Сталин!

Глава 25. В ожидании живой воды

Спустя два часа перед вождём лежала изрядная куча изданий: газеты, журналы, книги тонкие и толстые… Надо же, какие заголовки громкие! «Я взял старость в осаду!», «Академик нашёл лазейку в броне, окружающей смерть!» А на самом деле, с неприязнью подумал Сталин о Богомольце, это смерть нашла лазейку в твоей броне и прикончила тебя!

Тем не менее он взялся перебирать полученные издания, бегло знакомясь с содержанием статей. На самом деле ему хотелось верить, что Богомолец всё-таки достиг каких-то результатов. Ведь мог же он изобрести средство, продлевающее жизнь хотя бы лет на пятнадцать-двадцать!

Вождь взял в руки книжку с надписью на обложке «Продление жизни». Одно время, насколько помнил Сталин, книжка был засекречена (по его же приказу) и предназначалась только для служебного пользования. Потом она попала в открытый доступ, была переведена на многие языки. Но ответов на главный вопрос она не давала. Переливание крови, цитотоксическая стимуляция — всё это было неплохо, однако радикально проблему долголетия не решало. Возможно, её решал другой препарат, но какой?! Академик умер, лабораторию закрыли, сотрудники разбежались… Но, может быть, кто-то всё-таки что-то знал? Вождь вновь вызвал Власика.

— Слушай, ты можешь вспомнить, кто у Богомольца из ведомства Берии работал?

— Сразу не вспомню, Иосиф Виссарионович. Надо дела поднять.

— Так подними! И сегодня же доложи!

К вечеру перед Сталиным лежало личное дело заместителя Богомольца — Патрикеева Сергея Прохоровича. Он был завербован ещё в 1945-м и должен был внимательно следить за результатами деятельности лаборатории Богомольца. И что это за результаты? Сталин перебирал донесения Патрикеева, которые тот писал каждую неделю, но ничего особенно интересного там не содержалось. А впрочем…

В двух донесениях говорилось о том, что академик Богомолец, похоже, что-то скрывает. На людях и в прессе он в основном прославляет сыворотку АЦС, продвигая её во все отрасли медицины, а на самом деле, возможно, втайне работает над чем-то ещё.

Сердце Сталина учащённо забилось. Вот оно! Академик оказался не так прост, как о нём думали! И, возможно, перед смертью он всё-таки достиг положительного результата в своей работе, но никому об этом не сообщил.

— Значит, так, — сказал вождь, вызвав в очередной раз начальника охраны. — Этого Патрикеева — из-под земли достать! И сразу ко мне.

— Я уже узнавал про него, товарищ Сталин, — сообщил Власик. — В лагере Патрикеев, в Казахстане.

— Живой?

— Сведений о смерти вроде не поступало…

— Так вытащи его оттуда! И доставь ко мне! Разговаривать с ним хочу.

Через несколько дней Патрикеева доставили на Ближнюю дачу. Бывший помощник Богомольца выглядел худым, бледным, но одет был прилично — лагерную робу заменили на цивильный костюм. Сталин пристально разглядывал испуганного гостя. Знает что-нибудь? Или не знает? Сталин тяжело поднялся и, закурив трубку, прошёлся взад-вперёд.

— Как вы думаете, зачем мы вас вызвали, товарищ Патрикеев?

— Не могу знать, товарищ Сталин… — робко пробормотал Патрикеев.

— А вы подумайте! С кем вы работали перед лагерем?

— С Александром Александровичем работал… То есть под его руководством.

— Вот именно! И нас очень интересуют результаты, которых добился академик! Что вы можете об этом сказать?

— О чём сказать?!

— О результатах.

Патрикеев сглотнул комок в горле. Лагерная жизнь выбила из головы все подробности той жизни, последние годы он думал совсем о другом. Но тут он собрался и выдавил из себя:

— Точно не знаю… Но академик Богомолец, как мне кажется, что-то скрывал.

— И что же он скрывал?

— Он вёл какие-то тайные исследования. То есть мы вели общие исследования и постоянно докладывали о результатах начальству. И я регулярно писал об этом Лаврентию Павловичу. Но Александр Александрович, как мне казалось, вёл двойную жизнь.

Сталин ещё раз прошёлся взад-вперёд.

— Плохо, что вёл! Это не по-товарищески! Мы ему предоставили все возможности для работы, а он, понымаешь, в кошки-мышки с нами начал играть!

Вождь остановился.

— В общем, так, товарищ Патрикеев. Мы достанем все материалы, оставшиеся от Богомольца. И предоставим их вам. Постарайтесь разобраться, что всё-таки скрывал академик. Постараетесь?

— Постараюсь, товарищ Сталин…

— Вот и хорошо. Работайте, товарищ Патрикеев. Мы на вас очень рассчитываем!

Глава 26. Тайные опыты академика Богомольца

Киев. Март 1946 года

Нужные препараты к обещанному времени не подвезли. Александр Александрович Богомолец расхаживал по просторной лаборатории, то и дело бросал взгляд на часы, выглядывал в окно, но машины всё не было. Внезапно он остановился. В душу закрался страх: а вдруг… Вдруг поступил сигнал сверху?! Вдруг Хозяин распорядился прекратить работы? В последнее время, особенно после первого удара, Сталин всё чаще бывал им недоволен.

Академик нервно закурил и начал быстро ходить взад-вперёд по лаборатории. «Нет-нет, они не могут прекратить работы! — думал он. — Именно сейчас они важны как никогда! Для него самого и важны! Хозяин после войны совсем сдал: правая рука плохо действовала, сердце пошаливало, да и с лёгкими были проблемы. И тут ещё октябрьский инсульт… Сколько раз было говорено: снизьте дозы никотина, Иосиф Виссарионович! А лучше вообще бросьте курить!»

Но Сталин только усмехался в жёлтые прокуренные усы и похлопывал Богомольца по плечу:

— Работайте над препаратом, товарищ Богомолец! Когда он будет — нэ важно, курю я или нэт! Нэ важно, работаю по ночам или нэт! Ведь так, товарищ Богомолец? Всё равно же сто лет проживу?

Александр Александрович бормотал: мол, конечно, Иосиф Виссарионович, проживёте! Может, и все сто пятьдесят проживёте… Но препарат когда ещё появится!

В таких случаях Хозяин хмурил брови и, пыхнув дымом, тыкал чубуком в плечо Богомольцу:

— Что значит: когда появится?! Скоро должен появиться! Мы очень ждём и надеемся на вас, товарищ Богомолец!

Когда машина наконец пришла, с души словно камень свалился. Всё в порядке. В него по-прежнему верят и ждут от него результатов. Александр Александрович спустился со второго этажа, чтобы лично проследить, как выгружают контейнеры.

Лаборанты в белых халатах вытаскивали из фургона закрытые металлические ящики. Каждый ящик брали двое сотрудников и несли в лабораторию. Увидев, как один из них едва не уронил драгоценный груз, Богомолец недовольно вскрикнул:

— Эй, осторожнее! Знаете, какая ценность внутри?! Да если хоть одна пробирка разобьётся, я вас…

— Виноват, Александр Александрович, — забормотал нерадивый сотрудник. — Исправлюсь!

— Исправится он… Смотри у меня!

Увидев неподдельный страх в глазах подчинённого, Александр Александрович на миг ощутил себя Хозяином. Когда Сталин хотя бы на полтона повышал голос, что редко, но случалось, душа уходила в пятки. Богомолец знал, что пользуется расположением вождя: тот и впрямь рассчитывает с его помощью получить препарат долголетия. Но всё равно было страшно: одним движением бровей Богомолец мог быть превращён в лагерную пыль.

Когда последний ящик был занесён в лабораторию, Александр Александрович запер дверь на два оборота ключа. Начал вскрывать крышки и рассматривать то, что доставлено. Он сверял название и число заказанных препаратов со списком, который достал из кармана. И, завершив сверку, с удовлетворением подумал: «Всё в точности доставили!»

Он собрался было приступить к работе, когда в дверь постучали. Прежде чем к ней подойти, Богомолец на всякий случай закрыл все контейнеры.

— Кто там? — спросил Богомолец.

— Это я, Патрикеев, — донёсся из-за двери голос его заместителя. Александр Александрович провернул ключ в замке.

— Почему на разгрузке не был? — строго спросил Богомолец, впуская в лабораторию зама.

— Так я ведь материалы на ферму возил! — начал оправдываться Патрикеев. — Вы же сами приказали.

— Ну да, ну да…

Богомолец вспомнил, что вчера действительно приказал заместителю отвезти органический материал на ферму, где выращивали кроликов и лошадей. Материал представлял собой человеческие соединительнотканные клетки, которые вводились животным. Ответной реакцией было появление у них антител, служивших основой знаменитой сыворотки АЦС. Если вводить эту сыворотку человеку, у которого соединительная ткань ослаблена из-за болезни, ранения или травмы, то это значительно усиливало защитную реакцию организма.

Сыворотка АЦС была гордостью Богомольца, его высшим творением. Её создание началось с исследования соединительной ткани, на которую никогда не обращали особого внимания. А зря! Академик взялся её исследовать и вскоре доказал, что соединительная ткань выполняет важнейшие защитные функции, в ней образуется множество антител, которые борются с патогенными микробами. Скольким бойцам помогла АЦС заживить раны во время Великой Отечественной войны! Но главное — сыворотка не позволяет соединительной ткани разрушаться, а значит, теоретически даёт возможность продлить человеку жизнь. Ещё до войны вышла книга Богомольца «Продление жизни», где основным средством такого продления он и объявил свою знаменитую сыворотку. И Сталин настолько серьёзно к этому отнёсся, что даже приказал засекретить книгу.

Патрикеев тем временем с любопытством поглядывал на привезённые ящики.

— Что доставили? — спросил с интересом.

— Так, расходные материалы…

— Для производства АЦС? Или что-то новенькое будем изобретать?

Богомолец уже не раз замечал, что его заместитель излишне любопытен. Уж не метит ли он на его место? Или, того хуже, не доносит ли о ходе исследований в органы? Это было весьма вероятно. Конечно, Хозяин прикрывал Богомольца, сделав его неприкасаемым, но ведомство Лаврентия Берии наверняка следило за его разработками.

— Новенького ничего пока не планирую, — сухо ответил он. — Лучше, как говорится, синица в руках, чем журавль в небе. АЦС — вот наша задача, надо производить как можно больше целебной сыворотки!

Патрикеев угодливо закивал головой.

— И я так считаю, Александр Александрович! На ферме ветеринар мне подтвердил: ваша сыворотка, если вводить её кроликам, продлевает им жизнь!

Об этом Богомолец уже знал. Знал и о том, что сыворотку опробовали на больных раком. И это тоже дало положительные результаты. Успешное использование живительной сыворотки, безусловно, радовало. Но сыворотка — не панацея. И цель Хозяин ставил перед ним другую — продление активной полноценной жизни. А здесь до прорыва было ещё далеко.

Глава 27. Секретное досье

Киев. Июль 1946 года

В последние полгода, тайно работая в одиночку, Александр Александрович заметно продвинулся в своих исследованиях, однако результаты ото всех скрывал. В сравнении с тем, чего он мог достичь в ближайшие полгода-год, сыворотка и рядом не стояла. Ещё несколько месяцев работы — и действительно может появиться препарат долголетия, давно обещанный вождю.

Академика буквально распирало от гордости, когда он думал о результатах своих тайных исследований. Однако рядом с этим чувством в душе жил неискоренимый страх. Да, Александр Александрович был на подходе к великому открытию, которое, возможно, перевернёт жизнь на планете. Но есть ли у него этот год? А вдруг Сталину надоест ждать? Он уже давно проявлял признаки нетерпения. Или — ещё хуже — вдруг эксперименты закончатся неудачей?!

Богомолец вспомнил, как ещё до войны боролся за восстановление половой функции Сталина. В 1930-е годы, уже после ухода из жизни супруги Надежды Сергеевны, Сталин имел неофициальную жену — Валентину Истомину, сестру-хозяйку, работавшую на Ближней даче. Так мало того — в 1933 году Иосиф Виссарионович увлёкся ещё и примой Большого театра Верой Давыдовой, 27-летней женщиной! Если учесть, что Сталину было ровно в два раза больше лет, то борьба за потенцию была просто необходимой.

С этим делом не пошутишь. Пришлось работать не за страх, а за совесть. Тщательно изучив труды в этой области, академик решил провести опыты по трансплантации семенных желёз орангутангов. И сначала, казалось, метод себя оправдал: у подопытных пациентов действительно усилилась потенция! Но он тогда не стал торопиться — и, возможно, спас себе жизнь: через полгода процесс пошёл вспять, половая функция у прооперированных резко снизилась. Богомолец потом не раз благодарил судьбу, что он не предложил этот метод вождю!

В итоге он решил простимулировать организм Сталина инъекцией плаценты ягнёнка. Поначалу тот воспринял эту идею в штыки.

— Это проверенный метод, — настаивал Богомолец. — Им лечили мужскую слабость ещё в Средневековье. И сейчас такие инъекции дают хорошие результаты!

— Проверенный, значит… Ладно, работайте. Когда будете уверены на сто процентов — рассмотрим ваше предложение ещё раз!

В конце концов Сталин согласился на инъекции и они оказали нужный эффект. В 1937-м Богомолец стал депутатом Верховного Совета, а в 1941-м получил Сталинскую премию 1-й степени в размере 100 тысяч рублей. Однако теперь мужские радости Сталина интересовали куда меньше. Ему нужен был препарат, продлевающий жизнь, а это задача была куда серьёзнее, чем налаживание потенции. И Богомольцу об этом недвусмысленно сказал сам Хозяин, когда вызвал к себе.

— Ну что? Как дела с нашим препаратом? Когда готов будет?

— Работаем, товарищ Сталин, уже скоро, — попытался обнадёжить его Александр Александрович.

— Плохо работаете, товарищ Богомолец! Долго работаете! Когда вы начали? Пятнадцать лет назад?

— Тринадцать, товарищ Сталин.

— Я и говорю — долго! Надо ускорить работу! Постарайтесь в самое ближайшее время дать результат!

Богомолец пообещал, но ему надо было ещё провести несколько апробаций. И тогда можно будет докладывать о реальных достижениях.

После ухода Патрикеева Александр Александрович закрыл дверь на два оборота, подошёл к стоявшему в углу сейфу и достал оттуда герметичный контейнер. Внутри содержалась недавно полученная им жидкость. Это средство проверялось на животных и людях тайком. И результаты первых проверок обнадёжили.

В ту пятницу академик задержался на работе допоздна. Уже все сотрудники разошлись, и за окном давно стемнело, когда он закончил описывать результаты своих последних экспериментов. Встав с кресла, он долго смотрел на бумаги и контейнер с препаратом и решил забрать бумаги с собой.

В последнее время академика не покидало ощущение, что за ним следят. Ему хотелось убедить себя, что это только кажется, но беспокойство не проходило. Вряд ли это делалось по указанию Хозяина: тот, хотя и сердился на Богомольца, пока ещё доверял ему. Да и не было никого, кто мог бы лучше справиться с поставленной задачей. Так что, скорее всего, это была «самодеятельность» известного ведомства. В этом была своя логика: стоило академику окончательно утерять доверие Сталина, а им уже есть что доложить.

Особенно тревожил его срочный вызов в Москву: в понедельник он должен был докладывать вождю о результатах последних опытов. Богомолец нервничал: он не знал, чем закончится эта поездка. Непроверенный препарат Сталину давать было нельзя — это грозило инфарктом. Но дадут ли ему вернуться в Киев? Врагов в Народном комиссариате госбезопасности у академика было немало — уж слишком близко подпустил к себе его Сталин. И очередной донос мог стать роковым. А потому результаты трудов всей его жизни надо было обезопасить.

К тому же Богомолец сам себя чувствовал в последнее время неважно: болела голова, скакало давление… Он даже не раз подумывал испробовать препарат на себе.

Дома его встретила домработница Груня, крепкая тридцатилетняя деревенская женщина. Она уже давно работала у Богомольца и стала для него почти членом семьи. Во всяком случае, ей он доверял гораздо больше, чем своим сотрудникам, ведь кто-то из них — да тот же Патрикеев — наверняка работал на Берию.

Он понимал: случись с ним что, в первую очередь перевернут вверх дном лабораторию. Поэтому нужно было подстраховаться и надёжно спрятать записи. После некоторых раздумий он потушил очередную сигарету и позвал в кабинет домработницу.

— Груня, скажи мне… Где твой дом, где твоя родня проживает? Под Киевом где-то?

— Ну да, под Белой Церковью…

Богомолец поднялся, походил по комнате.

— Надо бы туда одну коробку отвезти. С документами.

— Куда, в деревню?!

— Да, думаю, да… Временно, для сохранности.

— А-а… Поняла, Александр Александрович. — Груня вдруг перешла на шёпот. — Так я отвезу, если надо.

Богомолец поспешил её успокоить.

— Это временно. Вернусь из Москвы — заберу.

У Груни в глазах вдруг промелькнуло сомнение — и немой вопрос.

Богомолец рассмеялся.

— Да не бойся ты так! Я на всякий случай…

Однако годы напряжённой работы не прошли для академика даром. Из Москвы он благополучно вернулся, намереваясь максимально ускорить работы, но совсем занемог — сказались последствия застарелого туберкулёза. 19 июля 1946 года академика Богомольца не стало.

Его бумаги действительно искали, но не нашли, а Груня обещание, данное учёному, выполнила и хранила заветное досье за иконой Богородицы в своём деревенском доме всю свою жизнь.

Глава 28. Оживить президента

В середине июля, перед временем отпусков, Францев, как и планировал, завершил свою работу в Токио. Сорокаградусная жара сжигала и плавила город. Над зданиями и заливом нависла такая сизая дымка, что сквозь неё порой было трудно что-то рассмотреть. Воздух, разогретый движением миллионов автомобилей, снующих туда-сюда, не остывал даже ночью. И прохладная, омытая летними ливнями Москва с распустившимися липами показалась Сергею с дочерью благоуханным оазисом.

Сразу после возвращения из Токио Францев позвонил в приёмную МотоВАЗа и попросил передать Вересовскому, что находится в Москве. Ответный звонок последовал на следующий день.

— Вернулись, Сергей Николаевич? — раздался в трубке, как всегда, торопливый голос Вересовского. — Очень, очень кстати, вы мне как раз нужны. Сейчас машину за вами вышлю. Скажите, куда ехать. Дима, Дима, — услышал Францев в трубке отдалившийся голос Вересовского, — держи, держи, запиши!

Францев продиктовал адрес. Через час он уже сидел в знакомом кабинете.

— Значит, так. — Хозяин кабинета встал из-за стола и заходил по комнате. Зачем-то, подойдя к окну, отодвинул занавеску и на секунду замер, будто опасаясь, что за ними наблюдают. «Нет, это чисто рефлекторное», — отметил про себя Францев. Движение помогало Вересовскому думать. — Тут вот какое дело, — продолжил олигарх. — Стареет наш президент, стареет. А на него вся надежда — он рухнет, и мы с ним рухнем. И это будет настоящей катастрофой. Кто ж нам, кроме него, ещё такое позволит?! А скоро выборы. В общем, волшебный напиток нам нужен, живая вода, так сказать. — Он издал короткий смешок. — Окропили его живой водой, и ожил братец Иванушка.

Олигарх улыбнулся своему вольному изложению русской народной сказки.

— Вы о Богомольце слышали? — внезапно спросил он.

— Создатель знаменитой сыворотки, заживляющей раны? Академик? — ответил Францев.

— Именно. Личность когда-то очень известная. Так вот, у нас есть часть его архива. Он по заданию Сталина работал над, как бы это сказать, эликсиром бессмертия. Так я его называю — в шутку, конечно, но, как известно, в каждой шутке лишь доля шутки, а остальное всё правда… В общем, создавал он препарат, чтобы жизнь продлевать. В Киеве под это дело целый институт геронтологии построили. Сам Богомолец умер сравнительно рано. Но наработки остались. Говорят, он их от всех скрывал. Боялся, перехватят. Бумажки с его ранними экспериментами мы добыли, они у нас есть. Но надо найти главное досье.

— И где же его искать, если оно вообще есть? — поинтересовался Францев.

— Думаю, что-то есть, — отозвался олигарх. — Но знаю, не мы одни этим интересуемся. Они там, в Киеве, распродают всё, что можно: оружие, танки, ракетные установки и наверняка научные архивы. Богомольца, кстати, на Западе хорошо знают. За его работой там внимательно следили. Говорят, он так ничего и не создал, не успел. Но в этих бумагах может быть ключ к разгадке. Так что в Киев я хочу вас отправить, Сергей Николаевич. В Киев! Собирайтесь. Через два-три дня поедете. А пока изучите вопрос.

Тем временем Ника ходила по рыночным рядам. В Японии они отвыкли от русской еды — и очень соскучились по ней. Нике захотелось приготовить отцу что-то особенное. В окрестных магазинах всё было, как всегда, просроченное и сомнительное, и она поехала на Черёмушкинский рынок. Ника совершенно не разбиралась в мясе, но заставила себя зайти в мясной павильон, прошлась вдоль ряда жёлтых свиных голов и решительно покинула его, направившись к рыбному отделу. Вдруг её окликнул женский голос:

— Ника! Никуля!

Она обернулась и увидела, как навстречу ей спешила румяная блондинка. В этой полноватой женщине девушка с изумлением узнала Ксану. Бывшая любимая няня, не стесняясь посторонних, бросилась обнимать Нику так, что аж швы куртки затрещали:

— Вишенка ты моя! Сладкая моя, донечка!

Ника была очень рада этой встрече. В последние месяцы вся её прошлая жизнь спряталась в далёких закоулках её памяти. В сердце она хранила только воспоминания о своей погибшей приёмной матери, которую долго считала родной. Но встреча с тёплой, южной, телесной Ксаной была настоящим подарком. Бездетная няня всегда любила Нику как родную дочь. Она знала её судьбу, знала о детском доме, даже о загадочном родном отце знала. Но после того как Ксана несколько лет назад вышла замуж, они почти не виделись.

— Пойдем, выйдем отсюда, доню. — Слышно было, что Ксана так и не рассталась с мягким южным говором. — Не могу тебя отпустить, хоть шо-то мне о себе расскажешь.

Ксана крепко держала Нику за руку, словно боялась, что девушка исчезнет, и увлекала её подальше от прилавков, чтобы спокойно расспросить обо всём.

— Никуля, ты где, как? Я про маму знаю, даже говорить не буду — такое горе, такое горе… Я Наташке позвонила. Такая она гыдотина, эта Наташка, да и всегда такой была. Сказала, шо ты ушла куда-то, шоб я больше не звонила, и трубку бросила. Как же это? Куда? А институт как?

— Когда мама умерла, Наташа мне сказала, что от меня всегда скрывали правду, что я — из детского дома… И чтобы я убиралась из её квартиры. Вот я и ушла. А в институте академический взяла.

— Да ты шо? Выгнала из дома? Вот гадюка…

— Ксана, зато я отца своего нашла, — просияв, сообщила Ника.

— Какого отца? Как? Он же засекреченный весь был? Где? Пошла в органы?

— Сначала пошла, там обещали помочь, но не помогли. А потом нас судьба свела, представляешь?

Ксана недоверчиво посмотрела на Нику. Откуда же взялся отец, как она могла его найти?! Говорили же: не будет её никто искать, не осталось у неё никого.

— Ксан, да не смотри так. Папа это! Папа… Настоящий, родной. Он меня от смерти спас. Он даже вот про это знал, — она задрала штанину и показала шрам на щиколотке.

Ника рассказала, как поехала за границу, а там жизнь её столкнула с отцом — совершенно случайно. А узнал он её сам — по удивительному сходству с матерью и по шраму. И даже спас ей жизнь. Ксана слушала, кивала, охала, но во взгляде её по-прежнему читалось недоверие: ну разве так бывает?

— Он вот это мне отдал. — Ника показала ей бережно хранимую фотокарточку.

Ксана взглянула — и ахнула:

— Так это ж ты! — И запнулась, засомневавшись. Затем стала нетерпеливо рыться в сумке, достала очки и стала долго разглядывать фото снова. На чёрно-белой фотокарточке красивая молодая женщина со светлыми волосами смотрела в объектив и счастливо улыбалась. Удивительным и волнующим был взгляд её необыкновенных светлых глаз. На обратной стороне фото было написано: «Люблю тебя навсегда».

— Никушенька, это что ж, мамочка твоя? Настоящая?

— Да, мама… А я — вот здесь.

И Ника протянула своей бывшей няне другое фото. На нём Ксана увидела ту же молодую женщину, держащую за руку двухлетнюю малышку. Они были похожи как две капли воды: большая и маленькая.

Ксаной овладела буря чувств: здесь было и ликование, и нежность, и волнение… Она порывисто обняла Нику и долго не отпускала, прижимая к себе, тихо всхлипывая, а затем, отстранив, но продолжая держать руки на её плечах, горячо сказала:

— Це ж чудо Божье, Никуша, понимаешь! Тебе ж и батьку Бог послал! И на Небе у тебя две защитницы — две матери, которые тебя любили! Вот что, моя донечка, — продолжила она, немного успокоившись, — ты уж, пожалуйста, с отцом меня познакомь, я ж тебе не чужая. Да и на моего мужа посмотрите, — повеселев, добавила она. — Давай, приходите завтра.

И они договорились о встрече.

Глава 29. Целитель Сталина

Мужа Ксаны звали Вилли Генриховичем. Он и его брат, живущий в Киеве, были сыновьями крупного советского учёного — известного генетика, именем которого была названа улица в районе метро «Университет». У него была просторная квартира в том же районе. Именно в ней — как подлинный наследник советской эпохи — он и отпраздновал свою женитьбу в узком кругу коллег.

Был он старше Ксаны лет на десять. Небольшого роста, но при этом выглядел вполне моложаво.

— Со студентами не состаришься, — шутил он за щедро накрытым столом.

— Как же вы поженились? — спросила Ника.

Профессор остановил начавшую было отвечать Ксану: мол, сам расскажу.

— Видите ли, в определённом возрасте всё видишь сразу. Ну если без самообмана. Мне надо было завершить крупную исследовательскую работу, в которой даже ельциноиды заинтересованы, хоть крушат они советский учёный мир со всей большевистской одержимостью. Поэтому жена мне была нужна такая, чтобы к работе моей с уважением и пониманием относилась. А то ведь сейчас все норовят только в твой карман залезть. Так что мне Ксаночку Бог послал. — И он с любовью посмотрел на жену.

Ксана зарделась от смущения и радости.

— Окликнула она меня на выходе с Новодевичьего кладбища — я туда к отцу на могилу ходил, — продолжил профессор. — Сказала, что никогда там не была, а ищет могилу Хрущёва — посмотреть хочет. Разговорились мы с ней. Я её к монументу Хрущёва отвёл и говорю: ну хорошо мы с вами поговорили, но мне пора. Обедать надо ехать, а потом к студентам. «Обедать? — спросила Ксана. — Так обед я вам и тут предложу».

— И не успел я ничего ответить, — с явным удовольствием продолжал профессор, — как она свёрток из фольги развернула, а оттуда такой запах… И лежат две котлетки на золотистых греночках. Я чуть слюной не захлебнулся. А она протянула их мне, смеётся и говорит: «Да нет у вас сил отказываться, не ищите. Небось, домашнего-то давно не ели». А я и возразить ничего не могу. Беру котлетку как заворожённый, кусаю и понимаю, что такого кулинарного чуда давно уже не пробовал. Эллочка-то моя, жена покойная, почти не готовила — всё из кулинарии да из профессорской столовой еду приносила, наукой всё занималась. А здесь котлетка такая нежная да вкусная, что и котлетой грех назвать…

— Что же это за котлеты волшебные у вас? — улыбаясь, спросил Францев у Ксаны.

А та будто ждала этого вопроса:

— Да Никуша-то знает — я ей не раз готовила. Для фарша надо смешать три сорта мяса: свининку, говядинку и немножко курочки. А затем это всё не просто перемешать, а отбить надо. Добавьте мякушку белого хлеба, в молоке вымоченного, луковичку и сметанки ложечку. Поняли? — Она подняла пальчик, как восклицательный знак. — Сметанку надо вместо яйца! И опять отбить. И только тогда у вас получится сочный фарш. И при надкусывании котлетки вам в верхнее нёбо ударит фонтанчик сока.

Ника по-детски захлопала в ладоши.

— Она мне то же самое тогда сказала, — смеясь, добавил муж Ксаны. — И вот на этой фразе про фонтанчик я и принял решение жениться. Так что я — типичный пример человека, путь к сердцу которого лежал через желудок.

Кормила Ксана действительно вкусно. А её муж, даром что профессор, да ещё надеявшийся вскоре стать членкором, оказался совсем не дурак выпить.

— А что? Одно другому не противоречит, — сказал Францев, опрокидывая с ним уже третью рюмку водки. — А может, даже и обостряет мозговую деятельность.

Почему-то вдруг вспомнилась строчка из Высоцкого: «Истопник сказал: «Столичная» очень хороша от стронция!»

Францев улыбнулся и произнёс эту фразу вслух. Профессор весело ему подмигнул.

— И не только от стронция, — бодро заверил он. — Я вам как биолог скажу: вся мировая наука неустанно доказывает, что алкоголь вреден. И вся мировая наука не может объяснить, почему те, кто не берёт в рот ни капли, умирают много раньше, чем те, кто выпивает. Умеренно, но регулярно!

— Ну жизнь-то всё-таки водка не продлевает.

— Как знать, как знать… Если, например, живёшь в Индии, то продлевает. Я туда ездил недавно от университета. Для европейца правила выживания такие: утром натощак 50 граммов 40-градусного алкоголя. Джин, водка — всё что угодно. Ну, я пил виски, он как-то помягче. Дезинфекция для желудка! Иначе легко подцепить либо кишечную инфекцию, либо печёночную амёбу, что гораздо хуже. Затем: воду из-под крана ни в коем случае не пить, зубы ею не полоскать и даже в душе рот не открывать. Всё — только из запечатанной бутылки. Правило третье: ничего не пить со льдом, потому что там воду для льда берут из-под крана, а в ней та самая амёба и прячется. У нас один замминистра сока там выпил — на официальном приёме! — Профессор со значением поднял указательный палец. — Потом три дня с унитаза не вставал. И, наконец, правило «чистой руки»: левую всегда держишь в кармане, а правой всё трогаешь, деньги даёшь, здороваешься. Они там обожают руки совать, а на руках у них что? Амёба!

Францев расхохотался:

— Да у вас тут целая научная теория выстроена!

— И самое главное правило, — вдохновенно продолжал разошедшийся профессор, — чем больше выпьешь, тем здоровее будешь!

И, глядя на смеющегося Францева, добавил:

— Колонизаторы не дураки были. В Африке они джином от малярии спасались. И, выходит, жизнь себе продлевали.

— Всё, убедили. Ещё по одной? — предложил Сергей, вновь наполняя стопки. — Кстати, о продлении жизни, — уже более серьёзно продолжил он. — Я тут как-то в одной газете, швейцарской, по-моему, статью любопытную прочитал. Об академике Богомольце. Пишут, что он много над этим работал.

Профессор энергично закивал головой.

— Да, Богомолец — фигура легендарная. Он возглавлял в Киеве институт геронтологии. Работал под личным контролем Сталина. Тот ему и Сталинскую премию дал, и два ордена Ленина, и Героем Соцтруда сделал. Возлагал на него большие надежды.

— Возлагал? — спросил Францев. — Они что? Не оправдались?

— Ну как вам сказать? Богомолец для Сталина очень много сделал и многого добился. А вот прорыва в борьбе со старостью — нет! Говорят, Сталин был сильно раздосадован. Но, когда академик внезапно умер — в 46-м, по-моему, то с памятью его бороться не стал. Хоронили его со всеми почестями…

— И что стало с его трудами? Ведь, наверное, что-то осталось?

— Трудно сказать. Он часть своих исследований тайно вёл. Скрытный был человек. А может, боялся, что результаты украдут. Или донос напишут. Ведь потом — в 1950-м, при Лысенко, когда гонения на учёных пошли, Богомольца в чём только не обвиняли! И в насаждении идеализма, и в антинаучных теориях, и в борьбе с учением Павлова… И Сталин, кстати, не вмешался. Видать, зол на него был всё же. Тогда два его научных института закрыли. А восстановили только после смерти вождя. И что там за эти три года случилось в архивах, что осталось, что чекисты забрали, — одному Богу известно.

— А сейчас-то институт работает? — поинтересовался Францев.

— Да, работает. Я слышал, Кучма ему даже имя академика Богомольца хочет присвоить. А почему интересуетесь? — Профессор с хитрой улыбкой посмотрел на собеседника. — Лично интересуетесь или, извините, по заданию?

«Догадлив профессор!» — подумал Францев. Видно, Ксана рассказала ему историю семьи: и как Ника без отца осталась, и чем отец занимался. Но ничего: на ловца и зверь бежит.

— Скажу так: есть интерес к этому вопросу.

— Господи, — вскинулся Вилли Генрихович, — да неужто это у нас кому-то ещё нужно? Ведь уже больше половины всех НИИ позакрывали! А на их месте — казино, точки торговые да однорукие бандиты с пунктами обмена!

— Да нужно, нужно, — успокоил его Францев, про себя не без горечи подумав: «Эх, знал бы ты, кому нужно и зачем…»

— Так, слушайте, — обрадовано продолжил профессор. — У меня же в Киеве брат в Академии наук работает. Он иммунолог, но это не важно. Завлабораторией всё же. Отрасль и людей хорошо знает. Я вас на него выведу, может, он концы поможет отыскать. А то ведь хохлы распродадут всё, пропади они пропадом…

Последнее проклятие профессора явно относилось и к тем, кто пустил по миру отечественных учёных и уничтожал науку в России — не только на Украине.

Когда Францев распрощался с Ксаной и её мужем, у него уже был план действий.

Глава 30. Тень из прошлого

После неожиданной и странной гибели в Питере главы криминального клана Сосо Махарадзе его помощник Карен познал все муки ада. Империю Сосо разделили другие авторитеты, а Карен остался ни с чем: ни организации, ни бизнеса, ни денег. Хорошо хоть, самого вслед за боссом не пристрелили. И осталась у него единственная надежда — разыскать пропавшие якутские алмазы, отправленные когда-то с гонцом в Москву. След их потерялся: гонец с «бриллиантовой посылкой» был убит; тот, кто встречал гонца, умер под пытками, но ничего не сообщил. Короче, погибли все, кто имел отношение к этим камушкам. И как сквозь землю провалилась московская девица, которая предположительно их стырила. Куда же могла исчезнуть эта воровка? Ещё до гибели Сосо по её следу шли его люди, у них имелась её фотография, но они бесследно исчезли где-то под Кисловодском. Наёмный киллер с безупречной репутацией был убит в Брюсселе. И теперь единственный человек, который знал настоящую «цену вопроса», а также видел фотографию девицы, был он — Карен.

И вот судьба, казалось, решила повернуться к нему лицом. И случилось это неожиданно, когда уже совсем отчаявшийся Карен решил попросить о помощи своего давнего знакомого, который стал правой рукой самого Вересовского.

«Почему грузинам так везёт?» — ревниво думал Карен, подъезжая к особняку на Новокузнецкой. Он припарковал напротив свой видавший виды «Мерседес» — остатки былой роскоши — и подошёл к воротам особняка. Но был тут же остановлен охраной.

— Вы к кому, уважаемый? — обратился к нему охранник.

Карен неприязненно его осмотрел.

— Начальнику доложи, у меня встреча с ним. Я иду к Аркадию Маринашвили, — небрежно бросил он через губу, не останавливаясь.

Но ему резко преградили путь.

— Аркадий Мирабович ещё не подъехал. Вам придётся его подождать.

— Я пройду — и буду ждать в его приёмной, — настаивал Карен.

— У нас так не принято. Как ваша фамилия? Нам о вас никакой информации не поступало.

— Слушай, дорогой, а тебе всё докладывают? — раздражаясь, спросил Карен. — И где мне тогда ждать?

— Назовите фамилию, пожалуйста, и подождите здесь, — твёрдо ответил охранник и указал на несколько стульев в проходной. — Я свяжусь с приёмной.

Но Карен уже круто развернулся на высоких каблуках и направился к своему «Мерседесу». Машину он оставил на стратегической точке, откуда хорошо просматривался вход в солидный офис.

«Опускают, суки, — подумал раздражённо. — Подожду здесь, лучше перехвачу Аркашу, когда он приедет».

В этот момент тяжёлая дверь вестибюля МотоВАЗа открылась, запуская вовнутрь молодую блондинку. Карен замер на месте: в здание входила та, о которой он думал все последние месяцы! Она будто материализовалась из его мыслей. Карен даже предположить не мог, что, придя проситься на работу к Аркадию, он столкнётся с девицей, укравшей бриллианты! Но самое удивительное заключалось в том, что она беспрепятственно вошла в святая святых — особняк Вересовского!

Карен быстро вернулся к дверям и вежливо сказал охраннику:

— Я, пожалуй, всё же здесь подожду, — и присел на стул.

Из проходной он молча наблюдал, как молодая блондинка оглядела себя в зеркало, поправила волосы и прошла вглубь здания. Да, это была она! Карен досконально изучил её фотографию, она ему была знакома, как собственное отражение в зеркале. Когда девушка ушла, он подошёл к охраннику и уже совсем другим тоном спросил:

— Слушай, друг, не подскажешь — это кто? — и, чтобы любопытство не выглядело подозрительным, добавил: — Такая красавица.

Но дуболом-охранник продолжал гнуть свою линию:

— Мы справок по посетителям и сотрудникам не даём.

Внезапно в вестибюле что-то неуловимо изменилось. Охранники подтянулись и уставились на вход. И Карен увидел, как чинно и важно вплывает в здание маленькая толстая фигурка большого начальника, который когда-то был известен в Сухуми как мойщик автомобилей на автостанции, не брезговавший никакими поручениями.

— Бадри! — воскликнул Карен.

Рыжие брови вошедшего удивлённо вскинулись.

— Извините, Аркадий Мирабович, — поправился армянин.

Бадри сразу узнал Карена, но молча смотрел, не зная, принимать его или нет. Насколько он помнил, нежданный гость работал на Сосо Махарадзе. Но решения Бадри принимал быстро. И он решил выяснить, что всё же было причиной убийства Сосо и кто предположительно его убрал.

Кабинет финансового директора МотоВАЗа поражал роскошью. Пол украшал коричневый мрамор с золотой крошкой, на нём стояла мебель с золотой инкрустацией, с потолка свисала золотая люстра.

Увидев, как Карен с завистью и восхищением разглядывает его кабинет, Бадри удовлетворённо проговорил:

— Нравится? Ну ты знаешь — мы, грузины, любим золото.

И тут же задал прямой вопрос:

— Ладно, с чем пришёл?

Карен задумался: сразу проситься на работу? Или для начала просто поговорить?

— Вижу, ты в авторитете. — Он натужно усмехнулся. — Поднялся по жизни так, что не допрыгнешь.

— Поднялся, это точно, — прозвучал самодовольный ответ. — Но ты вроде тоже неплохо пригрелся рядом с Сосо, верно?

Карен развёл руками.

— Нет его больше! Завалили Сосо…

— Да в курсе я, в курсе… Кто, кстати, завалил — знаешь? А то разные слухи ходят…

— Знал бы — кишки бы выпустил и на шею намотал! Знаю только: киллер был профессионал, работал наверняка… Концов не сыскать, может, его самого уже на куски разрезали и в чемодане где-то утопили.

Наконец Бадри предложил присесть. Из шкафчика, отделанного, естественно, золотом, он достал бутылку дорогого коньяка и два бокала.

— Армянский коньяк, — сказал, разливая. — Специально для тебя берёг!

«Ага! — подумал Карен. — Прямо для меня! Да ты меня сто лет не видел и не видел бы ещё столько же!» Но вслух поблагодарил: мол, спасибо, ценю такое внимание со стороны такого человека.

Бадри растянул лицо в резиновой улыбке.

— Да уж, мы с тобой знакомые со стажем, это точно… Ну так что? Что ты мне хочешь сказать? А, кстати, от Сосо тебе что-то осталось? Наследство какое?

Карен в очередной раз развёл руки.

— Какое там наследство! Раздербанили его, прямо глотки друг другу грызли! Так что в итоге я… — он не сказал «остался нищим», но весь его вид говорил именно об этом: он гол как сокол. И Бадри, надо признать, быстро это вычислил. Но, с другой стороны, у Карена были и мозги, и опыт, иначе Сосо не стал бы держать его рядом с собой.

— Понял, понял. Что ж, если так… Подумать насчёт твоего трудоустройства? За этим пришёл?

— Если к себе возьмёшь, Аркадий… Не забуду никогда, клянусь.

— Пока ничего не обещаю. — Бадри важно откинулся в кресле. — Но моя рекомендация, думаю, сыграет роль. Ну всё — иди.

Тот с благодарностью пожал небрежно протянутую ладонь, успев заметить массивное золотое кольцо на среднем пальце.

«Грузины и впрямь любят золото…» Про девушку, вошедшую в особняк, он, конечно, спрашивать не стал. Здесь надо было действовать очень аккуратно. Лишь бы его взяли сюда на работу, а тогда он рано или поздно всё о ней узнает. И тогда уж точно не выпустит из поля зрения. Даст бог, ему назначат неплохую зарплату — в империи Вересовского платили по высокому разряду. Но в сравнении с миллионами баксов, которые стояли на кону, любая зарплата представлялась лишь мелким пособием.

Глава 31. Киевская могила

По прилёте в Киев Францев из гостиницы сразу позвонил брату московского профессора Модесту Генриховичу в институт геронтологии и договорился о встрече. В Киеве у Францева жил давний приятель, Шурка Малышев, с которым они вместе служили в советские годы. Францев думал с ним встретиться, но вначале следовало выполнить поручение Вересовского.

Уже предупреждённый братом, Модест Генрихович радушно встретил московского гостя в своём заваленном бумагами кабинете. Однако обрадовать ничем не смог.

— Пока ничего обнаружить не удалось! — развёл он руками. — Перерыл все архивы — точнее, то, что от них осталось… Но личные записи Богомольца как в воду канули!

— Как же так, Модест Генрихович? — удивился Францев. — Совсем, что ли, ничего нет?! Он же много лет здесь трудился, должны были остаться какие-то бумаги…

— Какие-то бумаги остались. Служебные записки, стенограммы официальных докладов, даже публичные лекции… Он же лекции студентам читал, вы в курсе?

— Да? Всё успевал, значит… Но меня интересуют записи о его исследованиях в известной вам области.

— Ну да, ну да… Но вот этих бумаг как раз и нет!

— Где же они, как вы думаете?

— Не знаю. Видите, какая у нас обстановка? Всё рушится, распродаётся… Тут приезжала группа из ВОЗа[11], американцы тоже интересовались и какие-то копии делали, может, что и увезли. У нас за деньги сейчас всё отдадут… Вон, половину института уже арендаторы заняли!

На облезлом фасаде института Францев и впрямь заметил несколько ярких вывесок — в здании обосновались какие-то торговые салоны. Внутри тоже всё выглядело не лучшим образом: были заметны следы запустения и упадка.

— Вот ещё только в кабинетах начальства и лабораториях удаётся порядок поддерживать. Эпоха перемен, будь она неладна, — продолжал Модест Генрихович. — Многих сотрудников сократили, даже уборщицу вывели из штата, представляете?! А вы говорите — Богомолец!

Пока всё складывалось не лучшим образом, но пасовать перед обстоятельствами было не в правилах Францева.

— Надо всё же попытаться их найти. Где они, по-вашему, могут быть?

— Думаю, скорее всего, за рубежом. Но давайте я ещё с людьми поговорю. Тут осталась ещё пара старожилов, кто лично знал академика.

— Когда мне вам позвонить? — спросил Францев. И, немного смущаясь, добавил: — Модест Генрихович, я понимаю, что отнимаю у вас время и поэтому хочу сказать, что всё это — не бесплатно.

И положил на стол длинный белый конверт.

— Да что вы, что вы! — замахал руками собеседник. — Мне даже как-то неловко… — но отказываться не стал. — Хорошо, — продолжил он. — Я вам сам позвоню в гостиницу. А вы по пути зайдите в парк имени Богомольца, тут рядом. Там его могила находится.

— Прямо в парке?!

— Ну да, он так завещал. Говорит, буду приходить к вам оттуда на учёные советы, следить, чтобы хорошо работали… Причуда выдающейся личности!

Францев вышел на улицу, погода была замечательная. Старый парк, носивший имя академика, располагался рядом. Пройдя по аллее, засаженной деревьями с густыми пышными кронами, Францев вскоре увидел бюст из серого мрамора, установленный на высоком постаменте. Перед ним располагалось такое же серое мраморное надгробие.

Он остановился перед монументом, внимательно вглядевшись в черты лица. Крупный лоб, смотрящие исподлобья глаза, упрямый рот. Предсмертные обещания академика были очень необычны, как и он сам — сын каторжницы и выдающийся учёный. Появляться после смерти на учёных советах! То ли причуда, то ли мистика… Но неординарная мысль, конечно. И Францев обратился к монументу с мысленным вопросом: так где же тайные труды всей вашей жизни? Они ведь должны где-то быть… Где результаты работы, которая так интересовала сильных мира сего? Но каменный Богомолец лишь исподлобья смотрел на Францева…

На следующее утро Модест Генрихович позвонил в гостиницу Францеву с обнадёживающими известиями. Через 15 минут они встретились за чашкой кофе в холле гостиницы.

— У Богомольца есть родственники — сын и его семья. Но я выяснил, что была ещё домработница — женщина простая, из деревенских. Может, он ей что-то оставил — временно, на хранение? Ведь умер-то он неожиданно… Да, академик мог что-то припрятать. Сталин на него тогда сильно давил: мол, где результаты? А если бы он, не ровён час, вышел из доверия, как тогда выражались, то и арестовать могли. Родственников он не стал бы в это впутывать: если бы органы что-то искали, то в первую очередь пришли бы к ним. Так что семья, наверное, не знает ничего.

— А найти эту домработницу как-то можно?

— Да, эта часть архива уцелела. Аграфеной домработницу звали. Она в карточку профессора вписана была, так тогда полагалось.

— Отлично, Модест Генрихович, отлично! — обрадовался Францев. — И адрес известен?

— Если карточка не врёт, то она родом из-под Киева, из деревни, километрах в тридцати от города.

Модест Генрихович протянул Францеву бумажку с записанным адресом.

— Ехать надо по трассе на Белую Церковь. Там спросите, если указателя нет.

Но Сергей даже предположить не мог, что он не единственный, кого интересует архив умершего почти полвека назад учёного.

Глава 32. Потомок бандеровца

В это время Богдан Кирилюк, два дня как прибывший в Киев из Канады, составлял план действий. На Украине Богдан прежде никогда не был. Но ему была обещана приличная сумма за то, чтобы отправиться в Киев и разыскать научные записи учёного по фамилии Богомолец.

— В архивы института не ходи — мы там уже были. Теперь надо у родни искать, у близких людей, — объяснял некто Стив, высокий, спортивного вида мужчина в тёмно-синем пиджаке и светло-серых брюках, с которым они встретились в тенистом парке на берегу Женевского озера. — Чтобы у них язык развязался, снабдим тебя деньгами. А дальше — сам сориентируешься.

Стив объяснил Богдану, что работает в научном центре при Всемирной организации здравоохранения и что бумаги Богомольца очень важны для медицинских исследований.

Богдан, как говорится, «университетов не оканчивал», но отличался природной сообразительностью и Стиву, конечно, не поверил. Истина, впрочем, его не волновала. Тем более что помимо денег был ещё один серьёзный повод принять предложение. У этого «повода» было имя — Галя. Была она из города Счастье, что на Донбассе. Богдану очень хотелось увидеться с ней во время этой поездки на Украину.

Родители Богдана сбежали из СССР в лето 1945-го, когда отряды советской милиции были брошены на зачистку хмельницких лесов от националистов-бандеровцев. Василь Кирилюк, прихватив молодую жену Наталью, драпал одним из первых, ибо таких, как он, ждала страшная кара за содеянные преступления. Им быстро удалось перебраться в Канаду, где в 1955 году у них родился сын Богдан. Василь Кирилюк был маленького роста, с влажными злыми глазками, но сын пошёл в мать и вырос красивым, рослым парнем с раскатистым баритоном; разве что чрезмерно маленький лоб делал его внешность далёкой от совершенства. С канадками он не особо сходился — ему нравились славянские девушки: украинки, русские, из семей, давно обосновавшихся в Канаде. Но Василь больше всего боялся, что сын сойдётся с девицей из новой волны украинских иммигрантов: «Шоб я цix курв в нашем хаусе не бачив!»

Проходил Богдан неженатым до тридцати трёх лет, пока не встретил на дискотеке Галю. Она была родом из маленького городка в Луганской области. Родители её — в прошлом шахтёры — не говорили даже на украинском и уж тем более на английском. Но Галя — бойкая, прилежная — выучила английский и смогла приехать в Канаду: сначала учиться, а потом и работать осталась.

Она сразу понравилась Богдану. Смешливая, симпатичная, чернобровая… Но родителям про неё сказать было нельзя: «Она вообще полурусская! Сгноит батя девку…» Они встречались тайно от его родителей. Их отношения зашли очень далеко, и Галю очень обижало, что Богдан не зовёт её замуж и даже с родителями не знакомит — у неё в семье так было не принято. В конце концов они сильно поссорились. Галя уехала на родину. Богдан всё ждал, что вернётся, только возвращаться она почему-то не спешила.

Василь Кирилюк и его жена общались на смеси украинского, суржика и того особого английского, на котором говорили уехавшие за океан выходцы из советской Украины. Но Кирилюки родину не вспоминали, с родственниками связей не поддерживали, даже среди бывших земляков держались особняком. Отец получал пенсию, на жизнь хватало. Понять отношение старого бандеровца к СССР можно было по тому, как он реагировал на новости из Союза по телевизору: сразу переключал, прошипев под нос злобное ругательство, иногда даже сплюнув. Богдан с вопросами не лез, но ненависти отцовской не разделял, возможно, из-за того, что мама Наталья, когда баюкала маленького Богдана, тихо-тихо, лишь бы Василь не услышал, пела ему русские колыбельные.

Для близких и знакомых Богдан работал дистрибьютором компьютерных комплектующих. Но свой главный доход он получал от другого. В своё время Богдан отслужил во флоте, после чего оказался в канадском спецназе, причём был там одним из лучших. После службы его вызвал на разговор офицер спецслужб, сделав предложение, от которого трудно был отказаться. Сказал, что их ведомству время от времени требуются исполнители деликатных поручений, для которых нежелательно задействовать штатных сотрудников. И Богдан, уволившись со службы, сделался таким «наёмником»: за приличное вознаграждение выполнял разного рода поручения, требовавшие профессиональных навыков. Устранять ему никого не поручали, но были и такие задания, когда надо было уметь воспользоваться оружием.

Первое впечатление от Киева было не лучшим — мусор на улицах, наркоманы, разбитые мостовые. Разруха быстро накрыла необъятные просторы всех уголков бывшего, ещё только вчера великого Советского Союза.

Погуляв по Крещатику, он внезапно захотел позвонить Гале. Перед отлётом он звонить не стал — решил связаться с ней уже из Киева. Зайдя в телефон-автомат, набрал номер.

— Здоро́во! Я тут приiхал в ваш Киев… А тут такой хэл! Ладно, сама-то как?

И тут Галя, давно ждавшая звонка, выпалила, не откладывая:

— А у меня всё хорошо. Хлопчик у меня будет! Не говорила тебе… Знала, что беременна, но ты замуж не зовёшь — вот и не говорила. Всё думала, позвонишь, поговорим… А сейчас сказали — мальчик. Так что ты как хочешь…

Богдан опешил — настолько этого не ожидал.

Услышав молчание, Галя завелась:

— Мы справимся! Ничего нам не надо. Мы — не такие, как вы, у нас Краснодон рядом. У нас все шахтёры, все герои! Мы и без вас справимся!

Распалившись, Галя чуть не плакала, а Богдан стоял, прислонившись к стенке телефонного автомата, и растерянно думал: «Як же с дитём мне теперь…» Потом, как мог, её успокоил: мол, в Киеве с делами покончу — и к тебе рвану, слышишь? Галя, разрыдавшись, повесила трубку.

Богдан, не задерживаясь, направился к родственникам Богомольца. Если честно, делиться с ними долларами, которыми его щедро снабдили, не хотелось, особенно в свете вновь открывшихся обстоятельств. «Эти долари, — думал он, подъезжая на такси по указанному адресу, — лучше Гале отдать. Народит — заберу в Канаду, а з батьком як-нибудь розберусь…»

Как оказалось, сын академика Олег Александрович несколько лет назад умер, а вдовы не было дома. Беседовать пришлось с прислугой — полной седоватой женщиной. Та с недоверием оглядывала внезапно нагрянувшего зарубежного гостя и всячески отнекивалась: мол, вообще ничего не знаю, в доме здесь ничего нет. Пришлось вытащить всё же сотенную купюру: мол, выясни, кто встречался с Богомольцем в последние годы из ещё живых родственников или близких помощников, получишь столько же.

Целый день Богдан провёл в ожидании, но женщина постаралась: второй раз он ушёл от неё с адресами двух родственников и некой Аграфены, домработницы, долго работавшей у Богомольца.

Богдан потратил полдня на поездки по первым двум адресам. Оказалось, родственники давно умерли, их дети разъехались, а на их квартирах живут другие люди. Оставалась домработница. Предстояла поездка за город.

Чутьё говорило Богдану: у неё может что-то быть! Ведь не могли записи Богомольца исчезнуть бесследно!

К поездке надо было подготовиться: оружия с собой Богдан не привёз, решил приобрести его в Киеве. Он направился на Бессарабский рынок, где долго бродил между лотками, выхватывая взглядом тех, кто мог бы ему помочь. Наконец приблизился к двумя бритым парням в кожаных куртках: они обходили торговцев и, не стесняясь, брали с них «дань».

Договориться удалось быстро. Богдана повели какими-то хитрыми ходами на задворки рынка, где покупателей не было. Тот, что помладше, нырнул в одну из палаток, чтобы через минуту вернуться с чернявым заикающимся мужичком. Тот предложил на выбор ТТ и «макарова» — каждый по пятьсот баксов. Поколебавшись, Богдан выбрал ТТ, запросив ещё пачку патронов.

— За патроны ещё полтинник, — буркнул чернявый.

— Нехай так… — согласился Богдан. — Патрони-то рiднi?

— Родные-родные! — успокоил продавец. — Хоть сейчас проверим, если хочешь!

Но разводить пальбу в центре города Богдан не мог. Только в очередной раз удивился: ну и життя в этой Украинi! В Канаде оружие было приобрести очень непросто.

Утренний разговор с Галей не давал покоя. «Нужно ехать завтра с утра, поскорее всё закончить», — думал Богдан. Швейцар в гостинице всё решил быстро. И уже на следующее утро Богдану подогнали синюю BMW — не новую, но в приличном состоянии. Он взял её за 200 долларов на сутки, не раздумывая. Это была ошибка. Богдан не мог знать, что качество дорог в глубинке сведёт на нет скоростные преимущества немецкого автомобиля. Не знал он и о том, что целые банды на трассах отслеживали иномарки, которые гнали из-за границы, и BMW будет тут же замечена.

Глава 33. Тайник за иконой

Францев тепло распрощался с оказавшимся столь полезным Модестом Генриховичем и набрал номер старого сослуживца.

— Юстас, Юстас, вызывает Центр, приём, — проговорил он в трубку.

Это был шутливый позывной их молодости. Шурка его узнал, поначалу обрадовался, но затем грустно ответил:

— Нет у нас теперь ни «Юстаса», ни «Центра». Я теперь молодых бойцов тренирую. «Беркут» я теперь, слыхал?

— Честно говоря — нет.

— Ну, значит, плохо тренирую. Услышишь ещё. Что привело тебя на днепровские берега? Надолго сюда?

— Да так, дело одно. Думаю, на пару-тройку дней.

— Жаль, я сегодня вечером убываю в командировку… Чем могу помочь, друже?

— Машина нужна. Надёжная, проходимая и не слишком заметная.

Шурка задумался, потом сказал:

— Я тебе дам «Ниву» 77-го года рождения, устроит?

— Вполне. У меня когда-то своя «Нива» была.

— Машина не новая, так что внимание не привлечёт. По документам на меня оформлена. Ты где остановился?

— В гостинице «Украина».

— Понятно. Тогда тебе мои ребята через два-три часа всё привезут — и ключи, и документы, и машину подгонят. Доверенность сделать не успеем, но тебе же ненадолго? На день? Ну так она не понадобится! Откупись в крайнем случае.

И уже на следующее утро Сергей сидел за рулём красной «Нивы». Машина ему понравилась — надёжный советский автопром, по буеракам — самое то.

Дорога на Белую Церковь была вся в выбоинах, видно, давно не ремонтировали. Тем не менее трясло не очень сильно — амортизаторы были хорошие. Но по-настоящему ходовые качества советского внедорожника проявились, когда Францев свернул к селу под названием Пшеничное. Тут ухабы пошли серьёзные, машина начала проваливаться в рытвины, пришлось сбавить скорость.

Других автомобилей на старой грунтовке он не встретил. Только уже перед селом Францев с удивлением увидел синюю BMW, медленно двигавшуюся навстречу. В этой глуши немецкая иномарка смотрелась странно: что привело её сюда? Правда, в новой жизни в России «бэ-эм-вухи» стали любимыми машинами братков. Ну так и здесь, наверное, тоже…

Груня жила в деревне Марьинка. Деревня была небольшая, и нужный дом Францев нашёл быстро. Дом был добротный, но обшарпанный: синяя краска со стен облезла, шифер на кровле покрошился. По всему было видно: за постройкой давно не ухаживали. Но насторожило его другое — распахнутая дверь.

Францев осторожно взошёл на крыльцо. Звуков изнутри дома слышно не было, и он переступил порог.

Уже в сенях Францев услышал слабое постанывание. А когда вошёл в большую комнату, увидел седую женщину в синем ситцевом платье. Она полулежала на старом диване с совершенно белым лицом, держась за сердце. Заметив гостя, женщина начала хватать ртом воздух, глаза её расширились, а рука потянулась в сторону стола. Бросив туда взгляд, Францев заметил выставленные коробочки с лекарствами. Так, валокордин, аспирин, валидол — что же ей дать?!

— Что вам дать — валидол?

Женщина, не в силах вымолвить ни слова, закивала головой… Спустя полчаса они уже сидели за столом и беседовали. Груня, грузная женщина с честным открытым лицом, не переставая благодарила Францева:

— Если б не ты — точно б померла! Бог мне тебя послал! Бог… Зовсiм сердце не працуе, старая вже…

Она перемежала русские слова с украинскими, пару раз всплакнула, потом спохватилась: надо же угостить нежданного спасителя!

— Угощение подождёт, — мягко проговорил Францев. — Я, вообще-то, по делу приехал.

Услышав, какое дело интересует Францева, Груня долго молчала, внимательно разглядывая гостя, будто оценивала его.

— Ладно… Отдам я тебе бумаги, — медленно произнесла она. — Ты — людына хороший. А этот, шо до тебе тут був…

— А кто до меня был?! — удивился Францев.

— Да прiiхав такой… Франт с закордону! А главное, не по-людьски попросил, а прям з ножем до горла: давай, и усе!

— Что давай?! — ещё больше удивился Францев.

— Да бумаги эти! Ну що тоби потрибно! Олександра Олександровича бумаги!

— И вы ему эти бумаги… — проговорил Сергей. И в ответ услышал:

— Дала, ну как было не дать! Напугал он меня… Дала. Но тильки половину!

У Францева отлегло от сердца. Выяснилось, что Богомолец в 1946 году опасался ареста и действительно отдал на хранение Груне свои записи. Но разделил их на две большие папки, будто знал, что плодами его трудов непременно заинтересуются. В одном досье были описания различных экспериментальных работ. Это досье, сказал он Груне, можно отдать, если будут настойчиво требовать. А вот главное — второе, в толстой дерматиновой папке коричневого цвета с серыми тесёмками, нельзя было отдавать ни в коем случае. «Никому», — строго-настрого наказал Богомолец. «И сколько же мне их хранить?» — всплеснула она руками. «Посмотрим… Скорее всего, я скоро сам заберу. Если нет — храни, пока за ними не придёт человек с честными глазами. Ты его сразу узнаешь».

Пока Груня всё это подробно рассказывала, Францев напряжённо думал: кто же ещё интересуется этими бумагами?! Кто сюда приезжал?!

— Так что забирай главную папку, — закончила свой рассказ Груня. — Только на доброе дело используй… Глаза у тебя честные, — добавила она.

— Использую, обещаю. А они здесь — в доме?

— Ага. Тильки сам вiзьми, менi, старой, не долезть… За Божницей вони… — указала рукой Груня.

В углу комнаты почти под потолком висела большая икона Богоматери с Младенцем в старом потрескавшемся окладе. Францев встал на табуретку и запустил руку за оклад. Но там ничего не было.

— Не знайшов? Да там тільки вид, що стіна, за шпалерами порожно!

За обоями и впрямь обнаружилась пустота. Просунув руку между ними, Францев нащупал тугую папку, перевязанную бечёвкой.

Это была большая удача. Но оставался ещё неизвестный конкурент, который также интересовался бумагами. И его личность следовало обязательно выяснить.

— Сказал, що з этой приiхав, Шведции что ли… — неуверенно произнесла Груня.

— Из Швеции?!

— Та вроде… Там, говорит, живе людына, кому Олександр Олександрвич дуже доверяв. И, говорит, ему треба эти бумаги. Говорить, а сам глазами рыскает по комнате, як злодий який! Я не хотела давать, а он пистолет вытащил и верёвку. Сейчас, говорит, тебя свяжу и всё в доме переверну, если сама бумаги не отдашь!

Груня снова начала заметно волноваться, словно вновь переживая этот страшный момент.

— Успокойтесь, всё уже позади. Так это из-за него у вас так сердце прихватило?

— Так из-за чего же ещё? Из-за него и занедужилась…

Францев сразу вспомнил синюю BMW, что попалась навстречу.

— Как ваше состояние? — спросил он.

— Та всё добре… Спасибо тоби! Спас ты меня…

По всему было видно: Груня чувствовала себя намного лучше. И Францев заторопился.

— Извините, надо возвращаться… Здоровья вам и долгих лет… И огромное спасибо за бумаги!

Уходя, он незаметно положил на старый комод все гривны, что выменял в Киеве на доллары. А теперь ему надо было во что бы то ни стало догнать незнакомца.

Глава 34. Предсмертная просьба

В отличие от Богдана, Францев о бандитах, промышляющих на автотрассах, знал — в России их было не меньше. Проехав Пшеничное, он увидел на обочине белые «Жигули» девятой модели. Рядом, яростно жестикулируя, топтались бритоголовые парни в спортивных костюмах. Францев решил притормозить.

— Привет, мужики… — высунулся из окна. — Тут синяя иномарка не проезжала?

В него упёрлись подозрительные взгляды.

— А тебе-то чего? Ну, проихала одна бэха… А що? Дружка догоняешь?

— Да какой он мне дружок?! Денег он мне должен, а отдавать, сука, не хочет…

Парни яростно замахали руками:

— Це сука, точно! Дивись, що зробив!

Только теперь Францев заметил, что у «Жигулей» шины сдуты, а лобовое стекло всё в трещинах.

— Стёкла, гад, побив! — ругались бандиты. — Та щё стреляти по колёсам почав!

На спортивных штанах были заметны грязные разводы — видно, гостя они врасплох не застали, уложил он трёх парней мордой в грязь. Значит, не из пугливых. И вооружён.

— Надо его наказать, — проговорил Францев. — А то борзый очень.

— Ага, застрели цю суку! — закивали парни. — З нас — горилка!

— А давно он уехал-то?

— Та не, хвилин пятнадцать тому!

Следовало поднажать, чтобы догнать BMW до выезда на трассу, где более скоростная иномарка имела преимущество перед старенькой «Нивой».

Францев выжимал из своей машины всё возможное. И вот наконец впереди — знакомая BMW. Не дать ей добраться до трассы!

Богдан крутил руль BMW, объезжая рытвины. «Ну и козли в цiй Украинi! — думал со злостью, вспоминая недавнюю стычку. — Серед білого дня грабують!» Для спецназовца, да ещё вооружённого, эти трое не были угрозой: через минуту все уже лежали на земле с руками на затылке. Погони он не боялся, поскольку прострелил у бандитских машин колёса. Но и быстро ехать не мог — эта чёртова германская тачка постоянно цепляла днищем дорогу! А в одном месте вообще застряла в глубокой яме, минут десять выбирался. Но ничего, думал он, трасса уже близко.

И вдруг в зеркале заднего вида Богдан заметил догонявшую его красную «Ниву». Он уже видел эту машину — она попалась ему навстречу, когда он только выехал из деревни. Но если тогда «Нива» ехала медленно, осторожно объезжая дорожные колдобины, то сейчас шла гораздо быстрее. «Та куды ж ти так поспешаешь…» — подумал Богдан и повернул руль вправо, уступая половину дороги.

Но, поравнявшись с BMW, «Нива» не устремилась дальше, а слегка притормозила. Богдан скосил взгляд влево и увидел за рулём сухощавого крепкого мужика в кожаной куртке. Тот тоже внимательно взглянул на Богдана. Потом «Нива» рванула вперёд, обгоняя BMW, чтобы метрах в тридцати по ходу движения резко повернуть вправо и перегородить дорогу.

— Fuck! — Резко затормозив, Богдан выкрикнул ругательство вслух, сразу почуяв опасность. Кто это такой?! Очередной местный бандит, приятель тех, кого он положил мордой в грязь?

В этот момент дверь «Нивы» приоткрылась, словно мужик хотел что-то сказать Богдану, но тот уже резко вывернул руль влево и нажал на акселератор. Он задумал объехать «Ниву» по целине — до трассы оставалось метров двести, она была рядом, за кустами и редкими берёзами.

Выехав из накатанной колеи, BMW запрыгала на кочках. Красная машина тоже пришла в движение, но осталась позади — ей сперва нужно было развернуться. Богдан слегка расслабился, но ненадолго: на целине у «Нивы» было преимущество, и она начала нагонять BMW. Охваченный злостью Богдан притормозил, достал ТТ, высунул руку с пистолетом в открытую дверь и нажал на курок. Он заметил, как брызнули стеклянные осколки — пуля угодила в одно из боковых зеркал. Водитель «Нивы» пригнулся, на секунду скрывшись из виду, и замедлил ход. Может быть, это остановит преследователя? Но тут из «Нивы» раздался ответный выстрел — пуля угодила в задний бампер: незнакомец стрелял по колёсам!

— Чого треба, козёл?! — проорал Богдан. Он выскользнул в дверь и, укрывшись за машиной, тщательно прицелился, нажал курок… Но выстрела не последовало! Мелькнула мысль: заклинило — точно неродные патроны гад на рынке подсунул!

Оставалось одно — прорваться на трассу! Богдан рванул обратно в машину и вдавил акселератор в пол. «Бэха» дёрнулась с места и помчалась по неровной целине, как катер по волнам. «Нива» догоняла, но и трасса была уже совсем рядом — метрах в двадцати — за берёзами!

Надёжная «бэха» не подвела Богдана. Матерясь, болтаясь на кочках из стороны в сторону, он всё же вылетел на асфальтированную дорогу — и выдохнул: по трассе он легко уйдёт от преследователя! Но в этот момент он ощутил удар страшной силы — словно гигантской кувалдой в правую боковину. И стало темно…

Уходя от погони, Богдан не увидел «КамАЗ», мчавшийся на огромной скорости по пустой трассе. Грузовик разнёс вылетевшую сбоку BMW всмятку. Богдана выбросило из машины на обочину под берёзки. «КамАЗ» от страшного удара развернуло и снесло в кювет. Водитель замер за рулём, видимо, потеряв сознание.

— Твою ж мать! — выкрикнул Францев, рванув к неподвижному окровавленному телу.

Рядом горела, вся в клубах чёрного дыма, перевёрнутая BMW. Около неё лежала чёрная кожаная сумка, вылетевшая из салона. «Досье!» — догадался Францев.

Опасаясь взрыва, он оттащил тело в сторону. В этот момент незнакомец застонал.

Глаза его приоткрылись, лицо же прямо на глазах бледнело.

— Ты кто? — тихо спросил его Францев. — Откуда?

Богдан замолчал, хватая ртом воздух. Он не ощущал своего тела. И вдруг понял: здесь и остановится его жизнь.

Молчать не было смысла.

— З Канады…

— Украинец?

— Ага… А ты, вижу, москаль, — зло ухмыльнулся Богдан. — Батько правильно говорив: всё зло від вас, москалів…

Францев понял, что это был потомок украинских эмигрантов, скорее всего — бандеровцев. И по всему было видно — тоже прошёл боевую школу.

— Я тебя убивать не собирался. Сам виноват. Мне бумаги были нужны, — проговорил наконец Францев. — Где-то служил?

— Служив… В спецназi канадскому…

— Скажи, кто тебя послал сюда. И если у тебя есть просьба какая — выполню. Слово офицера.

Кровь от лица парня уже полностью отхлынула. Лоб и щёки покрывала смертельная бледность. Он часто и хрипло задышал. Затем проговорил:

— Я назову людину, що мене видправив… А ти жинке гроши перешлёшь… Долари… У мене их богато… И картку ще, передашь ей…

Губы Богдана посинели, ему явно тяжело было говорить.

— Хорошо, обещаю.

— Клянёшься?

— Клянусь.

Богдан был уже не в силах лезть в нагрудный карман, попросил это сделать Францева. Тот вытащил оттуда увесистую пачку денег.

— …Хлопец буде у мене. А послав мене Стив… Седой такий, высокий… В бумажнике его номер контактный.

Стараясь не совершать резких движений, Францев достал бумажник из внутреннего кармана. Заплетающимся языком Богдан продиктовал код банковской карты и телефон Галины.

— Скажи ей: люблю я её…

Это было последнее, что он смог произнести. Богдан почувствовал, как ледяная волна зародилась в груди и начала разливаться по телу. Он схватил руку Францева и больше не отпускал. Он знал — эта волна и есть смерть. Францев, не вынимая ладони, сидел на земле рядом с умирающим, который вцепился в него и рукой, и взглядом. А Богдана уже покидали последние силы. Он продолжал держать руку Францева, но взгляд перевёл на небо, по которому плыли золотые малороссийские облака…

Францев встал. На обочине остановились две машины, к ним бежали люди. Он взял сумку и сел в «Ниву»: ему надо было уезжать, пока не появилась милиция.

Слово, данное Богдану, Францев сдержал.

Глава 35. «Что наша жизнь? Игра!»

Новую квартиру Францев купил быстро, почти не торгуясь. Она находилась на Зоологической улице в новом доме из розового кирпича. В советское время такие дома строили для работников ЦК и Совмина. «Мечта партработника!» — шутили тогда начинающие бюрократы, рассчитывая дослужиться до квартиры в таком доме.

Сделка прошла чисто. За подлинностью документов ревниво следила и все проверяла риелтор — 40-летняя грузинка, которая, как уверяла Ника, влюбилась во Францева с первого взгляда.

— Пап, она сразу млеет, как ты появляешься. Седеющий брюнет с чёрными, как угли, глазами! Мечта грузинской женщины!

Ника тогда впервые взглянула на отца как бы со стороны: импозантный, подтянутый, высокий. Деловой костюм только подчёркивал его спортивную фигуру. Среди своих ровесников, изрядно полысевших, со вторым подбородком и животом, наплывающим на ремень, её отец выглядел очень молодо — словно из другого поколения. Иногда, когда они заходили вместе пообедать или поужинать в ресторан, их принимали за пару. Это иногда смущало, а иногда забавляло Нику.

Переезд проходил в несколько этапов. Сначала были перевезены те немногие вещи, которые они решили забрать со старой квартиры, затем подошёл оставшийся груз из Японии и, наконец, начала поступать импортная мебель, которую Францев выбрал вместе с Никой в одном из наводнивших Москву новых мебельных салонов.

Ника активно включилась в создание семейного очага на новом месте. Отец отдал ей старую «пятёрку», которая стояла на приколе в гараже ещё со времён социализма, и Ника с удовольствием осваивала водительское искусство, гоняя по Москве с одной квартиры на другую, успевая то проводить, то встретить бригады грузчиков.

Однако, как оказалось, за их переездом внимательно следили.

Всесильный заместитель Вересовского всё же устроил обнищавшего Карена на работу в Мото-ВАЗе, хотя и не в головной офис. Но это дало ему возможность быстро разузнать всё самое важное об интересующей его блондинке. Его новый друг из охраны особняка — сам армянин — охотно обсуждал красивую девушку, хотя не уставал повторять: «Хороша Маша, да не наша! Карен-джан, давай я тебе сам хорошую девушку найду — армянку». Карен для видимости смущался и отшучивался, но затем опять возвращался к разговору о девушке. Так он узнал о переезде Францева и даже выяснил новый адрес, на который отправляли за ним служебный автомобиль.

Карен уже знал расписание, по которому жил советник Вересовского. Наблюдал он и за его дочерью, водившей старую «пятёрку». И в его голове созрел безупречный план по возврату столь нужных ему бриллиантов. Он надеялся, что они спрятаны где-то в Москве. Через своих знакомых, занимающихся скупкой и продажей драгоценностей в столице, Карен выяснил: на этом «поле» ни один из якутских алмазов не появлялся. Значит, надо только поймать удобный момент, дождаться, когда блондинка будет одна, ну а дальше… Пора было действовать, тем более что Карену надо было срочно отдавать старый долг. А те, кто ждал возврата денег, шутить не любили.

В то утро Францев, как обычно, отправился в офис. Через минут пять после того, как за отцом закрылась входная дверь, в его новой квартире раздался звонок. «Забыл, наверное, что-то!» — решила Ника и, не заглядывая в глазок, открыла дверь. Но увидела не отца, а двух грузчиков в синих комбинезонах. Первый сказал уверенным голосом: «Принимайте товар, хозяйка! Ковролин привезли». А второй уже изготовился занести в квартиру прислонённый к стене объёмный, длинный рулон.

— Ковролин? Какой ковролин? Вы, наверное, ошиблись квартирой, — растерянно сказала Ника. — У нас везде паркет.

В этот момент она натолкнулась на напряжённый взгляд вошедшего — и сразу всё поняла.

«Что, опять? — пронеслось в её голове. — Нет уж, гады!» И её рука нащупала стоявший на консоли старый бронзовый подсвечник.

В этот момент за спинами вошедших открылась дверь лифта и на лестничную площадку вышел вернувшийся за чем-то Францев.

— Ника, кто это? — окликнул он дочь. — Мы ковры не заказывали.

— Кто-кто? Конь в пальто… — ответил, развернувшись к Францеву, второй грузчик, у которого в руке вдруг оказался компактный «макаров».

Францев замер. И тут первый «грузчик» совершил ошибку: он инстинктивно оглянулся, чтобы увидеть, что происходит на лестничной клетке. И в этот момент получил оглушительный удар сбоку по голове подсвечником, после чего беззвучно осел у дверного косяка. Ника держала его как булаву, на его массивном основании появились следы крови, а у её ног лежал бездыханный «грузчик».

— С…а, бл…! Убью! — вскрикнул второй, с «макаровым», тут же развернувшись лицом к Нике.

На другой удар подсвечником у неё не хватило бы времени. И Францев, оторопев, увидел, как Ника моментально, коброй скользнула вперёд, согнутыми пальцами правой руки нанесла жёсткий удар прямо в «адамово яблоко» вооружённого бандита. Тот, выпустив пистолет, схватился за горло и грузно рухнул, как подрубленный ствол.

Францев даже не сразу нашёл слова.

— Ну ты даёшь, богиня победы! — наконец выдохнул он. — Это как у тебя вышло?!

Ника, немного растерянная, побледневшая, стояла над двумя мужскими телами.

— Даже не знаю, само как-то получилось.

Закрыв за собой дверь, Францев набрал номер телефона старого друга.

— Коль?! Пришли мне быстро своих ребят. Да, да — на новый адрес… Да, случилось. У меня тут на полу двое лежат. Кому-то, видно, очень хочется до нас добраться…

Когда через полчаса едва пришедших в себя грузчиков увезли сотрудники охранной фирмы, Францев усадил перед собой Нику.

— Ника, нам надо поговорить. — Голос у Францева был тихий, но Ника почувствовала, что в нём появилась незнакомая жёсткая нотка. — Ника. Ты должна осознать, что обстоятельства твоей жизни изменились. То, что с тобой произошло, я имею в виду, когда ты… взяла эти камни, изменило твою жизнь. Она теперь не такая, как у всех. И ты постоянно должна помнить об этом. Бриллианты — это почти всегда кровь. Только дураки думают, что камни бесхозны. Что с ними можно спрятаться. Это не так! За ними всегда приходят. — Он очень серьёзно посмотрел на дочь.

— Пап, я понимаю…

— Нет, не понимаешь! А должна понять. Я не могу предусмотреть всё! Эти люди — они же землю жрать будут, чтобы добраться до тебя! А ты так беспечно себя ведёшь. Двери открываешь… Как же ты ещё не поняла, что так нельзя? После всего, что было!

Ника встала из-за стола и поставила чайник. Слова отца звучали обидно: ведь она же всё понимает! Даже Тристану не дала свой номер телефона, хотя так хотелось!

Францев завёлся.

— Я же говорил тебе — контактов никому не давать, никуда не уходить с незнакомыми, двери неизвестным не открывать! Нельзя отвлекаться: мишура, блеск, шампанское — всё это отвлекает, и — раз — всё, схватили! — Вспомнив похищение в Давосе, Францев не заметил, что от страха за свою дочь он начал почти кричать.

— Пожалуйста, не кричи на меня. — Ника помолчала. — Я всё поняла… Значит, кто-то ещё знает о камнях и обо мне?

— Да. И это вряд ли англичане. Так что теперь надо разобраться, откуда ноги растут…

В тот вечер Карен долго ждал звонка. Но его всё не было. Он уже понимал: операция сорвалась. Ближе к ночи ему позвонил тот, кто должен был сделать дело, и сообщил: задание не выполнено, посланные на него люди до сих пор не вернулись. Да, плохо дело…

Карен отдавал себе отчёт, что похищение дочери советника Вересовского — затея рискованная. У отца, разумеется, сохранились нужные связи. И если его догадки верны, то мужиков сейчас уже допрашивают, а потом будут разматывать всю цепочку. И в итоге выйдут на него, Карена.

На душе скребли кошки. Он налил себе полбокала любимого коньяка и выпил залпом, надеясь, что полегчает. Машинально включил телевизор. Показывали какую-то оперу из Мариинки. «Что наша жизнь? Играаа!» — неслось с экрана. Карена поразило, насколько это совпало с его собственными мыслями. Он прильнул к экрану, словно надеясь найти ответ на терзавшие его дурные предчувствия.

На экране по сцене метался молодой человек с безумными глазами и всклокоченными волосами:

— Так бросьте же борьбу,

Ловите миг удачи!

Пусть неудачник плачет,

Пусть неудачник плааачет,

Кляня, кляня свою судьбу!

— Пусть неудачник плачет, — вслух проговорил Карен. Ему вспомнился убитый Сосо.

«Сегодня ты — а завтра я!» Настроение было — хуже некуда. На этой неделе надо было отдавать долг, а чёртову девицу теперь уже точно не найти — отец спрячет её так, что вовек не сыщешь. На бриллианты можно было уже не рассчитывать. И если только не поможет Бадри… Но надежда на него было слабая — выручать в таких ситуациях он не любил, тем более что ничем Карену обязан не был. «Пусть неудачник плааачет!» — всё звучал у него в голове трагический, надсадный голос…

Через месяц Карена, бывшего помощника крупного криминального авторитета, нашли в Яузе с простреленной головой. Дело было быстро закрыто за отсутствием каких-либо улик.

Глава 36. Человек из Женевы

Мощная струя самого большого фонтана в мире поднималась на высоту в 150 метров и рассеивалась над зеркальной гладью озера Леман, падая вниз мириадами капель, из которых солнце создавало радужные переливы. Был ясный день. Из иллюминатора подлетавшего к женевскому аэропорту «Боинга» был прекрасно виден не только фонтан, обеспечивший — наряду с часами, банками и штаб-квартирами международных организаций — всемирную славу этому небольшому тихому городу в предгорьях Альп, но и величественная снежная вершина Монблана, которая издали — и это давно подметили дипломаты — напоминала профиль лежащего Карла Маркса.

Рядом с Францевым сидела почти до неузнаваемости изменившаяся Ника — эффектная стройная брюнетка с причёской «под Мирей Матьё». Он не раз посматривал на неё, не вполне узнавая в этой девушке свою дочь, настолько непривычный тёмно-каштановый цвет волос и новая причёска изменили облик Ники. Но это было необходимо. Францев летел в Женеву не ради швейцарских красот, а совсем с другой целью. И это было уже не поручение Вересовского. С ним Францев «расплатился» той частью бумаг, которую забрал у Богдана. Объём был немалый, олигарх остался доволен и уже запустил документы, как он выразился, «в работу». К тому же в тот момент он был больше увлечён двумя своими новыми «игрушками» — телевидением и приобретением за бесценок крупной нефтяной кампании. А потому Вересовский легко отпустил на несколько дней Францева.

На обратном пути из Киева в Москву Францев долго думал, как ему поступить с самой важной частью досье Богомольца — той, что отдала его верная помощница. Ему не хотелось передавать её олигарху. Францев знал, что сверхбогатые новые русские живо интересуются всем, что сулит продление жизни. Ещё бы: с той жизнью, которую они себе за несколько лет создали, совершенно не хотелось расставаться. Но недавнему разведчику, воспитанному в прежней традиции, хотелось верить, что кто-то ещё в России думает об общем благе. В это было трудно поверить, но обрывки информации, доходившие до Францева, убеждали его: государство медленно, мучительно, но начинает возрождаться.

Францев решил: самые ценные для науки записи Богомольца надо передать в надёжные руки. И почти сразу после возвращения из Киева у него состоялась важная встреча с новым руководителем разведки. «Этот человек получил назначение совсем недавно, — разъяснил ему Николай Иванович, который и организовал эту встречу через бывших сослуживцев. — И сейчас пытается воссоздать то, что было почти уничтожено».

Разговор с немолодым человеком с мудрыми глазами и неожиданно приятной улыбкой возродил во Францеве надежду. И в Швейцарию он отправился уже совсем с другим настроением.

Нику ему пришлось взять с собой. Лжегрузчики, арестованные на Зоологической улице, клялись, что не знают подлинного заказчика, пославшего их за Никой. Ниточку, которая вела к этому заказчику, ещё только предстояло размотать. Оставить дочь одну в Москве после такой наглой попытки похищения было немыслимо. Заказчик явно знал о бриллиантах. И, пока его не вычислили, в Москве ей оставаться было нельзя.

Пришлось Нике сменить цвет волос, причёску, а с помощью контактных линз превратить свои глаза цвета морской волны в тёмно-карие. По документам она теперь стала Натальей Изместьевой. Впрочем, свой прежний и ещё действовавший паспорт на имя Ники Никитиной она с собой захватила. Как знать, мог и понадобиться.

— За Богомольца большое спасибо, — поблагодарил Францева человек с мудрыми глазами. — Отдам её нашим академикам, пусть посмотрят. А вдруг там и впрямь — секрет бессмертия, — улыбнулся он. — Но ведь Богомолец много чем другим ещё занимался, например переливанием крови. Так что там может быть немало интересного. Изучим! Но сейчас у меня к вам другой разговор. Такие люди, как вы, на вес золота. Особенно сейчас. Вы нам очень нужны. Вы хотели бы вернуться?

Францев, хотя и допускал такое предложение, не знал, что ответить. Ему, безусловно, хотелось вернуться. Но на нём висел немалый долг за только что купленную квартиру, а невысокие зарплаты на госслужбе ему были хорошо известны.

— Да, конечно… — начал было он.

— Я всё понимаю, — прервал его собеседник. — Это я о будущем. Сейчас, наверное, и вам, и, кстати, нам будет лучше, если вы останетесь, так сказать, на вольных хлебах. Ваше положение в МотоВАЗе — неплохое прикрытие. Мы к этому разговору ещё вернёмся, а пока у нас есть к вам важная просьба…

Через час Францев выезжал на кольцевую автодорогу с уже утраченным, казалось бы, чувством: он вновь был нужен своей стране, вновь был профессионально востребован. И ему действительно надо было ехать в Женеву, но не за вывезенными туда бумагами Богомольца — в конце концов, главное, над чем работал академик, хранилось в той самой толстой дерматиновой папке, которую Францев привёз из Киева. В Женеву ему надо было ехать за другим. Ему предстояла встреча со «Стивом».

О «Стиве» Францеву было известно немногое: кроме контактного номера и информации о его работе на Всемирную организацию здравоохранения, Богдан ничего ему не передал. Больше он и сам ничего не знал. Он был лишь исполнитель: получил заказ, добыл заказанное, получил оплату. Да и само имя «Стив» было, конечно же, условным. С таким же успехом он мог быть Майклом или Джорджем. Однако новые московские коллеги Сергея обнаружили в своих досье человека, подходившего под описание, данное Богданом.

«Стив» действительно был связан с ВОЗ: будучи главой небольшого научного центра, расположенного в холмах в окрестностях Женевы, готовил по заказу организации разные экспертизы. Но главное было в другом: в очень узких кругах его знали как специалиста по биологической разведке. Гражданин Великобритании, доктор Алистер Блант — это было настоящее имя «Стива» — долгие годы работал на МИ6. Потом вроде бы расстался с этой структурой, занялся научной работой, но хорошо известно: бывших разведчиков не бывает. Once a spy, always a spy[12].

По удивительному, но, если вдуматься, логичному совпадению, известный российской разведке «Стив» занимался куда более опасными вещами, чем поиск бумаг Богомольца. Это скорее был его побочный приработок: рабочие записи знаменитого геронтолога можно было выгодно продать той или иной фармацевтической компании, занимающейся проблемами старения, дабы обеспечить себе беззаботную старость.

Главное же, чем занимался «Стив», он же Алистер Блант, было связано с разработкой бактериологического оружия. «И Россия, — сообщили Францеву, — может стать полигоном для испытания такого оружия».

Небольшой научный центр, прятавшийся под крышей ВОЗ и изучавший способы борьбы против самых заразных вирусов типа эболы и лихорадки денге, предположительно одновременно занимался исследованиями в военных целях — уже по заданию совсем других организаций. Да, официально разработка биологического оружия была запрещена международной конвенцией. Но провести грань между изучением особо опасных штаммов в медицинских и в военных целях было достаточно трудно. Москве надо было точно узнать, какие исследования велись в центре Бланта.

Францев повернулся к Нике, заворожённо смотревшей на далёкие вершины. Пришло время всё ей объяснить, оставлять её в неведении было нельзя. Он кратко, без деталей, рассказал ей о своей задаче. Ника внимательно посмотрела на него:

— Я помогу тебе, пап.

— Об этом не может быть и речи, — твёрдо ответил Францев. — Будешь ждать меня в гостинице.

— Нет, пап. Я с тобой, — не менее твёрдо сказала Ника. — Я слишком долго была без тебя.

Глава 37. Схватка за смертоносный штамм

Август в Женеве — месяц отпусков и туристов. Францев и Ника легко прошли паспортный контроль и отправились в гостиницу на берегу озера. Пятидесятилетний подтянутый русский с молодой спутницей модельной внешности ни у кого не должны были вызвать подозрений.

Вечером того же дня, ужиная в «Кафе дю сантр» на уютной площади Молар, они как бы невзначай разговорились с русским мужчиной, случайно оказавшимся вместе со своей супругой за соседним столиком. На самом деле случайности здесь не было: это было их контактное лицо в Женеве, уже предупреждённое Москвой. Разработанный ими позже план был таков: Францев следит за научным центром, контактёр следит за «Стивом» в Женеве, помогает и вмешивается только в крайнем случае. Он также сообщил Францеву, что периодически «Стив» возвращается из своего научного центра в сопровождении охранника и шофёра. Вероятно, это дни, когда он передаёт кому-то результаты исследований. Как правило, это происходило в последнюю неделю месяца.

Для передвижения контактёр дал Францеву ключи и документы на «Лендровер». В пригороде Женевы Сергей нашёл гараж, где к автомобилю приделали дополнительный мощный бампер: он объяснил, что любит ездить по горам, по бездорожью и хотел бы обезопасить корпус автомобиля.

Францев устроил наблюдательный пункт в затянутой кустами и невысокими деревьями ложбине между двумя холмами, к которой вёл старый, полузаросший просёлок. Оттуда хорошо просматривался научно-исследовательский центр. Низкое светло-серое здание из нескольких связанных между собою корпусов располагалось в пологих холмах в 15 километрах от Женевы, недалеко от живописного городка Нион, основанного на берегу озера ещё во времена Римской империи. Францев не рисковал оставлять рядом с собой Нику, да и машину могли заметить. Поэтому она уезжала и ждала его неподалёку, иногда отправлялась в Нион купить кофе и круассаны. Там же в ресторанчике или пиццерии они ужинали после окончания «рабочего дня».

А дни эти были очень похожи один на другой. Каждое утро в 10:00 высокий мужчина, одетый, как правило, в тёмно-синий пиджак, голубую рубашку и светло-серые брюки, заезжал на охраняемую территорию центра на своей новенькой «Ауди» и ставил её рядом с автомобилями других сотрудников центра. И каждый день ровно в 18:00 возвращался в Женеву в свою квартиру в комплексе зданий за отелем «Интерконтиненталь». Обычно он с собой ничего не выносил, разве что пару газет и журналов. Пробраться в центр было немыслимо. В квартиру — бессмысленно: вряд ли он хранил там важные документы.

Так прошла неделя, вторая. Но на третью Францев дождался своего. Он уже не раз убеждался в верности известной поговорки: «На ловца и зверь бежит». Чем это было вызвано, какими тонкими хитросплетениями судьбы и случая, он не знал. Но знал: был бы ловец, а зверь в итоге выйдет из укрытия. Так и случилось. Только у ловца должен обязательно быть план. У Францева он был.

Правда, он предполагал совместные действия двух людей. И поэтому его сильно раздосадовал срочный отъезд его женевского коллеги в другой город.

— Слушай, — сказал тот накануне, — мне надо встретиться в Цюрихе с одним человеком, другой возможности не будет. Вероятность того, что именно завтра что-то состоится, равна от силы пяти процентам — до конца месяца ещё далеко. К ночи я уже буду здесь. А с завтрашнего дня работаем вместе.

Так что в тот день Францев был вынужден отправиться на пункт наблюдения вместе с Никой. Ему совсем не хотелось рисковать дочерью, но в голове часто звучала фраза: «Россия может стать полигоном для испытания такого оружия».

Доехав до наблюдательного пункта, он передал машину Нике, которая отправилась на обычное место неподалёку — на опушку леса на другой стороне местной автодороги.

Чуть позже Францев заметил во внутреннем дворе центра некоторое оживление. «Стив» приехал, как обычно, к 10:00, но не на своей машине, а на чёрном «Мерседесе» с дипломатическими номерами и водителем. Вслед за ним из автомобиля вышел человек, похожий на охранника. Было ясно: что-то готовится. Францев быстро сбросил Нике на пейджер указание: «Приезжай». Его план состоял в том, чтобы перехватить «Стива» на подъездной дороге к центру, выехав ему наперерез со старого просёлка, пока тот не выехал на местную автотрассу.

Тем временем во дворе центра жизнь ненадолго замерла. Развернувшийся носом к раздвижным воротам «Мерседес» ждал пассажира. Ждал и Францев. Ника уже подогнала «Лендровер». Он нервничал — ему рядом был нужен опытный напарник, а не молодая девушка. Францев очень боялся за дочь. Но понимал: другого шанса не будет. С утра он подробно проинструктировал Нику, что ей надо делать в том маловероятном случае, если действовать придётся сегодня. Она его успокаивала: «Пап, это вряд ли…» Но внимательно выслушала и несколько раз повторила инструкции.

Вот оно! Из здания стремительно вышел «Стив» с человеком, похожим на охранника, который нёс в правой руке объёмистый кожаный чемоданчик с серебряными замками. В таких банкиры любят носить документы. «Видимо, не только банкиры», — подумал Францев, запрыгивая на водительское место.

— Готова? — спросил он Нику.

Напряжённая и сосредоточенная, она решительно кивнула. Открыв небольшой серебристый контейнер, похожий на термос, она зажмурилась — и плеснула себе в лицо его содержимым. Цвет густоватой жидкости был идеален: теперь Ника словно истекала кровью.

Францев нажал на педаль газа. На узкую асфальтированную дорогу, ведущую от центра на местную трассу, он вылетел с просёлка в момент, когда в поле его зрения уже попал нос движущегося «Мерседеса». Францев крикнул пристёгнутой Нике:

— Держись! — и с разгона впечатал «Лендровер» в водительскую боковину «Мерседеса».

Удар был сильным. Хищно выдвинутый вперёд металлический бампер «Лендровера» вдавил вовнутрь всю левую часть лимузина, блокировав обе левые двери. И тут же Францев выскочил из своего автомобиля и, громко ругаясь по-немецки, рванулся к остановившемуся «Мерседесу». Крича и жестикулируя, он отвлекал внимание от себя, показывая на свою машину: сквозь лобовое стекло было хорошо видно запрокинутое лицо девушки, истекавшей кровью. Водитель в шоке замер, а Францев уже был у правой пассажирской двери, откуда наполовину выбрался массивный охранник. Францев резко ударил его открытой дверью «Мерседеса» — удар пришёлся в плечо и в голову. Охранник обмяк и вывалился из автомобиля.

Францев что-то бросил в салон. Это была капсула со слезоточивым газом сильного действия. Ему не нужен был «Стив» — ему нужен был чемоданчик, лежавший на заднем сиденье. Францев знал — у него было 5–6 секунд. Резким ударом ребром ладони он вырубил водителя, перегнулся через переднее кресло и схватил чемоданчик, невзирая на слабую попытку полуоглушённого столкновением «Стива» помешать ему. Он уже повернулся к своей машине, ликуя, что всё получилось, ещё пара мгновений — и они будут мчаться прочь, оставив «Стива» бороться со слезами и удушьем, — как из лимузина раздался выстрел.

По инерции он сделал ещё несколько шагов к распахнутой двери «Лендровера», успел вбросить в машину свой трофей, затем, превозмогая страшную боль в спине, за счёт одной силы рук втянул своё тело в салон и шепнул уже отрулившей Нике:

— Вперёд…

Он ещё увидел сквозь застилавшую ему глаза мутную пелену перекошенное от ужаса, всё в крови и слезах лицо что-то кричавшей дочери, услышал:

— Папа! Папа! Не умирай, папа!..

А затем сознание покинуло его.

Глава 38. Смерть в изголовье

Поблизости от южной оконечности Невшательского озера, недалеко от границы с Францией раскинулись усыпанные цветами луга. Над ними возвышался невысокий горный массив, закрывавший от ветров и посторонних глаз обширные фермерские угодья. В округе знали, что их хозяева занимаются производством бальзама из альпийских трав. Магазинчик, торговавший эликсиром, находился в самой старой части швейцарского города Берн, недалеко от башни с часами, и туристы с удовольствием покупали симпатичные бутылочки.

В глубине территории фермы, за лугами, начиналась каштановая роща. Нетронутые веками, стояли огромные деревья, которым было по триста — четыреста лет. За рощей располагалось старинное поместье, незаметное постороннему глазу. По легенде, среди его многочисленных владельцев в прошлом были то ли немецкие рыцари, то ли французские масоны.

Во внутреннем дворике поместья раскинулся старый сад с беседками, увитыми глициниями и вьющимися розами. Но в них всегда было тихо, никто не беспокоил лесных птиц, которые вили гнёзда в густом переплёте ветвей. И только изредка залетавшая чайка нарушала их покой, вызывая бурный переполох.

Если спросить жителя прилегающей деревеньки, что за старый дом стоял в каштановой чаще, он бы сказал, что это была частная вилла. И почти никто не знал, что в ней находилось небольшое крыло, оборудованное по последнему слову медицинской техники.

Именно сюда привёз Францева «человек из Женевы». В обычную больницу везти его было нельзя — огнестрельное ранение тут же вызвало бы много вопросов, приехала бы полиция. Этого нельзя было допустить. И теперь здесь с минуты на минуту должен был появиться хирург.

Ника в трансе сидела у постели бледного как смерть отца. Его черты заострились, глазницы стали глубокими, как впадины в рассыпанной толстым слоем муке.

Когда машина с доктором подъехала, быстро переодевшегося хирурга, похожего на индуса, проводили в операционную. Туда же на каталке два санитара повезли Францева, который ни на секунду не приходил в себя. Ника провожала эту печальную процессию до конца коридора, где один из санитаров придержал дверь и запретил ей идти дальше.

Сердце девушки сжималось так, что было трудно вдохнуть. Скорбь и боль наполняли всё её существо. Она никогда ещё так близко не чувствовала присутствие смерти, хоть с недавних пор она не раз маячила у неё за спиной.

Ника замерла молчаливым изваянием у двери операционной.

— Я привёз лучшего хирурга по огнестрельным ранениям, — сказал человек из Женевы. — Пришлось за ним в соседний кантон ехать. Вы же понимаете, здесь случай особый. Операция, так сказать, подпольная. Такие мало кто делает.

— А ничего, что он индус? — обеспокоенно спросила Ника.

— Пакистанец, — поправил контактёр. — Среди них много хороших хирургов. И образование хорошее, да и практику многие из них получают на театре боевых действий, так скажем. К тому же некоторые из них соглашаются на то, на что швейцарец никогда не решится. Конечно, за хорошие деньги.

Контактёр помолчал.

— Кстати о деньгах. Извините, что в такой момент обсуждать приходится, но тут ничего не поделаешь. Аванс я внёс. Но сама операция, да и выхаживание дорого очень обойдётся. Деньги у вас есть?

— Деньги? — переспросила Ника. О них она сейчас думала меньше всего.

— Увы, они, проклятые… Думаю, всё это дело будет стоить не одну сотню тысяч долларов. Сама операция — это уже очень дорого. А там ещё восстановление, уход, перевязки, капельницы, уколы, и всё это — длительный период. Учитывая серьёзность ранения… Я думаю, мы проблему решим, но не сразу. Это потребует времени. А платить надо уже сейчас.

— Деньги… — Ника наконец-то осмысленно посмотрела на собеседника. — Да, есть, только в Брюсселе.

— Когда вы сможете их привезти?

— Не знаю, может быть, завтра?

— Тогда везите. Чем быстрее, тем лучше.

Они одновременно повернулись, услышав приближающиеся к ним шаги. Это был хирург. Его широкие брови сошлись на лбу в глубокую поперечную морщину.

— Положение невероятно тяжёлое, — произнёс он фразу, почти не оставлявшую надежд.

— Ну так сделайте что-нибудь, чтобы изменить это положение! — выкрикнула Ника, превозмогая боль. — Я заплачу вам столько, сколько хватит на оставшуюся жизнь. Спасите его!

От тревоги её подташнивало. Она резко развернулась и побежала к выходу.

Итак, она должна лететь в Брюссель. Забрать из банка наличные и бриллианты. Сейчас она была готова, не колеблясь, отдать их все за спасение отца. Только бы его спасли. Только бы он выжил.

В ту ночь Ника почти не спала и только под утро забылась тревожным сном.

Ей приснилось, что за ней кто-то неотвязно следит. А она защищает что-то главное, очень важное для себя. Она будто видела свой дом и своих детей, хотя не была даже замужем и никаких детей быть не могло. Но она видела себя выходящей из своего дома, где было всё самое важное в её жизни. Дом был окружён цветущими деревьями и кустарниками, а по периметру сада стояли, как охранники, кактусы самых причудливых форм и размеров. Некоторые из них были похожи на тёмно-зелёные крупные сплющенные шары, усыпанные тонкими иглами. Другие же, потеряв цвет и будто потемнев от горя, напоминали высушенные вытянутые фигуры людей. И среди этих застывших стражников Ника заметила какое-то перемещение. Не мигая, она вглядывалась в причудливые заросли, чтобы поймать неуловимое движение, ещё надеясь на то, что среди кактусов никого не может быть. И именно в этот момент она чётко увидела узкий тёмный силуэт. Она попыталась разглядеть лицо, но его не было — только темнота. Силуэт, казалось, был неподвижен. Но вдруг сместился — и оказался ближе. Угрожающе близко. Ей стало страшно. Собрав всю решительность, Ника громко крикнула: «Я вижу вас! Вам здесь нечего делать, уходите!» Но из её сдавленного ужасом горла вышел только шёпот…

Незнакомца это ничуть не испугало. Напротив, он сделал угрожающий шаг вперёд. Ника скользнула глазами по земле, и, о счастье, — увидела довольно увесистый камень с торчавшим, как лезвие, сломом.

— Уходи! Или я проломлю тебе череп, — крикнула она в заросли. И фигура исчезла. Она шагнула вперёд, поражаясь, куда могла деться эта зловещая тёмная тень, — и вдруг сдавленно вскрикнула. Прямо у её ног была вырыта прямоугольная яма в штык лопаты глубиной. Это была могила… Её могила? Вдруг она ощутила тень у себя за спиной, Ника обернулась и увидела высокую фигуру мужчины в плаще и шляпе, но лица его не было видно, оно было полностью закрыто белым платком. Ника в ужасе закричала — и проснулась от своего крика…

И даже когда она пришла в себя, воспоминание о зловещем тёмном силуэте без лица неотступно преследовало её.

Глава 39. Высокая брюнетка на красных шпильках

Ника прилетела в Брюссель самым ранним рейсом из Женевы. Всю дорогу она смотрела в иллюминатор на крутившийся с бешеной скоростью огромный пропеллер. Такой же пропеллер, казалось ей, вертелся у неё в голове. Изгоняя оттуда все мысли, кроме одной: «Я спасу его!»

Брюссель встретил её дождём и холодным ветром, нередкими в августе на плоских равнинах Фландрии, обдуваемых ветрами Северной Атлантики.

К массивным дверям банка, расположенного в одном из тихих переулков в центре города, она подошла ко времени открытия. Поднявшись по короткой мраморной лестнице, толкнула ещё одну высокую дверь и оказалась в небольшом зале, обшитом тёмными деревянными панелями. Приглушённый свет, проходивший сквозь длинные узкие окна, бронзовые люстры, мерное движение маятника старинных башенных часов — всё это создавало ощущение размеренности, спокойствия и безопасности.

Нику встретил молодой человек в белой рубашке и тёмно-синем галстуке. Он с интересом посмотрел на привлекательную клиентку.

— Здравствуйте, — улыбнулась она ему. — У меня здесь ячейка. Вот номер и ключ.

— Да, конечно, — улыбнулся в ответ молодой человек. — Мне также нужен ваш паспорт.

Ника протянула ему старый паспорт на имя Никитиной.

— Здесь я была ещё блондинкой, но всё остальное сходится, — пошутила она и не без кокетства посмотрела на молодого служащего своими ярко-зелёными глазами. Линзы она заблаговременно сняла.

— Одну минуточку, надеюсь, это не создаст проблем.

«Пошёл согласовывать», — подумала Ника.

Тем временем в кабинете за деревянной панелью старший менеджер банка внимательно рассматривал фотографию в паспорте Ники.

— Цвет волос поменяла, но ключ, номер — всё есть. Проводить её в хранилище? — спросил молодой служащий.

— Подожди, — ответил старший. — Я дам тебе знать.

Когда юноша вышел, хозяин кабинета снял телефонную трубку. Через пару минут он вышел к клиентке:

— Chere mademoiselle, мы рады вновь видеть вас в нашем банке. — Представившись, старший менеджер вернул ей паспорт. — К сожалению, в хранилище у нас сегодня идёт проверка систем безопасности. Но мы будем счастливы проводить вас туда после шестнадцати часов. Прошу простить нас за эти неудобства.

Молодой служащий с некоторым удивлением посмотрел на своего начальника, но ничего не сказал. Он знал: если хочешь сделать карьеру в банковском деле, не задавай лишних вопросов и держи язык за зубами.

Ника вышла на улицу. Сообщение, что придётся вернуться в банк ещё раз, её сильно встревожило. От неё также не ускользнул удивлённый взгляд молодого операциониста. Она помнила завет отца: «В нашем деле нужно быть очень внимательным к деталям. Если тебе что-то кажется, то это наверняка так и есть».

Те, кто пытался похитить её в Давосе, могут объявиться здесь. Ей нужна была помощь.

Она зашла в кафе напротив, узнала, где находится телефон, и набрала тот самый таинственный номер, который ещё в Женеве передал ей отец с подробными инструкциями.

— Алло, — раздался глуховатый мужской голос.

— Здравствуйте… — Она запнулась. — Я звоню вам от отца…

На другом конце линии было молчание.

— Он просил передать вам вот что: таномино… И ещё — что вы встречались с ним последний раз у водопада в саду отеля «Нью-Отани» в Токио.

Собеседник ответил мгновенно.

— Вам нужна помощь? Я слушаю вас, — мужчина говорил по-английски с заметным акцентом.

Ника кратко объяснила, почему она в Брюсселе и очень нуждается в помощи.

— Сегодня, в 16:00? — произнёс голос в телефоне. — Вы мне оставляете очень мало времени. К счастью, я в Париже. Диктуйте адрес. Постараюсь успеть.

Ника слегка приободрилась. Ей хотелось верить, что в этой непростой ситуации она не будет одна. «В нашем деле если что-то кажется, так и есть наверняка…» Она должна была подготовиться к худшему.

Недалеко от здания банка, за углом, находилась торговая галерея. Galerie de la Reine — прочитала Ника выложенную золотыми буквами надпись на изящно украшенном скульптурами фронтоне, под огромными золотыми часами. Это было то, что ей нужно.

В небольшом магазине спортивной одежды она приобрела тёмно-синюю двухстороннюю куртку с ярко-красной клетчатой изнанкой, спортивную шапочку для бега, которая надёжно укрывала бы её волосы, и серые неприметные кроссовки. Все покупки она сложила в приобретённый тут же синий рюкзак. Теперь — очки. И не тёмные. Не должно быть ощущения, что она скрывает глаза.

В аптеке неподалёку она подошла к прилавку с оптикой.

— Знаете, — сказала она пожилому продавцу, — я хочу примерить очки, но не потому, что я плохо вижу…

— Понимаю, — быстро ответил продавец. — Вам нужны очки без диоптрий. У нас есть несколько таких. Взгляните.

Ника надела круглые, как у Джона Леннона, очки с простыми стёклами и поразилась, насколько проще стало её лицо. Если бы она пришла в таких в школу, тут же получила бы прозвище «очкастая». Но главное — в лице появилась какая-то беззащитность. «То, что нужно», — удовлетворённо подумала девушка и вспомнила слова своего японского учителя: от женщины никто не ждёт силы, её сила — в эффекте неожиданности.

Глава 40. Последняя надежда

Наблюдая за улицей целый час из кафе, расположенного напротив и чуть наискосок от здания банка, Ника ничего подозрительного не увидела. За исключением трёх человек, в банк никто не входил и не выходил. Но не было и таинственного помощника, который обещал спешно приехать из Парижа. Она подождала полчаса до 16:30 и решила: пора действовать, иначе банк закроется. Ника дала себе ещё пять минут, чтобы мобилизовать все внутренние ресурсы и прогнать из головы сомнения и тревоги.

Выйдя из кафе, Ника направилась к банку. В маленьком рюкзачке — очки, шапочка, кроссовки на липучках — на случай, если придётся бежать. Сбросить туфли, надеть кроссовки, вывернуть куртку наизнанку, спрятать под шапку волосы — всё это у неё занимало 10–12 секунд: она проверила в примерочной магазина. Если никто в этот момент не зайдёт в банк, она успеет быстро переодеться на мраморной лестнице между двумя дверьми и выйдет уже в другом облике.

«Спокойно, — говорила она себе. — Веди себя естественно и спокойно». В 16:35 молодая брюнетка с модной стрижкой «Сэссун», в чёрных туфлях с красными каблуками-шпильками и синих джинсах вошла в здание банка. Её ждали и сразу же проводили в хранилище. Там она пробыла совсем недолго. Бриллианты в бархатном мешочке, изъятые из ячейки, Ника аккуратно расправила и положила в передний карман джинсов, а деньги положила в два конверта и распределила по задним карманам. Длинный просторный плащ, спускавшийся ниже талии, надёжно прикрыл раздувшиеся карманы. Она не стала его застёгивать: как только за ней закроется дверь в операционный зал, ей надо будет мгновенно изменить облик. Так она и сделала. Быстро сменив обувь, она надела на спину рюкзак с туфлями и лёгким плащом, в котором прилетела в Брюссель, а сверху натянула просторную, вывернутую на внутреннюю сторону ветровку и застегнула молнию.

Ближе к 17:00 из банка вышла невзрачная сутулая женщина в красной клетчатой куртке, серых кроссовках и шапочке, натянутой на лоб по самые очки. Она неспешно пошла по улице в сторону галереи, немного косолапя.

В чёрной «Вольво», которая незадолго до этого припарковалась напротив входа в банк, двое в одинаковых чёрных плащах бегло скользнули по слегка нелепой фигуре офисной служащей, вышедшей из здания. Она была им неинтересна. Они ожидали эффектную брюнетку в туфлях на красных шпильках. С минуты на минуту банк должен был закрыться, и они были наготове. Вдруг в наушниках у обоих раздался негодующий голос шефа:

— Look at her pants — посмотрите на её брюки! Идиоты, мимо вас только что прошли синие джинсы… Это она! Догоняйте, кретины!

Спецагенты выскочили из машины шумнее, чем полагалось. Девушка обернулась и резко рванулась вперёд. Через мгновение она свернула в хорошо освещённую галерею. Куда спрятаться? Она нырнула в магазин, где утром купила себе спортивную экипировку, но это не ускользнуло от преследователей. Успокоившись, что жертва локализована, они подбежали к магазинчику и встали у входа: один — прямо напротив, второй — у ступенек слева от двери. Выход был блокирован.

Да и Ника вбежала в магазин, не считая его надёжным убежищем: ей надо было сосредоточиться. Продавщица узнала куртку, проданную утром, но не узнала покупательницу. Впрочем, та пресекла всяческое общение словами: «Мадам, я хочу кое-что подобрать самостоятельно». И она повернулась лицом к стеллажу со спортивной одеждой. Она вспомнила всё, чему училась почти полгода в Японии и что часами отрабатывала на «макиваре» — специальной доске-тренажёре. Теперь ей предстояло проделать это — сначала в голове, а затем уже с ожидавшими её преследователями.

Один из них в упор посмотрел на неё через окно. Она увидела его лицо и поняла, куда она будет сразу бить. Этот удар в карате назывался «нуките» — «кисть-копьё». Учитель советовал ей использовать для исполнения все пальцы, не подгибая среднего:

— У тебя узкая кисть, сложи все пальцы плотно, на вытянутой руке они похожи на острые копья. Твоя сила — в эффекте неожиданности. Женщина не может быть сильнее мужчины. Её оружием может быть только внезапность!

Это воспоминание будто вернуло её в Токио, в небольшой зал с журавлём, летящим навстречу солнцу. Она увидела своего сэнсэя, в голове прозвучал его голос: «Ты выживешь только тогда, когда умрёшь до схватки». Отец ей потом объяснил: «умереть» — означает отрешиться в нужный момент от страха, сомнений, боли. Должна была остаться только энергия, собранная для атаки.

Она открыла дверь магазина.

Мужчина с квадратным лицом и жёсткими глазами ждал её в метре от двери. Нуките! Удар пришёлся прямо в правый глаз. А теперь — фумикоми! Ребром правой стопы девушка нанесла штампующий удар под коленку опорной ноги «квадратного». Не издав ни звука, тот рухнул на асфальт. Его партнёр, ещё не осознав до конца, что происходит, попытался обхватить Нику сзади, со спины. Но девушка, почти не оборачиваясь, нанесла ему кулаком резкий удар в пах. Тэтцуи Ути — «рука-молот»!

За несколько секунд всё было окончено. Один из преследователей, держась за лицо, глухо стонал, лежа на асфальте. Другой, согнувшись почти пополам, ловил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Путь был открыт.

Ника на секунду застыла у входа в магазин под взглядами замерших, как в стоп-кадре, прохожих, когда заметила, что от кафе напротив к ней рванулся высокий мужчина в кепке и развевающемся на ветру длинном тёмном плаще. Седеющая бородка, жёсткий сосредоточенный взгляд, тонкая трость в левой руке. Она сразу узнала его, хотя никогда не видела. Это был человек из рассказа её отца, человек из её кошмарных снов. Тогда, во сне, она не разглядела его черты. Но теперь поняла: это был он. О'Донован. Безжалостный хищник!

Она вдруг ощутила панический страх. Слева темнел второй выход из галереи — бежать можно было только туда. На глазах всё ещё застывшей толпы Ника устремилась к спасительному выходу.

Но, вылетев из оживлённой галереи, она оказалась на плохо освещённой узкой улице. Невысокие дома стояли впритирку друг к другу, спрятаться было негде. Внезапно небо закрыла мутная пелена, резко стемнело, снова пошёл мелкий дождь. Как назло, не было ни одного магазина или кафе, где можно было бы на время укрыться. Только узкий тротуар и стоявшие вплотную друг к другу автомобили. Она не знала, что в Брюсселе, в двух шагах от оживлённого центра и горящих огней туристических улиц, было немало таких, где можно было вдруг оказаться в другой реальности — мрачноватой, безлюдной. Она побежала. Сквозь своё сбивчивое дыхание, сквозь шум собственного бега она отчётливо слышала спешившего за ней преследователя.

«А что, если он не один?» — промелькнуло в голове. В этот момент Ника оказалась на крохотной площади, подсвеченной тусклыми огнями. Она услышала звуки органа. «Собор! — подумала Ника. Ей нужно было туда — к свету, к людям. — Это, наверное, вечерний концерт!» И она свернула к небольшому арочному входу в надежде, что в этот смертельно опасный час Господь убережёт её в своём доме.

Но девушка оказалась не в соборе, а на слабо освещённой лестнице. Узкая, как в замках, она изогнутой лентой уходила куда-то вверх. Ника на секунду остановилась. Наверное, вход в собор был дальше по улице, а она вбежала в колокольную башню… Но назад пути уже не было: обернувшись, она увидела высокую фигуру в длинном плаще, устремившуюся за ней.

Ника быстро летела по лестнице, всё ещё надеясь, что где-то здесь будет проход, который выведет её в галерею соборного зала. Но прохода всё не было, а лестница неумолимо вела всё выше и выше, пока она не выскочила на верхнюю площадку башни, освещённую старым блёклым фонарём с запылёнными, давно не мытыми стёклами. Здесь уже не слышались звуки органа. Только ветер заносил под крышу башни капли дождя, а внизу в тумане угадывался город, где-то залитый светом, а где-то беспробудно серый.

Ника похолодела. С этой площадки уже некуда было бежать. Только узкие арочные окна без перил, с низким, почти незаметным бордюром вели наружу — в пустоту на 30-метровой высоте.

Она металась по площадке, как птица, загнанная в клетку, всё ещё надеясь найти выход, когда услышала прерывающийся от погони, но твёрдый мужской голос: «The game is over, young lady»[13]. И увидела в лестничном проёме ту самую высокую фигуру в длинном плаще.

В руке мужчина держал странной формы удлинённый пистолет с толстым набалдашником на конце. «Глушитель», — мелькнуло в голове у Ники. Она дёрнулась вправо.

— Стойте на месте! — приказал мужчина, отойдя от лестницы, но не приближаясь и держа её на мушке. — Мне очень жаль, но у меня нет выбора. Надеюсь, бриллианты у вас. Я даже не могу задержать вас — вы слишком опасны, как я только что увидел.

Ей оставалось только броситься на О'Донована в последнем отчаянном рывке, чтобы попытаться вырвать у судьбы хоть один, хоть крохотный шанс на спасение, которого на деле не было… И тут внезапно словно приземистая тень вылетела из лестничного проёма и встала между девушкой и британцем. Тот на мгновение застыл от неожиданности — и в этот миг из тени вырвался короткий серебристый луч и молниеносно обрушился на его запястье.

О'Донован, ничего не успевший понять, инстинктивно схватился за правую руку, но руки — не было! Его пальцы схватили лишь кровоточащий обрубок, лишённый кисти, а сама кисть, ещё продолжавшая сжимать пистолет, лежала у его ног. О'Донован в ужасе отшатнулся от приземистой тени и сделал несколько быстрых шагов назад, всё ещё сжимая изувеченное предплечье, но вместо стены ощутил спиной пустоту. Уже теряя равновесие, он неловко взмахнул руками, пытаясь зацепиться за края сводчатого окна, но безуспешно. Его глаза расширились в предсмертном ужасе, рот приоткрылся в коротком крике — и он рухнул вниз, навстречу небытию. Падая, он успел лишь увидеть бешено приближавшиеся мокрые камни церковного двора…

Он всегда втайне считал себя бессмертным. Он ошибался.

— Вакидзаси…[14] — ещё в ступоре от только что пережитого ужаса, машинально прошептала Ника, когда короткий серебряный меч самурая исчез в складках приземистой тени. Её била крупная дрожь. Она чуть не рухнула — ноги не держали её. Тень подхватила девушку под руки.

— Он достался мне от деда, — услышала она знакомый глуховатый голос.

— Я думала — вы не успели, — прошептала она, ухватившись за крепкое, словно стальное плечо.

— Я успел, — коротко ответил её спаситель.

Ника перевела дыхание.

— Нам надо быстро уходить, — поторопил он её. — Справа по лестнице будет небольшой проход в основной зал собора. Вы пропустили его, когда бежали по лестнице. — Он помолчал. — Передайте Филиппову-сан, что мы с ним в расчёте. И ещё — передайте привет от Юрико. Она никогда не забудет его.

— …И я вас не забуду, — выдохнула Ника. Сердце в груди билось так, что стучало в висках. — Вы спасли мне жизнь. И отцу…

Японец неожиданно мягко улыбнулся — словно лёгкое дуновение ветра пробежало по его суровому лицу.

— Кстати, вы не полностью назвали пароль. Надо было сказать «таноми-но цуна».

— Я забыла, я совсем забыла… А что это означает?

— Последняя надежда.

Глава 41. Мужчина и женщина

Улица была пустынна, дождь разогнал всех прохожих, спаситель растворился во тьме. Если бы Ника лично не видела то, что произошло несколькими минутами раньше, она бы подумала, что её настиг кошмарный сон.

Обессиленная вконец, пройдя триста метров, она увидела мигающее неоновым светом название отеля. Из его окон на мокрый асфальт ложились мягкие золотистые блики, подрагивающие в уже скопившихся лужах. С трудом потянув на себя бронзовую ручку двери, она вошла внутрь.

Оформилась быстро, взяла ключ и, предупредив, что путешествует без багажа, поднялась на нужный этаж. Сил хватило только сбросить кроссовки и мокрую куртку и рухнуть на постель. Под звуки барабанящего по подоконнику дождя она провалилась в глубокий сон.

Очнулась она, как от сработавшей тревожной кнопки. Отец… надо срочно возвращаться в Женеву. Она ощупала карманы подсохших джинсов. Деньги и бриллианты, нужные для спасения отца, были на ней. Но её охватило лихорадочное волнение: как с этим лететь? Вдруг обыщут при посадке? Опять же — русский паспорт… Опасность ей мерещилась повсюду. Разум подсказывал, что этого не случится, но чувство тревоги только нарастало.

И тут её прошибла спасительная мысль: Тристан. Как долго она с ним не говорила! Как долго не слышала его голоса! Как долго запрещала себе даже думать о нём, хотя думала постоянно все эти месяцы.

Только бы он оказался у телефона… Она набирала номер, который выучила уже наизусть, на диске гостиничного телефона и видела свою дрожащую ладонь. К счастью, телефонную трубку Тристан поднял почти сразу. И сразу узнал, и сразу сказал, что ни на секунду не сомневался в том, что звонит она. Сказал, что у Судьбы особый звонок. Ника почувствовала, как внутри неё лопнула струна, и разрыдалась.

— Мой отец, он… он… при смерти… Приезжай, я в Брюсселе… В какой гостинице? Не знаю… Ах, боже мой, подожди… Вот же название…

На прикроватной тумбочке лежал, как водится, гостиничный блокнот, на котором были и название отеля, и телефон, и адрес.

Услышав его уверенный голос: «Жди, еду!», — она вновь провалилась в сон.

…Над Парижем бушевала гроза. Хлестал косой дождь. Тристан посмотрел в панорамное окно своей квартиры с видом на Марсово поле: словно миллионы белёсых стрел падали на землю с неба, пущенные невидимой, но могущественной рукой. В спускающихся сумерках ливень временами почти скрывал величественный силуэт Эйфелевой башни.

Тристан любил дождь. И он очень любил автомобили. Эта страсть передалась ему от отца, не раз принимавшего участие в любительских гонках. Гонки были одним из хобби и самого Тристана. Возможно, главным хобби. Он любил садиться в низкий салон спортивного автомобиля, устраиваться полулёжа в откинутом назад кресле, словно повторяющем своими изгибами анатомию напрягшегося мужского тела. Ему нравилось слышать, как просыпается к жизни мощный, способный на невероятное напряжение мотор, нравилось сливаться с рвущимся к финишу механическим монстром, готовым чуть ли не взлететь в небо, но покорным любому движению человеческих рук.

Он быстро собрался. Спустившись в гараж, он бросил сумку на заднее сиденье своего серебристого «Порше Каррера». Ему предстояло три, максимум три с половиной часа езды. Когда он выехал на набережную Сены, раздался очередной раскат грома. Короткая серебристая молния на секунду вырвала из серой пелены сахарно-белый силуэт базилики Сакре-Кёр на Монмартре, и город снова погрузился в тёмно-серую мглу.

В августе, как всегда, Париж покидали почти все его жители. Автомобилей было немного. Вскоре Тристан выехал на скоростную трассу. Перед ним краснели задние фары автомобилей, которые он быстро оставлял позади, чтобы атаковать новый участок пути, новый плавный изгиб дороги. Дворники мерно стирали частые крупные капли дождя с лобового стекла…

В этот вечер, один в своей просторной, но казавшейся унылой квартире в полупустом летнем Париже, Тристан, наверное, меньше всего ожидал услышать этот звонок. Но как только услышал его, мгновенно понял: это она. Он не знал, откуда взялась эта уверенность, но именно её голос он ожидал услышать на другом конце трубки — и не ошибся.

Он вдруг понял, что все эти месяцы, когда он был без неё, он беспрестанно думал о ней — даже когда, казалось, совсем забывал. Она жила в каком-то тайном, скрытом от всех, а иногда и от него самого уголке его сердца. И он знал, что она вновь появится в его жизни. И он вновь зароется лицом в золото её длинных волос, и вновь ощутит тот неодолимый, судорожный порыв к её губам, её глазам, её телу, который он с неожиданным для себя восторгом испытал тогда, их единственной ночью в горах Швейцарии.

Дворники мерно стирали с лобового стекла крупные капли дождя. Он мчался к ней — к своей любимой женщине. Да, он уже знал, что любит её. И был уверен, что и она не забыла его. Не могла забыть…

Он вспомнил запечатлевшиеся навсегда в его памяти кадры из фильма «Мужчина и женщина», который он смотрел ещё впечатлительным, только начавшим мечтать о любви подростком: Жан-Луи Трентиньян за рулём своего «Мустанга» всматривается в залитую дождём ночную трассу, щётки сметают частые капли дождя с лобового стекла, он спешит — спешит навстречу к ней — к своей любимой женщине. Мужчина, спешащий к ждущей его женщине…

Он поймал себя на том, что, как только услышал голос Ники, тут же перестал вспоминать Инесс. С ней он провёл несколько месяцев после своего расставания с этой загадочной зеленоглазой русской, которая пришла словно ниоткуда, с неведомых просторов великой степи, простиравшейся от лесистых восточных границ Европы до песков Монголии, и ушла в никуда, ничего не рассказав, ничего толком не объяснив…

Токио. Он знал лишь, что она отправилась в Токио — со своим таинственным, немногословным отцом с чеканным профилем, больше напоминавшим воина Древнего Рима, чем русского бизнесмена, которым, как уже догадался Тристан, он, скорее всего, и не был. Но нет: Тристан знал ещё кое-что. И очень важное. Он помнил, как она смотрела на него тогда — в аэропорту, когда на несколько секунд всё вдруг исчезло и остались одни они. И замерли, связанные лишь проникающим в самое сердце единым взглядом. И казалось — ничего больше нет, и разлуки нет, только он и она, и её наполненные светом глаза, и облако светлых волос… Он помнил.

Да, Инесс… Она была великолепна. Magnifique. Так говорили все его друзья и даже бывшие подруги. Выпускница Сорбонны и топ-модель одного из ведущих домов haute couture Парижа. Стройная, черноволосая, темноглазая, с точёным породистым лицом, короткой энергичной стрижкой. Само воплощение успеха и красоты. Они познакомились в мае, на «Формуле-1» в Монте-Карло. С ней он словно вышел из затянувшейся душевной болезни, вновь ощутил вкус к жизни, еде, гонкам, быстрой безрассудной езде по горному серпантину, соединявшему Ниццу и Монако, захватывающим дух видам, открывавшимся на всё Лазурное побережье… На крутых виражах она кричала от ужаса и восторга, безотчётно впиваясь пальцами в его плечо, и к нему возвращалась его улыбка — открытая, беззаботная.

Все говорили им: «Вы созданы друг для друга». Инесс в такие минуты не могла сдержать радостного смеха и всегда посматривала на него, от волнения поправляя рукой безупречно лежавшие волосы, а он смущённо улыбался, потому что не мог, даже если бы захотел, не солгав, ответить: «Да, мы созданы друг для друга». Не мог. И знал почему. Потому что была Ника с зелёными русалочьими глазами, ускользающим, словно ветер в бесконечной степи, запахом, теплом её рук, ароматом её кожи… Она не отпускала его. А он не хотел — и не мог уйти.

Неделю назад он расстался с Инесс. Оставил её в слезах, осунувшуюся от переживаний и несбывшихся надежд на высокой террасе Эза, нависшего над захватывающим дух обрывом и волнующимся, беспокойным морем. Оставил потому, что видел её страдания и ощущал: он больше не должен давать ей надежду, не должен длить её переживания. Он не мог дать ей единственное, чего она хотела, — себя.

Дождь, нависший над Северной Францией, истончался, становился слабее. За спиной осталась граница с Бельгией. Серебристый «Порше» стремительно глотал километры — десяток за десятком, сотню за сотней. По радио — одна безликая мелодия, другая. Он их не слушал, погружённый в свои мысли и чувства. И вдруг — щемящее, приникающее вглубь, такое знакомое:

Comme nos voix dabadabada

Chantent tout bas dabadabada…

«И словно наши голоса,

дабадабада…

Поют наши сердца…

дабадабада дабадабада»…

И Тристан вновь вспомнил незабываемые кадры из фильма, как бежали навстречу друг к другу по длинному пляжу Довиля вдоль кромки зеркально гладкого моря мужчина и женщина, чтобы соединить наконец свои влюблённые сердца…

В ночном тумане, опустившемся на плоские земли Фландрии, показались тусклые огни пригородов Брюсселя. Он знал этот город, и найти узкую улочку недалеко от одной из центральных площадей города ему не составило большого труда. Он издали увидел среди заснувших зданий светящийся огнями фасад отеля. Отеля, где его ждала она. Его женщина. Его жизнь. Его судьба.

Вот уже полчаса, как его сердце начало учащённо биться, во рту пересохло. Но усталости не было — словно не было и трёх часов безостановочной езды. Он стремительно вылетел из «Порше», ворвался в отель — портье сразу понял, к кому он примчался, и сразу назвал ему номер. Тристан лишь кивнул и помчался вверх по лестнице, забыв о лифте. «Тристан? Где же твоя Изольда?» — совсем некстати вспомнился всегда раздражавший его вопрос. Но сейчас он был счастлив, ибо знал ответ: «Здесь моя Изольда, здесь!»

Он рванул дверь номера, увидел её, вскинувшуюся на постели, только очнувшуюся от забытья, на секунду замер, поражённый, при виде её чёрных гладких волос, но моментально узнал — и снова рванулся к ней, и обнял так, как никогда никого не обнимал, и зарылся в неё, в её густые волосы, и услышал её нежный, щемяще-нежный шёпот «Тристан!»… И мир замер. И перестал быть. Ибо были только они. Были наконец вдвоём.

Глава 42. Ангел-хранитель

В четыре утра они были уже в пути. Восемь часов отделяли их от Женевы. Временами Ника проваливалась в сон. Её одолевали кошмары: кто-то настигал её, от кого-то она бежала, видела себя падающей с башни, просыпалась, засыпала вновь, а кошмар возобновлялся.

Неужели она лишится отца, которого недавно обрела и полюбила горячей дочерней любовью? Отца, с которым можно было быть беспечной, хоть он и постоянно призывал к осторожности, отца, который защищал её уже тем, что постоянно стремился быть рядом. А сейчас он завис между жизнью и смертью. В Женеве её ждала неизвестность.

К полудню они подъехали к увитым плющом воротам. Тристан остался ждать её в машине.

Войдя в палату, она села у постели отца, преданно и тревожно вглядываясь в его серое и безжизненное лицо.

Страстное желание повлиять на этот предмогильный покой заставляло её теребить его одеяло, трогать безжизненную руку… Она хотела пробудить его — пробудить скорее, во что бы то ни стало.

— Пожалуйста, приходи в себя!.. иступлённо шептала Ника.

В палату Францева вошли два врача, попросив девушку выйти. Через несколько минут они появились в коридоре и тот, что постарше, вплотную подошёл к Нике и тихо сказал:

— Вам лучше проститься с ним сейчас. Мы боимся, что осталось совсем недолго.

— Что? Что вы сказали?! Как проститься? — Нежелание слышать приговор непроизвольно заставило её оттолкнуть доктора, стоявшего на пути. Она бросилась обратно в палату.

— Папа, я здесь, папа, не умирай! — Она целовала его холодный лоб, щёки, заострившийся нос. Она пыталась своим горячечным дыханием согреть его остывающее лицо, окоченелые руки. — Папа, ты не можешь оставить меня! Не сейчас! Не для того мы нашли друг друга, чтобы вот так… ты… ушёл!.. Не сейчас! Ты не можешь! Не сейчас!

Сил кричать уже не было. Ника зашлась в рыданиях. Лицо Францева оставалось неподвижным.

* * *

На деревянный дощатый пол села большая зелёная бабочка. Утренний бриз был тёплым и не мешал завтракать. Францев держал Аню за руку. Почему-то не хотелось её отпускать. Она засмеялась: «Хочу искупаться, мне так нравится утренняя вода!» Она высвободила руку и пошла к морю. Он побежал за ней, но почувствовал, что на ходу зацепил белоснежную скатерть, лежащую на столике. Обернулся посмотреть, не разлился ли кофе на скатерть, но вместо ресторана и столиков увидел тёмные толстые стволы незнакомых деревьев. Зелёная бабочка вспорхнула с дощатого пола и устремилась в тёмную чащу. «Не надо туда!» — захотелось крикнуть, но крика не получилось. Он в тревоге обернулся на море в поисках Анюты. Она стояла спиной к волнам и смотрела на него. Он опять обернулся назад и увидел не стволы, а густые кроны, которые качались на фоне синего-синего неба. Это каштаны… каштаны… какие огромные эти каштаны… нет… это не каштаны, это баньяны — он вглядывался в их причудливые стволы, пока не заметил среди них зелёную бабочку. Бабочка стала постепенно приближаться — и вдруг оказалась совсем близко. Францев усиленно попытался сконцентрироваться на узоре её зелёных крыльев. «Как жарко… надо искупаться… как громко орут чайки… зачем они рыдают, кричат на меня… какие зелёные крылья… это не крылья… это глаза… глаза! Я нашёл её! Аня, я нашёл её, нашёл — нашу дочь!» Но, обернувшись, он увидел, что волна усилилась, и вдруг бирюзовая вода подхватила и Анюту, и его, и понесла прочь, вдаль, и только чайки кричали истошно: «Не сейчас! Не сейчас!..»

* * *

Ника продолжала повторять как заклинание одни и те же слова, но могильное спокойствие этой обители словно внушало: надежды нет.

Мысль о том, что всей её любви, всей веры в чудо не хватит, душила её. Ника с мольбой взглянула на Францева в поисках опровержения, но он так и лежал — бескровный и неподвижный. Ошарашенная внезапным осознанием неотвратимости смерти, она медленно поднялась, встала и, не оглядываясь, вышла в коридор.

Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней на несколько секунд. Боль отчаяния уступила место серому ватному бессилию. Она медленно побрела вперёд, к тёмным дверям в другом конце отделанного дубом холла.

Сил думать не было, она просто шла на свет. На правой стене висело старое зеркало в толстой деревянной раме, почерневшей от времени. Казалось, в его тусклом свечении отражались столетия, прошедшие со времён крестоносцев. Поравнявшись с зеркалом, Ника остановилась и, словно повинуясь чьей-то воле, повернулась к нему лицом.

* * *

…Францев усиленно грёб к берегу. Волны были тугие, чёрные. В их кромешной глубине скрывалась опасность. Какие-то хищные твари касались его скользкими плотными телами и царапали кожу колючими, как иглы, плавниками. Но Сергея это опасное соседство не волновало. Он знал, что выплывет. Тревожило другое — отсутствие жены рядом. Где она? Где?

…И вот его окружила тишина. Волны стихли. Он перестал слышать даже резкие гортанные крики чаек. Он стоял по пояс в воде в тёмной пещере и всё пытался найти жену. «Она должна быть здесь, — подумал он. — Её должно было вынести сюда тем же течением». Он пошёл, тяжело передвигая ноги в волнующейся воде, к дальнему выходу из пещеры, озарённому ярким светом.

Он знал, что именно там увидит её. Выход был всё ближе и ближе. Ещё шаг — и вдруг в ярком проёме пещеры появилась она. Стройная, хрупкая, в облаке светлых волос, она застыла, почти не касаясь ногами мокрых камней, словно ожидала его. Он ускорил шаг, хотя идти было всё труднее. Но вот — она уже совсем рядом. Он ощутил, как благостный, тёплый успокаивающий свет струится сквозь неё, делая её воздушной, словно сотворённой из тончайшего стекла. Он подошёл вплотную. «Наконец я нашёл тебя, — услышал он собственный голос. — Я очень устал. Я хочу быть с тобой…»

Аня молча смотрела на него. По её лицу пробежали одна за другой лёгкие волны — словно она сомневалась в чём-то, и что-то решала, и никак не могла решить. Его охватил страх — страх снова потерять её.

— Обними меня, — прошептал он. И сделал ещё шаг, чтобы всем телом прижаться к ней. Как вдруг ощутил, что грудью упёрся, будто в стену, в её выставленные вперёд ладони. На секунду её излучающее мягкий свет лицо приблизилось к его лицу. Её глаза были полны огромной нежности и огромного сожаления.

«Ещё рано… — услышал он. — Рано… Ты нужен нашей дочери. Ты должен жить. Возвращайся к ней». И она с невероятной силой оттолкнула его. Оттолкнула от себя — такой родной, такой необходимой, от влекущего благостного сияния, от удивительного покоя, ожидавшего его там, за границей между тьмой и светом, на которой она, словно страж, возникла на его пути и которую он так и не пересёк…

* * *

Ника сделала шаг к зеркалу, чтобы разглядеть в старинной патине свои заплаканные глаза. Но, приблизив лицо, поняла, что не мутная матовая поверхность мешала ей разглядеть собственное отражение: зеркало стремительно запотевало, словно от чьего-то горячего дыхания. Ника хотела было поднять руку для того, чтобы протереть стекло, но рука словно онемела и не слушалась. И вдруг стекло само прояснилось, разгладилось, будто ангел взмахнул крылом. И в светлой зеркальной глади Ника наконец разглядела своё лицо. Свои глаза. Но — нет! Это было не её лицо, хотя и безумно похожее, и это были не её заплаканные глаза: с той — внутренней стороны зеркала, из его глубины, на неё смотрело лицо её матери. И в её глазах не было боли и смерти. В них были покой и любовь.

— Мама, ты здесь? — прошептала Ника.

И в глазах напротив увидела: «Здесь».

В этот момент она вспомнила слова из письма своего отца к его Анюте: «Ты мой ангел — ангел-хранитель!» Поэтому она пришла. Поэтому она была здесь.

…Огромная волна подхватила и понесла его прочь. «Аня!!! Аня!!!» — кричал он, захлёбываясь и крутясь в бешеном водовороте, который нёс его куда-то сквозь неизвестность и темноту. Он подумал: «Это конец». Но тут же осознал, что силой своей любви она могла толкнуть его только в одну сторону — сторону жизни. И в этот момент он сквозь сомкнутые веки ощутил другой свет, наполненный запахами, шорохами и шумами, ощутил ноющую боль в своём истерзанном теле и глубоко вздохнул, словно вырвавшись из глубины наружу… И всем своим существом почувствовал: «Жив… Я жив».

Лицо исчезло, зеркало вновь запотело. Но Ника уже вобрала в себя смысл послания. Её захлестнула волна надежды. Она распростёрла крылья и полетела, не оглядываясь, обратно к отцу, затаив вместе с дыханием внезапно родившееся предчувствие. Ворвавшись в палату, она встретилась глазами с его глазами… Они открылись секунду назад, когда что-то сияющее, как солнце, вернуло его к дочери, которая вновь обнимала его и рыдала, рыдала — на сей раз от счастья. Ника подняла голову и горячо прошептала сквозь мокрые пряди, спадавшие на лицо:

— Папа, папа, ты не умрёшь! Папа, я видела маму. Она здесь, с нами, она любит нас! Она охраняет тебя!

Слабой рукой он погладил её склонённую голову.

— Девочка моя, любовь и есть эликсир бессмертия… — прошептал он.

Примечания

1

Чёртовы русские… (англ.)

2

Читайте роман Нины Пушковой «Богиня победы».

3

Вы можете говорить по-французски. Для меня это будет хорошая практика (франц.).

4

Мы пойдём, куда ты хочешь и когда захочешь (франц.).

5

Это было легко! (франц.)

6

Вы понравились ему. Оставь девушку в покое, Кассий! (нем.)

7

Надеюсь, вы не возражаете. Такая прелестная фотография (англ.).

8

Сейчас у тебя есть выбор. Либо ты умрёшь. Либо скажешь мне, кто послал тебя и почему. И лучше, чтобы я поверил, что ты не лжёшь (англ.).

9

Какая у меня гарантия, что ты меня не убьёшь? (англ.)

10

Никакой. Просто молись, чтобы я сдержал слово (англ.).

11

Всемирная организация здравоохранения. Штаб-квартира расположена в Женеве.

12

Кто был шпионом, останется шпионом (англ.).

13

Игра закончилась, юная леди (англ.).

14

Короткий меч с изогнутым лезвием — часть вооружения самурая.

Content

Нина Пушкова
Эликсир бессмертия

Пролог

Книга 1. Родина

Глава 1. Возвращение

Глава 2. Еду я на Родину

Глава 3. Никого не боюсь

Глава 4. Взорванный

Глава 5. Время делать бабло

Глава 6. Запах детства

Глава 7. Задача — выжить

Глава 8. Левиафаны не умирают

Глава 9. Встреча с олигархом

Книга 2. Бегство

Глава 10. Хищник

Глава 11. Смерть в лондонском пабе

Глава 12. Давосская элита

Глава 13. Под альпийскими звёздами

Глава 14. Отель «Европа»

Глава 15. Волшебная гора

Глава 16. Похищение

Глава 17. Лесная мечта

Глава 18. Бег на встречу

Глава 19. В стране суши и гейш

Глава 20. Секта

Глава 21. Допрос

Глава 22. Журавль, летящий навстречу солнцу

Глава 23. Клятва самурая

Книга 3. Эликсир бессмертия

Глава 24. Сталинские грёзы

Глава 25. В ожидании живой воды

Глава 26. Тайные опыты академика Богомольца

Глава 27. Секретное досье

Глава 28. Оживить президента

Глава 29. Целитель Сталина

Глава 30. Тень из прошлого

Глава 31. Киевская могила

Глава 32. Потомок бандеровца

Глава 33. Тайник за иконой

Глава 34. Предсмертная просьба

Глава 35. «Что наша жизнь? Игра!»

Глава 36. Человек из Женевы

Глава 37. Схватка за смертоносный штамм

Глава 38. Смерть в изголовье

Глава 39. Высокая брюнетка на красных шпильках

Глава 40. Последняя надежда

Глава 41. Мужчина и женщина

Глава 42. Ангел-хранитель

Примечания