Елена Романова

Татьяна Коновалова

Люся с проспекта Просвещения или история одного побега

Авторы книги и ее героиня — собака Люся благодарят за финансовую поддержку данного проекта своих друзей и их четвероногих питомцев:

Д. А. Бадаляна (Лолитка), Т. А. Воронкину (Лотос, Женя), В. Ю. Дружинину (Мотл), В. В. Иванова (Норд, Тим), В. Н. Иванову (Сумбур), В. Н. Каматесову (Мики), С. А. Картазаеву (Рэн), Я. Л. Клоца (Лайза), A. И. Коновалову (Клеопатра), М. Н. Костоломова (Мухтар), Ю. А. Логинова (Матильда), Е. И. Лубянникову (Мустик, Матильда), Е. С. Постникову (Айна), А. Ф. Романова (Валет, Снорри), С. Ф. Романову (Маркиз, Афина), В. А. Самусевич (Бус, Лана), B. Д. Славкину (Данила, Шенгиз), А. В. Смирнова (Рэм, Тим), Н. Б. Чеснокову (Чико), С. А. Чирина (Маха), В. Е. Щеглову (Физика, Химия), а также собаку Джери и кота Катю

Про котлеты, мячик и противную морду, которая все испортила

Я сижу в темном коридоре, в углу, с расцарапанным до крови ухом, без ужина и, что обиднее всего, без мячика, из-за которого мне как раз и влетело. Сначала от Фуфы, за то что я его взяла. Потом — от мамы, за драку с Фуфой. Но кто же знал, что эта крокодилица Фуфа вцепится мне в ухо только потому, что я окажусь проворнее? Ведь именно я, подпрыгнув чуть не до потолка, поймала мяч прямо на лету. И все смеялись и хлопали в ладоши. И с кухни уже тянуло праздником. Это мама на ужин жарила котлеты. Румяные, сочные, с луковой подливкой. Что может быть вкуснее?! Вот и сейчас из-под закрытой двери до меня доносится запах, который ни с чем не спутаешь. Там, на кухне, Фуфу кормят котлетами. С моей любимой гречневой кашей. А я сижу здесь, в темном коридоре вот уже целую вечность, страдаю и жду справедливости. Ну хоть самой малюсенькой, размером ровно в полкотлетки.

Нет, вы не думайте, я не жадная. И каши мне ни капельки не жалко. Мне только очень обидно. Ведь все видели, что драку затеяла Фуфа. Я и глазом моргнуть не успела, как она набросилась на меня и укусила за ухо. Пребольно, между прочим, укусила. Потому что зубы у Фуфы такие же здоровущие, как и она сама. А морда — на редкость противная. Скажу вам честно, никого менее симпатичного я за всю свою жизнь не встречала. Только Фуфа об этом не знает и, вполне довольная собой, преспокойно уминает на кухне мои котлеты.

Я нарочно стараюсь сопеть, вздыхать и чесаться как можно громче. Дольше пяти минут меня никогда еще не наказывали. Может, обо мне просто забыли? Ведь забыл же меня однажды папа на прогулке. Мы тогда как раз собирались на дачу и вышли во двор на минутку. Я — по делу, а папа — завести машину. Машину-то он завел. И даже сумки уложил в багажник. А вот меня завести домой за всем этим забыл. И я чуть не осталась в тот день без завтрака. Спасибо соседке, тете Тамаре, а то так бы и просидела я под дверью все блинчики. И было бы это ужасно несправедливо. Неправильно это было бы… Вот и сейчас, закрыв глаза и уткнувшись носом в полинялые обои, я с горечью думаю о превратностях судьбы, луковой подливке и еще о Фуфе. Или вернее о Фуфином мячике, который, в отличие от Фуфы, мне очень нравится.

Еще бы! Ведь всем известно: лучше мячика нет на свете игрушки. Никто не умеет так весело прыгать, летать и шмякаться на землю, как мячик. Бегать за ним — одно удовольствие, сплошной щенячий восторг. Только почему-то именно мячик в нашем доме и не заводят.

Заводят все что угодно: цветы в горшках, муравьев на кухне, лыжи в прихожей. Недавно завели в кладовке абсолютно бесполезную дуру — пылесос. Рычит, ревет и глотает все что ни попадя. А рассмешить никого не умеет. Прямо как Фуфа. И зачем только эту Фуфу к нам в дом пустили? Вести себя она совсем не умеет. Посудите сами, ну разве можно из-за какого-то мячика, пусть даже самого нового, самого что ни на есть резинового, вцепляться в горло и драть совершенно чужие уши?! Это же негуманно, ей-богу! Съела бы я его, что ли?! Хотя, конечно, бывали случаи…

Да пусть бы и съела, все равно драться ужасно глупо. Конфликты следует улаживать мирным путем. Но разве втолкуешь это дикарке, у которой на морде написано одно сплошное недоверие и которая, проходя мимо, так и норовит на всякий случай тяпнуть вас за ляжку?

А я вот, к примеру, драться нисколечко не люблю. Нет для меня в драке никакого интереса. Одни только неприятности и расцарапанные носы. Вы думаете, я трусиха? Ничуть. Я вовсе не из тех, кто дрожит за свою шкуру и боится высунуть нос дальше прихожей. Нет, свой нос я сую буквально всюду. И за это мне иногда здорово влетает. Но, как говорится, кто не рискует, тот может пропустить в этой жизни все самое вкусное. А вкусное я страсть как люблю.

Еще я люблю играть в догонялки, в пятнашки и в футбол, выписывать сальто в воздухе, прыгать и кувыркаться на траве, кататься на лодке и ходить в гости к соседям. В общем, больше всего на свете я люблю приключения. Если нужно влезть на пожарную каланчу или вытащить кого-то из воды, зовите меня. Опасностей я не боюсь. Лишь бы не было скучно. А скучно на каланчах, как известно, не бывает. Бывает скучно в темном коридоре. Особенно когда за дверью какая-нибудь насупленная морда без зазрения совести наворачивает твои котлеты. И некому за тебя вступиться, некому сказать: «Люсюша, брось, не грусти, жизнь ведь, в сущности, прекрасна. Хочешь котлетку?».

Да, а ведь если бы мне в тот день такое сказали, истории, которой я хочу с вами поделиться, скорее всего и не случилось бы. Но об этом чуть позже.

Ррразрешите представиться!

Моим хозяевам крупно повезло: им досталась я — симпатичная, в меру упитанная, смышленая и ласковая эрделька с покладистым характером и новенькой эмалированной миской впридачу. И хотя была я тогда не больше меховой рукавицы и вся от ушей до кончика хвоста умещалась в коробке из-под кроссовок, имя у меня было не по летам солидное. «Церлина Шарм Олимпик» — вот что гордо значилось в моей щенячьей карточке. Там же на двух страницах были прописаны все мои предки вплоть до какого-то знаменитого прапрадеда-чемпиона, от которого и пошел наш славный эрдельский род. Говорят, он был даже слегка иностранцем, жил в Англии, спал на отдельном диване и охотился на львов. Про львов, положим, верится с трудом, а про диван еще меньше, но все же приятно, лежа в прихожей на стареньком клетчатом пледе, воображать себя героической внучкой героического деда. А льва мне обещали показать. Настоящего, живого. В зоопарке.

— Церлина Шарм Олимпик — это, пожалуй, на морозе и не выговоришь, — покачал головой папа, высоко подняв меня на вытянутой руке и рассматривая со всех сторон, пока я отчаянно перебирала лапами в воздухе, ища опоры. — Какая у нее забавная мордуленция. Мы будем звать ее просто Церли.

— Церли! Церли! Наша Церли! Смотрите, она уже отзывается! — радостно запрыгала вокруг меня Золотистая Челочка, хлопая в ладоши. — Цер-лю-сень-ка! Цер-ЛЮСЯ! Хочешь молочка?

Так в мою жизнь вошел новый дом и его обитатели, а вместе с ними два самых вкусных на свете слова: «Люся» и «хочешь». Люся — это я. И быть Люсей, скажу я вам, очень приятно. Едва заслышав свое имя, я со всех лап несусь на кухню, где ждет меня пропуск в собачьи райские кущи, пахнущие луковой подливкой, колбасой и паштетом. «Хочешь?» — спрашивает всякий раз мама. И от волшебного слова, вот-вот готового расцвести блином или кусочком сыра, кружится голова, а вместе с ней кухня, — все вокруг начинает кружиться и скакать в каком-то безумно веселом танце.

— Люся! Люся! Угомонись. До чего же ты смешная! Хочешь сушку?

Ну еще бы! Сушки я люблю с детства. И никогда от них не отказываюсь. А еще я люблю шоколад, мармелад, печенье, орешки в сахаре, сгущенку, мороженое, тортики разные. Словом все, что собакам как раз-таки давать строжайше запрещено. Мне и не дают. Но если очень чего-нибудь хочется, например печенья, оно как пить дать само упадет на пол прямо перед вами. Ведь нет такого закона, чтоб печенье мимо собачьего носа туда-сюда дефилировало и ни крошечки не ошиблось. Вот и вчера мне опять повезло. Бутерброд с колбасой, которым оживленно размахивала за столом Золотистая Челочка, вдруг взял да и шлепнулся передо мной, описав в воздухе замысловатую дугу. Наверное, потому что в созвездии Гончих Псов так расположились звезды. Расположились, поерзали, устраиваясь поудобнее, глянули на мир и вдруг рассиялись, как в тот теплый майский вечер, когда я появилась на свет…

Младенчество свое я помню смутно: сладковатый запах молока и мокрой шерсти, теплый материнский бок, вечный писк и вечная возня, и чьи-то большие сильные руки, раз за разом мягко, но настойчиво водворявшие меня обратно в картонную коробку, где сладко и безмятежно посапывало еще пять таких же маленьких, как и я, черных комочков. Дух здорового авантюризма с самого рождения влек меня в направлении прямо противоположном нашему углу, и матери частенько приходилось выуживать меня за шкирку из самых неожиданных мест. Однажды, перевалившись через борт нашей коробки, я угодила прямо в миску с бульоном и чуть не захлебнулась. В другой раз меня обнаружили уютно устроившейся в чьем-то меховом ботинке. «Ну и шустрик», — качала головой хозяйка. А когда мы немножко подросли и крепко встали на лапы, вот тогда и выяснилось, что по части живости и смекалки среди братьев и сестер мне действительно нет равных. Поэтому ничего удивительного, что первый же щенячий покупатель из всего выводка выбрал именно меня.

Это случилось чудесным летним утром, когда после вкусного завтрака мы как обычно возились в своем углу, соревнуясь в ловкости и проворстве. Мать, лежавшая чуть поодаль, благодушно взирала на нас с затаенной гордостью и чувством родительского удовлетворения. Наши уши, хвосты и лапы строго соответствовали мировым стандартам, а упитанность и подвижность свидетельствовали об отменном здоровье. Она сладко щурилась, уже грезя, должно быть, о нашем блестящем будущем и грядущих победах на собачьих выставках… В этот-то самый момент и раздался звонок в прихожей. Мать вздрогнула и напряглась. В ее глазах мелькнула тревога. «Что это с ней?» — успела подумать я, как всегда первой подлетая к входной двери. Мне не терпелось узнать, что за гость стоял у нас на пороге.

На пороге стояла и смущенно улыбалась Золотистая Челочка. Поздоровавшись, как взрослая, она вошла в нашу квартиру с большой спортивной сумкой в руках и сухариками «Чаппи» в кармане. У нее были смешливые глаза и очень игручие шнурки. Мне они сразу понравились. Челочка осторожно погладила мои кудряшки и деликатно попыталась освободить шнурок. Не вышло, я вцепилась в него только крепче.

Челочка засмеялась и в шутку повалила меня на спину, я в шутку зарычала. Через пять минут мы стали закадычными друзьями, вместе хрустели сухариками и весело возились на ковре среди щенячьих игрушек. И я ничуть не испугалась, когда сумка, в которую я неуклюже ввалилась за очередным сухарем, вдруг поднялась, качнулась и медленно поплыла к входной двери. Щелкнул замок, горестно заскулила мать, закрытая на кухне, в нос мне со всего маху ударил терпкий незнакомый запах, от которого сладко так и страшно засосало под ложечкой. «Вот оно, началось!» — подумала я, всем своим собачьим существом предчувствуя время великих перемен.

Большой мир встретил меня дружным многоголосьем. Вокруг все время что-то свистело, урчало, скрипело, гудело, шуршало и причмокивало. От множества незнакомых запахов кружилась голова. Надо мной то и дело мелькали чьи-то лица, кепки и панамки, рюкзаки, кульки и авоськи, корзинки, ведра, картонные коробки и детские велосипеды, а один раз проплыла даже клетка с попугаем. Мир был густо населен и чем-то явно озадачен. Куда они все смотрят? Я выглянула из сумки и замерла: прямо на нас с грохотом и воем неслось огромное свирепого вида чудище с выпученными глазами и блестящей квадратной мордой. «Ой-ой-ой! Мамочка! Оно ведь нас сейчас раздавит!» — подумала я, на всякий случай прижимаясь к Челочке, которая крепко держала меня вместе с сумкой. Но чудище вдруг сбавило ход, зашипело, вздохнуло и застыло, подставив нам свое полупрозрачное брюхо.

В чудище, похожее сбоку то ли на гигантскую гусеницу, то ли на связку сарделек, сквозь все щели деловито полезли люди, кульки, панамки, ведра и корзинки. Мы с Челочкой тоже запрыгнули внутрь и плюхнулись на ближайшую лавку. «Уффф! — Рррр! — Гав!» — тявкнула я с торжеством победителя и лизнула Челочку в щеку. Спасены! В животе у чудища что-то слегка постукивало, но совсем не страшно. Панамки на соседних лавках сосредоточенно обмахивались платочками. Уютно пахло пирожками с капустой. Нет, мир мне определенно нравился!

Чудище вдруг запыхтело и медленно поползло вперед. Вот здорово! Я еду! Еду, наверное, куда-то очень далеко. Туда, где теперь будет мой дом. Теплый, светлый и большой, с мягкой подстилкой и множеством башмаков в прихожей. И еды там будет — сколько пожелаешь. Интересно, а кухня там есть? А резиновый ежик? А страшный зверь-пылесос? Челочка вынимает меня из сумки и сажает к себе на колени.

— Ну вот, теперь мы будем ехать и смотреть в окно, — шепчет она мне прямо в ухо. — Ты, наверное, еще никогда не ездила на электричках, да?

Какая же она милая, эта Челочка. И как хорошо, что теперь я ее собака.

Смотрю в окно, верчу головой, изучаю мир. Огромные дома. Который станет моим? Из-за каждого дома солнце пускает мне в глаза ослепительного зайчика, жмурюсь. Замедляемся. Неужели приехали? Я смотрю на Челочку.

— Нет, нам еще далеко, — гладит она меня.

Здорово! Точно знаю, дальше будет еще интереснее. Вдоль окон бежит собака. Мама?! Нет, не мама. Интересно, а мама у меня там будет? Тихонько трогаемся. Кто-то с платформы машет мне рукой, я, взвизгнув от радости, бросаюсь лапами на стекло, Челочка смеется. Дома заканчиваются, начинаются деревья, много деревьев, густая зеленая шерсть. И вдруг огромное озеро. Солнце, играя, прыгает мне в глаза теперь оттуда. Жмурюсь, весело трясу головой. Уф!

Напротив нас на лавочке сидят две толстые тетки. Сидят и делают вид, будто им решительно все равно, что они едут в «электричке». Одна читает книжку и жует пирожок, другая зевает. Мимо окошка пробежал длинный зверь, как две капли воды похожий на наше чудище, а они даже голов не повернули. Вот хитрющие, как притворяются! Но меня не проведешь, я-то знаю, что им тоже ужасно хочется сидеть на чьих-нибудь коленках и вертеть головой, глядя в окошко.

— Какая лапушка, — улыбается тетка с пирожком, тыча в меня вкусно пахнущим пальцем. — На дачу?

Челочка утвердительно кивает, а я с сожалением провожаю глазами пирожок, навсегда исчезающий от меня за краями панамки. Пора выходить. Приехали.

Если вы никогда не валялись в траве на солнцепеке, не гонялись за стрекозами по маминым клумбам и не катались с папой на резиновой лодке, значит, у нас на даче вы не бывали. И много потеряли, скажу я вам. Живо собирайтесь! Адрес точный: речка Тихая, крайний дом. Спросить Церлину. Меня там каждая собака знает. И не забудьте захватить с собой побольше бутербродов!

На даче первым делом я познакомлю вас с кошкой Сильвой, Марусей, нашей трясогузкой, и покажу Бермудский треугольник, в котором никогда ничего не пропадает. Наоборот. Каждое утро мы с Челочкой находим там с десяток грибов. Челочка набивает ими карманы, и мы бежим дальше по дорожке к огромным серым, покрытым мхом валунам. А вокруг оранжевые сосны, море черники и заросли папоротника. Я очень люблю, когда Челочка угощает меня черникой. Я вообще люблю, когда меня угощают. Смородину люблю, жимолость, ежевику. У нас в округе ягод много, особенно у соседей. Я часто заглядываю к ним в гости. Не только из-за ягод, а еще и потому, что там живет один мой приятель, который сам в гости ходить не может, так как сидит на цепи.

Сначала я думала, что Антей никогда не покидает свой двор, потому что он застенчивый. Когда я, завиляв хвостиком, бросилась к нему знакомиться, он вдруг попятился и глаза его сделались какими-то странными: большими и озадаченными. Чтобы избежать обычных собачьих недоразумений, я сразу лизнула его в морду. Он в изумлении сел на хвост и теми же круглыми глазами молча смотрел, как я угощаюсь из его миски: не могла же я не заглянуть в миску, это было бы невежливо, верно? Вообще все смотрели на меня как-то странно. И по дороге домой долго молчавшая мама задумчиво произнесла:

— Да, правильно говорят, наглость второе счастье…

Что она хотела этим сказать, я так и не поняла. Антей, хоть и был размером не меньше Фуфы, наглым мне вовсе не показался. Да и соседи, по-моему, вели себя очень мило и скромно.

А еще мама добавила:

— Ты бы, Люся, с ним все же поосторожнее. Тошка — пес серьезный. Его даже хозяева побаиваются.

А я подумала, чего его бояться, с ним играть нужно, он же на цепи, вот и скучает.

Позже я спросила Антея, а зачем ему вообще понадобилось сидеть на цепи, это же так скучно и неудобно.

— Я сторожевая собака, и сидеть на цепи мой долг, — с достоинством ответил Антей.

— А что такое долг? — заинтересовалась я.

Антей задумался, а потом грустно посмотрел на меня и сказал, чтобы я не спешила, что когда я вырасту, у меня тоже появится долг, вот тогда и узнаю. А я подумала: нет, пусть лучше у меня появился мячик. Но потом, поразмышляв, согласилась и на долг, я люблю все новое, особенно когда оно не сразу сгрызается.

Тошка уверен, что главная собачья обязанность — служить, спасать, охранять. По-своему он, конечно, прав. Вот только на нашей даче охранять пока, прямо скажем, нечего. Мячик мне еще не купили. С охраной же съестных припасов хозяева прекрасно справляются сами. Но если нужно помочь в трудном деле, я всегда готова. У нас в семье, например, без меня не обходится ни строительство, ни рыбалка, ни поход за дровами, ни пикник на свежем воздухе. Я везде с удовольствием. С удовольствием принесу лейку, послежу за пойманной рыбой, чтоб не разбежалась, с удовольствием вымою посуду, особенно сковородки и разные кастрюльки из-под чего-нибудь вкусного. Папе я всегда помогаю расправляться с поленьями. Он колет, а я грызу. Отнесу полено в сторонку, и от него только щепки летят. Еще бы! С моим-то усердием! В общем, скучать мне на даче некогда.

— Эй, Люся, айда с нами на охоту!

Это ланью несется мимо нашего дома Нордик. Настоящий аристократ. Симпатичный, элегантный сеттер шоколадного цвета без вредных привычек. Немножко задавака, как все сеттеры. Летом каждое утро ни свет ни заря они с хозяином отправляются охотиться. Нордик очень гордится своим хозяином и хозяйским ружьем. И честно бегает по лесу в поисках добычи.

— Ну, как охота? — спрашиваю я его всякий раз, когда они возвращаются обратно.

— Отлично! — отвечает неунывающий Нордик. — Еще чуть-чуть, и я поймал бы его за хвост!

Врет, конечно. Зайца ему ни за что не догнать. Но я понимающе киваю. Каждый имеет право на своего журавля в небе. К тому же охота это ведь не обязательно, когда ты кого-то выслеживаешь и догоняешь, а твой хозяин, обойдя окрестности с закинутым на плечо ружьем, палит из него потом во дворе по пустым пивным банкам. Охота это и когда тебе кричат «Люся, Люся!» в сторону леса, в котором ты только что с радостным лаем скрылась, а ты уже спокойно сидишь у ног, с вежливым недоумением глядя на орущих своими честными, невинными глазами, и ждешь, когда тебя наконец заметят. И фокус здесь не в том, чтобы быстро сделать крюк и неслышно притрусить к хозяевам с тыла. Фокус в том, чтобы тебя при этом не учуяли. Поэтому нужно либо подходить с подветренной стороны, либо, чтобы заглушить свой собачий запах, предварительно вываляться в каком-нибудь заранее присмотренном пахучем. Когда вываляешься особенно удачно, можно смело рассчитывать на приз. Мама будет поливать тебя приятно прохладной водой из шланга и, зажимая нос, с чувством повторять: «Ну Люся… Ну Люся…».

Я обожаю имя Люся. И обожаю купаться. Если не под шлангом, так прямо в речке. Когда, конечно, охота. А когда неохота, тогда можно просто лежать на упругих, слегка покачивающихся под тобой досках мостков и следить ленивым глазом, как у поверхности воды играют в догонялки шустрые мальки. Только мне долго неохота не бывает. Мне, как правило, охота. Порода-то у меня тоже не так просто, а, как и у Нордика, — охотничья.

Первое лето мы жили на даче в маленькой матерчатой будке. В ней было тепло и уютно, особенно когда по крыше стучал дождь, а в лесу шумели деревья. Каждому полагался свой матрас и своя подстилка. И миска с едой. А вокруг в разные стороны разбегались тропинки, и мир, наполненный запахами, шорохами, шелестами, ждал меня, звал и манил. Помню, в первый же день, улучив минутку, когда Челочка села что-то мастерить, а мама занялась обедом, я смело отправилась изучать окрестности. Спустя десять минут наша семья в полном составе выуживала меня из речки, куда я плюхнулась, пытаясь вскарабкаться на огромный прибрежный валун. Вода в речке была теплая и мокрая, как бульон в моем младенчестве. Научиться плавать мне не составило труда. Сейчас я легко могу переплыть нашу речку. А если вы бросите в воду палочку, я достану ее из любого водоворота. И не потому, что мне так уж нужна палочка. Просто мы ведь друзья, и мне с вами весело.

А еще я немножко умею летать. Если не верите, сходите к нашей трясогузке Марусе, она вас тоже научит. Никуда не денетесь, у этой и бегемот полетит.

— Лети, горе луковое! Лети, или я за себя не отвечаю! — кричит Маруся, сгоняя с березы своего нерадивого птенца. А тот сидит, испуганно вцепившись в ветку, и ни за что на свете не желает от нее отцепляться. Маруся с супругом, ругаясь и вереща, летают вокруг. Я прыгаю внизу и как могу изображаю летающую собаку. Наконец чудо в перьях, вдохновленное моим примером и родительскими тычками, неуклюже расправляет крылья и под общие возгласы одобрения криво планирует на соседнее дерево или крышу сарая. И снова во что-нибудь намертво вцепляется. Словом, история начинается сызнова.

Однажды после третьего захода я не выдержала и сама полезла по стремянке на сарай помогать. Птенца-то я согнала, но тут же от Маруси под горячую руку досталось и мне. Про свой полет рассказывать не буду, скажу только, что если бы под сараем не оказалось кучи песка, мне бы, пожалуй, отбило не только лапы, но даже на денек-другой охоту до приключений. «А что ж ты думала?» — назидательно потрясала потом хвостиком Маруся, возбужденно бегая взад-вперед по дорожке. — «Птичий хлеб ох как нелегок!».

Наверное, и правда, нелегок. Я лично птиц жалею. И поэтому всегда оставляю в своей миске немного каши для соек. А потом мы с ними играем, понарошку гоняемся друг за другом, они на меня трещат, а я на них лаю.

Этим наше общение обычно и ограничивается, всегда оставаясь чисто платоническим. Их ведь за шкирку не потаскаешь, по носу не надаешь и в попу не вцепишься, потому как птицы — создания нежные, пугливые и летучие. Другое дело — Сильва, соседская кошка. Хоть и эта не прочь полетать, и вспорхнуть на березу для нее раз плюнуть. Правда, снимать ее оттуда приходится всем нашим дружным коллективом, со стремянкой, веревкой и длинной жердиной, как это было в прошлом году.

Характер у Сильвы бойцовский, бесстрашный и авантюрный. Как и я, Сильва любознательна и охоча до приключений. И всей душой тянется к прекрасному, любит заглядывать в мою миску, а еще любит, когда я ношу ее в зубах.

«Нет, Люся у нас не охранник, слишком уж дружелюбна», — как-то сказала, глядя на наши забавы, мама. А я действительно дружелюбна, была б моя воля, я дружила бы вообще со всеми. Жаль только, не все любят дружить. Взять хотя бы змей. Ой нет, змей мы с вами трогать не будем. Очень уж они нервные, чуть что — сразу кусаться. Возьмем лучше синицу. С синицей ведь у нас дружбы тоже не получилось. Она любила только свой выкорчеванный пень, и никто третий им с пнем не был нужен. Обидно, пень был интересный, веселый такой пенек, я потому и полезла к нему по куче валежника, что он радостно пищал. Я только и хотела его понюхать, да поскрести лапой, но тут появилась бдительная синица.

— Уходи отсюда, — буркнула она, роняя червяка, и строго прикрикнула на пень, чтобы тот замолчал.

— Почему? — удивилась я.

— От греха подальше, — объяснила синица.

Когда я оглянулась на них от поворота дорожки, прикидывая, достаточно ли далеко я уже от греха, синица влетала в пень через дупло с новым червяком в клюве, а пень встречал ее радостным многоголосым писком.

Странная вообще эта синица. То на пень не могла надышаться, а следующим летом, глядь, уже носит червяков старой березе. Но на березу я тогда не полезла. Потому что была уже ученая. Да, чего только не узнаешь и чему только не научишься на нашей даче!

Одна беда: на даче мы живем только летом, а лето всегда сменяется осенней моросью и жухлой травой. Как только с кустов исчезают последние ягоды, мы возвращаемся в город, на зимовку. В городе жизнь совсем не та что на даче. Здесь все натягивают шапки, пальто и ходят на работу, а по вечерам смотрят телевизор. И даже Челочка куда-то каждый день отправляется ни свет ни заря с рюкзаком за плечами. А я лежу на коврике в прихожей, ловлю мух и жду вечерней прогулки. Или ужина. И о чем-нибудь мечтаю… Нет, ни за что не буду грустить! Грусть и Люся — понятия несовместимые. Уффф! — Рррр! — Гав!

— Гав! — повторила я весело, но тут же вспомнила про недавнюю драку с Фуфой, про мячик, который я, наверное, больше никогда не увижу, и про ужин, которого у меня сегодня уже точно не будет. Я вздохнула и с тоской посмотрела на дверь кухни. В тот же миг за ее матовым стеклом возникла и начала зловеще разрастаться тень какого-то огромного трехголового чудовища.

Затем дверь бесшумно распахнулась и на пороге появилась тетя Сима. В руках у нее был странный пакет, а из-за ее спины недобро пялилась на меня сытая Фуфина морда. Сердце заныло от скверных предчувствий. «Кажется, начинается», — подумала я и осторожно скосила глаз в сторону гостей. Пузатый пакет в руках тети Симы зашуршал, и из него полезло наружу что-то розовое и мохнатое.

Вы когда-нибудь мечтали о собаке?

Все детство я мечтала о собаке. О веселом лохматом щенке, который любил бы меня больше всех на свете, встречал бы в коридоре веселым лаем, когда я возвращаюсь домой из школы, лизал бы мне щеки и щекотал по утрам пятки, тычась в них своим восхитительно-мокрым носом. Но вместо живой и такой долгожданной собаки на Новый год мне с завидным постоянством дарили разномастных плюшевых медведей, кукольные домики и нарядных барби, которых я равнодушно складывала в ящик, где хранились мои игрушки. «Похоже, вот так всю жизнь и проживешь без собаки», — вздыхала я словами из любимой книжки и печально раскладывала на ковре мешок с «Лего». Конечно, Малышу тоже приходилось не сладко. Но у него был Карлсон. А у меня — только зачитанная до дыр книжка, с которой я не расстанусь ни за какие сокровища на свете.

Наскоро сделав уроки, покормив рыбок и сложив ранец, забираюсь в старое бабушкино кресло: «В городе Стокгольме, на самой обыкновенной улице, в самом обыкновенном доме живет самая обыкновенная шведская семья…». Ведь вот же, случаются чудеса на свете. А чем, скажите, крыша нашего дома хуже стокгольмской? И мама моя тоже умеет готовить самые вкусные в мире тефтели. Так может, и мне однажды, как Малышу, подарят на день рожденья собаку?

— Опять? — сокрушенно разводит руками мама, когда я в очередной раз начинаю разговор о щенке. — Ты еще маленькая. Вот когда подрастешь…

Но когда же я подрасту? Мне скоро восемь. На стене моей комнаты висит длинный бумажный жираф. Каждый год на нем появляется новая черточка, сделанная красным карандашом. Это папа отмечает мой рост.

— Смотри-ка, скоро жирафа перегонишь. Совсем большая стала, — улыбается он, прикладывая линейку к моей макушке.

Подхожу к жирафу. Встаю на цыпочки. Как высоко еще до его морды! Кажется, я никогда не подрасту. И мне никогда не купят собаку. Ну вот, настроение испорчено. Возвращаюсь на кухню, усаживаюсь с ногами на табурет.

— Скажи, мама, у тебя была в детстве собака?

— Да, — охотно откликается мама, переворачивая блин.

— И ты ее любила?

— Конечно.

— А сколько тебе было лет?

— Семь или восемь. Не помню точно. А что?

— Вот видишь! Ты была младше меня. И у тебя была собака. И у папы тоже, — говорю я, хмуро колупая кафель на стенке. — Когда же вы купите мне щенка?

Мама отставляет сковородку и смотрит на меня укоризненно.

— Солнышко, давай подождем немного. Вот исполнится тебе десять лет, и тогда… — говорит она, обнимая меня за плечи.

— И тогда вы купите мне собаку?

— Да, тогда мы купим тебе собаку, — сдается мама и целует меня в макушку. — А пока помоги-ка мне накрыть на стол.

В нашем доме не принято давать пустых обещаний. В день своего десятилетия я получила в подарок книжку «Как воспитывать щенка», а через два месяца с громким тявканьем за мной уже бегало маленькое кудрявое четвероногое чудо по имени Люся. Теперь Люсе уже почти два года. И мы с ней большие друзья. По утрам она первой влетает ко мне в комнату и, радостно молотя хвостом, со всего маху запрыгивает прямо на кровать.

Из забавного плюшевого щенка Люся давно уже превратилась во взрослую собаку, но характер и повадки у нее ничуть не изменились. Она по-прежнему обожает хватать меня за штанины, играть в догонялки, бегать за палочкой и лопать на даче прямо с куста красную смородину. Словом, если вы решили завести собаку, мой вам совет: берите эрделя. Лучше эрделя нет на свете собаки. Все, кто знают нашу Люсю, с этим согласны: скучать, хандрить и унывать она просто не умеет.

Зато умеет давать лапу, выпрашивать с умильной мордой что-нибудь вкусненькое и в самый неподходящий момент притаскивать из кладовки совок для мусора. А если вы ее попросите, она с удовольствием принесет вам оттуда и старый папин ботинок, и мамины перчатки, и резинового ежика, закатившегося под тумбочку, и, конечно, собственную миску, в надежде на то, что вы как человек порядочный не станете, спеша и давясь, запихивать в рот последний кусок, а найдете ему более достойное применение. Когда с миской в зубах Люся обходит по очереди всех сидящих за столом, гости обычно думают, что это — специально отрепетированный номер. И очень хвалят нас с Люсей. Но я вам скажу по секрету: мы тут совершенно ни при чем, идея номера с миской целиком и полностью принадлежит самой Люсе.

Просто однажды мама жарила котлеты. И каждый, подходя к ней с тарелкой, получал свою ароматную, сочную, румяную котлетку. Только Люся, сидящая у самой плиты, ничего не получала: тарелки по неведомой причине все время проплывали мимо ее носа. Бабушкина, папина, мамина, моя, с нарисованным в центре пуделем Артемоном… Люся провожала их растерянным взглядом, вертела озадаченно кудрявой головой, пока ее не осенила счастливая догадка. Сведя в уме концы с концами, она бросилась к своей миске, чтобы через секунду встать в очередь с ней в зубах. Когда мама увидела Люсю с миской у плиты, от изумления она чуть не выронила из рук сковородку: «Ну и Люся! Ну и выдумщица!». Само собой, в тот вечер Люся не только пожала все лавры, но и получила все, что еще оставалось на тарелках от замечательных маминых котлет. С тех пор «номер с миской» прочно закрепился в нашем домашнем репертуаре.

Стоит только маме зашуршать на кухне какой-нибудь упаковкой, Люся тут же бежит за посудой. На всякий случай. Вдруг что-нибудь перепадет. Бананы, огурцы, свекла, сушки и финики, сыр, хлеб, изюм и хурма, лук, семечки, кефир и ветчина — все это Люся уплетает с одинаковым удовольствием. «Люблю повеселиться, особенно поесть», — вот девиз нашей домашней любимицы, в поисках вкусностей и приключений сующей свой любопытный нос в каждую мало-мальски заметную щелку. Нет, будьте спокойны, наша Люся ничего не пропустит. Всех распихав, она непременно влезет первой и в набитый трамвай, и в переполненную электричку. Что уж говорить о машине? Единственный наземный транспорт, на котором Люсе, несмотря на все ее старания, никак не удается прокатиться — мой велосипед. Слишком мудреная конструкция: как ни поджимай лапы, хвост все равно не умещается.

«Любишь кататься, люби и саночки в гору возить», — часто повторяет моя бабушка. С бабушкой я не спорю. Хотя съезжать с горы вниз мне нравится гораздо больше, чем влезать на нее обратно. Но разве бабушке это объяснишь? Она ведь с горок не катается.

А саночки возить за собой мне и вовсе не приходится. Саночки у нас возит Люся. И между прочим, на абсолютно добровольной основе. Словно настоящая ездовая собака, в кожаных ремнях и снежной пыли, она мчится во весь опор, развлекая местную малышню, которая визжит от восторга и кормит Люсю печеньем. «Смотрите, какая артистка!» — восклицают, улыбаясь, прохожие. Еще бы! Люся у нас — настоящий талант. Когда я вырасту, мы с ней обязательно будем сниматься в кино. Про полицейских. Я даже название придумала: «Комиссар Люся». А что? Не одним же овчаркам купаться в лучах славы. Эрдели тоже смелые, ловкие и находчивые. Их тоже берут служить на границу и ловить преступников. Не верите? Тогда сэкономьте на сникерсах и купите себе книжку об эрделях.

Чтобы узнать все про нашу Люсю, мы с папой в один из выходных специально отправились в «Буквоед». Долго бродили между стеллажами, рассматривая красочные обложки с рыбками, птичками, бабочками и жуками, пока наконец не отыскали нужный нам альбом. Книжка так и называлась: «Эрдельтерьер». С обложки на нас весело и лукаво смотрела собачья морда, очень похожая на Люсину. Если, конечно, Люсю помыть, подстричь и причесать. Но всего этого Люся ужас как не любит. И я ее отлично понимаю: ведь ходить лохматой гораздо приятнее. Особенно зимой. Потому что зима у нас в Питере самая настоящая, с морозом и сугробами. Совсем не то что в Африке, куда Люсины предки когда-то обожали ездить на охоту. Да-да, представьте, вместе со своими хозяевами они садились в Англии на корабль, переплывали океан и, невзирая на подстерегавшие их на каждом шагу опасности, носились по дикой саванне за огромными и страшными львами, один вид которых приводил в ужас племена местных аборигенов. Так что, сами понимаете, храбрости эрделям не занимать.

Вот только львов у нас на речке Тихой не водится. Зато иногда встречаются зайцы. Но с зайцами Люсе никак не удается познакомиться. Едва завидев на опушке Люсину морду, они тут же вприпрыжку пускаются наутек, совсем не догадываясь о том, что в память от воинственной Африки в Люсиной крови осталась, пожалуй, лишь неискоренимая страсть к бананам. И не охотница она вовсе. Просто ей очень хочется с кем-нибудь поиграть. Например, с лягушкой, или с кузнечиком. А однажды себе в подружки Люся решила взять здоровенную черную гадюку. Ну скажите, кому кроме нашей Люси могла прийти в голову такая сногсшибательная идея?

Случилось это на даче, прошлым летом, в один из солнечных августовских дней, когда вся наша семья дружно внедряла в жизнь очередной широкомасштабный план по благоустройству прилегающей территории. Все были заняты делом: папа грузил на тележку песок и отвозил его на место будущей беседки, мама руководила процессом, а я, энергично раскачиваясь в гамаке под тихо шелестящими березами, представляла себе, как на будущий год мы будем в шикарной беседке пить чай с сушками и малиновым вареньем. Люся радостно суетилась вокруг нас, пытаясь тоже принять участие в общем деле. Но бегать за тележкой, вцепляться зубами в колеса и рыть песок ей очень скоро надоело. Тогда-то она и отправилась в заросли иван-чая. На поиски приключений.

Искать их долго не пришлось. Возле грядок с клубникой, свернувшись клубком, блаженно грелась на припеке старая гадюка. Судя по всему, она только что пообедала и была расположена вздремнуть часок-другой под мирное гуденье разноцветных стрекоз. Невиданный доселе зверь казался Люсе не страшнее резиновой прыгалки: такой же черный, гладкий и длинный, да к тому же еще и живой. С любопытством принюхиваясь, Люся тянула нос к змее. Гадюка подняла голову и предостерегающе зашипела. В ответ на змеиное «здрасссссьте» Люся радостно завиляла хвостом, всем своим видом выражая крайнее дружелюбие. «Прыгалка» ей определенно нравилась. Однако в змеиные планы подвижные игры на свежем воздухе явно не входили. Первая же попытка схватить змею за хвост закончилась катастрофой. Молниеносным броском гадюка всадила свое ядовитое жало Люсе прямо в нос. От неожиданности Люся взвизгнула и присела на задние лапы. Такого развития событий она никак не ожидала. «Прыгалка» оказалась не только проворной, но и злой. И теперь она явно готовилась нанести новый удар. Невинное знакомство грозило перерасти в схватку не на жизнь, а на смерть. Отступать было поздно. Вообразив себя мангустом, Люся ринулась на врага. Когда к месту сражения прибежала испуганная мама, все уже было кончено. Бездыханная гадюка валялась под березой, а рядом с ней, повизгивая от боли и обиды, отчаянно крутила головой победительница.

Через несколько часов Люсина морда распухла так, что напоминала шерстяной туго надутый футбольный мяч, на котором сквозь узенькие щелочки поблескивали два неунывающих, задорных огонька. Мы ужасно перепугались, не отходили от Люси ни на шаг, поили ее молоком и кофе, как велел нам по телефону собачий доктор. К счастью, все закончилось благополучно. Яд Люся переборола и вечером уже с аппетитом уплетала печенку на глазах у восхищенной публики. Соседи наперебой спешили нас поздравить. И долго еще из ближайших садоводств приходили посмотреть на собаку, которая укусила гадюку. Так наша Люся благодаря своей неукротимой любознательности попала в народный эпос и получила прозвище «Укротительница змей».

Но слава местночтимой героини Люсю не испортила. Она по-прежнему охотно играет в догонялки, катает на санках дворовую мелюзгу и радостным лаем первая встречает в коридоре гостей. Чаще других к нам заходят мамины подруги: тетя Вера и тетя Лена. С их приходом наша квартира преображается до неузнаваемости. Вокруг становится как будто светлее и наряднее. Все смеются, шутят, возятся с Люсей и придумывают разные веселые конкурсы. Еще к нам иногда приезжает из Москвы одна очень хорошая мамина знакомая — тетя Сима.

В тете Симе прекрасно все: и очки, и душа, и даже прическа. Мы с Люсей, пожалуй, могли бы к ней привыкнуть, если бы она не была такой занудой. Папа называет ее бледной молью, хотя, если честно, в своих огромных очках и лиловом берете она больше похожа на стрекозу. Только не из басни Крылова, а из учебника по биологии. Поговорив за ужином об ужасающем положении культуры, обсудив с папой проблемы развития демократии в нашей стране, а с мамой последнюю «Школу злословия», посетовав на отсутствие идеалов у подрастающего поколения и отпустив по моему поводу пару строгих замечаний, тетя Сима обычно достает из сумки пухлую пачку фотографий, с которых на нас вот уже четвертый год смотрит одна и та же насупленная собачья морда. «А сейчас я покажу вам мою красавицу. Вы только посмотрите, какая она у меня стала. Правда, прелесть?» — умиленно лепечет тетя Сима, расплываясь в счастливой улыбке от фаса и профиля своей ненаглядной Фуфы. Определенно, собак тетя Сима любит больше детей, а Фуфу — больше всех собак на свете. Именно с появления в нашей квартире нежданных московских гостей и началась эта невероятная история.

Она началась в обычное воскресное утро, когда, зевая и потягиваясь, я сидела на кровати и размышляла о том, зачем существуют в мире математички. Особенно такие злые и вредные, как наша Евгеша. Контрольная по математике, обещанная сразу после каникул, грозила не на шутку омрачить безоблачный горизонт новогодней идиллии. Тучи сгущались над моей головой, и я уже видела себя под елкой в хороводе иксов, игреков и десятичных дробей, с учебником в одной руке и бокалом кока-колы в другой. Но думать о грустном в то утро совсем не хотелось. Сквозь щель в шторах пробивалось яркое солнце, внизу у подъезда бодро шваркала дворницкая лопата. Из кухни доносились оживленные голоса, звон посуды, запах кофе и жареных блинчиков. Отправив нашу дорогую Евгешу ближайшим рейсом в Антарктиду учить математике пингвинов, я ловко сунула ноги в шлепанцы и поспешила на кухню.

— Скоро Новый год. Всего пять дней осталось, — многозначительно заявляю я, усаживаясь на табурет и пододвигая к себе блюдо с блинчиками.

— Да, — улыбается мама, — пора составлять праздничное меню.

При этих словах папа вздыхает. Наш папа не любит ходить по магазинам. Но как назло магазинов в нашей округе бесчисленное множество. И в каждом из них ему приходится подолгу стоять с сумками в ожидании, пока мама оббежит все продуктовые ряды.

— Нет, с меню мы еще успеем. Ты лучше скажи, что мы подарим на Новый год Люсе? — обращаю я к маме давно занимавший меня вопрос.

— Люсе? — мама вскидывает брови.

— Ну да, Люсе. Ведь это несправедливо, если она останется без подарка.

— Конечно, — одобрительно кивает папа, — мы купим ей баночку «Чаппи». Пусть у собаки тоже будет праздник.

— Разве это праздник, когда дарят баночку «Чаппи»? Тебе бы самому понравился такой подарок? — протестую я.

— А что? На Люсином месте я бы остался очень доволен.

— Нет, — с сомнением тяну я. — «Чаппи» она проглотит и даже не успеет почувствовать, что у нее был праздник. А ведь в Новый год должны сбываться самые заветные мечты.

— И о чем же, по-твоему, мечтает наша Люся? — вступает в разговор бабушка, лукаво посматривая на меня сквозь толстые стекла очков.

— О футбольном мяче, — парирую я, ничуть не смутившись.

— О мяче? А почему не о водных лыжах, например? — смеется мама.

Отлично понимая, в какую сторону дует ветер, я обиженно надуваю губы.

— Зачем ей мяч? — пожимает плечами бабушка. — В прошлом году мы купили ей резинового ежика. И где он теперь, я вас спрашиваю? Где? — бабушка обводит всех торжествующим взглядом. — Его хватило на пять минут. Вы хотите, чтобы и мяч постигла та же участь?

Нет, печальной участи бедного ежика футбольному мячу в нашей семье не желал решительно никто. Ну что ж, придется нам с Люсей ждать более подходящего случая, только и всего.

Вздохнув и поковыряв вилкой в тарелке, я отправила под стол очередной кусок блина в качестве скромного утешения для Люси, а в отношении себя твердо решила, что перейду со следующей четверти на строгий режим экономии. И вместо полагающихся мне сникерсов, твиксов и милкиуэев куплю Люсе на восьмое марта новенький кожаный мяч. Потому что Люся у нас — заядлая футболистка, и еще потому, что лучше собаки, чем наша Люся, нет на всем белом свете. А хороших собак, как и хороших людей, нужно изо всех сил баловать, дарить им подарки и устраивать для них время от времени каникулы или праздники непослушания. Словом, решено: как только сойдет снег, мы с Люсей начнем тренироваться. А что? Люся у нас очень способная. Вот только правила игры она пока не соблюдает. Но зато попробуйте отнять у нее мяч. Ни за что не отдаст! Папа так и говорит: «Вот что у нашей Люси не отнять, так это мячик».

Едва успела растаять первая партия блинов, как зазвонил телефон. Трубку снял папа. Через пять минут ошеломляющая новость достигла кухни, не на шутку встревожив обитателей нашей квартиры: К НАМ ЕДЕТ ФУФА!

— Как это — с собакой?! Как это — на недельку?! А где, по-твоему, все это время будем жить мы?! Ты что, с ума сошла вместе со своей Симой?! — в ужасе восклицала бабушка, глотая валидол. — Это чудовище нас всех перекусает!

Папа озадаченно молчал. И даже муха, минуту назад деловито жужжавшая вокруг варенья, вдруг подозрительно затихла, окинула обреченным взором присутствующих и, взбрыкнув лапками, свалилась прямо в разверстое жерло банки.

— А как же Люся? — робко спросила я.

Мама начала объяснять что-то про конференцию, которую тетя Сима никак не может пропустить, про сложные семейные обстоятельства и про то, что Фуфа, в сущности, почти ангел, — не ночевать же ей на улице.

— Да?! Значит, на улице будем ночевать мы. Раз уж тебе чужая собака дороже собственной семьи! — заключила бабушка трагическим голосом и удалилась к себе в комнату, демонстративно хлопнув дверью.

На кухне воцарилась мертвая тишина. Только в банке с вареньем о чем-то сердито гудела всеми забытая муха.

Во вторник утром, без четверти девять, мы были готовы к торжественному приему: пол в коридоре сиял ослепительной чистотой, на плите булькала каша, аккуратно причесанная Люся с красным бантом на шее прыгала по коридору в ожидании праздника. Когда раздался звонок, она первой бросилась к входной двери, громким лаем оповещая всех о приходе долгожданных гостей. Но то, что она увидела в дверном проеме, заставило ее отпрянуть в сильном недоумении. На пороге стояла тетя Сима. В одной руке она крепко сжимала туго набитую огромную сумку, в другой — ошейник, из которого на нас круглыми от ужаса глазами смотрела несчастная взъерошенная Фуфа.

— Ну, вот и мы, — бодро заявила тетя Сима, втаскивая за собой отчаянно сопротивлявшуюся Фуфу. Мама с папой растерянно переглянулись. — Фуфочка, ты не бойся, тебя здесь никто не обидит. Здесь все свои, — ласково уговаривала тетя Сима рвущуюся из ошейника собаку.

— Да, конечно, мы все свои. Давай знакомиться, псина, — неуверенно произнес папа и протянул было руку, чтобы погладить Фуфу. Фуфа тут же показала ряд острых, ослепительно белых зубов и недвусмысленно зарычала. Шерсть на ней при этом стояла дыбом.

— Она просто тебя боится. Но это ничего, — подбодрила папу тетя Сима, — она скоро освоится и со всеми подружится.

Освоилась Фуфа и в самом деле довольно быстро. А вот подружиться в тот день ей так ни с кем и не удалось. С самым мрачным видом она уселась у входной двери и так просидела почти до самого ужина. Чтобы как-то развлечь Фуфу, мы достали из сумки ее игрушки: косточку-погремушку, плюшевого зайца и новенький резиновый мячик, из-за которого все и закрутилось в тот злополучный декабрьский вечер.

Про то, как я стала бродячей

Нет никаких сомнений: Фуфа скандалистка от природы. И воспитание тут ни при чем. Натур, невосприимчивых к культуре, воспитывать бесполезно. В нашем дворе это знают все. Но тетя Сима живет не в нашем дворе и даже не в соседнем. Она живет где-то далеко, и у них там, наверное, нет футбольной площадки. И тете Симе не с кем поиграть в догонялки. Оттого, вероятно, она и завела себе Фуфу, — без большой беды такое не заводят. А теперь всем рассказывает, что Фуфа завелась у нее сама. Но Фуфа ведь не моль и не блоха. Как она могла сама завестись? Она такая огромная, больше тети Симы… Не хотела бы я жить в их дворе. Ведь и ежику понятно, что если у Фуфы плохое настроение, а плохое настроение у нее круглый год, лучше держаться от нее подальше. Я бы на месте тети Симы все же поменяла бы Фуфу на что-нибудь менее зловредное. Хотя бы на пылесос. Шума столько же, зато хлопот гораздо меньше.

Когда Фуфин пушистый розовый коврик был извлечен из шуршащего пакета и торжественно водружен рядом с моим видавшим виды пледом, а Фуфа, вразвалку прошествовав из кухни, нахально растянулась на нем во весь коридор, я только взглянула на ее осклабленную пасть и вдруг бесповоротно решила: «Нет, дудки, так дело не пойдет!». Ведь действительно, — размышляла я, демонстративно отвернувшись к стенке, — когда перед тобой открыт весь мир, разве не верх глупости покорно прозябать именно в том его уголке, который выбрала для себя Фуфа, это живое оскорбление собачьему роду? Фуфа! Одно имя чего стоит. Вот уже битый час она возится на своем коврике, чешется, клацает зубами, ловит блох и беспрестанно пукает, словно ее весь вечер кормили горохом. Нет, уж лучше я стану бездомной, буду ходить по помойкам, кататься в трамваях и спать прямо на снегу под открытым небом. Морозов я не боюсь, а помойки с детства обожаю. Возможно, на воле меня ждут лишения и опасности. Но зато там мне уж точно не подложат под бок такую свинью, как эта Фуфа. Если моим хозяевам Фуфа дороже родной собаки, пусть остаются с ней. А я не пропаду.

Мир за пределами нашей квартиры с каждой минутой нравился мне все больше и больше. Сугробы, деревья, собачьи следы, косточки на помойке. А разве не счастливчик наш дворовый пес Рыжик, работающий сторожем на стройке? Бегай себе вдоль забора и тявкай на прохожих в свое удовольствие — вот и вся работа. А сколько на улице магазинов, мясных ларьков, шашлычных… Тетки с полными авоськами снуют. А в авоськах у них колбаса, сардельки, сосиски, окорочка, ребрышки там всякие…

Уткнувшись в стенку и крепко зажмурив глаза, я старалась думать только о хорошем. Мимо меня на всех парах неслись связки сарделек, тетки с авоськами, пес Рыжик, дворничиха с лопатой и тетя Сима верхом на пылесосе. Потом все смешалось в какой-то невообразимый шерстяной клубок и из него высунулась нахальная Фуфина морда с мячиком в зубах. Морда улыбалась, и улыбка эта не предвещала мне ничего хорошего. Я оглянулась вокруг. Челочки рядом не было.

— Ну фто, фмакодяфка, мало дошталош? Могу довавить! — прошепелявила Фуфа, не выпуская мячика из пасти. И угрожающе зарычала. Дальше я помню только летящий из-под лап снег, визг, лязг зубов у самого моего уха и страшную тяжесть, вдруг впечатавшую меня в сугроб…

Проснулась я от странного звука. Вокруг стояла непроглядная тьма. В квартире все еще спали. Не спала только Фуфа. Не умолкая ни на минуту, она жалобно пищала и скреблась в своем углу, упорно требуя утренней прогулки. Наконец в гостиной заскрипел диван и из дверей, шаркая мамиными шлепанцами, показалась всклокоченная тетя Сима. «Ругаться будет», — подумала я и на всякий случай зажмурила глаза.

— Ах ты моя хорошая, доченька моя родная, соскучилась, да? Сейчас, сейчас пойдем. Вот только мамочка оденется, — как ни в чем не бывало защебетала тетя Сима, натягивая брюки, куртку и сапоги.

Затем, взяв Фуфу за ошейник, она повернулась ко мне и неожиданно скомандовала:

— Люся, гулять!

От возмущения я чуть не тявкнула во весь голос. В такую рань?! Да еще и без завтрака?! Нет, это ни на что не похоже. Так надо мной еще никогда не издевались.

Пререкаться и качать права я, конечно, не стала. Но и радости особой по поводу намечающейся прогулки не выказала. Потянулась, встряхнулась, зевнула, вздохнула и обреченно подставила шею.

Лифт, как водится, не работал. Пришлось спускаться с шестого этажа пешком. Во дворе было пусто, холодно и темно. Пахло сыростью и вчерашними окурками. От резкого порыва ветра в кустах затрепыхался бумажный пакет. Фуфа вздрогнула и отпрянула назад, так вжавшись в ноги тети Симы, что та, вскинув руки, с размаху села в сугроб. Шерсть на Фуфином загривке стояла дыбом.

— Что ты, Фуфочка, не бойся. Мамочка не даст тебя в обиду, — уговаривала Фуфу тетя Сима, энергично барахтаясь в мокром, грязном, с пятнами бензина сугробе. Нет, я, конечно, тоже люблю поваляться в снегу. Но почему тетя Сима выбрала для этого самый неподходящий сугроб в округе, для меня так и осталось загадкой.

Быстренько сделав свои собачьи дела, Фуфа развернулась и, с опаской поглядывая по сторонам, недвусмысленно потянула к подъезду. Но у тети Симы было собственное представление о том, какой должна быть собачья прогулка. Повинуясь мановенью ее руки, мы покорно потрусили к футбольной площадке.

— А теперь мы с вами поиграем в догонялки, — объявила тетя Сима и радостно захлопала в ладоши.

Фуфа вяло махнула хвостом и с тоской посмотрела на меня. Играть в догонялки ей явно не хотелось.

— Ну что же вы? Скорей! Бегите сюда! — кричала тетя Сима, призывно размахивая палочкой уже на другом конце площадки.

Фуфа повела носом, мотнула головой и принялась усердно вылизывать переднюю лапу. Что мне оставалось делать? Не бросать же тетю Симу на произвол судьбы. Она ведь не виновата, что ее Фуфа не умеет ни дружить, ни играть, ни радоваться. Вдоволь набегавшись и напрыгавшись со мной, тетя Сима выдала нам с Фуфой по сухарику и наконец повела домой.

Я бежала по дорожке, неся в зубах ивовый прутик — свой честно завоеванный трофей. Над моей головой кружились легкие шерстяные снежинки, а дома ждала вкусная гречневая каша. Жизнь казалась почти сказкой… И тут я вдруг почувствовала сильный толчок. Фуфины зубы лязгнули у самой моей морды. Вцепившись в прутик с другого конца, Фуфа отчаянно замотала головой, пытаясь отнять мою добычу.

— Ну фто, фмакодяфка, мало дошталош? Могу довавить! — прорычала Фуфа, не разжимая зубов.

Сон начинал сбываться. «Ну уж нет. Плясать под дудку Фуфы? Не дождетесь!» — решила я и со всех лап рванула наискосок через двор. Выскочив из подворотни на улицу, я оглянулась. Ни Фуфы, ни тети Симы не было видно. «Урра!!! Свобода!» — радостно запрыгала я, едва не взлетая от восторга.

Вот здоррово! Я могу теперь делать все что захочу! Могу хоть целый день с мальчишками играть в футбол, или бегать с дворовыми собаками, или просто шляться по улицам, кататься с горок и отковыривать прилепленную к скамейкам жевачку. И все селедочные головы из всех окрестных помоек теперь мои! И косточки сахарные, и шкурки от сарделек! И больше не нужно мыть лапы после прогулки, а после еды вытирать морду. Кррасота! Ррраздолье! Скачи куда хочешь! Мы будем путешествовать с Челочкой из города в город, из страны в страну, будем выступать с разными цирковыми номерами, показывать фокусы и веселить ребятишек. Мы объедем весь мир и однажды доберемся до Африки… Стоп! Только как же Челочка узнает, где меня искать? Из-за этой Фуфы я чуть не забыла о главном. Надо оставить записку. Пожалуй, так: «Челочка! Жду тебя на старой квартире. Приходи с блинчиками. Твоя Люся». Аккуратно выведя на снегу последнее слово, я на всякий случай приписала сверху: «Просьба не переписывать!». Ну, кажется, все, мосты сожжены, послание надежно впечатано в снег, можно двигаться в путь.

Первый же подкативший к остановке трамвай широко распахнул передо мной двери. Я приветливо вильнула ему в ответ. Может, он отвезет меня на старую квартиру? Там тоже была остановка, а еще магазин и пруд. И главное, там никогда не было Фуфы… «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…» Названия я не расслышала. Но разве не все равно, в какую сторону ехать? Ведь в созвездии Гончих Псов все звезды счастливые, и каждый трамвай в конце концов обязательно привезет вас к дому…

Вагон громыхал по рельсам, точно пустая консервная банка. За окном мелькали тени деревьев, цепочки фонарей, разноцветные квадратики окон. Город потихоньку просыпался, встряхивался ото сна, жмурился, ежился и отчаянно зевал. Зевали куда-то спозаранку спешащие прохожие, зевала бабушка с набитой сумкой, и бородатый дед, и девочка в клетчатом пальто, даже воробей на ветке, и тот зевал. Зевала и толстая тетка-кондукторша, время от времени бросавшая на меня сердитые взгляды. Интересно, хватились меня уже или нет? И проснулась ли Челочка? И с чем сегодня будут давать кашу: со вчерашними котлетами или с куриной подливкой? С котлетами, конечно, вкуснее. Только их, наверное, вчера слопала Фуфа. Ой, до чего же есть хочется…

Облизнувшись и сглотнув слюну, я вопросительно посмотрела на кондукторшу. Может, чем-нибудь угостит? Нет, непохоже. На всякий случай придвигаюсь поближе и начинаю со значением вилять хвостом.

— Ты чей же такой будешь? Сбежал, небось? Или потерялся? Смотри-ка ты, в ошейнике, — участливо качает головой кондукторша.

И вовсе она не сердитая. Может быть, даже наоборот, очень добрая. И сумка у нее пахнет колбасой. Докторской. Нет, пожалуй, даже телячьей.

«Тетенька, же не манж па си жур. Дай колбаски, не будь жадиной», — вежливо прошу я, глядя на кондукторшу с самой что ни на есть собачьей преданностью.

— Жрать, видно, хочешь? Все вы жрать горазды. Работать только никто не хочет. Ну, чего уставился?

Приняв последнюю фразу за приглашение, радостно кладу морду на круглые теткины коленки.

— Ой! Ты что, совсем ошалел?! Фу! Фу! Ишь, чего выдумал! — взвизгнула вдруг кондукторша не своим голосом и попыталась отпихнуть меня сапогом. — Пошел, пошел отсюда! Проходу от вас, кобелей, нет! Ишь, моду взяли в трамваях задаром ездить! Зайцы хвостатые!

Историю про зайцев, видимо на зиму тоже перебирающихся с дачи в город, я так и не узнала, посчитав благоразумным, как только в очередной раз открылись двери, спешно ретироваться из вагона.

На остановке никого не было. Возле урны валялся пустой пакетик из-под чипсов и пара окурков. Снег вокруг был примят елочками здоровенных рифленых подошв. Следы обрывались у самых рельсов. Там же трепыхался на ветру клочок газеты, едва уловимо пахнущий курицей. Так пахнут газеты, читаемые за ужином. Я лично больше люблю обеденные, от тех запах гуще. Пробежав обратно по цепочке следов, я сунула нос в пакетик из-под чипсов. Нет, ничего не осталось. «Ну и аппетит у этого куроеда!» — возмущалась я, стаскивая лапами пакет с морды. — «Где бы здесь все-таки чем-нибудь перекусить?»

Так и есть, говорила же, что трамвай довезет меня куда надо. Пейзаж был мне явно знакомым. Высотные дома, ларек на углу, лавочка и пара чахлых деревьев в сквере напротив. Отсюда до старой квартиры рукой подать. Вернее — лапой. Оглянуться не у спею, как уже буду на месте. Но сначала неплохо бы перекусить.

А вот, кажется, и то, что мне нужно. Принюхавшись, я уловила отчетливый запах съестного. Наискосок через дорогу ласково благоухал всевозможными мясными соблазнами новенький продуктовый супермаркет. Широко разинув свою беззубую пасть, он то и дело заглатывал спешащих к нему со всех сторон любителей основательно подкрепиться. Спустя некоторое время они вываливались из него увешанные множеством сумок, пакетов и пакетиков, источающих умопомрачительные ароматы. Удачно заняв позицию у самых дверей, я ожидала подходящего случая с кем-нибудь поближе познакомиться.

Ждать мне долго не пришлось. Дверь распахнулась, и из магазина вышел огромный мужик, прижимавший к груди пакет с сосисками. Учуяв знакомый запах, я радостно запрыгала вокруг владельца пакета.

— Наконец-то! — увидев меня, расплылся в улыбке великан. — Хоть кто-то мне обрадовался. Поверишь ли, уже неделю сплошные неприятности. Ну теперь-то все наладится, псина. Печенкой чую, ты мне добрый знак. Будешь добрым знаком, а, кудрявая?

Против того, чтобы быть добрым знаком, я не возражала. Тем более что растроганный мужик уже лез в пакет за сосиской:

— Хочешь?

Он еще спрашивает! От голода первую сосиску я проглотила даже не распробовав. Зато вторая показалась мне божественно вкусной. Я нетерпеливо запрыгала в ожидании третьей.

— Эй, эй, притормози, эдак меня домой не пустят, — засмеялся мой новый знакомый.

«Ну что ж, раз такое дело, ладно», — я понимающе вздохнула и села. А мужик потрепал меня по голове, и, махнув на прощание рукой, косолапо потопал к ближайшему дому. Я смотрела вслед великану и, дружелюбно виляя хвостом, думала: пусть у него и вправду все наладится. Так оно, скорее всего, и случилось. Потому что неприятности тут же перекинулись на меня.

Они появились почти сразу. Их было трое. Здоровенный кудлатый пес, похожий то ли на кавказца, то ли на московскую сторожевую, тощая криволапая собачонка грязно-бурого цвета с лисьей мордочкой и маленькими злыми глазками, и, наконец, коренастый мрачного вида бобик, тут же демонстративно задравший лапу прямо перед моим носом. «Кажется, влипла», — пронеслось у меня в голове. Но отступать было поздно.

— Сосиски, значит, хаваем? Ну, ну… Ты откуда взялась? Кто такая? — грозно прорычал Кавказец, смерив меня недобрым взглядом.

— Я Люся с проспекта Просвещения. Эрделька. Окрас чепрачный. Мама — Ялли, папа — Зерик, — бойко отрапортовала я.

— Зерик? — подозрительно переспросил коренастый бобик. — То-то я смотрю, ты у нас такая кучерявая.

— Нечего с ней лясы точить. Гони, гони ее! Она не с нашего двора! Она приблудная! — пропищала Лисья Морда, высунувшись из-за спины Кавказца.

— Почему приблудная? Нет, я хозяйская. У меня и ошейник имеется, — обиделась я.

— Вот и отлично. Шуруй домой, пока мы тебе уши не надрали, — процедил сквозь зубы Кавказец. — Здесь наша территория.

— Ваша территория? Так ведь еды здесь на всех хватит. И потом в компании всегда веселее, — возразила я, все еще надеясь на благополучный исход.

— Переделу собственности — не бывать! Гони, гони ее! — истошно визжала Лисья Морда.

— Слушай, ты, Зериковна, сарделька черпачная, вали на родину, пока мы тебе перманент не попортили, — осклабился лысый бобик, похоже так и не могший простить мне моих кудряшек. Шерсть на его загривке встала дыбом.

— Что ж, хорошо, тогда пеняйте на себя, — спокойно ответила я и подумала, что, пожалуй, самое время уносить ноги.

Отступив назад, я громко зарычала, всем своим видом давая понять, что со мной шутки плохи. Пока мои противники щетинились и обнажали клыки в ответ, я, не дожидаясь, когда мне вцепятся в глотку, одним прыжком перемахнула через парапет и рванула что есть мочи прямо по проезжей части. Только пятки засверкали. Все трое с лаем бросились за мной. «Ату! Хватай ее, хватай!» — слышала я за спиной их визгливый лай. В хвост мне дышал Кавказец, а Бобик так и норовил тяпнуть за ляжку. Но ведь недаром мой дед был прославленным охотником. Ловкость и смекалка у меня в крови. Свернув во дворы, я принялась петлять не хуже зайца, и скоро мои преследователи отстали. Не чуя больше за собой погони, я остановилась. Уф… Кажется, пронесло. Хорошо, что я быстро бегаю. А то остался бы от меня один ошейник. И что за нравы в этом квартале? Вот где «Улицы разбитых фонарей» надо снимать… Ладно, сейчас немного отдышусь и пойду дальше искать приключений на свою задницу. Так про меня всегда папа говорит. И он, наверное, прав. Приключения я всегда найти сумею. Ну-ка, ну-ка… Что это?

Посреди двора, у детской горки стоял малыш. В одной руке он держал пластмассовую лопатку, в другой — надкусанное печенье. И время от времени шмыгал носом, растерянно озираясь по сторонам. «Такой маленький, а тоже бродяжничает», — подумала я. Может, его кто обидел? Или лапы замерзли? А может, он просто потерялся?

Я подбежала к малышу и приветливо завиляла хвостом. Он тут же перестал плакать и вытаращил на меня испуганные глаза.

— Ой! Собачка…

Тихонько повизгивая и не переставая вилять хвостом, я деликатно потянулась к печенью.

— Ты ведь не кусаешься, правда? — пролепетал малыш, с опаской протягивая мне заветный крекер. Обнаружив мой интерес к печенью, он заметно оживился.

— У меня еще есть. Хочешь?

— Гав! — радостно ответила я и ткнулась носом в его ладонь.

— Ты хорошая собачка. Давай с тобой дружить, — предложил малыш.

Я лизнула его в нос. Нос был холодным и мокрым. «Значит, здоров», — успокоилась я и захрустела следующей печениной.

Когда с продовольственными запасами было покончено, малыш обнял меня за шею и, вздохнув, поделился своим горем:

— Знаешь, собачка, а я потерялся… Мне бабушка велела ждать у магазина. Я ждал, ждал… и потерялся. Бабушка, наверное, расстроится, ругаться будет.

Мальчуган погладил меня по макушке, задумчиво поковырял пальцем дырочки в ошейнике, и вдруг глаза его просияли.

— Ты кино про Мухтара смотрела? — спросил он и выжидающе посмотрел на меня. — Ты ведь умная. Ты сможешь. Ну пожалуйста, помоги мне найти бабушку, — уговаривал меня он, прилаживая к моему ошейнику свою набрякшую снегом рукавичку.

Я, конечно, умная, и кино про Мухтара смотрела. Но бабушки поблизости не наблюдалось. И тут я вспомнила, как однажды мы с Челочкой выбирались из леса по собственным следам.

— Гав! — успокоила я малыша и приступила к сложному расследованию.

Дело было крайне запутанным. Здесь не то что Мухтар, здесь и Шерлок бы сломал голову. Вы ведь знаете Шерлока? Нет, не Холмса, другого Шерлока, здоровенного овчара с нашего двора. Мы с ним большие приятели. Раньше они с дядей Васей охраняли гаражи, а теперь оба вышли на пенсию. Но все равно такого замечательного носа, как у нашего Шерлока, нет ни у кого. Эх, жалко, что за ним не сгоняешь. Он бы мне точно помог. Ну ничего, попробуем сами.

Довольно долго мне пришлось кружить по детской площадке, трижды оббегать горку, влезать на бревно, огибать с двух сторон качели, пока наконец следы детских ботинок не вывели меня на улицу. Отыскивать нужный запах стало гораздо труднее. Пробежав мимо какого-то парка, потом вдоль гаражей, миновав два высотных дома, я свернула за угол и остановилась у стеклянной двери. Здесь след опять припустил петлять на месте. Вдобавок поверх него сердито топтались старые скособоченные ботинки с облупившимися носами. Их обладательница, румяная, весьма внушительных габаритов тетка, зычным голосом выкрикивала нараспев:

— Ваня-а! Ваня-а!

Итак, главная часть оперативной задачи была выполнена. Бесхозную бабушку обнаружить мне удалось. Теперь предстояло в целости и сохранности вручить ее внуку.

— Гав! Гав! — просигналила я, вежливо приглашая бабушку следовать за мной.

Бабушка и ухом не повела в мою сторону.

— Ваня-а-а! Ваня-а-а! — продолжала надрываться она.

«Нет, так дело не пойдет. Придется сменить тактику», — решила я и аккуратно потянула тетку за рукав.

— Ты что делаешь?! Кусаться вздумала! — завопила она, но тут же осеклась, заметив болтающуюся у меня на ошейнике Внукову рукавицу.

— Ванечка! Что с ним? Где он? Ты знаешь, да? Ах ты моя умница, славная собачка, ты ведь отведешь меня к нему, правда?

Вернуться назад по собственным следам не составило для меня никакого труда. Очень скоро мы уже влетали в нужный нам двор: я впереди, бабушка, пыхтя и отдуваясь, — следом. Без взбучки, конечно, не обошлось. Но все равно все были счастливы. Особенно бабушка. На радостях она даже поцеловала меня прямо в морду и в знак благодарности угостила шпикачками. И бабушка, и внук мне очень понравились. И я уже совсем было решила стаять на время их собакой, как вдруг на той стороне улицы заметила знакомую мне лохматую ушанку. Челочка! От радости у меня перехватило дыхание. Забыв обо всем, я стремглав бросилась через дорогу. Челочка! Или не Челочка, а просто шапка похожа? Дико завизжали тормоза, что-то сильно ударило меня в бок, подбросило и, перекувырнувшись через голову, я шмякнулась со всего маху мордой об асфальт.

Операция «потеряшка»

Зовут меня Коля. Фамилия моя Иванов. Учусь я в третьем классе. Так себе учусь, обыкновенно. Зато на прошлой неделе меня выбрали капитаном футбольной команды. И скоро у нас начнутся отборочные игры. Вы, наверное, подумали, что я мечтаю стать знаменитым футболистом, как Александр Кержаков или Андрей Аршавин? Нет, не угадали. И хотя я очень люблю футбол, всю свою жизнь бегать за мячом все же не собираюсь. Например, мороженое я тоже очень люблю. Не идти же мне из-за этого в мороженщицы? Нет, когда я вырасту, я стану спасателем. Я это твердо решил. Буду вытаскивать людей из-под завалов, спускаться на вертолете в горные ущелья, искать заблудившихся в тайге геологов, снимать рыбаков со льдин. Папа говорит, что это работа для настоящих мужчин, а мама только качает головой и улыбается, когда мы начинаем обсуждать наши планы.

Этим летом мы собираемся с папой в поход на байдарках. Будем ночевать в палатке, готовить на костре, как индейцы, ловить рыбу и добывать пищу в лесу. Устроим себе настоящую школу выживания. «Опасностей в наших лесах ничуть не меньше, чем в джунглях», — успокаивает меня папа. А еще папа обещал научить меня вязать морские узлы, разводить костер под дождем и лазать с веревкой по скалам. Ведь спасатель должен уметь все, и к такой серьезной профессии лучше начинать готовиться заранее. Но до лета еще далеко. Во дворе лежит снег. Забравшись на табуретку, я вижу в окошко, как малышня катается с горки. Сегодня первый день каникул, а у меня как назло с утра разболелось горло и некстати захлюпал нос.

— Ну-ка, покажи язык, — строго сказала мама. — Я сейчас же звоню бабушке.

— Мам, а ты не можешь сама сегодня остаться со мной? — без особой надежды спросил я.

— Нет, мышонок, мне нужно бежать на работу, ты же знаешь. Будь умницей. Никому не открывай. У бабушки есть ключи. Она скоро придет. Не скучай.

Мама привычным жестом поправила перед зеркалом прическу, чмокнула меня в щеку и выскочила на лестницу.

— Да, и не сиди весь день за компьютером. Это вредно для зрения. Слышишь? — прокричала она уже из-за двери.

Конечно, я отлично слышал мамины слова, но ничего ей не ответил. Ведь и так ясно: раз приедет бабушка, значит можно считать, что день пропал.

Наша бабушка — врач. Не по профессии, а по состоянию души. Больше всего в жизни она любит кого-нибудь лечить. Вся квартира у бабушки завалена разными умными книжками. А шкафчики забиты пузырьками, баночками и флакончиками. В них бабушка хранит свои целебные зелья. Она и в медицинский институт поступала. Три раза. Только ее почему-то не приняли. А зря. Если бы я был главным в институте, я бы только таких, как моя бабушка, и брал. Она же — стопроцентный врач. И халат белый у нее есть. И характер подходящий: железная воля, строгий голос и твердая рука хирурга. Когда в нашей семье кто-нибудь вдруг ненароком чихнет, сразу звонят бабушке. И бабушка тут же приезжает. С целым мешком самых разных лекарств. И начинается обычная карусель: порошки, микстуры, полоскания, прогревания, чистка ауры и перцовый пластырь на пятки. Бррррр… Конечно, бабушка хочет, чтобы я, когда вырасту, стал врачом. А я думаю: зачем нам два врача в семье? Нет, лучше я стану спасателем. И спасу от чего-нибудь бабушку. А от кашля и насморка пусть уж она спасает нас сама.

Ожидая ее прихода, я жевал на кухне бутерброд с шоколадным маслом и смотрел, как ребята во дворе лепят снежную бабу. Вдруг до меня из коридора донесся какой-то странный звук. Как будто кто-то тихонько скреб в дверь. Я прислушался. Звук повторился. Что бы это могло быть? Мышей у нас в доме не водится. Может, воры? Затаив дыхание и перестав жевать, я на цыпочках подкрался к входной двери. Снаружи кто-то был. И этот кто-то вел себя очень странно: он сопел, кряхтел, чесался, царапал дверной косяк и громко дышал в замочную скважину. Нет, воры так себя не ведут. Встав на цыпочки, я посмотрел в дверной глазок. На площадке никого не было. Что за ерунда?! Невидимка он, что ли? Я во что бы то ни стало должен был разгадать эту загадку.

— Кто там? — громким шепотом спросил я.

За дверью послышалась оживленная возня.

— Эй! Ты чего там делаешь? Выходи! А то я сейчас папу позову! — как можно строже пригрозил я в замочную скважину и на всякий случай показал скважине кулак.

— У-у-у! — жалобно раздалось в ответ.

Собака! За дверью была собака! Настоящая, живая собака! И она так жалобно скулила… Может быть, у нее случилась беда, и ей нужна помощь? Может, она голодна или поранила лапу? Раздумывать было некогда. Я повернул щеколду.

Спустя секунду в квартиру влетело что-то шумное, кудрявое, лохматое и, отпихнув меня, ринулось прямиком в мою комнату.

Это и правда была собака. Деловито обнюхав все углы, заглянув под стол и под кровать, она повернулась ко мне, наклонила голову чуть набок и с интересом посмотрела на меня.

— Давай знакомиться, — предложил я. — Меня зовут Коля. А тебя?

— Гав! — с готовностью отозвалась четвероногая гостья и бодро запрыгала вокруг меня.

У нее была черная спина, рыжие лапы и рыжая, ужасно забавная морда, а на голове такие смешные, торчащие во все стороны кудряшки.

— Ты чья? Как ты сюда попала? Где твои хозяева? — спросил я, присев возле нее на корточки. Собака насторожила уши, внимательно посмотрела на дверь, потом на меня, потом опять на дверь и, что-то сообразив, радостно бросилась на кухню. Я побежал за ней. Может быть, стоит предложить ей что-нибудь на завтрак?

Колбаса исчезла в две секунды. Та же участь постигла и котлеты, приготовленные мамой на ужин. Потом в ход пошли бутерброды с шоколадным маслом. Оставались еще огурцы и бананы, но собаки ведь, кажется, их не едят. Или едят? Я с изумлением смотрел, как моя гостья уписывала один банан за другим, а в мусорном ведре быстро росла гора банановых шкурок. ЭТА собака бананы ела. Не верите? Я бы и сам, наверно, не поверил. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, это что мою новую знакомую специально тренировали для выживания в любых климатических условиях.

В общем, было похоже, что ко мне в гости заглянула очень необычная, какая-то особо ценная собака. Я, конечно, был польщен. И мне тут же захотелось сделать ей что-нибудь приятное.

Я вытащил из-под кровати ящик, в котором хранились мои старые детские игрушки. Когда-то все эти ежики, зайчики, машинки и солдатики были моими верными друзьями. Я даже на ночь не хотел с ними расставаться и вечно прятал своего любимца, розового жирафа, под подушку. Теперь я вырос, играю в футбол и катаюсь на роликах, а игрушки давно пылятся без дела. Но мама их выкидывать не разрешает. Говорит, они еще могут кому-нибудь пригодиться. Мне кажется, сегодня как раз настал такой случай. И если бы мама была дома, она бы со мной наверняка согласилась.

— Выбирай, — предложил я собаке. — Кого ты хочешь? Тут у нас целый зоопарк. Есть и пищалки, и плюшевые мишки, и где-то вроде был кот…

Собака с готовностью подбежала к ящику. Она оказалась не только смышленой, но и сговорчивой. Стоило мне открыть крышку, как она тотчас же влезла внутрь своей кудрявой мордой, порылась немножко и осторожно вытащила за ухо серого плюшевого слоника. Вопросительно посмотрев на меня и получив разрешение, она радостно подкинула добычу вверх, поймала и запрыгала по комнате, мотая из стороны в сторону головой. Не знаю, понравилась ли слонику его новая подружка, но собаке слоник точно понравился. Вскоре за слоником последовал заяц, за зайцем индеец с отломанным томагавком, за индейцем пингвин и жираф, за ними кот в сапогах и босоногий Буратино.

Спустя десять минут моя комната уже напоминала поле брани. Она была сплошь усеяна резиновыми и плюшевыми телами в таком состоянии, будто на моих игрушках неделю отрабатывал технику боя какой-нибудь детсадовский спецназ. Среди всего этого бедлама прыжками перемещался картонный ящик с замаскировавшейся под ним собакой. Я, прикрывая ее шквальным огнем, залег под столом с автоматом. Соратница, мигом сбросив ящик, тоже ломанулась под стол, и мы, сопя и толкаясь, отстреливались из-под него уже вдвоем. Наконец, пройдясь лапой по моей голове, она выскочила из засады и в молниеносном броске взяла в плен главнокомандующего сил противника по кличке Ежик. Мы одержали сокрушительную победу. Правда, моя союзница в запале потеряла над собой контроль и, зажав Ежика между лапами, попыталась отгрызть ему резиновые колючки. Мне пришлось объяснить ей, что по Женевской конвенции так обращаться с военнопленными мы просто не имеем права. Спасенный Ежик тут же полетел в угол, а мы, разгоряченные и взъерошенные, дружно завалились на диван, чтобы отпраздновать победу и покончить с еще остававшимися в нашем распоряжении съестными припасами.

— Слушай, собака, а все-таки где твой дом? И почему ты разгуливаешь по улицам одна? Должны же быть у тебя хозяева, — размышлял я вслух, дожевывая последний огурец. Собака склонила голову набок и, ожидая продолжения, посмотрела на меня своими живыми умными глазами. — Может, с тобой плохо обращались, и ты сбежала? — Я принялся внимательно обследовать собаку и действительно обнаружил в шерсти на плече капельку запекшейся крови. — Тебя били? Да?! — Мой голос уже звенел от негодования. Но собака лишь удивленно фыркнула и уткнула свою довольную собачью морду мне под мышку. Нет, такой несерьезной собаке роль несчастной сироты в кино ни за что бы не дали. Получается, она потерялась. Я вздохнул и потрепал собаку за ухом. — Эх ты, потеряшка… Вот скажи, что нам теперь делать? Где искать твоих хозяев?

Мысль о том, что у потеряшки где-то есть дом и настоящие хозяева, занозой засела в моей душе. Я хотел было от нее отмахнуться, но она продолжала колоть и мучить меня, точно гвоздь в ботинке. Я увлеченно принялся рассказывать потеряшке о нашем будущем летнем походе, в красках расписывая байдарку, палатку и ночи у костра. И собака, словно понимая каждое мое слово, возбужденно поскуливала и ерзала от нетерпения. «Ну что, поедешь со мной?» — в шутку спросил я. А когда она, поставив лапы мне на плечи, радостно лизнула меня в щеку, я вдруг понял, что больше всего на свете хочу, чтобы у этой собаки никого кроме меня не было. Хочу этого больше похода, больше нового велосипеда, сноуборда, плеера… И даже мечта стать спасателем как-то померкла. Но почему, подумал я, не может случиться чудо? Почему потеряшка не может стать моей собакой?

У спасателя ведь обязательно должна быть собака. Чтобы находить людей под завалами и идти по следу заблудившихся в тайге. А если мы с потеряшкой вдруг сами потеряемся в лесу, она по запаху выведет нас к человеческому жилью. Но сначала мы будем долго плутать, питаться грибами и кореньями и ночевать на деревьях, чтобы спящими не попасть в лапы голодных хищников… Как хорошо, подумал я, что моя потеряшка уже натренирована на бананах, ведь любая другая собака есть коренья наверняка отказалась бы.

В общем, будем мы так бродить, бродить по таежным буреломам… И однажды наткнемся на хижину какого-нибудь одичавшего человека. Он заблудился двадцать лет назад, и мы с потеряшкой будем первыми людьми, которых он увидит за это время. Он очень обрадуется нам и, расчувствовавшись, подарит лук со стрелами, с помощью которых он все двадцать лет охотился на зайцев. А мы вручим ему письмо от сына, который его очень любит и до сих пор ждет. А потом выведем этого человека к городу. И, скромно отойдя в сторону, будем смотреть, как его взрослый сын радостно обнимает своего одетого в шкуры, бородатого, как байкер, родителя.

Мы с потеряшкой никогда не будем расставаться. Всюду вместе. И если я вдруг заболею, она будет лежать со мной в постели и согревать меня не хуже горчичников…

Но если я заболею, подумал вдруг я, потеряшку кто-то должен будет выгуливать… Например, мама. А мама такая невнимательная. Она постоянно забывает в гостях зонтик и никогда не помнит, куда положила ключи. Что если она где-нибудь забудет или потеряет потеряшку? И тот, кто найдет мою собаку, не захочет ее мне возвращать? Не захочет, как не хочу сейчас я…

Потеряшка бодала меня лбом в плечо, пытаясь утешить, а я чуть не плакал, представляя, как буду без нее грустить.

Но, может быть, сейчас, в эту минуту, какой-то другой мальчик размазывает кулаком слезы по щекам, горюя о своей пропавшей собаке…

Нет, так поступить с ним я не мог. И внутренний голос уже подсказывал мне трудное, но единственно верное решение. Решение настоящего спасателя. Я зажмурился и собрал в кулак всю свою волю.

Решено, будем искать хозяев! Я замотал головой и открыл глаза. Увидев это, потеряшка соскочила с дивана и радостно запрыгала вокруг меня.

— Да, для собаки, которая потерялась, у тебя не слишком-то грустный вид, — заметил я, придирчиво оглядывая потеряшку. Собака удивленно подняла брови, всем своим видом давая понять, что глупее претензий она в жизни своей не слыхивала. Пришлось с ней согласиться. Уж точно, куда приятнее иметь дело с неунывающей попрыгушкой, чем с вечным нытиком или мрачным занудой.

— Для начала сходим к тете Тамаре, — предложил я потеряшке. Потеряшка засуетилась вокруг меня в предвкушении перемен. Я натянул свитер и вышел на лестницу. Собака с энтузиазмом последовала за мной. Она весело крутила головой и, кажется, очень обрадовалась, когда мы остановились у двери напротив.

Тетя Тамара — наша соседка. Она живет здесь давно и знает всех собак во дворе. У нее тоже когда-то был пес, большой, красивый и очень ласковый. Но его сбила машина. Так рассказывала мне тетя Тамара. Это случилось давно, еще до нашего сюда переезда. И с тех пор она живет одна. Конечно, друга никем не заменишь. Но если бы я был Дедом Морозом, я подарил бы ей на Новый год щенка, смешного такого, кудрявого. Им вместе было бы гораздо веселее. Но я не Дед Мороз. А тетя Тамара не хочет больше заводить собак… Я нажал на кнопку звонка. Потеряшка от нетерпения начала тихонько повизгивать, потом прильнула носом к замочной скважине, жадно втянула воздух и недоуменно посмотрела на меня. За дверью по-прежнему было тихо. Наверное, ушла в магазин, подумал я, переминаясь с ноги на ногу. Начинать с неудачи было не слишком приятно, но отступать я не собирался.

Поскольку ни вертолетов, ни надежной системы оповещения населения, ни космических средств слежения я в своем распоряжении пока не имел, мне приходилось рассчитывать только на собственные скромные возможности. «Нда…» — я с сомнением почесал ухо. Мне представилось, как мы с потеряшкой обходим окрестные дома, квартиру за квартирой, подъезд за подъездом. Но все напрасно. Потеряшкиных хозяев никто не видел, никто не знает. Проходят месяцы, наступает лето, а за ним осень. Наконец в один прекрасный день мы звоним в самую обыкновенную, ничем не примечательную дверь, она открывается, и за ней нас неожиданно с цветами встречают плачущие от счастья потеряшкины хозяева. Они благодарно жмут мне руки и говорят, что никогда не забудут того, что я для них сделал. И волнующий момент воссоединения семьи торопится запечатлеть откуда-то появившаяся съемочная группа Пятого канала. И потеряшка…

— Гав! — донесся до меня призывный лай. Это потеряшке надоело без дела торчать на площадке. Она вопросительно посмотрела на меня, покрутила своей мохнатой мордой и уже направилась было к ступеням лестницы.

— Стой, погоди! — запротестовал я. — Мы не можем так уйти. Сначала нужно одеться.

Собака с сожалением посмотрела вниз, на помойный бак и разбросанные по полу окурки, постояла немного, почесалась, шумно вздохнула и нехотя побрела за мной к двери. Пока я искал шерстяные носки, потеряшка успела облазить все ящики в коридоре, сбегать пару раз на кухню, заглянуть в туалет и ванную, где-то раздобыть совок для мусора и, пробегая в очередной раз мимо вешалки, уронить на себя мамино зимнее пальто. Выбравшись из-под неожиданно возникшего завала, собака с интересом обнюхала меховой воротник, встряхнулась и как ни в чем не бывало принялась вытаскивать из шкафчика мой лыжный ботинок. Похоже, ей действительно не терпелось отправиться в путь. Спустя пару минут оба лыжных ботинка уже стояли на коврике у двери. Возле них сидела довольная потеряшка и грызла неизвестно откуда взявшийся лишний шнурок. Нахлобучив шапку, я посмотрел на часы и отметил для себя приблизительное время начала операции: одиннадцать тридцать.

Ой, ну и попадет же мне сегодня, думал я, зашнуровывая ботинки. Мама велела сидеть дома и ждать бабушку. Бабушка скоро придет. Тут-то и обнаружится мое исчезновение. «Караул! Пропал ребенок!» — закричит бабушка и кинется звонить маме, потом в милицию, потом опять маме. Поднимется невообразимый переполох, сбегутся соседи. Бабушка будет доводить себя до инфаркта мыслями об автомобильных авариях, детской наркомании и гепатите С, мама — стаканами пить валерьянку. Вызовут папу с работы. Организуют поисковый отряд из добровольцев. И тут, в разгар всеобщей мобилизации, — здравствуйте, я ваша тетя, — явимся мы с потеряшкой… Нет, уж лучше мы поторопимся. Надо успеть вернуться до бабушкиного прихода. Я застегнул куртку и потянулся к дверной ручке. Собака вдруг юлой завертелась по прихожей, заглядывая во все углы. Она что-то искала и никак не могла найти. Как же я раньше об этом не подумал? Поводок! Она привыкла ходить на прогулку с поводком! На вешалке ничего подходящего я не обнаружил. Пришлось лезть на антресоли. Там среди каких-то коробок, журналов, старых чемоданов я отыскал папино альпинистское снаряжение. Увидев здоровенный карабин с веревкой, потеряшка от восторга подпрыгнула чуть не до потолка. Еще бы! Такого крутого поводка у нее ведь никогда не было.

Вниз по лестнице я чуть не скатился кубарем. Собака неслась вперед как гоночный болид. Ну и потеряшка! Совсем без тормозов! Вот бы ей в нашу футбольную команду! Из нее вышел бы отличный нападающий. Не сбавляя скорости, собака прыгнула на дверь, дверь с треском распахнулась, и мы очутились на улице. С видом заправской ищейки потеряшка деловито обнюхала кусты, сунула морду в ближайший сугроб, фыркнула, отряхнулась и уверенно потянула меня вдоль дома к школе. Дойдя до угла, она шустро свернула направо и что есть сил рванула прямиком через дорогу в парк. Я бежал за ней вприпрыжку и никак не мог понять: откуда моей потеряшке был известен этот всеми любимый собачий маршрут?

Время близилось к полудню. Ярко светило солнце. Вокруг замерзшего пруда чинно прогуливались мамаши с колясками. То здесь, то там звенели мобильники, перекрывая бодрыми мелодиями младенческий рев. Собачников почти не было. На той стороне пруда, ближе к гаражам я заметил усатого мужчину в черной кожаной куртке и такой же кепке. Мужчина держал в руке поводок и что-то сердито выговаривал своей рыжей таксе. Такса же не обращала на него никакого внимания. С отчаянным лаем она носилась вокруг дерева, возмущенно задирала морду и резво подпрыгивала, словно резиновый мячик, на своих коротеньких лапках, стараясь зацепиться зубами за нижнюю ветку. На ветке сидела большая ворона, с высоты своего положения невозмутимо наблюдавшая за происходящим. Мы подошли ближе. Такса, приземлившись в очередной раз на дорожку, вдруг замерла, подняла свою остренькую мордочку и насторожила уши. Усатый мужчина недовольно посмотрел в нашу сторону. Ворона, качнувшись на ветке, тоже скосила на нас свой круглый глаз. Кажется, мы появились некстати.

— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, чья это собака? — громко обратился я к хозяину рыжей таксы.

— Собака? — мужчина удивленно вскинул брови. — Ну моя собака, а что? — подозрительно посмотрел он на меня и на всякий случай подозвал таксу к себе.

— Нет, вот эта, — я показал на потеряшку.

Мужчина возмущенно фыркнул.

— Для глупых розыгрышей поищи себе кого-нибудь другого, — проворчал он. — Молод еще из взрослых дураков делать!

— Что вы, я и не думал, — поспешил я заверить хозяина таксы. — Понимаете, у меня с утра заболело горло, и мама велела мне ждать бабушку…

— Какую бабушку? При чем тут бабушка? — мужчина раздраженно сплюнул и провел рукой по усам. — Что ты мне голову морочишь?! Говори толком, чего надо?

Три пары глаз выжидательно уставились на меня. Я постарался быть кратким:

— Эта собака потерялась, а я ее нашел. И теперь мы вместе с ней ищем ее хозяев.

— А… Понятно… — бесцветно протянул мужчина, и глаза его потухли. Прежде чем продолжить разговор, он неспешно достал из кармана клетчатый носовой платок, развернул его и шумно высморкался. — Пустое все это. Зря только время потратишь. Знаешь, сколько в городе каждый год собак пропадает? — Я отрицательно мотнул головой. — То-то и оно, — сокрушенно вздохнул хозяин таксы. — Сотни, а то и тысячи. Все столбы объявлениями завешаны. А чтобы нашлась хоть одна, я лично ни разу не слышал. Потому что искать собаку в городе все равно что искать иголку в стоге сена… — Мужчина вразвалочку подошел к потеряшке и снисходительно потрепал ее за ухо. Рыжая такса, сидевшая тут же под деревом, веско тявкнула, словно подтверждая сказанное. И только ворона с сомнением наклонила голову набок, но, увидев, что я на нее смотрю, переступила с лапы на лапу и безучастно повернулась к нам спиной.

— Ошейник осматривал? — спросил усатый, наклоняясь к потеряшке.

— Зачем? — удивился я.

Мужчина взглянул на меня с нескрываемым разочарованием:

— Иногда хозяева пишут на обратной стороне свой телефон или адрес.

— Гав! — важно подтвердила такса. И даже попыталась посмотреть на меня свысока. Такого идиота, как я, ей еще встречать не доводилось.

Конечно, как же мне самому не пришла в голову эта мысль?! Я бросился расстегивать ремешок. Однако на ошейнике, кроме случайных царапин и грязных потертостей, мы ничего не нашли. Мужчина развел руками и погрозил таксе пальцем:

— Видишь, Эсмеральда, что бывает, когда не слушаешься папу?

Такса лениво вильнула хвостиком, зевнула и принялась внимательно изучать сидевшую на дереве ворону.

— Что же нам делать? — спросил я мужчину.

Тот неопределенно пожал плечами:

— Раз так, лучше всего отвести ее в собачий приют.

Такса испуганно поджала хвост, а ворона на дереве от возмущения чуть не рухнула с ветки. У меня засосало под ложечкой. О собачьем приюте я имел смутное представление. Но если он похож на то заведение, что я видел в фильме про Оливера Твиста, то я был готов скорее съесть собственную варежку, чем отдать туда мою потеряшку.

— Она же не бродячая, она просто заблудилась. Зачем ее в приют отдавать? Ей помочь нужно, — сказал я дрогнувшим от негодования голосом и потянул на себя поводок.

— Тогда напиши объявление в газету, — предложил мужчина и, язвительно хмыкнув, добавил: — Если, конечно, ее хозяева читают газеты. — Затем он подозвал таксу, взял ее на поводок, и они вразвалочку двинулись по дорожке вдоль пруда.

— Ну что, собака, придется нам самим как-то искать твой дом, — я присел перед потеряшкой на корточки. Решив, что я предлагаю ей поиграть, она тут же бросилась меня облизывать. — Нет, погоди, — я старался увернуться, но потеряшка была проворнее, и в следующее мгновенье мы с ней уже валялись в сугробе, отчаянно дрыгая ногами. — Стой! Стой! Так нечестно! — отдуваясь и пыхтя, я наконец поднялся на ноги и, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно строже, попытался утихомирить расшалившуюся непоседу.

— Стоять!

Однако не тут-то было. Собака, видно считавшая, что мы продолжаем дурачиться, принялась улепетывать от меня по сугробам. Временами она останавливалась, оглядывалась, бегу ли я за ней, весело крутила головой и припадала на передние лапы, поджидая меня. Но стоило мне приблизиться, как она, взвизгнув от возбуждения, снова бросалась прочь…

— Ко мне! — кричал я, задыхаясь. — Да прекрати же, слышишь?!

Бегать, проваливаясь по колено в снег, было не так-то легко. Наконец я, обессиленный, остановился. Собака замерла в десятке метров от меня, но подходить явно не собиралась. Я с досады топнул ногой. И тут произошло нечто невероятное.

Ворона, до тех пор с интересом наблюдавшая за нашими маневрами со своей ветки, вдруг покинула ее, в несколько взмахов крыльев долетела до нас и приземлилась неподалеку от потеряшки. Вразвалку она проковыляла к обросшему снегом кончику поводка и уверенно взяла его в клюв. Потеряшка, казалось, ничуть не удивилась. Важно вышагивая, птица повела собаку к дорожке. Глядя на эту парочку со стороны, можно было подумать, что они вот так прогуливаются каждый день, настолько спокойно и естественно они это делали.

Наконец, сделав крюк по дорожке, ворона подошла ко мне и только тогда выронила из клюва поводок. Потеряшка послушно села рядом.

— Так не бывает… — открыв рот от изумления, я смотрел на ворону.

— Бы-ва-ет, — невозмутимо прокаркала ворона. На ее лапе что-то тускло блеснуло. Приглядевшись, я увидел, что это широкое, медное и, кажется, очень старое кольцо.

«Наверное, она не так просто ворона, а чья-нибудь, потому и ученая», — ошарашенно подумал я, и эта мысль меня почему-то немного успокоила.

Ворона искоса глянула на меня ироничным глазом, развернулась и, расставив крылья, не спеша заковыляла в направлении пруда.

— Ну и дела… — присвистнул я, глупо улыбаясь ей вслед. — Ты когда-нибудь такое видела? — спросил я, повернувшись к потеряшке. Потеряшка навострила уши и замерла. Кажется, свисту она придала гораздо большее значение, чем недавнему происшествию.

— Ладно, — пробормотал я и в растерянности почесал ухо. — Чудеса чудесами, а искать твоих хозяев нам все равно придется.

Собака наклонила голову набок и удивленно посмотрела на меня.

— Искать, понимаешь, искать, — объяснял я ей, но на морде потеряшки было по-прежнему написано недоумение.

«Наверное, лучше будет показать на примере», — решил я и опустился рядом с ней на корточки.

— Домой! Домой! Ищи! Где твой дом? Собачка, миленькая, ну пожалуйста, попробуй взять след, — уговаривал я ее, стоя на четвереньках и втягивая носом воздух. В собачьих глазах, кажется, мелькнула искра гениальной догадки. Она послушно опустила голову, поводила носом по снегу, к чему-то принюхиваясь, и резвым размашистым галопом рванула по дорожке вперед. Я помчался за ней, изо всех сил вцепившись в поводок. Оббежав вокруг пруда, собака на мгновенье остановилась, покрутилась на месте, словно отыскивая потерянный след, и уверенно припустила через дорогу к дому. Когда мы добежали до подъезда, я был готов от досады сгрызть все сосульки, свисавшие с козырька: она привела меня к МОЕМУ дому и теперь радовалась, как щенок, что так легко справилась с поставленной задачей.

— Эх ты, Пинкертон, — я погладил кудрявую макушку. — Ладно, попробуем еще раз. Только будь внимательнее. Мы ищем ТВОЙ дом, а не мой. Поняла?

Собака с сожалением посмотрела на меня, потом на дверь.

— Нет, ТУДА мы сейчас не пойдем. Тем более что ТАМ мы уже все съели. Мы будем искать ТВОЙ дом, — для убедительности я поплотнее натянул шапку и махнул рукой в сторону школьного двора. Приглашать дважды потеряшку не пришлось. Она тут же развернулась и потрусила впереди меня, выписывая затейливые петли между сугробами. Ей было все интересно: и столб, и машина, и фантик от жевательной резинки, и старая автомобильная покрышка, и тетенька, проплывающая мимо с полными продуктов сумками. Потеряшка везде успевала сунуть свой любопытный нос, и ей за это ни разу не попало. Даже тетенька с сумками, вначале охнув от испуга и прижав пакеты к груди, в следующую секунду уже расплылась в благодушной улыбке, глядя, как потеряшка радостными прыжками и призывными взглядами выпрашивает приглянувшуюся сардельку.

Когда мы подходили к школе, я заметил на спортивной площадке двух мальчишек, вяло гонявших по полю футбольный мяч. Один из них был худой, долговязый, с синим зенитовским шарфом поверх куртки, другой ниже ростом, крепкий, коренастый, в олимпийской жилетке и фирменных бутсах. Двор был пуст. На ступеньках крыльца валялись две спортивные сумки. И валялись они, видимо, давно. Хозяева сумок, должно быть, коротали за игрой уже не первый час. Мяч лениво перекатывался от одного к другому, футболисты едва перебирали ногами, готовые в любой момент бросить игру, едва замаячит на горизонте новая забава. В радиусе ближайших пятидесяти метров маячили только мы с потеряшкой. Я оглянулся, ища глазами пути отступления. Еще бы! Ведь длинный был не кто иной как Вовка Жердяй из 6-го «б».

Вовка Жердяй из 6-го «б» славился на всю округу своим крутым нравом и железными кулаками. Расквасить ему нос втайне мечтал каждый уважающий себя мальчишка из нашего двора. Но пока это мало кому удавалось. А если и удавалось, то очень скоро смельчака настигала неминуемая кара. Руки у Вовки были длинные, и бил он наверняка. Даже старшеклассники обходили Вовку стороной. Что уж говорить о мелкой фауне, кишащей в школьных коридорах? Стоило только длинной фигуре Жердяя замаячить в дверях одного из классов, страх и трепет охватывал каждого. Каждого, включая, увы, и меня. Дрожу я при виде Жердяя не хуже какого-нибудь первоклашки. Ну просто как осиновый лист дрожу. Самому противно. А что делать? Я и ледяной водой обливался, и книжки по гипнозу читал, и даже фотку Жердяя одно время на стенку повесил. В туалете. Чтобы привыкнуть к нему. Только из этого ничего не вышло. Все равно у меня по спине бегают мурашки, и волосы на макушке шевелятся, даже под шапкой. Бррр!

До угла школы оставалось не больше десятка метров. Жердяй с приятелем спокойно продолжали игру, не проявляя к нам с потеряшкой ни малейшего интереса. Казалось, ничто не предвещало катастрофы. Я даже и предположить не мог, что минуту спустя, широко растопырив ноги и не выпуская из рук поводок, влечу вслед за мячиком прямехонько в ворота, чуть не сбив с ног самого Жердяя. Откуда мне было знать, что потеряшке придет в голову светлая мысль поиграть в футбол?

Когда я выполз из сугроба, потирая ушибленное колено, надо мной стоял Жердяй.

— Ба! Кто к нам пожаловал, — развел он руками и отвесил театральный поклон. — Снимите шляпы, господа! Сам капитан футбольной команды решил преподать нам урок! — его глазки блестели нехорошим, радостным блеском, на губах играла довольная ухмылка. — Ну же, не скромничайте, синьор Мазилли. Или вы желаете для начала маленькую разминку? — рука Жердяя описала в воздухе эффектную дугу и больно щелкнула меня по носу. Я втянул голову в плечи и стиснул зубы. Волосы под шапкой предательски зашевелились. Ждать было нечего, бежать некуда. Оставалось умереть героем. Я скосил глаза на потеряшку. Она беззаботно прыгала вокруг мордатого парня в жилетке, пытаясь отнять у него мяч. Парень отпихивался ногами, пыхтел и норовил съездить собаке бутсой в нос. Теперь я узнал и его. Это был Генка по прозвищу Щербатый, известный задира и живодер из первого подъезда. Где он учился, никто не знал. Промышлял же он продажей мобильных телефонов, отобранных у малышни. Подозревали, что и грабежом киосков Генка не гнушался. Однако прославился он в нашем дворе тем, что больше всего на свете обожал спускать кошек в мусоропровод. Я похолодел от ужаса. Ничего не подозревающая потеряшка вертелась вокруг Генки с доверчивостью щенка.

— Твоя собака? — спросил Жердяй.

— Моя… — с трудом выдавил я.

— Правда? — Жердяй приподнял бровь, изображая удивление. — И как же зовут эту милую овечку? Надеюсь, не Долли?

Генка осклабился и покрутил мячом перед потеряшкиным носом.

— Так как же ее зовут? — повторил Жердяй приторно-нежным голосом.

— Ты что, глухой? Я тебе живо уши прочищу! — Генка отвесил мне внушительный подзатыльник.

— Ее зовут… Собака, — пролепетал я и почувствовал, как у меня задрожали коленки.

— Вот как? Собака? — Жердяй недовольно поморщился. — Ай, ай, ай. Разве мама тебя не учила, что обманывать старших нехорошо? — крепкие пальцы впились мне в ухо. — Откуда собака? Где взял? Сознавайся, хлюпик. А то хуже будет! — Жердяй грозно выпятил нижнюю челюсть.

— Эй, Вовка, а давай мы ее с петардой по полю пустим! Во круто будет! — загоготал Генка и пнул потеряшку бутсой. Потеряшка жалобно взвизгнула и плюхнулась со всего размаха в снег. Медлить было нельзя.

Я зажмурился и что есть силы ударил Жердяя в живот. От неожиданности он ахнул и разжал пальцы. Мое ухо оказалось на свободе. Схватив поводок, я с диким криком бросился бежать не разбирая дороги, натыкаясь на кусты, падая, поднимаясь и снова падая. Потеряшка скакала рядом, хватала поводок зубами, грозно рычала и отчаянно мотала головой, делая вид, будто хочет его у меня отнять. Наш бешеный бег по сугробам и бурелому она принимала за веселую игру. Мне же было не до веселья. Я слышал за спиной топот погони и грозный рев взбешенных преследователей. Приближались к дому мы с потеряшкой уже похожими на двух снеговиков. От бороды и до кончика хвоста собака кудрявилась белыми сосульками. Черными оставались только нос и глаза, весело поблескивающие из-под снежной челки.

У подъезда я остановился. Ни Жердяя, ни Генки не было видно. Уффф… Кажется, оторвались, подумал я.

«Неужели я ему действительно врезал? Жердяю?!» — пронеслось у меня в голове. Произошедшее было настолько невероятным, что показалось мне чудом. Вот это да! С недоверчивым уважением я рассматривал свой кулак. Второе чудо за день — это круто!

— Нет, ты видела, видела, как я его, а? Раз! И прямо в живот. Со всего маху! Он чуть не свалился, — тормошил я потеряшку, единственную свидетельницу моего неожиданного подвига. Та крутилась, повизгивала, норовила лизнуть меня в щеку и радовалась, кажется, не меньше, чем я.

— Ты тоже молодец, не испугалась, — хвалил я потеряшку. — Его ведь, знаешь, все боятся. А мы с тобой — ни капельки! Мы с тобой теперь — силища, горы можем свернуть!

Я наклонился и обнял собаку за шею.

— Ты не бойся, я тебя никому не отдам. Мы же с тобой друзья. И пока не найдутся твои хозяева, ты будешь жить у нас.

Из-под снежной бахромы на меня блеснули озорные собачьи глаза. Идея погостить потеряшке явно понравилась. В знак нашего уговора я пристегнул ей к ошейнику свой брелок от ключей с футбольным мячиком. Пусть носит и радуется. Ведь ей тоже нравится играть в футбол.

Едва я успел раздеться и стряхнуть снег с коврика, как в замочной скважине щелкнул ключ. Потеряшка бросилась к двери.

— Стой! Стой! — закричал я, но было поздно.

— Ой! — воскликнула бабушка и от неожиданности выронила сумку. Из сумки на пол посыпался виноград и выкатились яблоки. — Это что еще такое?

Потеряшка радостно прыгала вокруг бабушки, давя лапами крупные спелые виноградины.

— Это собака. Ты только не волнуйся, — объяснял я бабушке.

— Вы что, взяли собаку? — глаза у бабушки округлились. — О чем только думают твои родители?

— Нет, это не наша собака. Понимаешь, она потерялась и теперь ей негде жить. Мы должны ей помочь. Можно, она поживет пока у нас? — уговаривал я бабушку. — Она послушная, умная и знает все команды. А еще она умеет приносить тапочки.

Пока я ползал по полу и собирал яблоки, потеряшка проворно подъедала то, что осталось от винограда.

— Тапочки, слава богу, я пока еще могу приносить сама, — усмехнулась бабушка. — А как она сюда попала?

Я рассказал все с самого начала. Не стал говорить только о прогулке и драке с Жердяем. Зачем понапрасну травмировать бабушку?

Доев виноград, потеряшка захотела поближе познакомиться с бабушкой и с бабушкиной сумкой.

— Какое безобразие! Ну и нахальная морда! — возмутилась бабушка.

— Нет, она просто любознательная. Ты посмотри, какая она хорошенькая.

— Да, я вижу. Очень хорошенькая. Мокрая и грязная как поросенок. Ай-ай-ай. И как не стыдно лазать по чужим сумкам? — строго качала головой бабушка. Потеряшка виновато понурилась.

— Знаешь, Николаша, давай поступим так. Мы ее сейчас покормим, высушим и отпустим. — Мою попытку возразить бабушка остановила движением руки. — Нет, ты послушай. Она ведь могла забежать в наш подъезд случайно. А хозяева сейчас ищут ее по всей округе. Как же они найдут ее, если она будет сидеть у нас в квартире? А потом, знаешь, у собак ведь прекрасный нюх. Она сможет сама найти свой дом.

— Как же она его найдет? Ведь таких домов в городе — сотни тысяч! Мы должны ей помочь. Пусть она пока поживет у нас. А я напишу объявление и развешу его на остановках, — умолял я бабушку.

— Нет, Николай, мы не можем ее взять. А вдруг она заразная? Вдруг у нее глисты или блохи?

Собака удивленно посмотрела на бабушку. Потом на меня. И на всякий случай отряхнулась.

— Нет у нее никаких блох, — обиделся я за потеряшку.

— Откуда ты знаешь? Она же бог знает по каким помойкам шлялась.

Собака вздохнула, почесалась и легла на коврик у двери, положив голову на лапы.

— А если даже и есть, что ж из-за этого ее на улицу выгонять? Вот скажи, если бы у тебя были блохи, мы что, должны были бы выгнать тебя на улицу? — не сдавался я.

— Не говори глупостей! И прекратим эту дискуссию, — не на шутку рассердилась бабушка. — Когда ты вырастешь, сможешь завести хоть целую свору. А пока, хочешь ты этого или нет, тебе придется слушаться взрослых.

Я знаю, что мужчина не должен быть хлюпиком. Я крепился изо всех сил. Но слезы сами закапали у меня из глаз.

— Она же одна пропадет! Ее нельзя выгонять! Бабушка, миленькая! Я ведь обещал ей! Она же все понимает! — кричал я, обхватив собаку за шею. Но бабушка была непреклонна. А потеряшка даже не зарычала, когда ее взяли за ошейник. Она ведь думала, что бабушка просто решила с ней погулять…

Вечером, когда с работы вернулись родители, бабушка им все рассказала. Я слышал голоса на кухне, но слов разобрать не мог. Они как будто о чем-то спорили. Потом хлопнула входная дверь. В окно я видел, как отец, держа в руках веревку, вышел на улицу. Был сильный ветер. Отец поднял воротник, постоял немного и направился в сторону собачьей площадки. Спустя час он вернулся. Один. Все с той же понуро болтавшейся веревкой в руках. А я стоял и смотрел в окно. Я больше не плакал. Я просто стоял и смотрел. Как падает снег. Большими белыми хлопьями. На машины и деревья. На подоконник и на крыши домов. На чьи-то смешные мохнатые уши… Я просто стоял и слушал, как падает снег.

Про царицу египетскую и героя подполья

Сижу, прижавшись к бетонной стене. Стучу зубами. То ли от страха, то ли от холода. Вокруг темно и тихо. Ноет плечо. Пахнет паленой шерстью. Слышно, как где-то капает вода. Интересно, я еще жива?

Чтобы согреться, переминаюсь с лапы на лапу. Пробую шевелить мозгами. Где я? Нет, на рай не похоже. Мрачновато. Да и запах не тот. Грязный бетонный пол, по углам — кучи всякого хлама. В двух шагах от меня — большая, благоухающая мазутом, канализацией и гнилой картошкой лужа. Как я сюда попала? Не помню. Помню только ужасный грохот, вспышку, потом опять грохот. Со всех сторон что-то свистело, шипело, трещало. Сыпались искры, в небо один за другим взвивались огненные шары. И было так страшно, что я, зажмурив глаза, бросилась под ближайшую скамейку. А люди вокруг только смеялись, улюлюкали и размахивали руками. Я тоже люблю повеселиться, но разве это смешно, когда тебе к ошейнику привязывают какую-то штуковину, которая трещит как гремучая змея и больно-пребольно плюется? Когда мне в ноздри вдруг шибанул резкий запах паленого, я сломя голову бросилась наутек. И вот сижу теперь одна-одинешенька в холодном, темном, совершенно необитаемом подвале…

Ой! Кто это?

Похоже, подвал был не таким уж необитаемым, как показалось мне вначале. С батареи на меня в упор смотрели два огромных, круглых, зеленым светом горящих глаза. Если кто-то тут есть, нужно поскорее узнать, кто. Приветливо завиляв глазам хвостом, я подбежала к батарее. Ситуация прояснилась сразу же, потому что едва я приблизилась, как немедленно получила по носу. И удар был нанесен, судя по ловкости, несомненно кошачьей лапой.

«Кошка! Причем злющая!» — подумала я и обиженно отошла в сторону.

— Еще и обижается! — возмутилась кошка. — Разве вас в детстве не учили, что, если имеете наглость вот так размахивать хвостом в чужом жилище, немудрено и нарваться?

— А вас разве в детстве не учили, что, когда к вам с открытой душой, невежливо вот так без причины распускать лапы?

Кошка посмотрела на меня с любопытством. На какое-то мгновение мне даже показалось, что в кошачьих глазах мелькнула симпатия. Но тут же они снова сделались холодными и непроницаемыми.

«Уйти или остаться? — думала я. — Лучше бы, конечно, остаться, но с такой соседкой… А если дождется, когда усну, и в морду вцепится? Приятного мало». Я посмотрела на кошку и, встретившись с ней взглядом, на всякий случай снова дружелюбно повиляла хвостом. Кошка в ответ ощетинилась и выгнула спину. Мои хорошие манеры почему-то вызывали у нее совсем не ту реакцию, на которую я рассчитывала.

— Шшшш! — зашипела она. — Мало того, что во дворе прохода не даете, так теперь уже и в подвалы вламываться моду завели?!

— Простите, — сказала я, стараясь по возможности больше не шевелить хвостом. — Вы меня, наверное, с кем-то спутали. Я живу совсем в другом дворе и за кошками никогда не гоняюсь. Вот. А сюда я попала случайно. И если вы не против, я бы здесь, пожалуй, переночевала…

— Да, воспитанием явно не отягощена… Что за бесцеремонность? Не успела войти в дом, как уже на ночлег напрашивается… — глядя куда-то в пространство, сокрушалась кошка.

— Разве это дом? — возразила я. — Это же подвал. А подвал — он ничейный, он для всех.

— А-а, — кисло протянула кошка. — Так вы коллективистка…

— Да, коллектив я люблю, — с готовностью подтвердила я. — В компании всегда веселее. Вот например, когда к нам в дом приходят гости…

— Даже и не надейтесь, — прервала меня кошка. — Подвал этот мой, и устраивать из него ночлежку для всякого сброда я не намерена. Так что вашему дружному коллективу придется поискать для себя другое место.

— Что вы, — поспешила заверить я свою собеседницу. — Наша бабушка ни за что не согласилась бы переселиться в подвал. Она боится блох.

— Весьма благоразумно с ее стороны. А вы?

— Я? — вопрос показался мне до того нелепым, что я даже фыркнула от удивления. — Нет, конечно! А чего их бояться-то? Подумаешь, блохи! Ерунда. С их братом вполне можно ужиться. Вот клещи — дело другое. Те как вцепятся, зубами не отдерешь.

— Да? — кошка заметно оживилась. Похоже, вопрос борьбы с паразитами нашел в кошачьей душе искренний отклик. — И что же вы тогда делаете?

— Иду к бабушке. Она у нас по клещам крупный специалист.

— И помогает?

— Еще бы! У нашей бабушки даже клещи шелковыми становятся! Хотите, я вас с ней познакомлю?

— Спасибо. Я уж как-нибудь перетопчусь…

Кошка потянулась, зевнула, посмотрела на меня сверху вниз и принялась вылизывать лапу, явно давая понять, что разговор окончен. Ночевать на улице мне не хотелось, потому я решила во что бы то ни стало продолжить беседу.

— Здесь, наверное, зимой по вечерам ужасно скучно… — начала я как можно душевнее. — Жить одной, в пустом подвале…

Кошка недовольно скривилась.

— Не примите на свой счет, но… чувство коллективизма представляется мне уделом созданий примитивных. И за примером здесь далеко ходить не надо. Взять хотя бы… Мурзикова.

В глазах кошки появился нехороший огонек. Судя по всему, этот Мурзиков умудрился ей изрядно чем-то насолить.

— Дебошир и невежа. Премерзкая личность, — кошка презрительно дернула ухом. — Неприятная. Из тех, у кого вечно глаза на чужое добро разгораются. Живет тут неподалеку. Своими проповедями давно никому покоя не дает. Кричит о всеобщем благоденствии и точно знает, как всех кругом осчастливить.

— Да ну! Вот здорово! — мысль о том, что кто-то знает, как сделать всех вокруг счастливыми, привела меня в неописуемый восторг.

— Хочу, говорит, — передразнивала кошка, — чтобы в нашем отдельно взятом дворе райская жизнь наступила. Чтоб всем на завтрак сосиски, а на обед — окорочка.

— Что же тут плохого?! — невольно облизнувшись, удивилась я.

— Да собственно ничего. Так, один пустяк. Одна ненужная, глупая, пустая старушонка. Если ее грабануть как следует, тут же сразу и наступит всеобщее благоденствие. Потому как старушонка эта — наш местный колбасный магнат тетя Даша. Та, что торгует в магазине за углом.

Тети Даши я не знала. И о «магнатах» понятие имела довольно расплывчатое. Зато я отлично знала, что такое колбаса. Вереницы венских сосисок в чарующем вальсе закружились перед моими глазами. В воздухе умопомрачительно запахло мясным прилавком… Я задумчиво молчала. Мурзиков — каким я его себе представила — меня впечатлил. Таких котов я в своей жизни еще не встречала. Надо же, хочет всех осчастливить, мечтает о всеобщем благоденствии. Оказывается, и среди кошек бывают свои герои, радеющие о благе ближнего… Личность кота-коллективиста показалась мне не только вполне приятной, но и очень даже светлой.

А насчет чужого добра… Так у меня на него и у самой глаза иногда разгораются. Нет, я, конечно, знаю, что брать чужое нехорошо. Но что же прикажете делать, если за всю жизнь мне, например, так и не подарили ни одного носка? А у папы этих носков — куры не клюют. «Зачем ты его утащила? Кто тебе разрешил?» — ворчал пару дней назад папа, выуживая свой носок из кладовки. Но откуда мне было знать, что кому-то в нашем доме вдруг срочно понадобится носок?! К тому же под диваном их лежало целых два. Причем второй был нисколько не хуже. Но раз папе дорог именно первый, нет проблем. Я без возражений схватила другой и принялась трепать его. И папа вовсе не обиделся. То есть он только сначала рассердился, а потом, назвав меня «носкокрадом», весело смеялся… В общем, слегка пораскинув мозгами, я рассудила так: если все в итоге остаются довольны, брать чужое, видимо, все-таки можно…

— Знаете, — окончательно оправдав для себя кота, продолжила я прервавшуюся было беседу, — а среди собак тоже встречаются личности весьма примечательные.

Кошка ухмыльнулась:

— И одна из них это, наверное, вы?

— Ага, — скромно кивнула я. — Мои хозяева были мною очень довольны.

— Так вы служебная?

— Ну-у, — неопределенно протянула я. — Да, я тапочки умею приносить.

Кошка смерила меня оценивающим взглядом.

— Всегда хотела узнать, почему вас люди заводят, — задумчиво произнесла она. — Столько шума от вас, столько беспокойства, через пять минут уже голова пухнет… Да еще эта ваша привычка хвостом не по делу размахивать… Я бы поняла, скажем, если бы вы отличались особым изяществом или благородством манер. Но и тут на вас природа отдохнула. Тогда, спрашивается, зачем заводить существо второго сорта, если можно преспокойно завести, например, кошку?!

— А, так вы… расистка… — вспомнила я подходящее слово.

— Нет, — удивилась кошка, — я русская голубая.

— Да ну! А что ж вы в подвале живете? Породистые кошки в подвалах не живут.

— Породистые кошки где хотят, там и живут. А вас, скажите, за что из дома выгнали? — любезно поинтересовалась она, ловко переводя разговор на меня.

— Меня не выгнали, я сама ушла.

— Сама? — кошка смотрела на меня с явным интересом.

«Похоже, отношения налаживаются», — подумала я и уже открыла было рот, чтобы рассказать ей свою историю, как вдруг в дальнем углу что-то зашуршало и из кучи мусора показалась остренькая, ехидно ухмыляющаяся мордочка. Кошка на батарее, не сводя с нее взгляда, поднялась на лапы, напряглась и замерла в ожидании. Вторжение нежданной гостьи, похоже, не предвещало ничего хорошего. К тому же гостья была не одна. Из другого угла уже показались еще три точно таких же ехидных морды. Потом еще и еще. Сначала пришельцы только молча смотрели на нас своими маленькими блестящими глазками. Потом, точно приняв какое-то решение, начали по очереди совершать короткие перебежки. Они все ближе подбирались ко мне. Живое кольцо вокруг меня опасно сжималось.

Это были крысы. Я узнала их сразу. Злобные, хитрые твари с облезлыми хвостами и мертвой хваткой, бич помоек и подвалов, гроза всех дворов и сточных канав… В прошлом году такая вот точно зверюга утащила из-под самого моего носа огрызок ветчины и, нырнув под ближайшую машину, издевалась оттуда надо мной в самых обидных выражениях. Я очень тогда огорчилась. На целых пять минут. А потом Челочка предложила мне поиграть в догонялки. И крыса осталась одна букой сидеть под машиной со своей ветчиной. И от злости, наверное, прикусила язык.

Да, вечер, кажется, и в самом деле предстоял жаркий. Я украдкой бросила взгляд наверх. Кошка не сводила глаз с вражеских рядов. Кончик ее хвоста чуть подрагивал. В подвале стояла мертвая тишина. Крысы ждали сигнала к атаке. Их было не меньше дюжины. И все как на подбор: здоровые, толстые, зубастые. Но отступать было некуда, мои тылы упирались прямехонько в батарею. Стиснув зубы и расставив пошире лапы, я приготовилась к обороне. Ну, кто тут самый смелый?! Крыса, оказавшаяся ко мне ближе всех, привстала на задние лапки, повернула голову и уставилась на меня своими круглыми черными глазками. Положительно, эта подлая скотина вообразила, что я ее боюсь. Нет уж, голубчики! Драться так драться! Ррррр! Гав!

В одну секунду сразу несколько крыс повисли на мне, вцепившись в холку, грудь и плечи. Другие, примериваясь и выискивая на мне уязвимые места, подбирались поближе. А из углов им на подмогу уже лезло новое пополнение. Ударом лапы мне удалось отшвырнуть одну из нападавших на меня тварей к стене. Сделав в воздухе сальто, крыса тяжело шмякнулась об пол, но тут же вскочила, зло присвистнула и снова бросилась в атаку. Щелкая зубами направо и налево, я защищалась как лев, но численный перевес противника давал о себе знать. То ли в глазах у меня двоилось, то ли крысы лезли из углов как тараканы. Я крутилась волчком, яростно мотала головой, наугад клацала зубами и молотила лапами, но чувствовала на себе все новые и новые укусы. Силы мои были уже на исходе, когда один здоровенный матерый крыс со шрамом во всю морду, ловко подпрыгнув, вцепился своими острыми как бритва зубами мне прямо в горло. «Все, конец», — подумала я, оседая на задние лапы. Крысы радостно заверезжали в предвкушении близкой победы. Здесь могла бы и закончиться история славного эрделя по кличке Церлина Шарм Олимпик, если бы в это самое мгновенье сверху вдруг не раздался душераздирающий кошачий клич, от которого в крысиных жилах заледенела кровь, а в трубах — вода.

Пружинисто приземлившись на лапы, кошка в мгновенье ока очутилась рядом со мной. В мощном прыжке она сбила от неожиданности разжавшего челюсти Меченого на пол и вонзила когти ему в холку. Двух крыс мне удалось скинуть с себя самой. Одна за другой они шмякнулись об пол точно груши и тут же отбежали в сторону. Крепко прижав Меченого к земле, кошка окинула воинственным взглядом вражеские когорты. В рядах противника царило явное замешательство. Крысы отступили на несколько шагов и замерли в ожидании, нервно подергивая усиками.

— Ну что, Курдюк, опять за старое? — прошипела моя спасительница прямо в морду главарю. — Или я тебя не предупреждала, что беспредела на своей территории не потерплю?

В ответ крыса отчаянно задергала хвостом и скосила на кошку свой маленький, налитый кровью глаз. В этом взгляде читались одновременно страх и злоба.

— Проучить бы тебя, — задумчиво продолжила победительница. — Да неохота тобой желудок портить. Но в следующий раз поблажки не жди. Если дорожишь хвостом, советую впредь искать удачи где-нибудь в другом месте.

Разжав когти, кошка выпустила добычу и с невозмутимым видом принялась вылизывать свою шкуру. Крысы одна за другой бесшумно исчезали в грудах мусора. Меченый, почувствовав свободу, тут же юркнул в ближайшую щель между картонными коробками.

Через минуту о недавнем побоище в подвале уже ничто не напоминало. Кошка, бросив умываться, внимательно оглядела углы и лукаво прищурилась.

— А вы молодец, здорово деретесь, — сказала она и посмотрела на меня с оттенком уважения. — Не пора ли нам наконец познакомиться? Вас как зовут?

— Люся.

— Люся… И что это за имя? — поморщилась кошка. — Звучит как-то… не слишком благородно.

— Вообще-то по паспорту я Церлина.

— Ну это еще куда ни шло. Будем знакомы, Клеопатра, — с простотой истинной аристократки представилась кошка. — Но если вам так будет привычнее, можете звать меня просто Клёпой.

— Ага, — в знак согласия я кивнула.

— Что ж, теперь, когда мы знакомы, ничто не мешает вам рассказать о себе… Итак, давно ли вы бомжуете? — светским тоном спросила кошка.

— Давно. С самого утра.

— Ха, разве это давно? Ладно… Вы, помнится, спрашивали о ночлеге… Ночлег я вам, госпожа хорошая, организую, причем перворазрядный. Будете спать у меня сегодня как царица египетская!

И Клепа повела меня какими-то извилистыми закоулками в самые недра своего подвального царства.

Мы долго петляли в темноте, перепрыгивали через какие-то трубы, карабкались, протискивались между мешками и горами рулонов, пока наконец не добрались до райского уголка с шикарным ватником, расстеленным у теплой батареи.

— Вот, располагайтесь. Будьте как дома, — промурчала радушная хозяйка, уступая мне свое ложе.

— А как же вы?

— За меня не волнуйтесь. Что-нибудь придумаю.

— Чего тут думать? Можем прекрасно устроиться здесь вдвоем. Места хватит, — предложила я, с готовностью поджимая лапы.

Клепа принимать приглашение не спешила. Для фасона сначала неторопливо умылась, урча, походила вокруг ватника, грациозно запрыгнула на батарею и как бы невзначай приземлилась с нее ко мне под бок.

— Ну, рассказывайте. Только все по порядку, с самого начала, — потребовала она, сладко потягиваясь. И уютно свернулась возле меня клубочком, приготовившись слушать.

Бок у нее был теплый и мягкий. Пригревшись, она начала что-то тихонько мурчать себе под нос, что-то очень знакомое, домашнее, ласковое. И мне уже казалось, что я лежу на своем коврике в прихожей, с кухни доносится запах котлет и раздаются знакомые голоса… Поудобнее устроившись на ватнике, я вздохнула и приступила к рассказу. История моей жизни проплывала передо мной в сменяющих друг друга ярких картинках. И с каждым новым поворотом сюжета она нравилась мне все больше и больше. Наверное, из меня получилась бы отличная собачья писательница, не хуже Астрид Линдгрен или Сельмы Лагерлеф. Клепа слушала, широко открыв глаза. От изумления она даже перестала урчать. Особенно поразила ее наша дачная жизнь. Ей, закоренелой горожанке, не высовывавшей носа дальше собственного квартала, все казалось невероятным и чудесным: и электричка, и лес, и большая вода. Клепа ведь даже не знала, что рыба умеет плавать и что наш папа над рыбой самый главный. Когда я дошла в рассказе до злобно ощерившейся Фуфиной морды, в кошкиных глазах зажегся огонь благородного негодования.

— Терпеть не могу агрессоров! И что же вы теперь будете делать? Куда пойдете? — сочувственно спросила она.

— Искать Челочку, конечно!

— Да?… А зачем?

— Как это зачем? — не поняла я.

— Ну, зачем? — повторила кошка. — На ней для вас что, свет клином сошелся?

Я даже не сразу придумала, что ответить.

— Но она ведь без меня скучать будет, — наконец растерянно сказала я. — Как же мне ее не искать? Челочка ведь мой друг, и я ее очень люблю.

— Свободная личность должна быть выше привязанностей… — пробормотала кошка как бы про себя. А потом, уже снова обращаясь ко мне, скептически поинтересовалась: — Как же вы будете ее искать, эту вашу Челочку? Город-то большой. И домов в нем — видимо-невидимо. А людей еще больше.

— Ничего, я везучая. Как-нибудь отыщу, — неуверенно ответила я.

— А знаете что? — оживившись, предложила вдруг Клепа. — Оставайтесь-ка вы лучше здесь. У нас тут по соседству как раз подвал освободился. Будете жить в нем одна, как королева, ни от кого не завися и никому не подчиняясь.

— Одна? — спросила я. — В пустом подвале?

Перспектива прожить всю жизнь в одиночестве в темном и грязном подвале заманчивой мне почему-то вовсе не показалась.

Мы помолчали. Я задумчиво огляделась вокруг, рассматривая сырой и темный кошкин дом.

— Вы давно здесь живете? — поинтересовалась я.

— Нет, не очень. Второй год.

— А раньше вы где жили?

— Раньше?

Кошка зевнула, потянулась и не спеша начала свой рассказ. Оказывается, когда-то у нее была настоящая квартира, диван, телевизор, где пели птицы, мягкое кресло, на которое, правда, постоянно покушался хозяин, у нее были две разноцветные мисочки с едой и прелестная меховая мышка, которую подарили ей на Рождество хозяйские родители, люди очень сердечные и милые.

Но вот хозяин у нее был чудаком. Он учил ее собачьим командам. И если лапу она всегда подавала без особой охоты, то команда «фу» ей сразу очень понравилась.

— «Фу»? — изумилась я. — Как может нравиться команда «фу»? Ведь «фу» — самая что ни на есть глупая команда.

— Быть может, для того, кто сам не очень сообразителен? — невинно предположила кошка.

Я обиженно засопела. Глупой меня еще никто никогда не называл. Но, кажется, Клепа о сказанном уже и сама пожалела.

— Приходилось ли вам наблюдать, — вкрадчиво начала она, заглаживая бестактность, — человека, пытающегося крикнуть «фу!» с набитым ртом или когда он, к примеру, чистит зубы?

Я с любопытством посмотрела на кошку, ход ее мыслей показался мне интересным. Очень даже многообещающим.

— Если в такой момент подойти к хозяину, — неторопливо продолжала кошка, — и, показав на что-нибудь запретное, например, на рулон туалетной бумаги, спросить «можно?», слова «фу» вы, как понимаете, скорее всего не услышите. Для верности, если хотите, можете даже не поверить своим ушам и переспросить: «Можно?!». И тогда уже смело вцепляйтесь в бумагу, разматывайте ее, рвите в клочья. Ну, или прыгайте на люстру, взлетайте по занавеске, это уж как вам больше нравится.

Она, Клеопатра, предпочитала бумагу и люстру. И хозяин мог потом сколько угодно гоняться за ней по квартире с тапочком, наказание ей не грозило. Ведь они оба прекрасно понимали, что придраться ему не к чему, это так, нервы, а она не нарушила ни единого правила. А то, что кошка, как обычно, оказалась умнее человека, так разве ж это проблема ее, кошки?

— Да, вот только на улице, где разбросано все самое интересное, люди почему-то зубы не чистят, — с сожалением вздохнула я.

А еще кошка любила смотреть на воду и трогать лапой струю из-под крана. Любила, когда хозяин моет посуду. Он совал под воду тарелку, она лапу, он тарелку, она лапу, выходило очень забавно, особенно когда хозяин начинал злиться.

Хозяин думал, что она по глупости думает, что он, занимаясь какими-нибудь своими жутко важными делами, с ней играет. Но на самом деле она думала, что он сам дурачок и что если бы он не думал, что она думает, будто он играет, то они с ним не играли бы вообще никогда. Потому что хозяин всегда был занят и непременно чем-то очень серьезным.

— Знакомая история, — философски вздыхала я.

Вот так и совали они под струю поочередно лапу и тарелку, пока хозяин внезапно не зверел и не начинал кричать, понарошку замахиваясь на нее тарелкой. Тогда она взлетала на холодильник и шипела на него сверху, тоже замахиваясь лапой. Выходило опять очень весело.

— Да, немудрено, что вас выставили, — фыркнув, заметила я.

— Меня не выставили, я с балкона упала, — сказала кошка и отвернулась к стене.

— И как же вы такая умная не нашли дорогу обратно? — не удержавшись, поинтересовалась я.

— А вы? — послышалось из темноты.

Я положила голову на лапы и засопела.

— Он меня любил, хозяин, — через некоторое время услышала я. — Он, наверное, до сих пор меня ищет…

Я свернулась калачиком и подумала, что меня тоже, наверное, ищут.

Где-то по-прежнему капала вода. Гулкое эхо отдавалось в бетонных стенах. Было слышно, как на улице завывает ветер. Я подобрала под себя лапы и закрыла глаза. Дома мама жарила котлеты. С моей любимой гречневой кашей. По телевизору шел футбол. А в дальней комнате у темного окна стояла Челочка. И глаза у нее были грустные-грустные…

Я едва не заскулила от жалости. Челочка! Слышишь, Челочка? Ты только не плачь. Я тебя обязательно найду!

С этой мыслью я и заснула. Снились мне сугробы и куда-то бегущие люди. И знакомая лохматая ушанка, то и дело мелькающая в толпе.

А наутро Клепа как хорошая хозяйка повела меня завтракать.

— Вы, наверное, не против немножко перекусить? — вежливо спросила она.

Я призналась, что очень даже не против. Причем на «немножко» совсем не настаиваю. Кошка посмотрела на меня задумчиво, словно оценивая вместимость моего желудка, и как бы про себя пробормотала: «Тогда остается только Сандро». И, уже обращаясь ко мне, добавила:

— Что ж, пойдемте, я познакомлю вас с одним моим хорошим знакомым.

— Его зовут Сандро? — заинтересовалась я. — Это что, ваш друг?

— Нет, просто так… поклонник, — небрежно махнула лапой кошка.

Выйдя из подвала, мы перешли дорогу и оказались на небольшом рынке. Несмотря на скромные размеры, место было очень бойким. Народ возбужденно толпился вокруг лотков, смуглые парни без устали носили какие-то ящики, взад и вперед сновали тетки с продуктовыми сумками. Чтобы не быть растоптанными, нам пришлось пробираться к месту назначения вдоль задней стены продуктовых палаток. Наконец Клепа остановилась и осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Я с интересом сунула морду следом. Пахло внутри очень вкусно.

— Вах, какие люди! — увидев нас, радостно запричитал полный усатый мужчина в белом фартуке, повязанном поверх черной куртки. — Тенго, подмени меня, дорогой, ко мне гости. Заходи, заходи, моя красавица! И ты, дорогая, тоже заходи!

Я тут же поспешила воспользоваться приглашением. Клепа величественно вплыла следом — неторопливо и как бы даже нехотя. Задрав свой роскошный хвост, эдакое дымчатое знамя ее красоты, она грациозно прошлась вокруг Сандро, мимоходом потерлась о его ногу и села, загадочно мерцая ему глазами.

— Вах, какая красавица! — изумлялся Сандро и огромным ножом отрезал для Клепы кусочек дивно благоухающей ветчины. Я радостно прыгала вокруг него. — Вах, какая умница! — изумлялся он снова и отрезал ветчину уже для меня.

Увидев, что ветчиной я не наелась, Сандро сходил в соседнюю палатку и принес оттуда пакет колбасных обрезков. А потом он угостил меня лавашем с помидорами и очень обрадовался, что мне понравилось.

— Ай молодец, Люсико! Правда, вкусный лаваш? — восторгался Сандро. — Я этой королевне давно говорю: кушай лаваш, такого лаваша, как у Сандро, во всем Питере больше нету! А она ни в какую! Царица! Не кушает! Не верит!

Клепа, как будто речь шла вовсе не о ней, отрешенно смотрела вдаль своими египетскими глазами.

Раньше она никогда не была такой рассеянной. Понятно, кошки лаваш не едят, но чувствовалось, что для ее задумчивости есть и еще какая-то причина. «Наверное, — догадалась я, — именно так и принято вести себя с поклонниками».

Между тем Сандро, горестно вздыхая, принялся рассказывать, что не продохнуть от ревизий, что крысы совсем распоясались, да вдобавок Мурзиков пытался вчера его ограбить. Но выбрал такой большой кусок ветчины, что не смог его унести. Повалял, понимаешь, и бросил. И сам не съел, и товар испортил.

— Зачем, объясните мне, зачем красть?! — негодовал, в сердцах потрясая огромным ножом, Сандро. — Приди, попроси как человек. Или у Сандро нету сердца?! Или Сандро жадный?!

Жадным Сандро и правда не был. Уходили мы от него не только сытыми, но еще и с подарками. И мне, и Клепе он на прощание выдал по хорошей сардельке.

Едва мы вышли из гостеприимной палатки, как услышали истошные крики.

— Облава! Полундра! — кричал кто-то довольно противным кошачьим голосом.

Мы дружно повернули головы на шум. Мимо нас несся облезлый кот, волочивший в зубах целую связку сарделек.

— Полундра! Облава! — визжал он. — Спасайся кто может!

Мы с Клепой переглянулись. Наши с ней сардельки ничем не отличались от тех, что были у кота.

Шум погони стремительно приближался. Раздумывать было некогда. Мы снова переглянулись и сломя уши кинулись наутек.

Некоторое время мы с Клепой бежали вместе. Но потом, попытавшись одновременно нырнуть в узкий проем между киосками, мы столкнулись, ошалело отпрыгнули друг от друга и рванули в разные стороны. Теперь я неслась через толпу одна.

Мимо меня со страшной скоростью мелькали чьи-то ноги, руки, пакеты, кульки, ящики с овощами, рассыпанный по земле виноград и шкурки от бананов. Со всех сторон слышались крики, топот, ругань. Кто-то со всего маху саданул меня в бок. Взвизгнув от боли, я подпрыгнула и чуть не потеряла равновесие.

Но нет худа без добра. Полученный удар заставил меня резко изменить направление, и теперь прямо передо мной маячила огромная куча сваленных под навесом дощатых ящиков. Не выпуская из зубов сардельку, я с трудом протиснулась в щель между ними и замерла, прижавшись к стенке. Что-то мягкое и шерстяное сердито зашебуршилось подо мной.

— Шшшш! Вали отсюда, мурло собачье, живо! Тут и без того тесно. Не хватало еще из-за тебя на живодерню угодить!

— Как это, вали? Там ведь облава, — испуганно прошептала я и прислушалась.

— А мне какое дело? — злобно прошипел кот, высвобождаясь из-под меня. — Мою сардельку спереть ума хватило, небось и спрятаться сумеешь.

— Ничего подобного, — вежливо возразила я. — Сардельку мне Сандро подарил.

— Подарил?! — усмехнулся кот. — Как же! Ты что, за дурака меня держишь? Будет тебе Сандро сардельки направо и налево разбазаривать. Он же торгаш. А торгаши, они не то что из-за сардельки, из-за сардельной шкурки удавятся.

— Вот и неправда! — возмутилась я. — Он нас с Клепой и ветчиной, и колбасой телячьей, и лавашем, и сосисками угощал.

— Вас с Клепой? Так тебя что, Царица Египетская сюда притащила?

— Ага.

— Ну и дура…

— Кто? — не поняла я.

Кот посмотрел на меня так, словно обо мне нечего было и спрашивать, и хмуро буркнул:

— Царица.

Потом покосился на мою сардельку и добавил сквозь зубы:

— Пес коту не товарищ. Пес коту классовый враг!

— А мы с Клепой как раз товарищи, — с достоинством заявила я. — Мы с ней даже, можно сказать, большие друзья.

— Друзья?

— Ага.

— Отдавай сардельку! — неожиданно потребовал кот, явно на что-то обидевшись.

Такой наглости я никак не ожидала.

— Это моя сарделька. Мне ее Сандро подарил…

— Не отдашь, значит?

— Не отдам.

— Ах так! Ну держись, вражья морда! Я тебе покажу кузькину мать! Навек запомнишь, как честных котов обкрадывать!

Кот изловчился и вцепился зубами в кончик сардельки. Но тут совсем близко над нашими головами послышались голоса. Кот испуганно прижал уши и выпустил сардельку.

— Я с этой шельмы живьем шкуру сдеру! — гудел рассерженный женский бас. — Все коты как коты. Один он никому житья не дает, чума полосатая! Все, лопнуло мое терпение. Будем службу по отлову вызывать.

Мимо ящиков решительно прошлепали стоптанные рыжие сапоги. За ними вприпрыжку скакали новенькие мужские ботинки.

— Давно пора, Дарья Дормидонтовна, — оживленно поддакнул владелец ботинок.

— Только попадись мне, экспроприатор драный! Лучшую связку сарделек утащил, — сокрушалась тетя Даша. — А я ведь его, подлеца, еще подкармливала, жалела.

— Да, благодарности от их кошачьего племени не дождешься…

Спустя пару минут сапоги и ботинки проследовали в обратном направлении.

Опасность, кажется, миновала. Я с интересом посмотрела на своего нового знакомого. Не он ли и есть та светлая личность, о которой мне вчера рассказывала Клепа?

Кот был тощий и облезлый. На тонкой шее, как хризантема на стебле, нелепо торчала несоразмерно крупная вихрастая голова. «Надо же, какой башковитый, — изумленно подумала я. — И какой полосатый. Да, это точно он».

— А я вас знаю, — бодро начала я. — Вы Мурзиков, вы здесь недалеко в подвале живете.

— Никакой я не Мурзиков! — оскорблено взвился кот. — Забудь. Это меня так враги дискредитируют. Зови меня лучше Герой или Чистое Сердце. Не то морду расцарапаю. И про подвал тоже забудь. Не в подвале я вовсе живу, а в подполье.

— В подполье? Это как?

— А так. Ушел из родного дома. От удобной и сытой жизни ушел. Взял и ушел, сам, по идейным соображениям, — кот немного помолчал, затем продолжил: — Не могу я спокойно смотреть, как кошачий род голодает. Ты сама посуди, зачем этой старой карге Дормидонтовне столько колбасы? Она ведь ее одна все равно не съест.

— Не съест, — согласилась я.

— Пропадет колбаса почем зря, — вздохнул кот.

— Пропадет, — опять согласилась я. — А может, ее просто попросить надо как следует, и она сама нас угостит?

— Ха! Ни за что не угостит! Кто же от колбасы добровольно откажется? Вот ты, например, можешь от колбасы отказаться?

— От колбасы?! А зачем?

— Из принципа.

— Нет, из принципа не могу, — честно призналась я и на всякий случай подтянула сардельку к себе поближе. — Колбаса, она вкусная.

— Примитивные вы все-таки существа, собаки. Вам бы только брюхо досыта набить…

Я неопределенно вздохнула.

— Мурзиков… — ворчал кот. — Придумают тоже. Что это за имя, Мурзиков, это ж уже просто фамилия какая-то получается. А откуда, я вас спрашиваю, фамилия у кота, рожденного в подполье?!

— В подполье? — переспросила я. — Не понимаю. Тогда откуда же вы ушли по идейным соображениям?

— Что, самая умная, да? Сидишь, так сиди спокойно. Нечего тут не по делу мозгами шевелить, а то я тебе вмиг сотрясение устрою. Все, вылезай давай. Некогда мне тут с тобой рассиживаться. Я, может, еще на соседний рынок успею сгонять. У меня там рыбный ларек на примете имеется.

Подхватив сардельку, я протиснулась в щель и вылезла наружу. Следом за мной выскочил Мурзиков. Не попрощавшись, он воровато оглянулся и заспешил к выходу.

А я подумала: пожалуй, Клепа насчет Мурзикова права. Не очень приятная он личность. Хоть и радеет о всеобщем благоденствии. Кстати, мне почему-то показалось, что он не столько о чем-то радел, сколько зарился на мою сардельку. Или мне это только показалось?

Впрочем, долго размышлять о свойствах личности и устремлениях Мурзикова времени у меня не было. Мне пора было отправляться на поиски Челочки. Я огляделась вокруг, чтобы сориентироваться на местности, и бодро потрусила к трамвайной остановке.

Про вишневую косточку

Слов было не разобрать. Разве только отдельные восклицания, вроде: «Ах! Ну и ну! Боже мой!». Но по ним составить представление о сюжете утренней дискуссии не было никакой возможности. Разговор происходил на кухне, при закрытых дверях, в режиме строжайшей конспирации. Что бы это могло значить? Спросонья я терялась в догадках. Теряться в догадках, зарывшись в ласковую прохладу подушки, было приятно. И верхом блаженства было сознавать, что никто не придет тебя будить ни свет ни заря, что не нужно подскакивать с кровати, натягивать ненавистную форму и тащиться в темень, мороз, пургу на другой конец города. Ничего этого не будет целых две недели. Целых две недели полного и безоговорочного счастья! И можно вставать теперь, когда захочешь и завтракать в обед, а вечером допоздна смотреть кино или рубиться часы напролет в «Жанну Д'Арк» за компьютером…

Но что же все-таки происходит на кухне? Мамин голос, обычно мягкий и спокойный, сегодня, точно школьный звонок, настойчиво и тревожно теребил мое сознание. И предвещал он, судя по всему, большие неприятности. Только вот кому? Что стряслось, пока я спала? Неужели Фуфа сгрызла вешалку в коридоре? Или папины ботинки? Или, что уж совсем никуда не годится, сжевала бабушкин индийский коврик? В том, что виновницей экстренного совещания на кухне была Фуфа, я уже не сомневалась. Ее писк за дверью не умолкал ни на минуту.

Перебирая в голове возможные Фуфины проступки, один замысловатее другого, я не заметила, как вновь задремала. Мне снился Руан, стук мечей и блеск алебард, белый конь и я на белом коне, арбалеты и стрелы… В конце концов, что мне за дело до какой-то там глупой собаки, у которой на уме одни пакости? Первый день каникул начинать с неприятностей, причем Фуфиных, совсем не хотелось. А потому, уютно свернувшись калачиком, я решила во что бы то ни стало реализовать свое законное право на безмятежный предутренний сон. Белый конь в ожидании меня нетерпеливо бил копытом. Итак, в Руан! Вперед!

Между тем за зыбкой границей моего виртуального бытия всерьез сгущались тучи, грозившие обернуться нешуточной бурей. Не разлепляя век, я прислушалась к происходящему за стеной. В коридоре царило какое-то странное оживление. Хлопали двери, раздавались взволнованные голоса, что-то с грохотом падало на пол, шуршали газеты, скрипели дверцы шкафа, в ванной не переставая гудел кран. Словом, день начинался. И начинался он на редкость беспокойно. Кто-то куда-то уходил, потом возвращался, щелкал ключ в замке, один ботинок стучал о другой, и скрипел резиновый половичок у входной двери. Взволнованный шепот родителей, доносившийся теперь из коридора, заставил меня насторожиться. «Ну что?» — спрашивала мама. «Нигде нет. Я два раза обошел вокруг дома, и к магазину сходил, и на футбольную площадку… Никто ничего не видел… Но ведь она никогда не убегала далеко. Она вообще не убегала… Как такое могло случиться?». И хотя папа старался говорить как можно тише, по голосу было слышно, что он очень расстроен. Я похолодела. Остатки сна слетели с меня в мгновенье ока.

О чем они говорят? И кого папа ходил искать вокруг дома? Страшная догадка молнией пронеслась у меня в голове, тут же отозвавшись острой болью под нижним ребром. Так бывает от быстрого бега. Или когда на контрольной по алгебре вдруг обнаруживаешь, что забыла дома шпаргалку. По спине пробежали мурашки. Я откинула одеяло и, начисто забыв про тапки, босиком выбежала в ярко освещенный коридор. «Что случилось? Где Люся?» — прошептала я дрожащими губами, проваливаясь в какую-то ватную пустоту. От двери до стенки и от стенки до другой двери не было и намека на рыжую лохматость. Я не верила своим глазам. Такого еще не бывало, чтобы Люся пропустила мой утренний выход. Я бросилась в большую комнату. Любимое Люсино место под столом было пусто. В углу сиротливо валялся многострадальный папин носок. Люси не было ни в кухне, ни в комнате у родителей, ни в кладовке. На всякий случай я заглянула даже под бабушкину тахту. Люси не было НИГДЕ. На гвоздике в прихожей висел поводок. Непонятно зачем, я взяла его в руки. Он был еще мокрый и пах собачьей шерстью. Слезы сами собой брызнули из моих глаз.

Я умоляюще смотрела на родителей в надежде, что, как в моем раннем детстве, им достаточно будет лишь взмахнуть волшебной палочкой, чтобы все сразу стало хорошо и в кухню с радостным лаем влетела Люся… Разве я многого прошу? Мама обняла меня за плечи и притянула к себе:

— Понимаешь, малыш, все произошло так быстро… Они возвращались с прогулки… Люся несла в зубах палочку… Фуфа шла рядом. И все как будто было в порядке. Но вдруг у самого подъезда… В общем, когда тетя Сима оглянулась, Люси уже не было.

— Так уж случилось, малыш, так уж случилось, — вздохнул папа, стягивая с головы ушанку. Воротник его свитера, мокрый от снежной пыли, криво топорщился из-под наспех намотанного шарфа. Волосы на макушке торчали в разные стороны. Красными от мороза пальцами папа тщетно пытался расстегнуть молнию на куртке.

— А палочка? — спросила я.

— Что палочка? — не поняла мама.

— Она с палочкой исчезла или без палочки?

— Какая разница? С палочкой, без палочки… Я вообще не понимаю, почему мы тут сидим? Время идет, а мы сидим. Делать же что-то надо, — подала голос из кухни тетя Сима, до сих пор молча сидевшая у окна и аккуратно помешивавшая ложечкой кофе в фаянсовой чашке. Над чашкой тоненькой струйкой поднимался пар, аппетитно пахло моими любимыми блинчиками. Но блинчиков сегодня почему-то совсем не хотелось. Я сглотнула слюну. Нет, блинчиков в компании тети Симы мне не хотелось категорически. Было ясно как дважды два: Люся с Фуфой опять поцапались. На сей раз из-за палочки. А если тетя Сима этого не заметила, значит, ей пора сменить очки. Наша Люся просто так из дома ни за что бы не сбежала. И меня бы ни за что не бросила. Не такая она, наша Люся, чтобы друзьями швыряться. Ей было у нас хорошо. Всем было хорошо. До самого вчерашнего вечера. Все это я, между прочим, собиралась сказать тете Симе. И уже открыла было рот, но тут неожиданно вмешалась бабушка.

— Не ходи без тапок, простудишься. Сейчас же надень носки! И марш умываться! — бросила она мне вместо приветствия, величественно выплывая из ванной.

— Господи! О чем ты говоришь? У нас собака пропала, а ты о носках каких-то беспокоишься, — с досадой поморщилась мама.

— Во-первых, не о носках, а о ребенке. Я беспокоюсь о ребенке, — невозмутимо возразила бабушка. — А во-вторых, кто-то же должен в этой семье сохранять спокойствие и здравый рассудок, когда буквально все посходили с ума!

Перечить бабушке не имело смысла. Даже самые что ни на есть руководящие работники того института, где она всю жизнь проработала, неизменно вытягивались в струнку, стоило только ей появиться в дальнем конце коридора. И дело здесь было вовсе не в должности. Просто наша бабушка — женщина с характером. А что такое женщина с характером — думаю, вы и сами знаете.

Быстро одевшись, умывшись и кое-как застелив постель, я вышла на кухню. Судя по раскрасневшимся лицам, воспитательная часть как раз подходила к концу.

— Этого и следовало ожидать. О чем вы только думали?! От такой жизни не то что собаки, люди скоро из дома побегут! — возмущенно гремела бабушка, сдвинув брови и грозно сверкая стеклами очков. Мама молчала, барабаня пальцами по столу, папа внимательно разглядывал ремешки на своих шлепанцах, а тетя Сима крутила в руках очки, недовольно поджимала губы и всем своим видом давала понять, что больше не намерена терпеть нравоучений в свой адрес. Мое появление оказалось как нельзя кстати. Атмосфера, накаленная до предела, требовала притока свежих сил. Увидев меня, бабушка, не сбавляя оборотов, перешла прямиком к делу:

— Ну, и что вы намерены предпринять? Какие предложения? С чего начнем?

Вздох облегчения пронесся по кухне, всколыхнув занавеску на окне и энтузиазм в массах.

Через пять минут план поиска Люси был составлен, наставления даны, указания получены. С серьезностью генералиссимуса бабушка провожала в путь наш маленький боевой отряд. Первым на задание отправился папа. Ему было поручено обойти окрестные помойки и ближайшие станции метро.

— Есть основания полагать, что именно эти тучные нивы решит окучить наша Людмила в первую очередь, — резонно заметила бабушка.

Мама взяла на себя рынок и продуктовые магазины в ближайших кварталах. Тете Симе с Фуфой достался самый трудный участок. Им предстояло обследовать район гаражей и прилегающий пустырь. Сама же бабушка осталась дежурить в квартире на тот случай, если Люся, проголодавшись, вдруг решит вернуться домой. Окинув меня раздумчивым взглядом, бабушка поправила очки на носу и посмотрела на маму. От нетерпения я чуть не свалилась с табуретки.

— А юных пионэрок предлагаю послать в Озерки. Пусть проверят обычный маршрут прогулок, — наконец изрекла бабушка. — Там сейчас, наверное, полно ребятни. Поспрашивайте, может, кто и видел.

Я радостно кивнула и тут же, натягивая на бегу свитер, поскакала к телефону звонить Светке.

— Да, и не забудь взять с собой Люсину фотографию. Не все люди знают, как выглядит эрдельтерьер! — крикнула мне вслед бабушка.

— Угу! — промычала я, набирая Светкин номер.

Светка — мой самый лучший друг. Она живет в двух остановках от нас и учится со мной в одном классе. Мы видимся каждый день, даже в каникулы, вместе играем в компьютерные игры, вместе катаемся на коньках и смотрим по телеку «Возвращение Мухтара», а по воскресеньям, взяв с собой Люсю и санки, отправляемся на озера. Расстаемся мы только под вечер, когда с работы приходят родители. Но, слава богу, как говорит папа, мы живем в век высоких технологий. И мне достаточно включить компьютер, чтобы после ужина обменяться со Светкой последними новостями. Мы можем перестукиваться так часами. Потому что друг без друга нам ужасно скучно. Только взрослые этого не понимают и все время над нами подтрунивают.

И это нас со Светкой бабушка называет «юными пионэрками». В шутку, конечно. Потому что никакими «пионэрками» нам со Светкой, к счастью, побывать не довелось. И красный галстук живьем мы видели только раз, когда к нам на урок приходил один престранного вида старикан, шамкал ртом и лопотал что-то про свое счастливое пионерское детство, в котором никто не выставлял напоказ пупков и не носил колец в носу. Из рассказов старикана получалось, что пионеры всегда были аккуратно подстрижены, не то что нынешняя молодежь, любили родину и дедушку Ленина, всюду ходили строем под барабанную дробь, горланили «Взвейтесь кострами…» и вместо того, чтобы гонять на скейтбордах, без устали переводили старушек через дорогу. В общем, страна под названием пионерия понравилась нам со Светкой ничуть не больше кабинета стоматолога, в который нас стройными рядами каждые полгода водит моя бабушка. И хотя зуб мне сверлили только однажды, чуть ли не в младенчестве, эта зверская экзекуция оставила в моем неокрепшем сознании самые пренеприятные впечатления.

Когда спустя пятнадцать минут я подходила к остановке, знакомая куртка уже синела у фонарного столба.

— Ты чего так долго? — недовольно пробурчала Светка, поеживаясь на ветру. — Я тут все объявления успела изучить, пока тебя ждала. Про собак ничего нет. Зато я нашла кое-что интересное. Это может нам пригодиться.

Светка ткнула пальцем в маленькую сероватую бумажку, на которой было написано: «Потомственная колдунья, экстрасенс высшей категории снимет сглаз, порчу, венец безбрачия, приворожит и вернет любимого. Звонить с 10 до 22 часов. Спросить Розалию Петровну».

— Ну и что? Зачем нам эта мутотень? — уставилась я на Светку, пытаясь разгадать, что за гениальный план родился в ее голове, пока она поджидала меня на остановке.

Светка, не обращая внимания на мой недоуменный взгляд, секунду помолчала, как бы что-то соображая, потом спросила:

— У тебя есть с собой какая-нибудь Люсина вещь? Ошейник, например, или поводок.

— Не-а, — мотнула я головой, но тут же вспомнила про фотографию в кармане.

— Отлично, клевая фотка, думаю, подойдет, — кивнула Светка. — Если сами Люсю не найдем, придется обратиться за помощью к потусторонним силам. Но ты не бойся, это на крайний случай, — добавила она, заметив мое беспокойство.

— Слушай, Свет, — замялась я в нерешительности. — А без этой самой Розалии никак обойтись нельзя?

— Ты хочешь найти Церлину или нет? — Светка строго посмотрела на меня своими рыжими в крапинку глазами.

— Конечно, хочу! Просто, знаешь, все эти колдуны и колдуньи… Вот если бы они были из Хоггварца, тогда конечно…

— Фьють! — Светка от возмущения аж присвистнула. — Ну ты даешь! Опять книжек про Поттера начиталась?! Я для дела стараюсь, а она всякой ерундой голову себе забивает. Забудь ты про Хоггварц свой. Он нам никаким боком не светит. Вот, бери Розалию и не привередничай. — Светка ткнула пальцем в объявление. — Может, она ничуть не хуже профессора Макгонаголл.

— Сомневаюсь, — пробурчала я, но под Светкиным настойчивым взглядом все же оторвала бумажный хвостик с номером телефона и сунула в карман.

— Если эта Розалия в состоянии вернуть любимого, то почему бы ей не вернуть и нашу собаку? Дело-то ведь плевое. Ты сама подумай, — горячо убеждала меня Светка, в то время как мы, рассекая людской поток, двигались по проспекту в сторону Суздальских озер. Навстречу нам то и дело попадались хозяева с собаками самых разных пород и мастей: большими и маленькими, лохматыми и гладкошерстными, остроухими и с висячими ушами, массивными, кряжистыми и грациозно-изящными, как балерины. И всякий раз от их вида у меня тоскливо замирало сердце.

— Слушай, — Светка вдруг остановилась как вкопанная. От неожиданности я чуть не налетела на детскую коляску. — Так мы ее никогда не найдем. Что она, дурочка что ли, по проспекту бегать? Во дворах искать нужно. Пойдем дворами вдоль проспекта. Там мы скорее на нее наткнемся. К тому же во дворах обычно мамаши с детишками гуляют, бабушки там разные с собачками, дедушки с кефиром. В общем, аборигены. Они-то нам как раз и могут помочь.

В первом же дворе улыбкой Моны Лизы, правда слегка беззубой, нам улыбнулась удача в лице живенького маленького старичка с физиономией, напоминающей сушеную грушу. В потертом сером пальто и вязаной синей шапочке он неспешно прогуливался вдоль дома и, судя по всему, никуда не спешил. Услышав наш вопрос, старичок радостно закивал:

— Как же, как же. Видел вашу собачку. Рыжая с черным, говорите? Точно, она как раз и была рыжая с черным. Я еще подумал, вот, мол, как бывает, потерялась, наверное…

Я с замирающим сердцем протянула старику Люсину фотографию. Дед повертел ее в руках, близоруко щурясь на ярком солнце, поскреб большим пальцем щетину на подбородке и удовлетворенно причмокнул.

— Красивая собачка. Как зовут?

— Церлина.

— Как? — переспросил удивленно дед и подставил поближе ухо.

— Цер-ли-на! — повторила я как можно отчетливей.

— Чудное имя какое-то, — покачал головой старик и чему-то криво усмехнулся. — Раньше все Жучками да Шариками называли. А теперь чего только не придумают. Вот помню, еще до войны у нашего соседа овчарка была. Ну и умная была собака, я вам скажу. Сумку хозяйскую носила и каждое утро из ящика газету вытаскивала. А однажды с ней случай приключился…

Светка за моей спиной многозначительно крякнула и незаметно потянула меня за рукав, давая понять, что с беседой пора закругляться. Однако не так-то просто было унять старика, буквально вцепившегося в нас своими бесцветными, с острым прищуром глазками. Он все говорил и говорил, брызгая на нас слюной.

— Скажите, пожалуйста, а когда вы ее видели? — вежливо попыталась встрять Светка где-то между первой пятилеткой и Днепрогэсом. Старик внезапно смолк на полуслове и оторопело уставился на Светку:

— Кого?

— Нашу собаку, — не отступала Светка, сверля старика глазами.

— Какую собаку? — дед удивленно поднял брови.

— Да нашу, нашу собаку! Вот эту! — почти заорала Светка, тыча в деда Люсиной фотографией. — Вы же только что сказали, что видели здесь нашу собаку!

— Кто видел? Я? Какую собаку? — старик испуганно заморгал, потом провел тыльной стороной ладони по лбу, как бы припоминая. — Собаку… Да, точно, видел… С неделю назад примерно, а может и раньше… Рыженькая такая, востроухая, как белочка.

Мы разочарованно переглянулись. С крышей у старика явно было не все в порядке. Заметив нашу нерешительность, дед вдруг засуетился, стал зачем-то хлопать себя по карманам и странно так пританцовывать на хиленьких, тонких, точно макаронины, ножках.

— Когда, говорите, пропала? Сегодня утром? Ну да, ну да, конечно, я ее сегодня и видел, — подобострастно зачастил он. — Я как раз в магазин выходил, а она вон там, у машины сидела. И все скулила. Все скулила, бедняжка. Ее потом змеюка эта забрала.

— Какая змеюка? — подозрительно глядя на деда, спросила Светка.

— А из девятой квартиры, — ничуть не смутившись, прошамкал старик и ткнул желтым пальцем в сторону ближайшего подъезда. — Пришла, веревку на шею накинула и поволокла. Я все видел. Кричу ей: «Ты что ж делаешь, живодерка!». А она только усмехнулась и дальше пошла. У, ведьма старая! — Дед потряс в воздухе кулаком. — Мы таких в сорок восьмом пачками к стенке ставили! А теперь попробуй найди на нее управу! Я вам вот что скажу… — дед с видом заговорщика наклонился к нам и зашептал, сделав страшные глаза, — будь моя воля, я бы эту змеюку саму на шапки пустил!

— Как это? — не поверила я своим ушам.

— Очень просто, — проворковал дед с какой-то злорадно-слащавой улыбочкой. — Живьем бы шкуру содрал и шапку сшил. Чтоб другим неповадно было.

— Что же она вам такого сделала? — недоверчиво поинтересовалась Светка.

— А вы сами к ней сходите, тогда и спрашивать не будете, — дед обиженно надул губы. — Может, она уже из вашей собачки бульон сварила.

Я похолодела от ужаса. Мне живо представился кухонный стол, залитый кровью, нож-секира в костлявой руке безобразной, как смерть, старухи и моя бедная Люся, доверчиво тянущаяся мордой к зловеще поблескивающему лезвию. Не сговариваясь, мы со Светкой рванули к подъезду, на который указывал дед. Старик радостно засеменил следом, что-то бормоча себе под нос. Влетев на третий этаж, мы остановились перед ничем не примечательной дверью с номером девять.

— Что, сдрейфили, следопыты? — позлорадствовал за нашими спинами дед, снова улыбаясь своей слащавой улыбочкой.

Светка смерила его испепеляющим взглядом, недовольно поморщилась и, стараясь держаться как можно спокойнее, нажала кнопку звонка. За дверью раздался собачий лай. Мы замерли, прислушиваясь. Собака тявкала заливисто и звонко. Было похоже, что жизнью своей она вполне довольна. Я оглянулась на деда, но сказать ничего не успела. Щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояла строгая темноволосая дама в изумрудно-зеленом свитере и черных брюках. Из-за ее ног выглянула остренькая собачья мордочка и с любопытством уставилась на нас своими темными влажными бусинками. Окинув нас быстрым внимательным взглядом поверх квадратных очков в тонкой металлической оправе, дама поправила пуховый платок, укрывавший ее плечи, и спросила сухим, чуть надтреснутым голосом:

— Что вам угодно, сударыни?

— Мы… это… ну… в общем… э-э… — замялась Светка, ища глазами старика, который с лицом невинного младенца в дальнем углу лестничной площадки колупал корявым пальцем треснувшую штукатурку, всем своим видом давая понять, что происходящее не имеет к нему ровно никакого отношения. На наши отчаянные взгляды старик не обращал внимания. В воздухе повисла неловкая пауза. Дама плотнее запахнула платок и поежилась, явно выражая нетерпение. На ее запястьях чуть слышно звякнули браслеты.

— Я жду. Потрудитесь объясниться, — проговорила она ледяным тоном, и брови ее грозно сдвинулись. Ситуация казалась до невозможности глупой.

— Понимаете, — пробормотала я, с трудом ворочая неподатливым языком. — У нас пропала собака. А этот вот дедушка сказал нам, что видел как вы…

— Ах вот как, видел, — дама презрительно поджала губы. — Интересно, и что же он видел?

Ответить я не успела. Дед неожиданно активизировался и плаксиво запричитал, закрывая голову руками:

— Это не я, не я! Я не виноват! Это вот они во всем виноваты! — тыкал он пальцем в нашу сторону. — Это они в ящик третьего дня мыша дохлого подбросили.

Я сам видел. А вчера половик у шестой квартиры стянули. Что, попались, голубчики? Будете знать, как честных людей обкрадывать! — злобствовал дед, все быстрее и быстрее перебирая тоненькими ножками в каком-то изломанном диком танце.

— Та-ак… Опять за старое?! — дама с холодной яростью воззрилась на старика. — Ну-ка, брысь отсюда!

— Кошка драная! Ты мне не указ! Мяааау! — дико заорал старик и… растворился в воздухе. Светка судорожно охнула. Бетонный пол под моими ногами качнулся и резко накренился в бок. Я почувствовала, что теряю равновесие. Перед глазами мелькнула яркая вспышка света. Чья-то властная рука схватила меня за шиворот. Дверь, надсадно скрипнув, захлопнулась.

В следующую секунду мы со Светкой уже стояли в узеньком, тускло освещенном коридорчике и, открыв от изумления рты, очумело пялились друг на друга. Темноволосая дама в сером пуховом платке невозмутимо кивала нам из зеркала.

— Не люблю, когда опаздывают, — раздалось за моей спиной. Я обернулась. — Сейчас же мойте руки и проходите в кухню, — распорядилась дама номер два и, развернувшись на каблуках, быстро проследовала мимо нас по коридору в сопровождении рыжей шустренькой дворняжки. Отражение в зеркале подмигнуло нам, расплылось в улыбке и, покачиваясь, медленно затонуло в зеркальной глубине.

— Где мы? — прошептала я, едва узнавая свой голос. Что-то свистело, хрипело и жалобно булькало у меня в горле.

— Не знаю… — Светка испуганно оглянулась. — Наверное, у бабки этой.

— А куда старик подевался?

— Шшшш! Тихо ты! — сердито зашипела Светка и больно стиснула мне запястье. Где-то звякнула посуда.

— Не заставляйте себя ждать. С вашей стороны это крайне невежливо, — донесся из кухни уже знакомый хрипловатый голос.

— Ладно, пошли посмотрим, во что мы вляпались. Надеюсь, бабка не кусается. Хотя с нее станется, — мрачно усмехнулась Светка и двинулась по коридору в направлении чуть колышущейся бамбуковой занавески. И хотя особого желания влезать в очередную передрягу я не испытывала, перспектива остаться одной в мрачном темном коридоре, где с торчащей из стены ветки на меня огромными янтарными глазами взирало чучело птицы бог знает какой породы, прельщала меня еще меньше. Сделав глубокий вдох и крепко стиснув зубы, я шагнула вслед за Светкой. Янтарные глаза предупреждающе мигнули. Или мне показалось, что мигнули. В тот момент я уже ни в чем не была уверена. Мир явно играл со мной в жмурки. И сохранять при этом холодный рассудок было не так-то просто.

Кухня, куда мы вошли сквозь мелодичный бамбуковый дождь, была небольшой, чистенькой, уютной. И, в отличие от коридора, приятно радовала глаз. На окне висели ситцевые, василькового цвета занавески в желтый горошек. Подоконник был сплошь уставлен цветочными горшками, над которыми с непривычным для зимы буйством клубилась, вилась и кудрявилась разносортная зеленая поросль. Большую часть кухни занимал круглый стол, накрытый яркой клеенчатой скатертью и сервированный к чаю. Три деревянных стула с прямыми высокими спинками чинно ожидали гостей. Хозяйка хлопотала у буфета, насыпая заварку из пакета в маленький кирпичного цвета чайник. Вазочка с вишневым вареньем и плетеный поднос со сладостями уже красовались на столе.

— Сейчас будем пить чай, — кивнула нам дама, захлопывая дверцу буфета. — С вареньем. Вы любите вишневое варенье? В этом году вишня мне особенно удалась.

Я неуверенно кивнула. Светка ткнула меня локтем в бок и неожиданно спросила:

— А вы собак любите?

— Собак? — дама резко обернулась. Крышка от чайника неловко плюхнулась, прикрывая собой дымящееся жерло. — А почему вы об этом спрашиваете?

Светка кинула на меня быстрый взгляд и продолжила:

— Мы ищем нашу собаку. Она пропала сегодня утром. Может быть, вы видели ее или что-нибудь слышали?

Дама отрицательно покачала головой.

— Странно, — Светка так и сверлила ее недоверчивым взглядом. — А тот старик в синей шапочке сказал нам, что ВИДЕЛ, как вы уводили ее со двора.

— Старик? В синей шапочке? — дама капризно поджала губы и вновь склонилась над чайником. — Что ж, у него и спрашивайте, раз он ВИДЕЛ.

— Мы просто подумали, что вы можете нам помочь. Простите, пожалуйста, — попыталась я сгладить назревающий конфликт.

— Сейчас начнется метель, — сухо проронила дама, не поворачивая головы. — Вам придется здесь задержаться.

Я украдкой скосила глаза в окно. Небо было прозрачного голубого цвета, сияло солнце и, кажется, ничто в погоде не предвещало резких перемен.

— Там, вдали, видите белое облачко? — спросила дама, направляясь с чайником к столу. В уголках ее губ мелькнула едва заметная усмешка.

— Где? — Светка обогнула стол с другой стороны и уткнулась носом в уставленное цветочными горшками окно. — Не вижу никакого такого облачка, — пожала она плечами. — Какое у вас необычное растение… Никогда таких раньше не встречала, — Светка с интересом принялась разглядывать какой-то широколистный вьюнок, свешивавшийся из цветочной кадки. — А как… — начала было Светка и вдруг застыла с открытым ртом, так и не закончив фразы. Ее глаза были прикованы к чему-то за окном. К чему-то совершенно невозможному, судя по тому изумлению, какое было написано на ее лице. Чуть не снеся с подоконника горшок с розовой геранью, Светка буквально прилипла к оконному стеклу. — Ой! Смотрите! Смотрите! Что это? — вдруг завопила она. Из-за Светкиного плеча прямо на нас выползала огромная серая глыба. В кухне потемнело. От резкого порыва ветра зазвенели стекла в оконных рамах. Деревья во дворе пригнулись к земле точно тонкие прутики. Сплошная снежная пелена застлала небо. Белые птицы-вихри закружились по двору, сметая все на своем пути. Рыжая собачка, прижав уши, испуганно шмыгнула под буфет.

— Это ненадолго. Она скоро кончится. А пока мы как раз успеем выпить по чашечке чая, — голос хозяйки звучал спокойно, уверенно. И в этом спокойствии заключалась самая большая странность. Буран, так неожиданно разыгравшийся за окном, нисколько ее не встревожил. Скорее наоборот. Она казалась удовлетворенной.

— Угощайтесь, прошу вас. Варенье исключительно вкусное, — дама улыбнулась одними уголками губ и провела рукой по волосам, поправляя прическу. — Позвольте представиться. Меня зовут Эльвира. А это, — она наклонилась к рыжей мордочке, высунувшей нос из-под буфета, — Молли.

Молли радостно взвизгнула. Решив, что бояться больше нечего, она выкатилась на свет божий и принялась шумно обнюхивать мою штанину. Мы сели за стол. Скрипнули стулья, звякнули ложки. Над чашками заклубился пар. Запахло мятой, тысячелистником и еще какой-то незнакомой мне горьковато-терпкой травой.

— А как вы узнали… ну… что… это… сейчас начнется? — Светка испуганно покосилась на окно и размашисто плюхнула в чашку четвертую ложку сахара. С горкой.

— Иногда по утрам от нечего делать я слушаю прогноз погоды, — с надменной невозмутимостью отчеканила Эльвира и посмотрела на Светку колючим холодным взглядом, от которого по спине у меня побежали мурашки, а в животе что-то ухнуло и оборвалось. Светка недовольно поморщилась, хрюкнула и покачала головой, всем своим видом давая понять, что ее на мякине не проведешь.

— Прогноз всегда врет. У них, наверное, с кофейной гущей напряженка, — лихо съязвила Светка и приосанилась как матадор перед боем. Взгляд поверх криво сидящих очков ожег меня точно молния.

— Правильно ли я вас поняла? — на сей раз хрипловатый голос звучал вкрадчиво и мягко. Тонкие хищные ноздри трепетали в предвкушении близкой добычи. — Вы полагаете, что гадание на кофейной гуще превосходит по степени точности научные методы обработки информации?

— Да, полагаю, — заявила Светка и отправила в рот очередную ложку вишневого варенья.

— Какая прелесть! — Эльвира театрально всплеснула руками. — Тогда, может быть, вы и теорию прогресса ни в грош не ставите?

Светка тревожно заерзала на стуле. Нет, к теории прогресса у нее, пожалуй, претензий не было. Но отступать Светка не привыкла. А потому, сделав умное лицо, она пустилась в пространные рассуждения о новейших достижениях науки и техники. Это был Светкин конек. В сотый раз изумляться почерпнутым из Интернета сенсациям было скучно, и меня незаметно снесло в страну грез и фантазий. Над головой упруго трепетал алый парус, за бортом пеной вскипали волны, мимо на всех парах проносились крылатые эльфы. «Домой, домой!» — кричали они, указывая на узкую полоску суши, едва различимую вдали. Берег стремительно приближался. Сгущались тучи. На секунду молния высветила огромное старое дерево перед величественным замком, венчающим вершину утеса. От громовых раскатов содрогнулись стены. В кухне стало еще темнее. Пылал очаг, о чем-то переговаривались портреты. Сквозь наступившие сумерки я смотрела на Эльвиру без страха, не боясь встретиться с ней взглядом. Ее глаза казались мне смутно знакомыми. Глаза цвета пепла и неба, цвета майской грозы и зимних сумерек. Где-то, когда-то я уже видела эти глаза. Описать их невозможно. И жуть, и восторг, и трепет… Часы на стене пробили полдень. Смущенно поежившись, я уставилась в свою чашку. Над моей головой мягко прошелестели бусы. Тонкая, почти невесомая рука, изящно охваченная в запястье широким серебряным браслетом, пододвинула ко мне розетку с вареньем. На безымянном пальце тускло блеснуло старинное медное кольцо.

— Всему должна быть причина, — назидательно выговаривала Эльвира. — Счастливой собаке нет нужды убегать из дома. Так что же все-таки произошло? — очки, косо сидевшие на костлявом тонком носу, участливо качнулись.

— Понимаете, наша Люся обожает футбол… — начала я и замолчала. К горлу подкатил ком.

— Футбол? Правда? — Эльвира оживилась. — Это очень, очень интересно, — воскликнула она, привычным жестом поправляя очки.

— Угу, — промычала Светка, хмуро налегая на вишню.

— А вчера, когда она увидела Фуфин мячик…

И я рассказала Эльвире все. И про Фуфу, и про мячик, и про то, какая Люся замечательная собака, и как она забавно вертит своей лохматой головой, пытаясь понять человечий язык, и про подарок, который я обещала ей на восьмое марта, и про сегодняшнее, самое страшное в моей жизни утро… Эльвира слушала рассеянно, водя длинным тонким пальцем по губам и время от времени бросая взгляд в окно, где снежный буран с неистовой силой крутился по двору огромной белесой баранкой.

Дойдя до старика в синей шапочке, я облизнула сухие губы и замолчала. Эльвира откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и сжала виски кончиками пальцев. На ее лице появилось напряженное, тревожное выражение. Высокий бледный лоб прорезала вертикальная складка.

— Опять петарды, — пробормотала она, брезгливо поморщившись. — Когда это кончится? Хоть бы что-нибудь новенькое придумали…

Светка громко сглотнула и вытаращила удивленные глаза. За окном свистел ветер. Мерно тикали часы на стене. Взрывов петард слышно не было.

Не обращая на нас внимания, Эльвира продолжала что-то бормотать себе под нос невнятной скороговоркой:

— Хрустальный шар… Совещание… завтра… троллейбус номер тринадцать… Где музыканты? Где Царица Египетская?! Куда эта чертовка запропастилась? Вечно не дозовешься… Так… Неужели нельзя было подобрать толковую бабушку… Это что еще за дела?! Куда? Стоять! Стоять, шельма!

Эльвира взвизгнула и судорожно схватилась рукой за бусы. Наши глаза на мгновение встретились, и по тому, как сошлись брови на ее переносице, я поняла: что-то случилось. Или вот-вот должно случиться. Что-то страшное. Что-то… Мутным невидящим взглядом она обвела кухню. Рука, держащая бусы, дрогнула, пальцы разжались. По мере того как Эльвира приходила в себя, ее дыхание успокаивалось, взгляд становился все яснее.

— Ну, кажется, все, — произнесла она наконец своим обычным, незвучным голосом. — Метель закончилась, а вместе с ней подошла к концу и наша милая беседа. Пора закругляться, — губы Эльвиры чуть изогнулись. Повернувшись к Светке, она наставительно добавила: — А вам, юная леди, советую впредь больше внимания обращать на прогноз погоды и не вступать в пререкания со старшими.

— Вот еще! — огрызнулась Светка и гневно шмякнула вишневую косточку на блюдце. — Мы, пожалуй, пойдем, спасибо за чай.

— Что ж, не смею задерживать, — холодно процедила Эльвира, поднимаясь из-за стола. — Кстати, если вы на озера, то зря потратите время, — походя заметила она уже в коридоре.

— Это почему же? — поинтересовалась Светка и скептически хмыкнула.

— Потому что ее там нет, — без всякого выражения проговорила Эльвира. В очках, косо сидящих на костлявом носу, блеснуло отражение двух огромных янтарных шаров. Громко щелкнул замок входной двери. С лестницы потянуло холодом.

— Откуда вы знаете? Вы же там не были! Как же вы можете утверждать? А? — Светка так и впилась глазами в Эльвиру. — А! Я знаю! Я вас раскусила! Вы нарочно нам мозги пудрите! — вдруг заорала Светка и угрожающе сжала кулаки. — И деда того с лестницы вы спустили! И нашу собаку… — Светкины губы дрожали, глаза сузились до размера щелочек. Казалось, еще мгновенье, и она взорвется ничуть не хуже паровой машины. Эльвира удивленно моргнула, ее лицо вытянулось, брови гневно поползли вверх, очки съехали на кончик носа. С перекошенным от ярости лицом она схватила Светку за шиворот. Не прошло и двух секунд, как мы уже стояли на лестнице, растерянно ежась, точно потрепанные воробьи. Светка, пунцовая от возмущения, ловила ртом воздух и тупо смотрела в одну точку прямо перед собой. Откуда-то сверху знакомый хрипловатый голос мелодично пропел:

— Пока, пионэрки! И не забудьте про потеряшку!

Хлопнула дверь. Ключ повернулся в замке. Перед моими глазами в туманной дымке проплыл и исчез алый парус…

— Вот нахалка! Она еще издевается! Как мы можем забыть про Люсю?! — бурчала не на шутку рассерженная Светка, пока мы спускались по лестнице. Двор встретил нас слепящими солнечными лучами и безмятежным покоем.

— Знаешь, у меня такое странное чувство… Мне кажется, я где-то ее уже видела…

— М-м, — рассеянно промычала Светка. Она стояла, раскачиваясь на каблуках, заложив руки за спину, и явно меня не слышала. Ее лицо выражало крайнюю степень озадаченности. Оставив Светку наедине с ее мыслями, я поплотнее нахлобучила шапку и погрузилась в зыбкую бездну собственных раздумий. Отыскать в извилистых лабиринтах моего сознания путеводную нить Ариадны оказалось не так-то просто. В голове, точно обрывки фильма, мелькали бессвязные яркие картинки. Темный тоннель, каменные стены, горящие факелы, сверкающая великолепием роскошная мраморная лестница. Огромная зала. Бархатисто-черный потолок, усеянный звездами. Тусклым серебром отливают человеческие фигуры. Лиц не видно. В воздухе плавают свечи. На пороге в изумрудно-зеленой мантии стоит высокая темноволосая женщина. У нее очень строгое, умное лицо, по которому ясно читается, что ей лучше не перечить… Полумрак старинного кабинета, деревянный стул с высокой прямой спинкой, клетчатый халат и то же лицо, участливо склонившееся над столом… Кошка в квадратных очках неподвижно сидит на каменной ограде. Легкий ветерок пошевелил аккуратно подстриженные кустики Бирючиновой аллеи, молчаливой и опрятной под чернильными небесами… Боже мой! Не может быть! Да ведь это…

— Я знаю, знаю, на кого она похожа! — заорала я во все горло. С ближайшего куста испуганно сорвался воробей.

— Ну? — Светка скроила усталую мину.

— На профессора Макгонаголл! — сердце в груди радостно подпрыгнуло и ухнуло вниз. Я словно летела с американских горок. От ужаса и восторга перехватывало дыхание. Мои пальцы, машинально перебиравшие в кармане собачьи сухарики, вдруг наткнулись на что-то маленькое, круглое, гладкое. И не было нужды разжимать ладонь. Я и без того знала, что держу в руке вишневую косточку. Может быть, самую волшебную косточку в моей жизни… Только что в квартире номер девять, на самой обычной кухне, в самом обычном доме профессор магии и чародейства угощала нас чаем с вишневым вареньем.

— Я тебя умоляю! — простонала Светка, выразительно закатывая глаза. — Ты со своим Поттером сведешь меня с ума! Это же все выдумки! На самом деле нет никакого Хоггварца и никакой Макгонаголл. Фокус-покус чистейшей воды, миф, плод воображения. Просто одной чудачке от безделья пришла в голову гениальная мысль: сочинить новую сказку про нового Иванушку-дурачка. Вот она и сочинила. Сечешь?

— Да нет же, нет. Ты послушай… — не сдавалась я. — Иногда бывает, что… субстанция сама… понимаешь… — Наверное, в этот миг у меня был ужасно глупый вид. Но я ничего не могла с собой поделать. Я была на гребне волны. — Светка! Светка! — кричала я. — И стулья, и очки… Все сходится!

— Что сходится? НИЧЕГО не сходится! — кипятилась не на шутку раздосадованная Светка. — Ты сама-то послушай, что говоришь! И стулья, и очки… — передразнила она меня. — У тебя что, совсем крыша поехала? В детство впадаешь? Мне твои фантазии — вот уже где! — Светка поморщилась точно от зубной боли. — Ты мне лучше скажи: куда метель-то подевалась? Ни деревца сломанного, ни сугробов по пояс. Даже урна на месте. Так не бывает, вот что я тебе скажу! — кипятилась Светка. — Или у нас с тобой шарики за ролики заехали, или эта бабка…

— Профессор Макгонаголл! — выпалила я, сияя как начищенный самовар.

— А! Тебя не переупрямишь! — Светка безнадежно махнула рукой и ускорила шаг.

Обижаться на Светку я не стала. Ведь она же моя лучшая подруга. И к тому же она кое в чем права.

Следов стихийного бедствия вокруг не наблюдалось. Я посмотрела на часы. Было ровно двенадцать. Боль, острая, как розовый шип, и цепкая, как репей, впилась в сердце. Люся! Люсенька! Где же ты? Найдись, пожалуйста… Найдись…

Всемирный день впадения в детство

Из-за этого безумного совещания из института я вышла только около восьми. Для чего мы вообще собирались, я так и не поняла. Было ощущение, что все лишь нарочно тянули время. Только, казалось бы, заканчивали с глупостями, и народ начинал с надеждой поглядывать на дверь, как кто-то вдруг в странной задумчивости смотрел на часы и разражался каким-нибудь новым бессмысленным замечанием. Причем выглядел этот человек так, словно сам не меньше других ошарашен тем, что только что сказал, словно произнесенное было навязано ему чьей-то чужой волей.

Абсурд какой-то. Взять хотя бы то, что совещание было созвано по поводу необходимости написания нашей группой детской компьютерной игры. С какой стати нам вдруг понадобилось писать игру? Пусть игры пишут те, кто занимается играми, а мы ведь всегда специализировались на серьезных финансовых проектах.

Когда Борис Борисович, попросивший нас задержаться после работы, сказал, что мы должны срочно придумать сюжет игры, все просто остолбенели. Потом мы начали переглядываться, а моя подруга Лиля зашептала мне на ухо:

— Ну вот, поздравляю, наш босс переутомился. Никогда не думала, что это происходит так скоропостижно. Пять минут назад был нормальный человек, и вдруг — бац — впал в детство. Я ему давно говорила, поберегите себя, Борис Борисович, а то ведь так и сгорите на работе.

А потом глаза Лили неожиданно округлились, она, точно школьница, подняла руку и выпалила, что игра непременно должна быть про собаку.

— Ты что? — толкнула ее в бок я, когда она села. — Тоже переутомилась?

— Не знаю, — пораженно ответила Лиля. — Я вдруг подумала, что очень важно, чтобы игра была про собаку.

Программист Саша подмигнул практикантке Оленьке и, показав взглядом на Лилю, покрутил пальцем у виска. А потом сам встал и очень веско заявил:

— Смысл игры будет в том, чтобы целой и невредимой провести собаку из одного конца города в другой. Чтобы она при этом не попала под машину, не умерла от голода, не пострадала от рук хулиганов. А еще чтобы ее не погрызли в пути какие-нибудь бродячие сородичи.

Оленька прыснула… Смущенно оглянулась по сторонам, захлопала глазами и вдруг тоненьким голосом добавила:

— А еще в игре обязательно должна быть кошка…

Сказав это, Оленька поглядела на Сашу и покраснела.

— И крысы! — вскочив, хрипло выдохнул наш местный гений Аристарх. Медленно опустился на стул, достал из кармана платок и изумленно вытер им пот со лба.

— Кто бы сомневался, — растерянно пробормотал Саша. — Конечно, крысы. Куда ж без крыс? Без крыс у нас никуда…

— А-а-а потом собака попадет в хорошие руки, — заикаясь, сказала Лиля и виновато посмотрела на меня.

Борис Борисович, слушая своих подчиненных, нервно барабанил пальцами по столу и все время поглядывал на часы. Я только собиралась было встать и объяснить моим уважаемым коллегам, что я думаю о них и их идеях, как Борис Борисович с облегчением вздохнул, хлопнул ладонью по столу и заявил:

— Все! Живо по домам! Расфантазировались тут, понимаешь. Как дети малые. Какие вам игры, мы же через неделю этап заказчику должны сдать! Работы выше крыши, а у них кошечки и собачки на уме. Нет, распустил я вас, ребята, совсем распустил…

Все быстро собрались и, стараясь не глядеть друг на друга, смущенно заскользили к выходу.

— А вы, Любовь Сергеевна, задержитесь, пожалуйста, — остановил меня Борис Борисович.

Когда я подошла к его столу, начальник мой посмотрел мне в глаза и проникновенным голосом попросил:

— Будьте в ближайшее время особенно внимательны, Любочка. Теперь вся надежда только на вас.

Когда начальство тебя ценит, это, конечно, приятно. Особенно, когда ценит заслуженно. Немного испорченное совещанием настроение мое сразу заметно улучшилось.

По дороге домой я забежала в магазин, чтобы купить что-нибудь на ужин. Когда я выходила из метро, мое внимание привлекла собравшаяся поодаль небольшая толпа, из которой доносились звуки музыки и дружный смех. Заинтригованная, я подошла ближе и увидела, что народ обступил трех молодых музыкантов. Аккуратные ребята с классической гитарой, скрипкой и какой-то неизвестной мне длинной дудкой звучными молодыми голосами пели туристскую песню моей юности. Песня была хорошая, но впечатление немного портило то, что артисты то и дело сбивались и всхлипывали от смеха. Зрители же, в свою очередь, отвечали им взрывами хохота и нестройными аплодисментами. Так как причина общего веселья все еще оставалась мне непонятной, я стала пробираться поближе.

В центре круга прямо перед музыкантами сидела симпатичная черно-рыжая собака. В ней, похоже, и было все дело. Вела она себя действительно очень забавно. Во время запева просто внимала артистам с видом самого благодарного слушателя, когда же начинался припев, она сразу оживлялась, принималась суетиться, радостно вилять хвостом и прыгать вокруг солиста, норовя лизнуть того в лицо. Было ясно, что потешная собака совершенно искренне принимает слова «Милая моя, солнышко лесное» на свой счет. Публика покатывалась от смеха, и в раскрытый перед музыкантами футляр от гитары щедро сыпалась мелочь.

На звук веселья подтягивались все новые зрители, и ребята по чьей-то просьбе с блеском исполнили песню «Собака бывает кусачей». Тут собака и вовсе разошлась. Она прыгала, лаяла, носилась между музыкантами и зрителями и настойчиво хватала за штанину оказавшегося тут же молодого милиционера, пытаясь вытащить его в круг. «Ну же, не отказывайте даме, она вас приглашает», — убеждал милиционера стоявший рядом веселый старичок. Вокруг хохотали, милиционер краснел и, кажется, очень обрадовался, когда его четвероногая дама вдруг нашла себе новую жертву.

На этот раз она остановилась перед бабушкой с внучкой. В руках малышка держала вафлю, которая, несомненно, и стала предметом собачьего интереса. Раздумчиво посмотрев на вафлю, собака огляделась по сторонам и со всех ног кинулась к урне. Вернулась она, неся в зубах коробку от пирожного. Пока собака шла вдоль ряда зрителей, отыскивая владелицу вафли, люди стали со смехом бросать в коробку мелочь. Дважды собака опускала коробку на землю и с надеждой тыкалась в нее носом. Но содержимое всякий раз ее разочаровывало, деньги артистку явно не прельщали. Наконец собака нашла девочку с вафлей и запрыгала перед ней, призывно повизгивая. Вафля, конечно же, немедленно полетела в коробку, и на этот раз артистка своим гонораром осталась очень довольна. Публика разразилась аплодисментами.

Но апофеоз представления наступил, когда собака, явно ободренная своим успехом у зрителей и всеобщей атмосферой праздника, принялась хватать из футляра музыкантов бумажные деньги и разносить их зрителям. Зрители хохотали, ребята тоже. Впрочем, гитарный футляр они все-таки постарались поскорее закрыть.

После этого музыканты начали сворачиваться. Один из них сбегал в киоск и принес собаке пирожок. Кроме того лохматая артистка получила от какого-то растроганного поклонника почти что целый хотдог. Довольные выручкой, ребята попрощались и, по очереди потрепав собаку по кудрявой макушке, разошлись в разные стороны. Собака проводила доброжелательным взглядом каждого из них, но так и не решила, за кем ей хочется последовать.

«Как? Разве это не их собака?» — изумилась я. Ведь до этого момента я ни секунды не сомневалась, что стала свидетельницей специально отрепетированного новогоднего представления. Правда, мне с самого начала показалось немного странным, что именно эти вот музыканты вдруг решили выступать с собакой. Ведь по виду они больше всего походили на студентов к онсерватории. Помню, еще подумала: «Вот в какое положение поставлены у нас сейчас люди искусства». Но так как недовольными своим положением «люди искусства» совсем не выглядели, на этой мысли я тогда надолго не застряла.

Толпа постепенно таяла. Собака посидела еще немножко и, поняв, что здесь праздник уже закончился, потрусила прочь. Далеко она, однако, не ушла. Внимание ее тут же привлекла игрушка, которая ездила рядом с коробкой уличного торговца. Это был забавный щенок, который к тому же еще и тявкал. В первую минуту собака просто остолбенела, пораженная этим чудом техники. Взвизгнув от восторга, она поскакала к щенку и начала прыгать вокруг него, пытаясь вовлечь в игру. Я остановилась поодаль, чтобы понаблюдать за новым представлением.

Собака повизгивала, припадала на передние лапы и призывно тянула морду к своему механическому сородичу. Видно было, что игрушка ей ужасно понравилась. Но именно это очень не понравилось торговцу, владельцу щенка. Он забрал игрушку и равнодушно бросил ее в коробку. И собака напрасно пыталась дружески дать ему лапу, напрасно скулила и смотрела на продавца влюбленными глазами, — на того собачьи чары совсем не действовали.

Кроме меня свидетелями этой сцены на беду оказались еще и давешние бабушка с внучкой. Девочка тянула бабушку к торговцу и горячо уговаривала ее купить игрушку для собаки. Мудрый продавец, верно оценив ситуацию, вынул щенка из коробки и с доброй улыбкой выпустил его ездить под самым собачьим носом. У собаки возвращение игрушки вызвало настоящую бурю восторга. Положение бабушки сделалось в эту минуту просто критическим. В ответ на ее смущенные увещевания: «Лина, ну ты же взрослый человек…», внучка залилась горючими слезами и принялась, топая ногами, кричать:

— Нет, мы должны купить щенка! Она же его ЗАРАБОТАЛА!

Я, не вынеся сцены, заторопилась своей дорогой. «Боже, о чем я только думаю? У меня же дома муж сидит некормленый!» — отругала я себя, взглянув на часы. И только тогда запоздало почувствовала, до чего же я замерзла.

Подходя к остановке, я увидела, что народу на ней столпилось много, вероятно, троллейбуса не было давно. Люд здесь топтался все больше вечерний: поздно работающая интеллигенция и вышедшая погулять молодежь.

Я успела совсем окоченеть, когда на остановке появилась уже хорошо мне знакомая собака. Немного побродив между людьми, она села рядом с урной и принялась с любопытством вертеть по сторонам кудрявой головой.

«До чего симпатичный пес. Как же такие называются?» — подумала я. — «Вот, вспомнила! Эрдельтерьер».

Эрдельтерьер. Да, именно такая собака снималась в фильме про Электроника. Но та все же была поспокойнее. Никогда не думала, что бывают настолько веселые и энергичные собаки.

А от электронного друга электронного мальчика мои мысли снова вернулись к сегодняшнему странному совещанию и компьютерной игре. Я подумала, что нашему славному коллективу не повредила бы неделька хорошего отдыха на свежем воздухе, с какими-нибудь шашлыками и песнями у костра. И стала, взвешивая все за и против, выбирать между Ладогой и Карелией.

Когда подошел троллейбус и люди бросились к дверям, я заметила, что первой, растолкав всех, в салон запрыгнула все та же черно-рыжая собака. Если и делать компьютерную игру про собаку, то именно про такого вот шустрика, заталкиваясь следом, подумала я. И решила, что раз Ладога ближе, рациональнее, видимо, остановиться именно на ней.

Через минуту кудрявая собака попалась мне на глаза снова. «Почему она все-таки без хозяина? Что делает одно на улице это доброе и доверчивое существо?» — начав волноваться за нее, подумала я. Собака, внимательно обнюхивая все сумки, пробиралась по проходу в мою сторону. Судя по виду, у нее явно имелся какой-то план. Заинтересовавшись, я принялась незаметно следить за животным. «Любопытно, что она собирается сделать?» — подумала я.

Наконец собака добралась до меня и с интересом сунула нос в мою сумку. Потом оценивающе глянула на меня и снова вернулась к сумке. «Печенку унюхала», — сообразила я.

— А за собак, значит, платить уже не надо! — возмущалась подошедшая с другой стороны салона кондукторша. — Граждане, чья собака? Предупреждаю, если никто не признается, я ее высажу.

Собака еще раз сунула нос в мою сумку и, словно окончательно утвердившись в своем выборе, уверенно села у моих ног. Да вдобавок, как бы призывая меня не отрицать очевидное, вздохнула и смиренно подняла на меня свои огромные, честные-пречестные глаза.

Что мне оставалось делать? Я достала кошелек и заплатила за собачий билет.

Когда мы подъехали к моей остановке, собака с самым естественным видом последовала за мной к выходу и, обогнав меня в дверях, первой спрыгнула на землю.

— Ну что, значит, ты твердо решила вверить свою судьбу именно мне? — спросила я у преданно глядящей на меня нахалки. Собака с готовностью завиляла хвостом и радостно запрыгала передо мной. Я же подумала, что вот, даже собака чувствует человека разумного и ответственного. И сказала ей:

— Что ж, сударыня, хорошо. Благодарю за оказанное доверие.

Мы вместе пошли к дому. Собака выписывала вокруг меня затейливые кренделя, с интересом изучая местность. Но в дверь подъезда она снова умудрилась войти впереди меня. И в квартиру тоже. Попав же в квартиру, она первым делом бросилась на кухню.

— Люба, это ты? — послышался из комнаты недовольный голос Гарика. — Ну где ты так долго? Мы же голодные как собаки, — сказал он, уже выходя в прихожую. В руке он держал книжку, а на голову его почему-то была нахлобучена шапка.

— Ты почему в шапке? — увидев его, испугалась я. — У нас что, отопление отключили?

— А, — досадливо отмахнулся Гарик, — подумаешь, ну забыл…

Он снял шапку и, не глядя, швырнул на вешалку, едва не сбив ею спящего наверху Маркиза. Маркиз открыл глаза, ошалело покосился сначала на шапку, потом на Гарика и наконец с ужасом уставился на дверь кухни, откуда доносился вызвавший у него самые дурные предчувствия цокот когтей по линолеуму. Гарик же, ничего не слыша, очень задумчиво смотрел на Маркиза и, видимо, изо всех сил пытался представить, какой такой кошмар может вообще присниться коту, если даже по пробуждении у него остаются настолько безумные глаза.

— А мы, между прочим, тоже голодные как собаки, — сделав усиленное ударение на «мы», со значением произнесла я, когда моя находка соизволила показаться из кухни.

Только после этих моих слов Гарик наконец заметил, что я пришла не одна. Теперь он все с той же пристальностью ученого рассматривал уже нашу гостью.

— Как собаки? Верю, — наконец серьезно кивнул головой Гарик. — Ну, и как, позвольте узнать, нас зовут?

Я посмотрела на собаку. Собака ответила мне долгим пытливым взглядом.

— Нас зовут… Люся, — неожиданно для себя самой ответила я. А потом, чтобы Гарик понял, что я шучу, укоризненно покачала головой: — Это ты от голода глупые вопросы задаешь или просто в шапке перегрелся? На всякий случай объясняю: я встретила данную собаку в троллейбусе. И она мне, как ты понимаешь, не представлялась.

Собака удивленно посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на Гарика.

— Хорошо, хорошо. Люся, так Люся, — примирительно пожал плечами Гарик. — А я вот Гарик, муж, — галантно представился он собаке. — А это, — он подошел к вешалке и подергал Маркиза за свесившийся рыжий хвост, — это Маркиз. Кот, соответственно. Гарик муж, Маркиз кот, такой вот, видишь ли, расклад…

— Ну и чем же, Любаша, — спросил он, нетерпеливо обращаясь уже ко мне, — мы будем сегодня ужинать?

— Кашей с печенкой, — ответила я, направляясь на кухню, чтобы выгрузить покупки.

— Кашей с печенкой? — обрадовался Гарик, входя на кухню вслед за мной. — А печенки у нас, с учетом увеличения численности, точно на всех хватит? — Гарик с сомнением взвешивал на руке пакет.

Я посмотрела на пакет и в уме прикинула размер порций.

— Тоже мне проблема. Значит, Люся будет есть одну кашу, — быстро нашла выход я.

— Нет, Люся одну кашу есть не будет, — после паузы грустно вздохнул Гарик.

— Как это, не будет? С чего ты взял? — удивилась я.

— А ты посмотри на нее, у нее же все на морде написано.

Я посмотрела. Из кудрявой шерсти на меня лукаво глядели блестящие и умные собачьи глаза.

— Ясно, — сказала я.

Голую кашу в итоге ели мы с Гариком.

После ужина мы стали решать, что нам делать с нашей лохматой находкой.

— Ну что-что, — сказал Гарик, — надо для начала объявления где-нибудь расклеить. Откуда, ты говоришь, она с тобой ехала?

— С площади Мужества, — ответила я.

— Ну вот, значит, на площади Мужества нужно повесить в первую очередь. Ты как раз успеешь сделать это по дороге на работу. Все, пошел за фотоаппаратом, — заявил он, бодро потирая руки.

Не меньше часа он щелкал своим цифровиком, запечатлевая собаку во всевозможных позах и ракурсах.

— Прыжок! Ап! Ай молодец… Голос, Люся, голос! Молодец, девочка… А теперь посмотри на меня… А теперь с газетой в зубах… А теперь улыбочку… — неслось из большой комнаты, пока я варила на завтра суп и мыла оставшуюся после ужина посуду.

— А не многовато ли будет фотографий для одного объявления? — заглянув наконец к ним, поинтересовалась я.

— Ты себе даже не представляешь, Любаша, кого ты в дом привела! Это же настоящая фотомодель! — и Гарик бросился показывать мне отснятые кадры. — Мы же можем такие снимки в журнал какой-нибудь послать. Или… Или…

— В компьютерной игре использовать, — с серьезным видом подсказала я.

— Точно! — тут же загорелся Гарик. — В игре использовать! Где-то у меня даже была программа по анимации. — И он уже увлеченно принялся что-то искать на своем компьютере.

— Отлично. Но сначала все же неплохо бы составить объявление, — тактично напомнила я, кажется, уже забывшему первоначальную цель съемок Гарику.

— Ах да, объявление, — поскучнел мой муж и явно без энтузиазма добавил: — Объявление мы, конечно, составим, хоть я и не уверен, что в этом есть очень уж большой смысл. Хозяева, знаешь, как редко находятся?

Я поняла, что Гарик просто уже не хочет, чтобы они нашлись. «Как ребенок», — подумала я. А еще подумала: «Может, сегодня день какой-то особенный?». Вздохнула и снова ушла на кухню, размышляя, не могли ли ЮНЕСКО или ООН втайне от меня объявить сегодняшний день Праздником помешательства на собаках, ну или Всемирным днем впадения в детство, например.

Из комнаты Гарика долго доносилось недовольное бурчание, а потом наконец послышался звук печатающего принтера.

Спустя минуту глядящий именинником Гарик уже гордо демонстрировал мне и Люсе свой шедевр.

— Ей очень нравится, — сияя от удовольствия, заявил наш собачий экстрасенс. И бросился торопливо обувать ботинки.

— Ты куда собрался?! — изумилась я. — Объявления и завтра не поздно будет расклеить. Посмотри на часы, ведь ночь на дворе!

— Любаша! — выпрямившись, назидательным тоном заявил Гарик. — Не хочу показаться бестактным, но вынужден тебе напомнить, что в нашем доме внезапно завелась собака. А с собаками, если мне не изменяет память, на ночь нужно гулять.

Я попыталась было возразить, что, на мой взгляд, Люся сегодня уже достаточно нагулялась, но Гарик и слушать ничего не хотел. Нахлобучив шапку, он распахнул дверь и, пробормотав: «Люся, прошу», с достоинством покинул квартиру. А через секунду с лестницы донеслось его смешливое фырканье и лошадиный топот.

Я подошла к окну и вскоре увидела, как мой муж и наша новоявленная любимица чуть ли не кубарем выкатываются из подъезда.

С высоты своего положения я смотрела на них и размышляла о том, что некоторые люди, похоже, так никогда и не вырастают.

Вот, полюбуйтесь-ка, это Гарик, Игорь Ильич, самая светлая из известных мне голов и по совместительству мой супруг. Его в Америку зовут в космической программе участвовать, а он носится по сугробам с собакой, как семилетний мальчишка, и озабочен только тем, чтобы прежде нее схватить палочку.

Люся опять оказалась проворнее, и они сцепились. Гарик тянет палочку к себе, а Люся мотает головой и не отдает. И вдруг явно специально отпускает. Гарик, взбрыкнув ногами, заваливается на спину. Люся, воспользовавшись ситуацией, прыгает ему на грудь и лижет в щеки. Гарик уворачивается и хохочет так, что его смех доносится до восьмого этажа. Полдома, наверное, уже поприлипало к окнам и дивится на это представление.

Нет, если хозяева собаки не найдутся, боюсь, Гарик в Америку не поедет. Потому что тогда нашему гиганту мысли явно станет не до таких пустяков, как покорение космоса.

Я смотрела, как под окнами скачет жеребенком мой вывалявшийся в снегу муж, и, не слыша себя, бормотала: «Всемирный день впадения в детство!». Присоединившийся ко мне у окна Маркиз, судя по растерянному виду, с моей оценкой ситуации был абсолютно согласен. Я почесала кота за ухом и подумала: «Хорошо, что Гарик поздно встает. Завтра утром смогу вывести Люсю сама».

Когда мой веселый раскрасневшийся супруг наконец явился домой, я заставила его переодеться и выпить горячего чаю. Мокрую и тоже очень довольную Люсю мне пришлось насухо вытирать полотенцем.

Итак, на повестке дня у нас теперь оставался только один вопрос. Чтобы обеспечить гостье достойный ночлег, надо было найти что-то, могущее сыграть роль собачьего коврика. Я поочередно доставала из кладовки драное одеяло, неровный кусок ватина, огромный старый рюкзак… Гарик, спросив взглядом мнения собаки, всякий раз отрицательно мотал головой.

— Эврика! — хлопнув себя по лбу, вдруг воскликнул он. — А помнишь новый коврик, который мы купили для ванной? — и глаза его при этом радостно загорелись.

— Новый коврик? — сердце мое упало. — А что-нибудь другое никак не подойдет?

— Никак! — серьезно заверил меня Гарик.

Я тяжело вздохнула. Гарик мне ободряюще улыбнулся.

Через минуту собака уже удовлетворенно осматривала свое шикарное мягкое ложе, для поиска нежной расцветки которого я истратила несколько своих законных выходных.

Ночью мне не спалось. Я слушала, как за стеной Гарик о чем-то увлеченно дискутирует с собакой, и вспоминала свое детство. Как-то мы с мамой летом отдыхали в Крыму, и у наших хозяев во дворе тоже жила собака. Собаку звали Волчок, она сидела на цепи, и мама не разрешала мне с ней дружить. Но каждый раз, видя меня, Волчок рвался ко мне и вставал на задние лапы, повисая на до предела натянутой цепи. Я помню, как жалобно он скулил и повизгивал, понимая, что я к нему не подойду. А мама в это время испуганно тянула меня за руку, торопясь увести в дом, и говорила: «Пойдем быстрей, не будем его нервировать. Это очень злая собака, поэтому она и сидит на цепи. Мимо нее нужно ходить очень осторожно, а то укусит». А потом я в темноте пробиралась к Волчку с завернутой в носовой платок котлетой. И он снова вставал во весь рост и клал мне передние лапы на плечи. Не потому, что он был очень уж большой собакой, просто я была тогда совсем маленькой.

Я все детство мечтала о собаке. А когда выросла, мне почему-то и в голову не пришло ее завести. «Так может быть, — думала я, — может быть, я упустила в жизни что-то очень важное?». А еще я вдруг поймала себя на том, что, как и Гарик, совсем не хочу, чтобы Люсины хозяева отыскались.

В ту ночь уснуть я так и не смогла. Едва дождавшись звонка будильника, который специально поставила на час раньше, я оделась для прогулки и бесшумно вышла в прихожую. Мягкий коврик лежал нетронутым, Люси в прихожей не было. Крадучись, как вор, чтобы не разбудить Гарика, я вошла в гостиную. Гарик и Люся вповалку спали на диване.

Услышав мои шаги, Люся открыла один глаз и с интересом посмотрела на меня. Я, прижимая палец к губам, жестом пригласила ее на выход. Люся обернулась на Гарика, потом тихо спустилась с дивана и, посмотрев на меня заговорщицки, уверенно потрусила к кухне. Да, о завтраке я как-то не подумала…

С завтраком вышли проблемы. Купленная вчера колбаса странным образом успела закончиться, в мойке стояла пустая кастрюля из-под супа. Хорошо, что у нас как у завзятых туристов всегда отыщется в холодильнике банка тушенки.

Вскоре мы с Люсей, тихо прикрыв дверь квартиры, уже спускались вниз на лифте. Выскочив из лифта, Люся сломя голову понеслась вниз и, прыгнув на дверь подъезда, едва не сбила с ног собиравшегося войти соседа. Я гордо прошествовала мимо него, крикнула: «Люся, рядом!», и принялась оглядываться по сторонам в поисках подходящей палочки.

На работу в то утро я опоздала. Чтобы заставить себя прикрепить на столб объявление с Люсиной фотографией, мне пришлось раз двадцать повторить себе, что я — это я, Любовь Сергеевна, и что я давно уже знаю себя как человека взрослого, ответственного и порядочного. И что такие, как я, чужих собак не воруют.

Потом я долго сновала взад-вперед перед входом в метро, ища глазами вчерашнего торговца. Очень расстроенная его отсутствием я уже собралась было уходить, но тут продавец к счастью появился. Когда я, расплатившись, наконец заполучила так понравившегося нашей Люсе щенка, на душе у меня стало гораздо легче.

«И днем и ночью кот ученый…»

Проколесив весь день по городу в поисках Челочки, с наступлением вечера я почувствовала, что изрядно устала и проголодалась. «Где бы найти теплый угол, миску рассыпчатой гречневой каши и пару сосисок для поднятия тонуса?» — размышляла я, примостившись возле мусорного бачка на одной из тех троллейбусных остановок, что так вкусно пахнут шавермой и пирожками. Покрутив головой и принюхавшись, я заметила стоявшую неподалеку тетку в дубленке и вязаной шапочке. Лицо у тетки было хоть и чем-то озабоченное, но в общем-то доброе. Такие лица бывают у кондукторов или у продавщиц мороженого. В руках тетка держала туго набитый полиэтиленовый пакет, отчетливо благоухавший только что купленной печенкой. Я подошла поближе и жадно втянула воздух ноздрями. Интересно, всю эту печенку она собирается съесть одна? Сглотнув слюну и оценив свои шансы, я твердо решила напроситься к ней на ужин. И, надо сказать, не прогадала.

Квартира, куда она меня привела, оказалась очень уютной. Все двери нараспашку, как раз как я люблю. На полу в прихожей гора тапочек — верный признак частых гостей. На вешалке старая куртка — значит, выгуливать меня есть в чем. А сверху на полке пушистая рыжая шапка, то есть гулять можно долго. Следом я проверила туалет и кухню. Они тоже произвели приятное впечатление. В унитазе была вкусная вода, а на кухне вполне хватало места для моей миски. А еще там стойко пахло сдобой. Я встала передними лапами на табурет и заглянула на стол. Так и есть — в большой вазе было полным-полно сушек и печенья. А из прихожей уже доносились голоса, и разговор шел о голодных собаках. Я подумала, что мои новые хозяева люди очень дельные, и побежала знакомиться.

В коридоре кроме хозяйки я увидела взъерошенного, как мокрый воробей, мужчину в драных джинсах. Подперев подбородок книжкой, он озадаченно глядел на шапку, которая в это время круглыми от ужаса глазами ошалело пялилась на меня. Я приветливо повиляла ожившей «шапке» хвостом. «Шапка» в ответ рассерженно мотанула своим. «Э нет, — подумала я, — это мы уже проходили! После такого приветствия от их брата недолго и по носу схлопотать». Благоразумно оставив рыжего остывать и приходить в себя, я решила пока познакомиться с «воробьем», который выглядел куда как приветливее.

— Ну, и как, позвольте узнать, нас зовут? — потрепав меня по макушке, спросил «воробей» и вопросительно посмотрел на хозяйку. «Почему бы не спросить прямо у меня?» — удивилась я и тоже обернулась к хозяйке. Выражение ее лица меня обеспокоило. Каким-то оно стало уж больно мечтательным. Нет, перспектива бегать по двору Дульсинеей или, скажем, Джульеттой мне совсем не улыбалась. Нужно было срочно что-то делать.

Собрав всю свою волю, я принялась мысленно внушать: «Люся. Меня зовут Люся… Люся меня зовут…». Женщина тупо молчала. «Люся! Люся!! Люся!!!» — надрывалась я, от усердия чуть не выпрыгивая из собственной шкуры. И все напрасно. Лицо хозяйки сохраняло все то же бессмысленное выражение. «Видимо, не из самых сообразительных», — догадалась я и удвоила свои старания. Что ж поделаешь, способности к иностранным языкам встречаются не у всех.

— Нас зовут… Люся, — наконец неуверенно выдавила она.

Я с облегчением вздохнула.

— А я вот Гарик, муж, — в ответ вежливо представился мне хозяин. — А это, — он подошел к вешалке и подергал «шапку» за свесившийся рыжий хвост, — это Маркиз, кот.

Теперь, когда все встало на свои места, можно было подумать и об ужине. Я многозначительно посмотрела на хозяина, который выглядел явно потолковее хозяйки.

— Кстати, а что у нас с ужином? — мгновенно отреагировал Гарик и сразу понравился мне еще больше.

Вопрос ужина это вопрос серьезный, пускать дело на самотек было опасно, и я вслед за людьми побежала на кухню. Там сразу же выяснилось, что опасения мои оказались ненапрасными. Для четверых печенки было мало, и хозяйка, сама в этом виноватая, не придумала ничего лучшего, чем обделить ею именно меня. Такой поворот в мои планы никак не входил. Возмущенная несправедливостью, я переводила взгляд с хозяина на хозяйку, взывая к их совести. На Гарика я смотрела особенно проникновенно, поскольку именно на него возлагала свои главные надежды. И он меня не подвел.

— Нет, Люся одну кашу есть не будет, — веско сказал Гарик, и я в очередной раз убедилась, что мы с ним подружимся.

Хозяйка с удивлением глянула на меня, а я, подтвердив слова Гарика радостным лаем, постаралась мысленно внушить ей, что каши я не ем в принципе. Даже не знаю, что это такое.

— Ясно, — не стала спорить хозяйка, и я поняла, что с ней тоже вполне можно иметь дело.

Уладив вопрос с ужином, я продолжила осмотр квартиры.

Вообще-то это был довольно странный дом. Он весь был завален книгами. Книги лежали и на столе, и на полу, и на полках, и на кровати. И даже на холодильнике. Зачем им столько книг? Ведь сразу видно, что здешние хозяева в них совершенно не разбираются. У нас дома книжки гораздо интереснее. Мамины пахнут печеньем, орешками и семечками. Папины газеты — обедом, а учебники Челочки яблоками и бутербродами с сыром и колбасой. Здесь же книги пахнут табачным дымом и пылью, а порванная на клочки газета, лежащая в прямоугольном красном лотке в туалете, — и того хуже. Она пахнет так, как подъезды, где живут коты. Я попятилась от лотка и тут же натолкнулась на Маркиза, ревниво следившего за тем, что я делаю возле его туалета.

— Интервентов не потерплю! — зашипел он мне прямо в морду.

— Интер-кого? — не поняла я.

— Господи! Я так и знал! Они подобрали полную невежду.

— Почему невежду? — обиделась я. — Я чистокровный эрдель. У меня мама и папа золотые медалисты. А Челочка — почти отличница.

— О, бедный Йорик!

— Меня вообще-то Люсей зовут, — скромно потупившись, заметила я.

— Оно и видно, — рыжий презрительно скривился. — Ты что, русского языка не понимаешь? Йорик — это ругательство такое. Самое крепкое. Мой хозяин всегда так говорит, когда я делаю лужу на паркете. Ну или просто хватается за голову…

Я повела носом в сторону красного лотка и подумала, что хозяин, похоже, человек очень интеллигентный. Наша бабушка за такие дела в два счета отшлепала бы Маркиза мокрой тряпкой. Но о мокрой тряпке я решила тактично умолчать. Зачем портить отношения, еще не успев их толком завязать? Я подумала, что лучше сказать коту что-то приятное. Огляделась вокруг и с удовольствием выпалила, что у них уютная квартира и мне очень здесь нравится.

— Не сомневаюсь! — фыркнул кот, чуть не задохнувшись от возмущения.

Похоже, я ляпнула что-то не то.

— Вот что я тебе скажу, — отдышавшись, заявил Маркиз, не сводя с меня взгляда своих суровых желтых глаз. — Если позволить каждой бессовестной морде безнаказанно вваливаться с улицы в приличный дом, то очень скоро приличных домов не останется вовсе.

Кот сделал трагическую мину и выжидательно посмотрел на меня. Пожалуй, нужно было как-то его успокоить. А то чего доброго он и правда решит, что я всерьез посягаю на его ароматный лоток и вешалку в коридоре.

— Вообще-то я к вам ненадолго. Мне бы только поужинать и переночевать… — миролюбиво начала я, но кот не дал мне договорить.

— Ну да, знаем мы вас, сироток, — пробурчал он недовольно. — Только поужинать… А потом позавтракать захочется, и пообедать… Сначала скромно корыто попросит, а там, глядишь, уже столбовой дворянкой норовит заделаться, и чтоб я у нее на посылках…

— Столбовой — это как? Вокруг столба, что ли, бегать? — спросила я.

— М-да, темнота… — многозначительно протянул кот и почесал за ухом. — Ты сказку про золотую рыбку когда-нибудь слышала?

— Не-а… А она про что? — в надежде услышать сказку, я подсела поближе к Маркизу.

— Я уже сказал, про рыбку.

— Про селедку?

— Почему про селедку? — кот явно начинал терять терпение. — Про золотую рыбку, которая могла исполнить любое желание.

— Так уж и любое? — не поверила я.

— Любое, — не терпящим возражений голосом заявил кот.

— А человека, например, найти эта рыбка могла бы?

— Ну ты даешь! Будет тебе рыбка всякой ерундой заниматься, — хмыкнул кот. — Для этого службы специальные существуют. Милиция, например, или МЧС.

— А рыбка?

— Что рыбка?

— Рыбка, значит, не может?

— У рыбки, видишь ли, другая… специализация. Она больше по хозяйственной части. К тому же, рыбы так долго не живут. А поскольку история эта случилась почти двести лет назад…

— И откуда ты все знаешь? — вежливо изумилась я.

— А я с хозяйкой канал «Культура» вечерами смотрю. Там недавно передача была про Александра Сергеевича…

— А! Я его знаю, — обрадовалась я.

— Да? — кот удивился.

— Ага, он всегда к нам с чемоданчиком приходит.

И сапоги у него так ароматно пахнут…

— С чемоданчиком? К вам? А что он у вас забыл-то?

— Ну как же, он ведь сантехник.

— Кто?!

— Александр Сергеевич.

— Ха! Дура ты набитая! Я ж тебе про Пушкина говорю.

— Про кого?

— Про Пушкина, — повторил кот и укоризненно посмотрел на меня. — Стыдно не знать. А еще в культурной семье выросла. Пушкин — это наше все. Так сказал дядька из телевизора.

— Как это — все? — не поняла я.

— Все — значит все, — отрезал кот.

— И для собак тоже?

— И для собак.

— Значит, он собачий бог? — обрадовалась я.

— Ну, насчет собак не знаю, а вот котов он очень даже уважал. У него и поэма такая есть, про кота, — кот приосанился и, закатив глаза, с выражением продекламировал:

«У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит…»

— Ух ты, — протянула я, в восторге глядя на Маркиза. — А дальше?

— Дальше там много еще. Целая сказка. И все про кота… — кот блаженно замурлыкал. — А ты заметила, кто в этой сказке — самый главный?

— Кто?

— Ну подумай хорошенько. Ведь все начинается с… — … дуба! — радостно выпалила я.

— Сама ты с дуба, — кот недовольно поморщился. — С кота все начинается, поняла? Не было бы кота, не было бы и всей истории. Жизни бы на земле не было.

— Кому бы не было?

— А никому бы и не было. Потому как в начале был кот. Кот промурлыкал песню, сочинил сказку. И на деревьях выросли русалки. А про собак ничего такого нет.

— Откуда ты знаешь?

— Говорю же, я канал «Культура» каждый вечер смотрю. Над Каштанкой тут в прошлом месяце чуть не обрыдался. А все равно не про то это. Это про глупость вашу собачью, про рабскую психологию, — кот, видимо, что-то вспомнив, поежился и нервно сложил уши. — Да, кошки вам не чета.

«Да, ни черта! — подумала я. — Ни черта он в собаках не смыслит. Хоть и думает, что он ученый».

— Маркиз, Люся, где вы? Кушать подано! — донесся с кухни голос хозяйки, и наш туалетный разговор о культуре прервался сам собой. Забыв о Пушкине и зарождении жизни на Земле, мы наперегонки понеслись ужинать.

На кухне мне была выдана красивая новая миска, и в нее уже солидной горочкой накладывали божественно пахнущую печенку. Глядя на это, я в нетерпении глотала слюну. Наконец миска была поставлена на пол, и я радостно набросилась на еду. Все было так вкусно, что очень быстро закончилось. Я села и огляделась по сторонам. Хозяева со скучными лицами ели кашу. Я схватила свою миску и бросилась к ним.

— Смотри, — оживилась хозяйка, — то же самое она делала у метро! Настоящая артистка!

И она принялась с жаром рассказывать Гарику про мое недавнее выступление. Гарик хохотал и хлопал себя ладонью по коленке. Каша у них пошла куда веселее. Мысль о том, чтобы ею поделиться, похоже, им в голову не приходила. Я выронила миску и уже собралась было тявкнуть, чтобы привлечь их внимание, но тут услышала из-за спины заговорщицкое:

— Шшшш! Не вздумай! Живо сюда.

Я оглянулась. В уголке лениво и равнодушно, так, как будто его кормят печенкой каждый день, мурыжил свою порцию Маркиз. Я подошла к нему и села рядом, красноречиво пожирая глазами содержимое его блюдца.

— Ну и что ты делаешь? — недовольно пробурчал кот, игнорируя мой жадный взгляд.

— А что? — не поняла я.

— А то! — взорвался кот. — Один раз позволишь себе слабость, попросишь для разнообразия каши, так потом будешь давиться ею всю жизнь. Я думал, что ты умнее. Или, может, ты с детства мечтала каждый день трескать одну кашу?!

Я посмотрела на кошачью печенку, потом на хозяйскую кашу, потом снова на печенку и подумала: нет, пожалуй, я бы предпочла печенку. Однозначно! Но разве так бывает, чтобы тебе всегда перепадало самое вкусное?

— А что, у вас каждый день печенкой кормят? — недоверчиво спросила я у кота.

— Еще чего! — возмущенно фыркнул кот. — Чем каждый день лопать печенку, лучше уж сразу удавиться. Скажешь тоже: каждый день. Не каждый день, а только когда захочу!

Он гневно ударил лапой по блюдечку так, что остатки еды полетели на пол.

Я пораженно смотрела на Маркиза. И даже не сразу сообразила, что могу теперь с чистой совестью доесть кошачий ужин.

— Когда захочешь? — осторожно повторила я. — А в остальное время что?

— А что пожелаю, — лениво потянулся кот. — Захочу, будет курочка, захочу, парная телятина, захочу — треска. Или эта, как ее… — Маркиз на секунду задумался, смешно округлил свои глупые глаза, почесал лапой за ухом и наконец вспомнил: — Во, форель!

— Форель! — вежливо изумилась я, подбирая с пола остатки печенки. Что такое форель, я не знала. Но курица, телятина и треска уже произвели на меня достаточно сильное впечатление. — Какие удачные у тебя хозяева! Повезет же так!

— Удачные хозяева… — недовольно бурчал кот. — Ты, по-видимому, считаешь, что они, такие хорошие, с неба падают. Нет, милочка, ты сначала хозяина воспитай, верные мысли ему в голову вложи, а до того даже и не надейся, что он вот так ни с того ни с сего возьмет и обеспечит тебе сносное питание. Я вот хозяев уже шесть лет воспитываю. А то плюхнут тебе, бывало, сметаны и говорят: «Кушай, Маркиз, сметанка вку-у-усная». А я — волю в кулак, и ни в какую. Три дня голодаю, а к сметане не подойду. Куда они денутся? Помучаются-помучаются от моего истощенного вида, не выдержат и дадут мне мяса.

От разговоров о сметане и мясе у меня закружилась голова.

— Сказала, что не ешь каши, на том и стой, — продолжал поучать кот. — Умри, а с места не сходи. А то разбалуешь мне… контингент, шесть лет трудов и лишений насмарку, коту, можно сказать, под хвост…

Я посмотрела на кошачий хвост, а потом оглянулась на хозяев. «Что ж, — подумала я, — придется, видимо, и вправду не поддаваться на кашу». Я вздохнула. Но так как каша все равно закончилась, принятое решение уже не показалось мне таким трудным.

— Наелась? Ну тогда пойдем фотографироваться! — сияя лучезарной улыбкой, заявил после ужина Гарик и поманил меня к себе пальцем.

Вот уж придумал так придумал! Такого вопиющего свинства я от Гарика не ожидала! Когда я вижу, что Челочка достает эту противную щелкающую штуку, то тут же стараюсь потихоньку куда-нибудь улизнуть. Да я лучше к ветеринару схожу или лишний раз лапы разрешу себе вымыть, чем соглашусь фотографироваться! Скукотища ужасная. И начинается она, между прочим, с расчесывания. Потом тебе на самые неподходящие места повязывают всевозможных расцветок ленточки, платочки, шарфики, бантики, напяливают колпаки и жабо, цепляют на нос очки, вертят тебя и крутят точно заводную игрушку, хватают за лапы, теребят за бороду, дергают за уши. И всякий раз врут, обещая, что из глупого круглого глаза непременно вылетит птичка. Скажите, вы когда-нибудь видели птичку, которая согласилась бы хоть минутку посидеть в таком тесном и неуютном скворечнике? Вот и я не видела. Так зачем же врать?

— Люся! Ты где? Иди сюда скорей! Я все уже приготовил, — донесся до меня из комнаты бодрый голос Гарика. Я с надеждой посмотрела на хозяйку. Может, она предложит мне что-нибудь поприятнее? Но нет, хозяйкина спина, деловито суетящаяся у раковины, ничего предлагать мне явно не собиралась. Делать было нечего. Я вздохнула, покрутила головой и честно отправилась отрабатывать съеденную печенку.

Однако фотографироваться с Гариком оказалось куда веселее, чем я ожидала. С обоюдного согласия отвлекаться на расчесывание мы не стали. Вместо ленточек и дурацких бантиков мне были выданы на растерзание старые Гариковы шлепанцы с помпонами, огромная соломенная шляпа-сомбреро и вкусный кожаный ремень. Столько ценных вещей за один присест мне еще никогда не доставалось. Разве могла я подвести человека, доверившего мне самое дорогое, что у него было? Понятно, я старалась изо всех сил. А он ползал вокруг меня на пузе, вскакивал на табурет и, показывая мне пример, смешно прыгал через журнальный столик. Фотографироваться с Гариком было не только весело, но и на редкость вкусно, ведь после каждого кадра он исправно кормил меня печеньем. В общем, мы неплохо провели время и остались друг другом очень довольны.

А потом мы с Гариком отправились на прогулку. И хотя Гарик выглядел совершенно взрослым, вел он себя как трехмесячный щенок: бегал за палочкой, валялся со мной в снегу и даже облаял какого-то мопса, гулявшего с маленькой сухонькой старушкой вокруг детских качелей. Когда мы возвращались домой, я подумала: «Если бы у меня не было Челочки, я, пожалуй, выбрала бы в хозяева Гарика»…

Дома меня ждал еще один сюрприз. Вместо какого-нибудь драного одеяла или старой куртки, в качестве подстилки мне был выдан совершенно новый, волнующе пахнущий магазином мохнатый коврик. Спать на такой красоте мне еще не доводилось. «Даже мягче, чем у Фуфы!» — гордо подумала я, обнюхивая свою обновку.

Видно было, что коврика хозяйке немного жалко.

— Нравится? — спросила она, через силу улыбнувшись. — Еще бы! Хотела бы я видеть те сны, которые приснятся тебе на этом царском ложе…

Я с готовностью завиляла хвостом, не имея ничего против. Тоже мне, проблема! Я могу и подвинуться.

— А хочешь, — спросил Гарик, когда хозяйка отправилась спать, и мы с ним остались одни, — я расскажу тебе о своей работе?

Конечно же, я хотела. Перед словом «хочешь» устоять я не могла никогда. Гарик оживился.

— Так вот, — сказал он, — занимаюсь я нелинейным программированием… Задача: минимизировать сложную функцию методом покоординатного спуска… Но это неважно. Дело, вообще-то, вот в чем… Аппроксимирующая парабола…

Чем дальше Гарик говорил, тем больше он вдохновлялся. Глаза его горели огнем, он бегал по комнате, возбужденно размахивая руками, или принимался что-то объяснять мне «на пальцах». Я с интересом смотрела на его пальцы, внимательно склоняла голову набок и вообще всячески его поощряла. Гарик на секунду останавливался, спрашивал: «Понятно?», я с готовностью лаяла, он, просияв от удовольствия, радостно потирал руки: «Отлично, идем дальше!» и снова начинал бегать по комнате.

Говорил Гарик долго. И хоть двигался он очень зажигательно, да еще время от времени гладил меня и называл «своей умницей», что тоже очень улучшало впечатление от его рассказа, мне мало-помалу сделалось скучно. Я уже было подумала, что не создана для науки и собиралась уйти спать на свой красивый коврик, как Гарик вдруг замер. «Подожди, подожди…» — пробормотал он и вопросительно уставился на меня. Так как он явно ждал от меня помощи, я в ответ тоже честно напряглась мыслью. «Подожди, а если…» — я на всякий случай повиляла хвостом. «Да вот же… да что ж я раньше… да как мне раньше в голову не пришло…» — растерянно лепетал Гарик. — «Да вот же как надо!»

Кажется, мы с Гариком что-то придумали.

— Гениально! — ликовал он. — Ай да мы! Да знаешь, что мы с тобой сейчас сделали?! Мы же… Нет, дай я тебя сначала поцелую! Какие же мы молодцы! Дай я тебя поцелую, друг мой Люся! Мы с тобой просто гении!

Судя по тому, с какой радостью он хлопал себя по ляжкам и вцеплялся пальцами в свои волосы, мы с ним действительно совершили какое-то потрясающее открытие. Придумали что-то очень и очень хорошее. Может быть, сверхскоростной умножитель сосисок или незакрывающийся холодильник. «Или нет, лучше! — осенило меня. — Мы изобрели гигантский рассадник футбольных мячей!». И я в восторге запрыгала вокруг Гарика.

— Это нужно отпраздновать! — закричал Гарик.

Я была с ним абсолютно согласна и бодро припустила на кухню. Хозяин, не жалея, нарезал вареной колбасы и соленых огурцов, и мы принялись с большим аппетитом праздновать.

Через минуту, тяжело спрыгнув с вешалки в прихожей, к нам на кухню заглянул разбуженный запахом Маркиз. Но так как к столу его никто не пригласил, он, потоптавшись бедным родственником в дверях, вынужден был с достоинством удалиться. «А что ж ты хотел? — весело подумала я, ловя на лету очередной кусок колбасы. — Совершать великие открытия это тебе не шапку на вешалке изображать! Кто работает, тот и ест!». А еще я подумала, что карьера ученого мне, пожалуй, нравится. Дело это, конечно, тяжелое и скучное, но если каждый раз что-нибудь открывать…

Допраздновав на закуску еще и очень кстати обнаружившимся на плите супом, мы с Гариком блаженно завалились на диван. Гарик собирался наконец рассказать мне, что же мы с ним такое изобрели, но, видно, так устал, что заснул на первой же фразе. Я лениво подумала о своем красивом коврике в прихожей, но перебираться на него у меня уже не было сил. «Да ну его, на диване даже лучше», — решила я и, положив морду Гарику на грудь, закрыла глаза.

Утром меня разбудила хозяйка. Прижав палец к губам, она поманила меня к двери. Я осторожно слезла с дивана и первым делом направилась на кухню. Раз Гарик еще спит, значит, самое время получить завтрак сначала от хозяйки.

Наскоро перекусив тушенкой с остатками вчерашнего батона, мы отправились на утреннюю прогулку. Пустой двор, казалось, еще дремал. Немного побегав, чтобы размяться, обнюхав близлежащие кусты и сделав свои дела, я потянула хозяйку обратно к подъезду. А вдруг Гарик уже проснулся? Пропустить второй завтрак мне совсем не хотелось. Однако не тут-то было. Хозяйка явно настроилась выжать из нашей прогулки все удовольствия, которые та могла ей предоставить. На секунду задумавшись, чего ей хочется больше всего, она решительно направилась через дорогу, в сторону огороженной стройплощадки. «Наверное, намерена как следует порезвиться. Не каждый день ведь к ней на огонек забредают такие компанейские эрдели», — одобрительно подумала я и бодро потрусила к стройке.

На поле среди сугробов и бетонных блоков прохаживалась дама в меховом манто. Возле дамы суетился мелких размеров песик, похожий на фокса.

— Любочка?! А я смотрю, вы это или не вы. Неужели тоже решили завести собачку? — подавшись нам навстречу, всплеснула руками дама.

— Да нет, — с деланным безразличием отмахнулась Любочка. — Это не мы, это собачка решила нас завести.

Но тут же не выдержала, улыбнулась и, уже вся сияя от гордости, принялась рассказывать даме историю нашего знакомства.

Положим, факты она кое-где переврала, но я возражать не стала. История в итоге вышла красивая.

— Да, собаки, они как дети. Все время требуют внимания, — перебила Любочку дама, которой явно не терпелось тоже что-нибудь рассказать. — Вот мой, например, вчера… — договорить она не успела, потому что именно в это время ее драгоценное чадо по самые плечи засунуло голову в мешок с цементом. — Чапик! Чапик! Ты что же делаешь, маленький негодник?! Фу!

Песик попятился, чихнул и нехотя извлек из мешка свою густо усыпанную сероватым порошком бородатую морду.

— Знаете, Амалия Сидоровна, я, конечно, не большой специалист в стройматериалах, но, по-моему, пока вы его не отчистите, лучше поберечь Чапика от воды, — сказала Любочка, задумчиво разглядывая явно ищущего себе новое занятие шустрого песика.

Aмaлия Сидоровна с беспокойством пощупала испачканную цементом мокрую Чапикову бороду, заохала, в панике посмотрела на небо, с которого как нарочно начали падать крупные снежинки, и, поспешно взяв пса на поводок, раскрыла над ним цветастый зонтик.

Простившись с нами, она засеменила по тропинке к дому, в сердцах ругая строителей и грозя упорно путающемуся у нее в ногах Чапику почистить его пылесосом. Я с сожалением посмотрела им вслед, бодрый песик мне очень понравился. Впрочем, мы с Любочкой сумели неплохо развлечься и сами. Подходящая палочка нашлась без труда, а из заснеженной стройплощадки вышла отличная полоса препятствий.

Любочка, судя по ее лицу, тоже осталась прогулкой очень довольна.

Когда мы вернулись домой, Гарик еще сладко спал, даже не помышляя о завтраке. Мне не оставалось ничего другого, как уютно свернуться на своем мохнатом коврике в прихожей и погрузиться в полудрему. Разбудил меня Маркиз, настойчиво требовавший утренней трапезы у двери в кухню. Из комнаты Гарика послышался скрип пружин, зевок. Затем шлепанье тапок по паркету. И наконец на пороге появился сам Гарик.

— С добрым утром, дорогие товарищи! — увидев нас, расплылся он в улыбке.

Я радостно запрыгала вокруг Гарика, а Маркиз недовольно пробурчат, что утро было когда хозяин ложился, но и тогда оно добрым коту на голодный желудок совсем не показалось.

— Ну что, зверье, айда завтракать! — не обращая внимания на кошачье ворчание, бодро предложил Гарик, и мы все втроем отправились на кухню.

— Так… — смущенно пробормотал хозяин, озирая содержимое холодильника. — А чем же мне вас кормить?

Мы с котом обменялись встревоженными взглядами и попытались из-за Гариковой спины заглянуть в холодильник. После нашей ночной пирушки он оказался практически пуст.

Гарик виновато посмотрел на нас и почесал в затылке.

— Вот! — обрадовался вдруг он, выуживая из дальнего угла банку. — Маркиз спасен! Буржуйская кошачья жратва, подарок от Микки Мауса, вкусно, просто пальчики оближешь!

Кот с подозрением посмотрел на банку, потом с высокомерием на меня, потом для приличия покочевряжился, но на буржуйскую жратву в итоге согласился.

— А что же делать с тобой? — спросил Гарик у меня.

Я нетерпеливо заерзала на месте, ни секунды не сомневаясь, что Гарик что-нибудь придумает. Так оно и случилось.

— Икра баклажанная, — неуверенно произнес он, доставая из холодильника еще одну банку. — Слушай, собака, а к баклажанной икре ты как относишься?

Относилась я к ней, ясное дело, положительно. Странный вопрос. Конечно, положительно, с искренней симпатией и неподдельным интересом. То есть, не имея ни малейшего понятия, что она такое, была твердо уверена, что хочу это попробовать.

— А как же… — на секунду задумался Гарик и тут же сам себе ответил: — А с печеньем!

Печенье с баклажанной икрой показалось мне очень вкусным. Хозяин от радости потирал руки.

— Какая ты удобная собака! — похвалил меня он.

Я была с ним абсолютно согласна.

— Ну что, Люся, попробуем найти твоих хозяев? — после завтрака сказал Гарик, пристегивая поводок к моему ошейнику.

От радости я так и запрыгала по прихожей. Мы идем искать Челочку! Уррра! В порыве переполнявшей меня благодарности я щедро лизнула зашнуровывающего ботинок Гарика в подбородок. «Какой же он все-таки умный, этот Гарик», — подумала я, сбегая вниз по лестнице. В том, что теперь-то уж нам точно удастся отыскать мой дом, я нисколько не сомневалась. Ведь со вчерашнего дня я твердо усвоила, что хороший интеллект, приложенный в нужном направлении, это страшная сила.

Наше направление было верным, гладко утоптанным многочисленными подошвами и пахло колбасой. «Идем к магазину», — догадалась я, учуяв знакомые запахи. Чем могла нам помочь колбаса, я не знала. Но с колбасой, разумеется, искать Челочку было бы куда веселее. У самых дверей магазина Гарик остановился, достал из сумки какую-то бумажку и с гордым видом прилепил ее на стекло. Я озадаченно посмотрела на белый квадратик, потом на Гарика и снова на бумажку. Неужели Гарик и вправду надеется, что Челочка отыщет нас по этим вот невразумительным знакам? «Нет, хоть он и большой ученый, а в жизни, кажется, не разбирается совсем», — решила я, когда мы подходили к пятому по счету магазину.

— Слушай, ты случайно клей не видела? — Гарик рассеянно хлопал себя по карманам. — Куда же он подевался?

Найти выпавший из кармана тюбик не составило никакого труда. С таким пустяковым заданием справился бы даже неразумный щенок. Но, кажется, на Гарика этот эпизод произвел неизгладимое впечатление.

— А ты точно хочешь найти своих хозяев? — как бы невзначай спросил он меня, засовывая тюбик с клеем поглубже в карман. — Знаешь, нам бы такая собака и самим пригодилась. Я ведь уже третий раз за сезон перчатки теряю. Рассеянность, уважаемая, это плата за могучий интеллект. Помнишь, как Эйнштейн вместо яйца сварил свои карманные часы, засекая время по оставшемуся в руке яйцу? Вот то-то… Кстати, а где мои перчатки?!

И мы принялись искать перчатки. Нам снова пришлось проделать только что пройденный путь, но уже в обратную сторону. Ведь оказалось, что перчатки наш Эйнштейн выронил как раз там, где обнаружил пропажу клея. Да, если судить по рассеянности, интеллект у Гарика действительно могучий. Надо будет получше за ним приглядывать, а то чего доброго еще сам потеряется.

Я озабоченно покосилась на Гарика. Тот, присев передо мной на корточки, задумчиво теребил прикрепленный к моему ошейнику брелок. По знакомому огоньку, уже разгоравшемуся в его глазах, я поняла, что мы с ним снова на пороге какого-то большого открытия.

— Эврика! — воскликнул Гарик, подтверждая мои предчувствия. — Я знаю, кто твой хозяин! Пойдем.

«Ну наконец-то! — подумала я. — И года не прошло». От радости, что скоро увижу Челочку, я готова была облизать Гарика с ног до головы!

Но там, куда он меня привел, Челочкой и не пахло. Там пахло только древесной пылью, потными майками и старыми кедами.

В огромном гулком зале одинаково одетые парни сосредоточенно перебрасывали друг другу футбольный мяч. Увидев мячик, я мигом забыла обо всем на свете и с лаем бросилась за ним. Но на легкую добычу я рассчитывала напрасно. Ребята при моем появлении тут же ожили, и завладеть заветной игрушкой оказалось не так-то просто.

— Олег! Пас на правый край! — кричал вдруг вскочивший со скамейки толстенький человечек в спортивном костюме. — Лопатин! Обводи! Молодец!

Я носилась по площадке как угорелая, но мячик все время ускользал прямо из-под моего носа. Ну погоди! Сейчас я тебя… Мой!!!

— Ковальчук, Ковальчук, не спи, — орал нервный толстячок парню, у которого мне все-таки удалось отнять мяч. — Будешь так играть, возьмем вместо тебя эту собаку.

Ковальчук, изловчившись, выбивал у меня мяч и тут же перебрасывал его в дальний конец площадки. Я, взвизгнув, неслась следом.

Когда мы порядком набегались и устали, парни обступили смущенно хлопающего ресницами Гарика. Гарик хотел знать, сколько в городе футбольных секций. Он объяснил, что ищет моего хозяина, футболиста. Ребята смеялись и говорили, что секций тьма, но что их команда готова, если что, меня усыновить. Что с таким тренером они, глядишь, и «Зенит» со временем обыграют. Гарик, раздуваясь от гордости, отвечал, что нет, дудки. С моим интеллектом растрачиваться на футбол слишком расточительно. И если мои хозяева не найдутся, он сам меня с удовольствием усыновит. А я в это время с упоением гоняла по полю временно оставшийся бесхозным мячик.

В общем, хоть развлеклись мы, надо сказать, и неплохо, домой мы вернулись все-таки ни с чем. Маркиз посмотрел на меня с видом: «А что я говорил!» и скорбно удалился в комнату Гарика. Я вздохнула и поплелась за ним.

— Тебе чего? — увидев меня, недовольно спросил кот.

— Мне о Пушкине поговорить, вопрос у меня.

— Ну? — от удивления смягчился Маркиз.

— А почему у этого Пушкина кот на цепи сидит? Он что, сторожевой?

— Ничего подобного. Просто… Просто ему так нравится с цепочкой гулять.

— Ну да, рассказывай. Кому же понравится вокруг дерева цепью бренчать? Нет, тут что-то не так. Чего-то здесь не хватает… Если кот сторожевой, значит, где-то неподалеку должен быть сторож…

— Хватит ерунду городить! — возмутился кот. — Нету никакого сторожа. В книжке про него ничего не сказано.

— А может, он за дерево спрятался и оттуда потихоньку за всеми следит? Или за ружьем отошел на минутку…

Кот зевнул. Разговор ему явно наскучил. Он развернулся ко мне хвостом и, примерившись, тяжело прыгнул на висевшую над столом книжную полку. Я проводила его взглядом и неожиданно увидела портрет. От представшей мне лучезарной красоты перехватило дыхание. Добрый кудрявый бог светло и задумчиво смотрел вдаль, на его плечо был накинут до боли знакомый клетчатый плед.

— Пушкин… — в волнении прошептала я.

— Ну да, Пушкин, — удивленно подтвердил Маркиз. — Чего так нервничать-то?

Я с замирающим сердцем вглядывалась в поросшее кудрявой шерстью смуглое лицо. Вот! Я так и знала! Это был не просто собачий бог. Это был бог самый что ни на есть эрдельский! Надо поскорее спросить его…

Нет, разговаривать с Пушкиным в присутствии Маркиза как-то не хотелось. Я с сожалением перевела взгляд вправо и вдруг снова замерла от восторга. На книжной полке в ряд сидели разномастные плюшевые медведи.

— Коллекция, — с деланным равнодушием пояснил кот, увидев мою реакцию. — Этот из Англии, этот из Бельгии, а вот тот, беленький, из Японии. Семнадцать штук мишек, и все из разных стран. Так-то…

— Ух ты! Давай поиграем! — предложила я.

— Вот еще. Что я тебе, котенок, что ли? — скроил скучную мину Маркиз. — В детстве да, случалось с ними поиграть. За что, кстати, мне регулярно и доставалось. Хозяева с них пылинки сдувают.

— А мы возьмем того, что похуже. Вот этого, к примеру, с бантиком.

— Этот самый старый, — сказал Маркиз. — Винни-Пухом зовут. Ему почти сто лет.

— Тем более! — обрадовалась я. — Неужели ты думаешь, что хозяева пожалеют для нас такую старую игрушку?

Мой аргумент кота, кажется, убедил.

— Ну хорошо, — сказал он и, оглянувшись по сторонам, осторожно сбросил медведя вниз.

Я, ошалев от радости, принялась трепать плюшевого зверя. Маркиз с минуту понаблюдал за мной и, видимо сам заразившись весельем, сбросил мне следующего мишку. Через некоторое время мы уже вдвоем носились по комнате, усеянной плюшевыми игрушками. Вокруг стоял такой кавардак, что любо-дорого было смотреть. Давненько мне не было так весело!

Но тут из коридора как на грех послышалось шлепанье тапочек. Мы с Маркизом переглянулись и, не сговариваясь, кинулись прятаться за диван.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил, заглядывая в комнату, Гарик. Мы сидели тихо, как мыши.

— О, бедный Йорик! — уже в сердцах восклицал хозяин. — Маркиз, негодник, где ты? Зачем тебе понадобились медведи? О, бедный Йорик! Сейчас ведь Люба придет! Маркиз… Да ты… Да я… Да я тебя… На цепь посажу!

Услышав про цепь, я тут же вспомнила о сказке и многозначительно посмотрела на Маркиза. Маркиз в ответ постарался испепелить меня взглядом.

Однако буря вскоре миновала. Гарик успел прибраться как раз к возвращению хозяйки. Мы с котом, услышав щелчок входной двери, покинули свое убежище и как ни в чем не бывало побежали встречать Любочку в прихожую. Гарик, увидев нас, только тихонько вздохнул и показал нам за спиной кулак.

Вечер прошел мирно. На ужин была курица.

Закончив трапезу и тщательно вылизав лапы, Маркиз направился к двери. На пороге он оглянулся.

— Ты чего там копаешься? — недовольно промурчал он.

Я с удивлением посмотрела на кота, потом на стол, где только что появились две чашки, сахарница и вазочка с разными вкусностями. Уходить из кухни, по-моему, было рано. Хозяева как раз собирались пить чай.

— Куда? — я с сожалением посмотрела на остававшееся в вазочке печенье.

— Лучшие места занимать.

В комнате Любочки Маркиз с хозяйским видом запрыгнул на диван и, развалившись на вышитых подушках, неодобрительно уставился на меня. Я в нерешительности топталась возле журнального столика, косясь на дверь, в которую в любой момент могла войти хозяйка.

— Чего ждем? — кот блаженно потянулся, выставляя напоказ белое пузо.

— А… разве можно на диван с лапами забираться? — спросила я неуверенно.

— Может, ты знаешь способ, как забраться на диван без лап? — съехидничал Маркиз. — Тоже мне, нашла время о ерунде думать. Живо запрыгивай!

Я послушно взгромоздилась рядом с ним. Удобно устроившись на диване, Маркиз блаженно промурлыкал:

— Вот увидишь, сегодня опять про котов будут рассказывать.

— А про Пушкина? — заволновалась я. — Про Пушкина будут?

— Про Пушкина на прошлой неделе рассказывали, — важно заявил Маркиз, но заметив мой умоляющий взгляд, снисходительно добавил: — Хотя… лично я считаю, что хорошую передачу не вредно и повторить.

Звон сгребаемой посуды, донесшийся спустя некоторое время из кухни, возвещал окончание чайной церемонии. Пощелкав кнопками пульта и проскочив с десяток каналов, Любочка наконец остановилась на бледном, гладко прилизанном господине с глазами печального бассета, объявившем, что сегодня нам предстоит встреча с прекрасным, высоким и вечным. Я поудобнее устроилась и впилась глазами в экран, боясь пропустить кудрявого собачьего бога. Но вместо Пушкина на экране замелькали какие-то поля, дороги, избушки и дядьки с тупыми лицами, все как на подбор в длинных рубахах. Тощая кляча уныло тянула в гору воз ромашек и лютиков. Клячу скоро сменил сердитый дед с мохнатыми насупленными бровями и белой, давно нечесаной бородой. Дед ни с того ни с сего погрозил мне из телевизора пальцем, ткнул лошадь в бок и скрылся в неизвестном направлении. Я разочарованно уронила голову на лапы. И как ни старался гладко прилизанный господин с глазами бассета доказать, что запечатленный на этих редких кадрах худой лысый дед — на самом деле лев, к тому же еще и толстый, убедить меня в этом ему так и не удалось. Как выглядят настоящие толстые, довольные жизнью львы, я, слава богу, знаю. Этот довольным не выглядел. «Нет, на собачьего бога не тянет, порода не та», — решила я.

Зато ромашки в телевизоре мне очень даже понравились. Огромные, во весь экран. Точно такие, как в мое первое лето. Мы с Челочкой бегали в густых зарослях травы и ромашки смыкали свои белые лепестки над моей головой… На ромашках я и уснула.

Приворожу и верну любимого

Как бывают закоренелые пьяницы, неисправимые скандалисты, отпетые мошенники, так бывают и закоренелые, неисправимые, отпетые фантазеры. И за примером далеко ходить не надо. Раскрасневшийся от мороза пример, выпучив глаза, прыгал вокруг меня с блаженной улыбкой первоклашки, принятой в баскетбольную команду.

— Что сходится? НИЧЕГО не сходится! Ты сама-то послушай, что говоришь! И стулья, и очки… — кипятилась я, отчаянно взывая к здравому смыслу, проблесков которого на Никином лице, увы, не наблюдалось. — Да какой она к черту профессор Макгонаголл?! Да нет же никакого профессора! Нет, и никогда не было! Фокус-покус чистейшей воды! Мыльный пузырь туманного Альбиона! Фига в небе твой профессор, вместе с Поттером и всеми его дракулами!

Стараясь вернуть лучшую подругу с небес на землю, я чуть не выпрыгивала из штанов. С тем же успехом можно было в лунную ночь агитировать в Летнем саду статую Минервы. Ника ничего и слышать не хотела. Она сияла как новогодняя елка, лепетала что-то в высшей степени невразумительное, хватала меня за локти и все время норовила всучить обглоданную вишневую косточку в качестве неоспоримого доказательства колдовского благоволения бабки-Макгонаголл из девятой квартиры.

В том, что эта бабка злостная мошенница, авантюристка, или просто мелкая пакостница, у меня лично не было никаких сомнений. Хватило одного взгляда на ее премилое личико, чтобы испарились всяческие сомнения: передо мной сидел еще один отличный экземпляр крючконосой грымзы, родная сестра нашей птички-математички по прозвищу Горгулья, в чьих цепких лапках истошно билось вот уже по меньшей мере третье поколение школьников. И сколько бы Ника не твердила, что от Горгульи-Евгеши до профессора Макгонаголл, как от мыса Находки до города Сингапура, я в своей позиции была тверда и неколебима. Пернатые хищницы и очкастые кобры всех калибров щекочут мне нервы не хуже фильмов об Эдди Крюгере. Из чего, возможно, следует, что в прошлой жизни я была кроликом-правдолюбом и что мир с тех пор нисколько не изменился. Кролики по-прежнему жуют капусту, а кобры жуют кроликов. Но если очень постараться, можно успеть оглушительно пискнуть «Черта с два!», прежде чем стать чьим-нибудь обедом. Именно этим мы с Никой и занимаемся в школе на уроках математики, действуя по всемирно известной системе «курощения и низведения».

Вот только с бабкой из девятой квартиры все вышло совсем иначе. Я и глазом моргнуть не успела, как она впилась в Нику своими серыми, мышиного цвета глазками и загипнотизировала ее буквально в три счета. А потом каким-то хитрым способом наслала метель, пургу, обкормила вишневым вареньем и, выспросив все про Люсю, преспокойно вытолкала нас за дверь. Шустрая, я вам скажу, бабулька! Ловко она нас обштопала. Еще и со следа хотела сбить. Мол, нечего вам на озерах делать, нет там вашей собаки. Как бы не так! Что я, Люси, что ли не знаю?! Такой непоседы и попрыгушки во всем Питере днем с огнем не найдешь. А на озерах сейчас самое веселье. Ну и получается, что бабка нам специально мозги компостировала, чтобы первой Люсю отыскать и себе заграбастать. А иначе зачем она про футбол так подробно расспрашивала? Бабка-то не дура, она сразу смекнула, что собака у Ники экстра класса, вундеркинд, настоящий собачий Эйнштейн. Она же в любом Дог-шоу все призы возьмет! А если ей немножко потренироваться, она и говорить бы запросто научилась. Просто ей пока это в голову не приходило. Зачем? Ее ведь и так все понимают.

Словом, чтобы напрочь расстроить коварные планы бабки Макгонаголл, я решила отправиться прямиком на второе озеро, где обычно бывает больше всего народа и где, по моим представлениям, шансы обнаружить Церлинин след были максимально высоки. Не могу сказать, что моя идея вызвала у Вероники бурный восторг, однако после некоторых колебаний она все же согласилась, и мы повернули вдоль шоссе к дачным строениям, за которыми начинался спуск к озеру.

Снег бодро скрипел под нашими ботинками. Морозный воздух бодрил. Высокие, прямые как стрела сосны приветливо махали своими верхушками. Мимо нас то и дело проносились лыжники всех возрастов, бабушки, впряженные в санки, розовощекие малыши с лопатками и сопливыми носами, собаки, деловито оббегающие придорожные сугробы, вороны, спешащие по своим неотложным вороньим делам. И если бы не поводок, торчащий из Никиного кармана и стучащий в сердце не хуже пепла Клааса, жизнь можно было бы считать вполне счастливой, мир — божьим, день же — просто чудесным. Но разве можно так считать, когда твой лучший друг, закусив губу, чуть не рыдает от горя, а лучшая в мире собака, сволочь эдакая, с утра не жравши, шляется пес знает по каким помойкам. Нет, Бог тут явно что-то не додумал. Или в его канцелярии — полнейший бардак. От возмущения я чуть было не проскочила мимо шумной ватаги мальчишек, галдящих вокруг снежной крепости, словно воробьи вокруг горбушки. Судя по облепленным снегом варежкам и мокрым коленкам, толкались они здесь с самого утра.

— Эй, пацаны, — обратилась я к ним, напуская на себя важный вид и для солидности сунув руки в карманы.

— Чего тебе? — не слишком вежливо буркнул широколицый паренек в ушанке набекрень, судя по всему главарь ватаги. Отвлекаться на нас ради пустяшного разговора ему явно не хотелось.

— Дело есть, — скупо процедила я и выжидательно уставилась на паренька.

— Ну? — ушастый зыркнул на меня из-под всклокоченных вихров и поправил шапку. Ватага за его спиной вытянула шеи, стараясь угадать, в какую сторону дует ветер и не пора ли сматывать удочки.

— Вы собаку тут сегодня не видели? — спросила я и незаметно дернула за рукав стоявшую рядом Нику.

— Какую собаку? — в мальчишеских глазах блеснул явный интерес.

Ника достала из кармана фотографию и протянула ребятам. Не спеша стянув рукавицы и сунув их под мышку, парень в ушанке красными от мороза пальцами небрежно взял снимок.

— Эрдель, что ли? — с растяжкой спросил он после небольшой паузы.

— Да, — с тревогой в голосе проговорила Ника и впилась глазами в парнишку.

— У Витьки из первого подъезда такая, — пожал плечами ушастый, что-то прикидывая в уме.

— Да ты что?! У Витьки совсем другая, — неожиданно встрял востроносый коренастый крепыш лет десяти с быстрыми бегающими глазками. Он подошел к нам и заглянул через мое плечо, чтобы получше разглядеть фотографию. — Не, — покачал он головой, — не похожа. У Витьки гладенькая такая, и морда кирпичом. А эта вон какая лохматущая.

— А я говорю — такая, — ушастый грозно насупился. — Эта просто заросшая, а у Витьки стриженая. Если эту подстричь, она такая же будет.

— Не, ни в жисть не будет, — упирался востроносый. — Ты глянь. У нее ж голова шариком. Как у Ленки из 5-го «б».

— Ах так, да? Спорить со мной будешь, чмо конопатое? — прорычал ушастый и схватил бунтаря за воротник. — Я тебе покажу, у кого голова шариком! Ты у меня сам шариком станешь!

Вцепившись друг в друга, мальчишки повалились в сугроб. Ватага воинственно загалдела и окружила дерущихся плотным кольцом.

— Эй, ребята, ребята, прекратите сейчас же, — закричала я, пытаясь протиснуться в центр круга. Кто-то осторожно потянул меня за край куртки. Я обернулась. Малыш лет пяти серьезно смотрел на меня большими синими глазами.

— Дай-ка пошмотреть, — мальчуган широко улыбнулся.

— Что? — не поняла я.

— Фотку дай пошмотреть.

Взяв двумя руками снимок, он очень внимательно, от ушей до кончика хвоста, изучил Люсю, пошевелил беззвучно губами и, возвращая фотографию обратно, спросил:

— А куда жвонить?

— Звонить? — растерянно протянула я и с сомнением посмотрела на парнишку. — А ты цифры-то знаешь?

— Жнаю, — невозмутимо ответил следопыт и вытащил из нагрудного карманчика мобильник. — Вот. Вы шуда мне жапишите ваш телефон. Ешли вдруг увижу вашу шобаку, я вам пожвоню. Меня Шаша жовут. А ее как? — малыш ткнул в Люсин портрет.

— Ее зовут Люся. И она очень добрая, — поспешила заверить малыша Ника. — Спасибо тебе большое. Значит, мы можем рассчитывать на твою помощь? — в Никиных глазах блеснула робкая надежда.

— Шамо шобой, — важно кивнул мальчуган, сунул мобильник обратно в карман и, подхватив санки, бегом припустил к горке, куда уже выруливала только что наблюдавшая за дракой ватага. Ушанка Набекрень бежал впереди и вид у него был гордопобедоносный. Из чего, разумеется, следовало, что кирпич и шар фигуры тождественные.

Обойдя все три озера и нигде не обнаружив Люсиных следов, мокрые, замерзшие и усталые, мы повернули к дому. Было начало пятого. Смеркалось. В домах вспыхивали квадратики окон. Зажглись фонари. Мы молча брели вдоль проспекта, считая ворон на крышах подъездов. Говорить не хотелось. Да и о чем было говорить? На душе скребли кошки, в животе урчало от голода. Я украдкой скосила глаза. Ника понуро плелась рядом, загребая ботинками снег.

Было обидно и больно. И горько до слез. Уж лучше бы она меня поколотила, ей-богу. Разве я виновата, что мы не нашли Люсю и что бабка, не знаю уж благодаря каким козням, оказалась права? Я же хотела как лучше… На углу под крышей палатки дородная тетка в белом фартуке, нацепленном поверх теплой куртки, бойко торговала пирожками. Вид у нее был вполне миролюбивый. Пухлые, ярко накрашенные губы расплывались в приветливой улыбке. Тетка хлопала себя по бокам и громко выкрикивала резким грубоватым голосом:

— Пирожки! Пирожки! Покупаем пирожки!

— Давай у нее спросим, — предложила я, кивнув в сторону палатки. — Может, она что видела?

Ника молча пожала плечами: делай, мол, как знаешь. Мы подошли к лотку. Продавщица пирожков, наметанным глазом оценив ситуацию, радостно оживилась:

— Подходите, подходите, девчушки, не робейте. Вам каких? Вот, рекомендую. Берите с капустой. Свеженькие, с пылу с жару. Только что привезли, — хлопотала она, точно наседка над цыплятами, гремя крышкой огромного металлического чана. Энтузиазм ее заметно поугас, когда мы объяснили, в чем, собственно, дело. Отложив приготовленный было пакет и тщательно обтерев руки в дырявых перчатках о край передника, она высунулась к нам из-за прилавка:

— Ну-ка, ну-ка, давай погляжу, что ж не поглядеть-то, я тут весь день стою, может и видела вашу собачку-то. — Тетка повернулась так, чтобы свет фонаря падал на снимок. — Тут их много у магазина крутится. А что? Жрать-то всем хочется, — продавщица сощурила один глаз, потом другой, потом оба вместе. — Вроде похожа, — неуверенно протянула она.

— Похожа? Говорите, похожа? — встрепенулась Ника, умоляюще глядя на тетку.

— Ну да, вроде крутилась тут сегодня одна, кудрявая такая.

— Черная с рыжим, да? — Ника от волнения едва переводила дух.

— Вроде да… — тетка задумчиво посмотрела на меня, поковыряла пальцем замерзшую клеенку. — Мужик один тут сегодня у меня пирожок купил, с печенкой. Солидный такой мужик, в кожанке, с усами. Отошел на два шага, встал вон там и давай пирожок уминать. Смачно так, весело. У меня у самой аж слюнки потекли. А тут собака как раз пробегала. Она мужика-то с пирожком приглядела и к нему аккуратненько так, бочком, подсела. И смотрит на него жалобно. Видно, что голодная. А мужик тот остатки пирожка в рот засунул и пошел себе, как будто ничего и не заметил. Так и не дал псинке ни кусочка, жмот. Меня прямо аж зло взяло. Ну, думаю, хряк ты отъевшийся, собаке пирожка пожалел…

— А куда эта собака потом подевалась, вы случайно не заметили? — спросила я.

— А бог ее знает. У меня как раз клиент косяком пошел. Время-то обеденное было.

Не зная, чем нас утешить, тетка громко высморкалась и добавила:

— Да вы не убивайтесь, все обойдется, точно вам говорю. Найдется она. Прибежит завтра как миленькая. А куда ж ей деваться-то? Я завтра снова тут с утра торговать буду. Так что если вдруг чего замечу, вам сразу же сообщу. Вы мне только телефончик свой оставьте, — попросила продавщица.

Ника, едва удерживая непослушными от мороза пальцами огрызок карандаша, нацарапала на оберточной бумаге номер телефона.

— Пирожков возьмете? — участливо спросила тетка напоследок. — Всего по десятке.

Мы согласились. Огорчать продавщицу отказом не хотелось. Тем более что запах пирожков давно уже настойчиво напоминал нам о том, что время обеда безнадежно миновало, а до ужина еще ох как далеко. Пирожки оказались с капустой, горячие и вкусные. То ли от пирожков, то ли от пышущей оптимизмом тетки, всучившей их нам, на душе стало светлее. И жизнь уже не казалась кромешной мукой. В темном подвале мира как будто забрезжила узкая, яркая и острая, точно лезвие, полоска света. Мне показалось, я вижу ее много отчетливей, чем носки Никиных ботинок, по-прежнему с тупым упрямством загребающих снег…

На следующее утро, ровно в девять я стояла на пороге Никиной квартиры, дрожа от нетерпения в такт звонку, ходуном ходившему под моими пальцами. За ночь узкая полоска надежды в моей душе ничуть не стала шире. Но она как будто окрепла, как будто налилась силой. И я была почти уверена, что сейчас за дверью в нервную дробь звонка должен ворваться знакомый, веселый и звонкий собачий лай. Но он не ворвался. Вместо него глухо прошаркали шлепанцы, щелкнул замок и в дверях появилась Ника. Вопросы были излишни.

— Ты подожди минутку. Я сейчас. Только распечатаю, — бросила она мне озабоченно и исчезла в своей комнате, откуда спустя секунду донеслось мерное стрекотание принтера. Стянув ботинки и куртку, я прямо в носках прошлепала к Никиной двери. Не страдая патологическим любопытством, я все же заглянула в дверную щелку, прежде чем войти в комнату. Ника стояла, склонившись над механическим ящиком, и сосредоточенно наблюдала за исчезающими в его пасти листами бумаги. Принтер надсадно скрипел, жужжал и подпрыгивал, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень недовольства. Судя по всему, этим утром ему пришлось изрядно попыхтеть. На столе рядом с компьютером уже лежало несколько стопок только что распечатанных листовок. Услышав, как скрипнула дверь, Ника подняла голову:

— Заходи. Поможешь, — кивнула она, отчаянно борясь с принтером за очередной сжеванный им лист. — Вот гад! Сколько бумаги зря перепортил! Давно папе говорю, что новый купить надо. А ему все некогда.

Я подошла к столу. С листов, разбросанных там и тут, на меня глядела умильная Люсина морда. Текст под фотографией гласил: «Пропала собака! Эрдельтерьер (девочка), 2 года. Лохматая, черно-рыжий окрас. Очень ласковая и доверчивая. Нашедшего просим позвонить по телефону 199-45-13. Вознаграждение гарантируется».

— Сейчас последнюю партию закончим и пойдем клеить, — Ника устало облокотилась на стол.

— Давно печатаешь? — спросила я, берясь за ножницы.

— С восьми, как папа ушел, — она с беспокойством посмотрела на листовки. — Как думаешь, портрет не маловат? Заметят его издали?

— Не, в самый раз, — успокоила я Нику. — Ты ж не афиши печатаешь. Если человек собак любит, обязательно подойдет и прочитает. Слушай, а где стрекоза ваша со своей малюткой?

— Опять по помойкам пошли. Знаешь, — Ника задумчиво провела пальцем по краю стола. — Фуфа эта… в общем-то… не такой уж и крокодил. Дурная, конечно… Только ведь она тоже по-своему переживает, виноватая такая ходит, грустная…

— Ну да, ты еще скажи, что у нее карма такая: нести в глазах мировую скорбь и хватать за задницу добропорядочных граждан, — запротестовала я, нисколько не веря в чудесное перерождение зловредной псины, главным устремлением которой, судя по всему, было доставить окружающим как можно больше неприятностей. И почему мир так устроен, скажите на милость? Почему в нем пропадают вовсе не те, кому как раз неплохо было бы пропасть? Ну что бы страшного произошло, если бы в одно прекрасное утро взяла и пропала, скажем, наша математичка? Лично я ни капельки бы не расстроилась. И никто из нашего класса не расстроился бы. Потому что вот уже второй год, подходя к ее кабинету, мы тщетно возносим мольбы к небу в надежде на то, что ангел-заступник школьного люда чуть приоткроет крышку какого-нибудь люка, сдвинет кирпич или на крайний случай снова отправит Аннушку в магазин за маслом… Увы, пока небеса остаются глухи к нашим мольбам. Каждый день Евгеша приходит в школу, каждый день с подчеркнуто-вежливой инквизиторской улыбочкой требует, чтобы дневник касался крышки стола, парты стояли ровно, как по линеечке, доска блестела идеальной чистотой, а ученики не скрипели стульями, дышали через раз и открывали свой поганый рот только если на то будет ее высокое соизволенье. Не мудрено, что даже кошка Нюрка, всеобщая любимица, частенько наведывающаяся в школьный двор, обходит Евгешу за километр.

В то время как я предавалась горестным раздумьям о превратностях собачьих и человеческих судеб, мои руки ловко орудовали ножницами, с каждым новым объявлением, приближая счастливый миг Люсиного возвращения в родные пенаты. Ради этого я была готова изрезать тонну бумаги и сверху донизу заклеить эрдельскими мордами все фонарные столбы в округе.

— Как ты думаешь, люди часто читают объявления? — спросила Вероника, запихивая пухлую пачку Люсиных портретов в рюкзак.

— Конечно! — поспешила заверить я. — Возьмем, к примеру, меня. Лично я всегда читаю объявления. А чем еще заниматься на остановке в ожидании троллейбуса? И знаешь, объявления иногда попадаются очень забавные. Вчера, например…

Так и не дождавшись конца фразы, Вероника удивленно обернулась. Но я была уже далеко. Пятки моих мыслей сверкали вокруг сероватого клочка бумаги на фонарном столбе, где мириадами солнечных зайчиков вспыхивало, играло и переливалось имя РОЗАЛИЯ.

— Слушай, Ника, а куда ты дела тот телефон, что мы вчера сорвали на остановке? — вернулась я мыслью к исходному пункту, на котором моя фантазия уже успела возвести впечатляющих размеров песочный замок.

— В карман положила, — Ника аккуратно застегнула молнию на рюкзаке и выпрямилась.

— Тащи, тащи скорей! — загорелась я. — Будем звонить!

— Может, не стоит? — Ника колебалась. В ее и без того смятенной душе копошился червь сомнения.

Мучительно сдвинув брови и впившись пальцами в лямку рюкзака, она боролась с лихорадкой авантюризма, которую я буквально излучала каждой клеточкой своего существа. Однако исход борьбы был предрешен. Рыжая собачья морда взывала к спасению.

— Ты что?! — коршуном закружила я вокруг Ники, воинственно расправив крылья. — Здесь же каждая минута дорога! Мало ли что может случиться, пока мы будем бегать от столба к столбу и от помойки к помойке. Давай, тащи телефон. Вдруг эта Розалия и правда поможет нам найти Люсю?

Ника тяжело вздохнула и, выпустив рюкзак, смиренно отправилась в коридор искать вчерашний день в кармане своей куртки. Пошебуршав с минуту у вешалки ворохом семейного достояния, она вернулась с крошечным мятым клочком бумаги, который тут же мне и протянула. К телефонам Ника, кажется, с рождения испытывала патологический страх. Заставить ее кому-нибудь куда-нибудь позвонить стоило обычно неимоверных усилий. А потому, чтобы не терять драгоценного времени, спорить я не стала и, расправив на столе серый жеваный обрывок, решительно сняла трубку.

Разговор оказался коротким, но конструктивным. Приятное женское контральто с задушевным придыханием спросило меня о цели визита, сочувственно помычало, назвало причитающийся за визит гонорар и назначило время. Повесив трубку, я победоносно воззрилась на Нику с видом кролика, выигравшего в лотерею тонну отборной морковки.

— Ну что? — теребила меня Ника, сгорая от нетерпения.

Выждав положенную по законам жанра паузу, я помахала перед Никиным носом бумажкой с адресом и громогласно объявила:

— Тащи копилку! Розалия Петровна ждет нас сегодня, ровно в четыре! Просила не опаздывать, не есть в обед ничего мясного и обязательно иметь при себе фотографию объекта.

— Отлично. Значит, мы еще успеем расклеить пару пачек, — Ника проворно метнулась к рюкзаку. — Ты чего сидишь? — удивилась она, глядя на мою постную физиономию. — Пошли скорее. Сама же говорила, что каждая минута дорога.

Расклеивание заготовленных прокламаций оказалось делом не только муторным, но и опасным. С фонарными столбами и стенами домов больших проблем не возникло. Однако наши попытки украсить Люсиным портретом табачные и питейные ларьки на остановках тут же пресекались решительными действиями горластых торговок, грудью встававших на защиту неприкосновенности своих гнездилищ порока. В одном из таких мест нам весьма доходчиво объяснили, что если мы еще раз попытаемся сунуться со своими бумажками, нам попросту оборвут уши. Положим, пассаж насчет ушей был всего лишь затертой литературной гиперболой. Но разве в этом дело? Обидно было то, что разницу между мелким пакостником, расписывающим стены лифта, и человеком, потерявшим собаку, местный торговый пролетариат отказывался видеть категорически. Разглядывая красные от натуги лица орущих со всех сторон продавщиц, я чувствовала себя крошечной, но гордой щепкой во враждебном людском океане. И с горечью думала о том, что папа, наверное, прав: не нужно было декабристам будить Герцена. Ничего хорошего из этого все равно не вышло.

К двум часам мы изрядно проголодались, а Вероникин рюкзак уже достаточно похудел для того, чтобы мы могли позволить себе маленькую награду, заслуженную праведным трудом. Всем окрестным забегаловкам мы благоразумно предпочли скромный вегетарианский обед в приятной домашней обстановке и, не теряя времени, направились ко мне. Кастрюля борща ждала нас в холодильнике. На столе, заботливо прикрытые тарелкой, стояли мамины фирменные оладьи. Основательно подкрепившись и немного отдохнув, мы снова натянули едва успевшие высохнуть куртки и заспешили к троллейбусной остановке.

Судя по адресу, дом Розалии Петровны находился в нескольких остановках от нас, и мы рассчитывали добраться до него минут за двадцать. Время было еще дневное. Полупустой троллейбус, мерно подскакивая на колдобинах, катил вдоль ничем не примечательных «корабликов» и пятиэтажек, славных отпрысков времен развитого социализма и колбасных очередей, в которых выросло поколение наших родителей. «Нет, вам с эпохой не повезло, — вздыхает всякий раз отец, пролистывая свежую газету. — Тот глоток свободы, который выпал на нашу юность, вы, нынешние, будете проходить по учебникам. И будете завидовать. Если конечно у вас хватит смелости». Смелости у нас с Никой хватит. В этом папа может не сомневаться. Но если времена перестройки нравятся ему больше других времен, это еще не значит, что наши шансы попасть в историю равны нулю. Мы, может быть, тоже выкинем что-нибудь эдакое, чему зарукоплещет весь мир. Вот только Люсю найдем и тогда… Кто-то настойчиво тянул меня за рукав. Я оглянулась. Пора было выходить.

Через несколько минут мы уже, отряхивая снег с ботинок, стояли на лестничной клетке третьего этажа. Дверь нам открыла пышная розовощекая блондинка в малиновом атласном халате и с сигаретой в зубах.

— Кого искать будем? — бодро спросила она после того, как мы заняли указанные нам пуфики вокруг небольшого овального столика в гостиной. Окна были плотно занавешены тяжелыми бархатными гардинами, повсюду горели свечи, призванные создавать атмосферу таинственности, на стене прямо за фигурным креслом прорицательницы висела репродукция Сикстинской мадонны, а под ней портрет какого-то толстого сердитого индуса в оранжевой чалме. На столике рядом с гадальными картами и несколькими мелкими вещицами неясного предназначения лежал огромный хрустальный шар, в котором отражались наши с Никой расплывшиеся физиономии. В углу на темном полированном серванте дымились ароматические палочки. Одним словом, комната была обставлена по всем правилам экстрасенсорного искусства. Именно так, по моим представлениям, и должен был выглядеть кабинет уважающей себя гадалки.

— Что ж, посмотрим, чем я могу вам помочь, сказала Розалия, откладывая сигарету и театральным жестом встряхивая кисти рук. — Надеюсь, вы принесли фотографию?

Мы дружно кивнули, и Ника достала из рюкзака Люсин портрет. В руке у Розалии появилось обручальное кольцо на длинной нитке. Приспособление напоминало простейший маятник. Я вспомнила, что видела нечто подобное у бабушки, посещавшей года три назад какие-то занятия по экстрасенсорике.

— Следите за кольцом и думайте о собаке, — приказала Розалия глухим, сдавленным голосом.

Я послушно выпучила глаза и уставилась на золотой ободок. Кольцо висело неподвижно. Чего никак нельзя было сказать о его тени, выписывавшей на стене в неровном пламени свечи причудливые фигуры. В них мне чудился то птичий клюв, то кошачья морда, то непонятно откуда взявшаяся огромная разлапистая пальма в кадке…

— Я велела думать о собаке. А вы думаете бог весть о чем, — недовольно пробурчала Розалия, поджав губы.

С расстройства пальма тут же принялась хиреть и превратилась в ель, затем в худосочного удава с ежиком на голове и наконец застыла самым заурядным бубликом. Чтобы придать своему лицу сосредоточенно-вдохновенный вид, я еще больше выпучила глаза, и без того уже буквально вылезавшие из орбит от усердия, и громко тявкнула про себя три раза. В ту же секунду кольцо дрогнуло, качнулось и бешено завертелось вокруг своей оси. Тень на стене едва поспевала за своим источником. Розалия удовлетворенно хмыкнула и отложила кольцо в сторону. Похоже, моим собачьим выступлением она осталась вполне довольна.

— Ну-с, — важно протянула она, чуть наклонившись вперед. Мы замерли, боясь пропустить хоть одно слово. На губах Розалии играла загадочная улыбка, и сама она вся светилась каким-то тихим неясным светом. Так светит темной безлунной ночью лампочка в тамбуре вагона Петербург-Симферополь, и не знаешь, чего там больше: надежды, тревоги или форменного свинства. Я отдала предпочтение первому и с видом доброжелательного ожидания воззрилась на Розалию.

— Могу вас обрадовать, — продолжила она, грациозным движением поправляя прическу. — Собака ваша жива и находится в относительной безопасности.

— Как это… в относительной? — встрепенулась Вероника.

— Сейчас увидим, что скажет ключ Гермеса, — Розалия взяла в руки карточную колоду, тщательно ее перетасовала и выложила перед нами первую карту. — Седьмой мажорный аркан… Колесница… Путь победы… Торжество ума и воли… Что ж, начало неплохое. Смотрим дальше, — вторая карта легла на стол. Худое востроносое лицо бабки-мошенницы из девятой квартиры нахально улыбалось нам из пены кружев. — Королева мечей, — объявила сияющая Розалия. — Очень, очень хорошая карта. Она предвещает вам помощь от тонкой, деликатной, мудрой женщины, обладающей большими возможностями и авторитетом. — Портрет хитро ухмыльнулся, тряхнул кружевами и закивал. — Так… А это у нас что? — Розалия выложила третью карту. — Паж кубков. Вестник удачи… Что ж, думаю, хорошие новости не за горами, — заключила она и, раскрыв на середине какую-то пухлую тетрадку, принялась водить пальцем по странице в поисках нужного абзаца. — Вот… Нашла… Вас ждет столкновение с неизвестными явлениями, успех в делах и творчестве, очищение от грехов и астральное воздействие гармоничных энергий, которое во многом зависит от вашей родовой кармы и расположения планет в созвездии Гончих Псов, — с чувством выполненного долга Розалия захлопнула тетрадь и выжидающе воззрилась на нас, очевидно полагая вопрос исчерпанным. Однако как ни впечатляюще выглядели ее карточные манипуляции, в поисках Люси они не продвинули нас ни на миллиметр. Это я и попыталась объяснить Розалии.

— Чего же вы от меня хотите? Я, в конце концов, гадалка, а не справочное бюро! — надулась Розалия. — Где это видано, чтобы по картам Таро адреса узнавать?

— Но может быть есть какой-нибудь другой способ? — осторожно заметила я.

Розалия повела плечом:

— Способ, может, и есть, только…

— Что только?

— Только я ни за что не ручаюсь.

Наконец она сдалась.

— Хорошо, я попробую, — сказала она и обеими руками осторожно придвинула к себе хрустальный шар, стоявший справа от нее. В прозрачных недрах шара, конвульсивно взбрыкнув задранными вверх тоненькими ножками, уплыл в неизвестность пузатый буфет. Его место тут же заняла гигантских размеров груша, впоследствии оказавшаяся носом Розалии. Что, кроме собственного носа, видела в шаре Розалия, для меня так и осталось загадкой. Несколько минут она сидела неподвижно, уставившись немигающим взглядом в самую сердцевину хрустальных отражений. Затем, устало откинувшись на спинку кресла, в какой-то сонной задумчивости долго обмахивалась кружевным платочком. По ее чересчур спокойному, бесстрастному лицу было трудно представить, о чем она думает. Да и думает ли она о чем-нибудь вообще? В моей душе шевельнулись первые робкие сомнения.

Но выпростать крылья в полную силу они, слава богу, не успели. Розалия выпрямилась, гордо вскинула подбородок, вытянула вперед пухлые руки с растопыренными коротенькими пальчиками и величественно опустила веки. — Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть — несчастье… вечер семь…

Где-то я уже это слышала. Воск с оплывающей свечи катился янтарными каплями на тусклую полировку стола. Розалия, крепко зажмурившись, продолжала смешно сучить в воздухе руками, точно пытаясь поймать назойливую муху. Загробный мистический шепот так не шел к ее здоровому румянцу, к задорным ямочкам на щеках… Я перевела взгляд на стоящий справа книжный шкаф. «Практическая магия», «Заговоры и заклинания народов Севера», «Грибы-целители», «Трактате космическом огне», «Хиромантия для начинающих», «О вкусной и здоровой пище». Далее стояли совсем тоненькие брошюрки без названий на корешках. Многие из них были сильно потрепаны, что свидетельствовало о неравнодушии хозяев дома к печатному слову. Прошло минут пять, может быть — десять. Чтобы хоть как-то развлечь себя, я решила тоже немножко попрактиковаться в азах прикладной магии. Подобными штучками я забавляюсь иногда на уроках математики, когда становится совсем уж невмоготу. Согласитесь, всегда приятно подложить вредной училке кнопку, пусть даже и виртуальную, а потом смотреть, как она ни с того ни с сего подскакивает на стуле. Или вот скажем, другая классная штука…

— Если вы будете хрюкать, хихикать и пытаться надеть мне на голову ведро, я выставлю вас отсюда в два счета! — прогромыхала над моим ухом Розалия вовсе уже не мистическим, а самым обыкновенным сердитым голосом.

— Я… это… просто прическу хотела вам немножко поправить… — промямлила я первое, что пришло мне в голову. Пожалуй, еще ни разу меня не заставали столь очевидно на месте преступления. Брови Розалии удивленно поползли вверх.

— Что?! — она так и взвилась в своем кресле. Я громко сглотнула, скроила на лице некое подобие улыбки и спросила, невинно хлопая глазами:

— Скажите, пожалуйста, а последней книжки из серии «Наложение и снятие заклятий: как заморочить друзей и очаровать врагов» у вас нет?

— Нет… — Розалия лихорадочно перебирала в голове последние книжные новинки. Моей осведомленностью в сфере магии она была явно озадачена. — Разве такая книжка выходила? Что-то я не помню…

— Конечно, выходила, три месяца назад. Правда, очень маленьким тиражом, — не моргнув глазом, заверила я ее.

— А… кто же ее автор?

— Мститтус Вирусиан, — меня неудержимо влекла за собой волна авантюризма.

Вероника многозначительно кашлянула. Но я была уже на гребне завирального вала, и никакими силами меня невозможно было остановить:

— А двухтомник «Современная порча: выпадение волос, ватные ноги, прилипание языка и многое, многое другое» вы видели?

Ника дернула меня за рукав и возмущенно прошипела:

— Перестань! Какая муха тебя укусила? Мы же про Люсю пришли узнать, а ты дурочку валяешь!

— Ничего страшного, — Розалия улыбнулась. — Я тоже люблю иногда подурачиться… Но знаете, с вашей собакой… — ее лицо стало серьезным. — Странное дело… она как будто скрыта шапкой-невидимкой… все время куда-то в последний момент ускользает… Ничего не могу понять… — Розалия смущенно развела руками. — Мне бы очень хотелось вам помочь, но… Я не знаю, где ее искать, — закончила она дрогнувшим голосом.

Ника закусила губу, вздохнула и потянулась к рюкзаку. Мне отчаянно захотелось кому-нибудь из небесной канцелярии набить морду. Что за дела такие?! Будем в прятки играть, да?! Розалия заботливо поправила на Нике съехавшую лямку рюкзака. Было видно, что она не на шутку огорчена.

— Понимаете, я с шаром работаю совсем недавно, — проговорила она обескураженно, как будто ища и не находя себе оправдания. — Вообще-то я больше по заговорам и порче специализируюсь… Знаете что? Оставьте мне фотографию, — вдруг предложила она, когда мы уже натягивали в прихожей куртки. — У меня бывает много народу… Может, кто-нибудь и подскажет, где ее искать?

Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Горели фонари, хлопьями падал снег, засыпая деревья, дома, тротуары. Снежинки кружились в воздухе словно огромные белые бабочки. Казалось, им не будет конца. Как нет конца и этому огромному, усыпанному мириадами звезд небу, в которое где-то сейчас смотрит, задрав кверху нос, кудрявая собачья морда. Самая лучшая морда на свете… Эй, прохиндейка, куда ж ты запропастилась? Пора возвращаться домой! Слышишь?

Мимо, гудя и дребезжа, промчался троллейбус.

Про мяч, который упал с неба

Дни бывают удачные и так себе. И вдруг — бац, зарядят один за другим такие, что хоть не вставай с постели. Сегодняшний выдался — хуже не придумаешь. Для начала Фуфа едва не съела на завтрак мои шлепанцы. К счастью, бабушка вовремя застукала ее за этим занятием, и шлепанцы, пожеванные и обслюнявленные, все же удалось спасти. Дело, конечно, пустяковое. Но с пустяков, как известно, и начинаются все порядочные неприятности. Не успела я, вздыхая и морщась, сунуть ноги в мокрые тапочки, как тут же щедрая судьба преподнесла мне новый сюрприз. Выяснилось, что, лишившись шлепанцев, Фуфа решила обратить взор на материи более возвышенные. Грызть гранит науки, правда, оказалось делом более трудным и творческим, чем мусолить какие-то там шлепанцы, но Фуфа прекрасно справилась и с этим. Скорбные останки моего учебника по алгебре я нашла деликатно погребенными в углу. Клочки с обрывками уравнений жалкими кучками покоились на Фуфиной подстилке. Собрав то, что еще поддавалось реставрации, я молча удалилась к себе. Но злоключения мои на этом не закончились. Когда спустя час мы со Светкой отправились расклеивать по городу объявления, у какого-то табачного киоска нам чуть не надрал уши приличного вида господин с портфелем. За этим последовали гвоздь в подъезде, дырка на куртке и опрокинутое на меня энергичной Светкой помойное ведро. Потом в троллейбусе мне прищемило дверью палец. В довершение всех бед, от гадалки, к которой мы честно съездили, пользы вышло не больше, чем от гороховой свистульки в симфоническом оркестре. Нет, теткой она, конечно, оказалось приятной во всех отношениях, но в поисках Люси мы в итоге не продвинулись ни на миллиметр. И вот теперь, промокшая, голодная и несчастная, я стояла, понурив голову, у вешалки в прихожей, слушала гневные бабушкины тирады насчет моего внешнего вида и мечтала только о тишине. О тишине и покое.

Спасло меня маленькое стихийное бедствие, неожиданно разразившееся на кухне. Его эпицентром, как водится, была тетя Сима. Решив сделать всем сюрприз и немного облегчить нам тяготы гостеприимства, она по собственной инициативе приняла трудовую вахту у плиты и теперь исступленно жарила там никак не желавшую жариться рыбу. Судя по запаху, рыба горела синим пламенем. Наши шансы на ужин горели вместе с ней. Отодрав от сковородки новоиспеченные угли, тетя Сима подлила масла в огонь, покрутила ручку и плюхнула в клокочущую лаву новую жертву своих жестоких кулинарных экспериментов. Клубы дыма повалили в коридор. Такого вопиющего варварства бабушка стерпеть не могла. Между моим воспитанием и спасением ужина она без колебаний выбрала последнее. Потому что ужин еще была надежда спасти. Со мной же дело обстояло куда неопределеннее.

Воспользовавшись моментом, я тихонько прошмыгнула в комнату и включила телевизор. На экране Верка Сердючка обильно посыпала кого-то «Тайдом», хихикала и грозилась в скором времени добраться буквально до каждого жителя нашей необъятной родины. Следом за Веркой выполз страшного вида зеленый монстр, похожий то ли на какашку, то ли на головастика-мутанта, и что-то угрожающе просипел из унитаза насчет микробов и чистоты. Мутанта сменил Максим Галкин с сольным концертом, потом какая-то длинноногая девица в мини-юбке крутила барабан и минут пять перечисляла своих родственников из Сыктывкара. Когда меня позвали ужинать, она как раз дошла до буквы «т».

На кухне царило гробовое молчание. В воздухе витал запах горелой рыбы. Папа, обычно веселый и разговорчивый, уткнувшись в тарелку, сосредоточенно накручивал на вилку извилистые китайские макароны. Бабушка, потерпев сокрушительное фиаско в борьбе за спасение бедной рыбы, устало клевала носом. Мама теребила салфетку, вздыхала и смотрела в окно. И только тетя Сима, следуя правилам хорошего тона, старалась поддерживать за столом непринужденную беседу. Но и она вскоре умолкла, отчаявшись нас расшевелить. Ужин закончился под звон сгребаемой посуды. О чайной церемонии никто даже и не вспомнил. Вечер, так ни во что и не сложившись, распался окончательно. Все разбрелись по своим углам. Папа — смотреть телевизор и слушать «Эхо Москвы», бабушка — читать какой-то новый западный роман под названием «Меланхоличный убийца», мама с тетей Симой остались полуночничать на кухне, пить кофе и вести умные беседы. Мне же, за неимением выбора, предстояло, закрывшись в четырех, увешанных фотографиями Люси, стенах своей комнаты, наслаждаться полной, ничем не ограниченной свободой уединения.

Ложиться спать было еще рано. Вид книжной полки повергал в уныние, а от одной мысли о компьютерных играх сводило скулы, как от килограмма лимонов. Я подошла к окну и посмотрела вниз. По дорожке вдоль забора в сопровождении хозяина трусил лохматый черный пес. Хозяин прятал лицо в поднятый воротник пальто и придерживал руками шапку. За окном свистел ветер. Кружилась метель. Судорожно дергалась тень от фонаря. Человек с собакой свернул за угол и словно растворился в снежной пелене. За стенкой надсаживался комментатор и, празднуя очередной гол, ликовали трибуны. На кухне полным ходом шли политические дебаты. Обсуждалось очередное правительственное свинство. Мама что-то с жаром доказывала, едва не срываясь на крик. Тетя Сима в ответ бесстрастно занудствовала. Из бабушкиной комнаты время от времени доносился жалобный скрип пружин. Меланхоличный убийца неспешно готовился нанести свой последний удар. Словом, все было как всегда. За одним маленьким исключением. У меня больше не было собаки…

Я кинулась на кровать и зарылась лицом в подушку. Привычные звуки непривычно резали слух. Я словно выпала из времени. И теперь, точно выброшенная на берег рыбка, беспомощно хватала ртом воздух на этом чужом, ненужном мне берегу. А где-то там, за пеленой снега, на ледяном пронизывающем ветру дрожала от холода моя собака. Ей негде было укрыться и не у кого просить защиты. Поочередно поджимая сбитые в кровь лапы, она звала меня из последних собачьих сил. А я лежала у себя в комнате, грызла ногти и ждала, когда наступит утро.

Тихонько скрипнула дверь. В комнату осторожно заглянула белобрысая собачья морда. Низко опустив голову, Фуфа виновато вильнула хвостом и остановилась на пороге. Подойти ко мне она не решалась. Ее большие грустные глаза смотрели на меня с какой-то вселенской скорбью. «Взгляд как у побитой собаки», — подумала я и отвернулась к стене, чтобы не разрыдаться.

Разбудил меня телефон, настойчиво взывавший к ответу в прихожей. Брать трубку, кажется, никто не собирался. С трудом разрывая снежную мглу какого-то безрадостного сна, я проснулась окончательно, потянулась, зевнула и нехотя разлепила глаза. За окном было еще темно. Часы показывали восемь. Значит, все уже давно встали. Неужели никто не слышит? А вдруг это звонят по поводу Люси? Чуть не сбив по пути стул, этажерку, и тетю Симу, с зубной щеткой в руках высунувшуюся из ванной, я в три секунды домчалась до телефона. Но было поздно. Из-под самого моего носа, сердито шикнув, трубку увела бабушка.

— Слушаю вас… Ах, это ты, Натусенька! Ну конечно… да… Нет, на литр водки три столовых ложки ягод… Ничего я не путаю…

Тревога оказалась ложной. Звонила бабушкина приятельница. Подслушивать их разговор было скучно. Все равно что листать «Медицинскую энциклопедию» или смотреть передачу «Ваш семейный доктор». Я развернулась, подтянула пижамные штаны и побрела на шум закипающего чайника. Голова тети Симы исчезла в ванной, и из-за двери полились водопадные звуки включенного душа. Спустя минут десять она выплыла на кухню, точно шамаханская царица, с полотенцем на голове и ослепительно-белоснежной улыбкой ходячей рекламы «Блендамеда». Вежливо пожелав тете Симе приятного аппетита, я гордо прошествовала к выходу. Лицо под махровым тюрбаном угрожающе застыло. Но я предпочла сделать вид, что ничего такого не заметила. В конце концов, я вовсе не обязана смотреть, как тетя Сима уплетает свои бутерброды.

Не прошло и часа, как из коридора донеслось жалобное подвывание Фуфы. Это тетя Сима вдруг спешно засобиралась в город по своим научным делам… Я бездумно слонялась из комнаты в комнату, не находя себе места.

— Займи себя чем-нибудь. Нельзя же так, — не выдержала наконец бабушка, когда я в третий раз за утро уселась перед ней на табурет и принялась задумчиво разглядывать свой замусоленный тапок.

Светкин приход направил мое броуновское движение в разумное русло. Метаться, тосковать, от отчаяния рвать на себе волосы Светка не умела. Она умела действовать.

— Будем заполнять купоны для объявлений, — коротко объяснила она, скидывая куртку и доставая из пакета пухлую пачку газет. Я утвердительно шмыгнула носом и подумала: как здорово все-таки, что Светка — моя подруга.

Когда большая часть купонов уже была заполнена, а на полу выросла солидная куча изрезанных газет, в прихожей снова зазвонил телефон. На этот раз я оказалась прытче бабушки.

— Ждраштвуйте! — сказала трубка серьезным детским голосом. — Ждесь живет девочка, которая потеряла шобаку?

— Что? Шобаку? — от волнения переспросила я. Светка попыталась вырвать у меня трубку, я не отдала, и тогда она, ладонью показав метр от пола, прошипела мне, что со мной говорит вчерашний продвинутый карапуз.

Спокойно сообщив, что собака найдена, малыш деловито забил нам стрелку у детского садика и повесил трубку.

— Нашел? — с надеждой спросила Светка. Я растерянно посмотрела на нее и кивнула.

Мы наперегонки бросились к вешалке одеваться.

— Куда? — уперев руки в бока, спросила выросшая перед входной дверью бабушка. Мы принялись сбивчиво объяснять.

Поняв, что речь идет о нашем же дворе, бабушка вздохнула, неодобрительно покачала головой, но останавливать нас не стала.

— Но чтоб не дольше часа! — строго крикнула она нам вдогонку. — Через час обедаем. Если опоздаете, я вас отдельно кормить не буду!

— Десять минут! — обернувшись, заверила бабушку я.

— Пять! — убежденно откликнулась Светка, втаскивая меня в лифт.

К садику мы неслись со всех ног. До него было рукой подать, нам и нужно-то было всего-навсего обогнуть ограду. Через секунду мы уже вывернули на финишную прямую и… не сговариваясь, застыли, пораженные.

Перед воротами детского сада важно стоял наш вчерашний малыш с собакой на поводке. Собака действительно была похожа на эрделя. Просто вылитый эрдель, но только какой-то… карликовый.

— Ну что? — спросил карапуз. — Ваша шобака?

Мы подавленно молчали.

— Ваша? — упорствовал малыш.

— Нет, — наконец выдавила я. — Наша… раза в три побольше.

— Не говоря уже о том, что это кобель, — мрачно добавила Светка.

Саша придирчиво осмотрел собаку и, судя по всему, нашел наши претензии несущественными.

— Жначит, брать не будете? — на всякий случай уточнил он. Мы молчали. — Хорошо, — кажется, малыш совсем не расстроился. — Жначит, себе вожму. Шобака хорошая.

Мы вяло поблагодарили Сашу за труды и, расстроенные, поплелись домой.

— Стой! — вдруг схватила меня за рукав Светка уже у самого подъезда. — Бежим!

Мы сломя голову помчались обратно. На мои вопросы: куда и зачем, Светка смогла только пропыхтеть что-то о том, что собака была с поводком.

Малыша мы настигли уже у автостоянки.

— Что, передумали? — без удивления спросил он.

— Ты… — задыхалась от быстрого бега Светка. — Ты где ее взял? Собаку-то?

— Шобаку? — переспросил карапуз. — У магажина. А что?

— У какого магазина? Веди! — грозно скомандовала Светка, забирая у Саши поводок.

Светка как всегда оказалась права. У входа в огромный новый супермаркет, к которому нас привел наш предприимчивый юный друг, с криками «Микки! Микки!!!» носился стриженый ежиком приземистый тип явно новорусского вида. Песик, услышав свое имя, тявкнул и стал отчаянно рваться к мужчине. Светка от страха застыла на месте и выпустила из рук поводок. Собака с радостным лаем бросилась к хозяину.

«Ну все, — обреченно подумала я, провожая взглядом волочащийся по грязи поводок. — В лучшем случае получим по шее, в худшем — этот бандит нас просто пристрелит».

Выражение лица «бандита», уже хмуро направлявшегося к нашему трио, не сулило нам ничего хорошего. Светка, в голове которой, по-видимому, успели пронестись те же, что и у меня, мысли, мужественно вцепилась в мой локоть.

Впрочем, хозяин собаки в итоге оказался не таким уж и страшным. Наш оставшийся совершенно невозмутимым карапуз быстро нашел с ним общий язык, и через пять минут стриженый, расстроенно наматывая на руку грязный поводок, уже жаловался тому, что накануне отсюда же у него увели новую тачку. Мы со Светкой на всякий случай втягивали головы в плечи, а малыш, не моргнув глазом, интересовался, нет ли случайно фотографии пропавшей машины, и деловито лез в карман за мобильником. Выспросив все приметы угнанного БМВ, Саша даже умудрился получить от «бандита» в качестве задатка смятую банкноту.

В общем, хоть нам со Светкой и удалось спасти свои бесценные жизни, к началу обеда мы все-таки опоздали. Бабушка встретила нас демонстративным молчанием. Никогда никуда не опаздывавшая тетя Сима сладко улыбалась нам из-за стола. Мимоходом скользнув по тете Симе ледяным взглядом, бабушка достала еще две тарелки. Мы, виновато потупившись, отправились мыть руки.

Не успели все закончить обедать, как телефон зазвонил вновь. Я подскочила, но бабушка взглядом пригвоздила меня к месту и неспешно покинула кухню. Мы со Светкой многозначительно переглянулись.

— Вынуждена вам заметить, что обед еще не закончен, и из-за стола вас никто не отпускал, — ангельским голоском пропела аккуратно жующая тетя Сима.

Светка недовольно скривилась и демонстративно отставила тарелку.

— Это тебя… — сказала бабушка, через минуту появляясь в дверях. Брови ее были удивленно приподняты, а глаза смотрели на меня с подозрением. — Какая-то дама… Говорит, что вы с ней встречались вчера… по поводу Люси…

В трубке что-то пискнуло, щелкнуло, булькнуло и наконец приятное женское контральто, представившись Розалией, спросило: «Новости есть?». Новостей у нас не было. Поболтав минут пять о собачьей жизни, о Биме Черное ухо и легендарной Лэсси, Розалия наконец вспомнила, что звонит она, в общем-то, по делу. И дело ее состояло в том, чтобы дать нам один простой, но очень мудрый совет — обратиться за помощью в «Потеряшку».

— «Потеряшка»? А что это? — я встрепенулась. Название мне определенно нравилось. Оно внушало надежду.

В двух словах Розалия объяснила мне, что «Потеряшка» это специальная служба, куда звонят те, кто теряет собак, и те, кто их находит. Ведь в городе, особенно таком большом, как наш, даже люди, бывает, теряются. Что уж говорить о собаках. Сбежит какая-нибудь морда, скажем, из скверика на Петроградской, а через пару дней ее уже, глядишь, голодную и насмерть перепуганную выуживают из электрички на Финляндском вокзале. И как в таком случае догадаться, из какого она двора и где ее хозяева? Вот «Потеряшка» и помогает таким четвероногим любителям приключений возвращаться туда, где их любят и ждут. Что-то вроде собачьей передачи «Жди меня». Розалии об этом рассказала одна из ее клиенток, которой уже приходилось туда обращаться. Собаку ее, правда, так и не нашли. Но были и такие, она их лично знает, кому везло гораздо больше. Записав телефон и поблагодарив Розалию, я тут же вприпрыжку помчалась к бабушке, увлекая за собой ничего не понимающую Светку и возбужденно размахивая огрызком карандаша.

Спустя минуту бабушка, с важностью профессора нацепив на кончик носа очки, уже диктовала кому-то наш адрес, рассудительно кивая в паузах. Несколько раз за время разговора она повторила, что на собаке был коричневый кожаный ошейник с металлическими заклепками и что больше всего на свете наша собака любит помойки, детей и футбол. Мы со Светкой стояли тут же и, затаив дыхание, ловили каждое бабушкино слово. Почему нам самим не пришло в голову полистать телефонный справочник? В нем ведь наверняка есть координаты «Потеряшки». Еще вчера могли туда позвонить. Эх, до чего ж обидно… А все-таки здорово они это придумали. Если бы не мое твердое решение стать режиссером и потеснить на кинематографическом Олимпе Никиту Михалкова, я бы точно посвятила жизнь созданию разветвленной сети отделений такой собачьей армии спасения!

Разговор, между тем, подходил к концу, и бабушка уже собиралась повесить трубку, как вдруг на том конце провода бойкая девушка-оператор пробормотала что-то невразумительное, ойкнула и попросила минутку подождать. Как потом рассказывала бабушка, по ходу их беседы выяснилась одна любопытная деталь. Незадолго до нас в «Потеряшку» уже звонили насчет эрделя. Собаку, по описаниям очень похожую на нашу, подобрали у одной из станций метро.

— Думаю, обольщаться не стоит. Лохматых и нечесаных эрделей в городе сколько угодно. И нет никакой гарантии, что нашлась именно наша замарашка, — бабушка многозначительно посмотрела на меня из-под очков.

— Возможно, вы и правы, Елена Константиновна, но мне представляется, что звонок все же лучше не откладывать. Знание, даже горькое, лучше пустых, необоснованных надежд, — выплывая из кухни, вступила в разговор тетя Сима.

В данный момент ее прописное занудство оказалось как нельзя кстати. В другой раз мне бы непременно захотелось сказать ей какую-нибудь гадость, но сейчас я была готова ее расцеловать. Выходит, даже бледная моль иногда может принести неоценимую пользу.

— Конечно, — бабушка кивнула. — Мы так и сделаем. — И добавила, обращаясь уже к нам со Светкой: — Ну-ка, пионэрки, живо отправляйтесь на кухню ставить чайник. Нечего подслушивать. Я вам все потом расскажу.

Мы нехотя побрели на кухню исполнять бабушкин наказ. Дверь, само собой, закрывать не стали. Ведь что ни говори, а речь шла о моей собаке. Но как мы ни старались, по тем коротким репликам, что доносились из коридора, о ходе переговоров составить представление было невозможно. Лучшего Штирлица, чем моя бабушка, я в жизни еще не встречала. Ни один шпион ни за что на свете не догадался бы о смысле происходящего. Бабушка болтала так легко и непринужденно, словно речь шла не о нашей собаке, а о погоде в Гваделупе. Еле дождавшись окончания разговора, я клещом впилась в бабушку:

— Ну, рассказывай.

— Очень, очень милая дама. Она работает в каком-то институте и каждый вечер примерно в одно и то же время возвращается домой с работы…

— Да нет, ты про Люсю, про Люсю рассказывай, — перебила я, не в силах скрыть волнения.

— Про Люсю? — бабушка улыбнулась. — Какая ты у нас нетерпеливая. Я про Люсю как раз и хотела рассказать. В общем, не знаю, Люся это или нет, но собачка тем людям попалась, судя по всему, тоже не в меру шустрая. Большая любительница, всех распихав, первой заскакивать в переполненный троллейбус.

— Это точно наша Люся! — от волнения я чуть не выронила из рук чашку.

— Мало ли в городе невоспитанных собак, — пожав плечами, хмыкнула тетя Сима.

Я посмотрела на нее испепеляющим взглядом. Но превращать в жабу не стала. Потому что облик стрекозы ей шел куда больше.

— Значит, мы можем туда поехать? Прямо сейчас? — вкрадчиво спросила я бабушку, надеясь мягкой интонацией усыпить ее бдительность. Но бабушка была начеку:

— Даже и не мечтайте. Одних не отпущу. Поедете с мамой, когда она вернется.

Возражать не имело смысла. Все равно что пытаться обойти китайскую стену. Допив чай, мы со Светкой удалились в мою комнату коротать время до маминого прихода.

— Слушай, сядь ты, не мельтеши. У меня от тебя уже мозги набекрень, — недовольно пробурчала Светка, отрывая взгляд от глянцевого журнала, который она вот уже минут двадцать листала с неослабевающим интересом. — Лучше посмотри сюда. Вот это вещь, да?! — Глаза Светки сияли от восторга и умиления.

Я с кислой миной заглянула в журнал. Очередная среднестатистическая красавица демонстрировала очередной среднестатистический купальник, состоявший по преимуществу из тесемок и бретелек. Этот Светкин интерес к глянцевой белиберде для домохозяек казался мне чем-то вроде древнего атавизма, доставшегося ей в наследство от какой-нибудь из ее прапрабабок, в чепце и душегрейке где-нибудь в тамбовской глуши томно вздыхавшей над кружевными лифами из журнала парижских мод. Нет, что ни говори, а бантики и рюшечки, о которых девчонки из нашего класса могут спорить часами, занимают меня очень мало. А если честно, не занимают вовсе. Мама говорит, что я слишком серьезна для своих лет, папа считает, что чуть-чуть кокетства мне бы не повредило, а бабушка убеждена, что глупостям ребенок всегда успеет научиться, благо наследственность у меня в этом смысле хорошая.

Светкин экскурс в мир высокой моды как раз подходил к концу, когда раздался звонок в прихожей. Это пришла с работы мама. Спустя полчаса мы уже бодро катили в нашей старенькой четверке по вечернему проспекту. Мимо проносились фонарные столбы, деревья, увитые светящимися гирляндами, нарядные новогодние витрины. Елки, зайчики, Деды Морозы всех видов и расцветок настоятельно рекомендовали горожанам затариться впрок новогодними подарками в преддверии двухнедельного праздничного марафона, который должен был начаться через… через… Я беспокойно заерзала на сиденье. Это была катастрофа! Забыть, что сегодня тридцать первое декабря — такого со мной еще ни разу не случалось. Я посмотрела на часы. Стрелки только что перевалили за половину седьмого. До Нового года оставалось всего ничего…

Новый год… Как обычно, мы начали к нему готовиться почти за месяц. Я придумала для нас с Люсей шикарный номер, подробно расписала роли, сделала эскизы костюмов, и в первые же выходные декабря мы приступили к реализации моего режиссерского замысла. От репетиций Люся была в восторге. Ей очень нравилось угощаться сушками, вытаскивать из мешка перевязанные разноцветными бантиками бумажки и воображать себя звездой эстрады. Я даже смастерила для нее из картона остроконечный колпачок и оранжевое жабо. Мы спрятали их на верхней полке в моем шкафу. Ведь нам хотелось сделать для всех сюрприз. Чтобы поразить публику, Люся всячески старалась усложнить себе задание. Вынимать из мешка по одной бумажке было просто. Кого удивишь таким фокусом? Нет, тут явно нужно было что-то придумать. И Люся придумала. Ныряя с головой в мешок, она старалась ухватить не одну, а сразу несколько бумажек. Причем в ход шли не только зубы. Когда Люсина морда выныривала из мешка, вся от носа до кончиков ушей увешанная разноцветными бантиками, я чуть не лопалась от смеха. Я валила мою изобретательницу на пол, она вырывалась и пыталась повалить меня. Заканчивалось тем, что мы падали обе и начинали весело возиться на ковре: любимая наша игра, веселее которой трудно что-нибудь придумать…

Погрузившись в воспоминания, я и не заметила, как мы свернули со сверкающего огнями проспекта на тихую безлюдную улочку, едва освещенную тусклым светом подслеповатых фонарей. Как по команде мы со Светкой прилипли к окнам. Сквозь запотевшие стекла и непроглядную темень мы пытались рассмотреть номера домов на фасадах. На большинстве номеров просто не было. Очевидно, местные аборигены неплохо ориентировались в своем квартале и без них. А к блуждающим в темноте туристам улица не питала ни малейшего сочувствия. Возможно, она даже не догадывалась об их существовании. Как, впрочем, не догадывался и турист, кучковавшийся не дальше Горьковской и Чернышевской, о существовании богом забытой улочки где-то на самой окраине. Может, и мы, прожив всю жизнь в Питере и исколесив пол-Европы, так никогда и не узнали бы о ней, если бы не случай, забросивший нас сюда в семь часов вечера тридцать первого декабря.

— Черт бы побрал эти дороги! — негодовала мама, лихо выкручивая руль не хуже какого-нибудь Шумахера.

Подпрыгивая на ухабах и ныряя носом в рытвины, наша бывавшая и не в таких передрягах машинка бодро петляла по незнакомой улице в надежде, что нужный нам дом отыщется сам. Дом так и сделал. Он вырос прямо перед нами из-за огромного сугроба, оказавшегося при ближайшем рассмотрении чьей-то полуразобранной девяткой. Чудом уцелевшая табличка гласила: номер одиннадцать.

Мы вошли в довольно обшарпанный подъезд. Хлипкая, времен царя Гороха кабинка лифта, гостеприимно распахнувшая перед нами двери, надсадно скрипела и скрежетала, в любой момент готовая рухнуть вниз. Когда мы наконец доползли до восьмого этажа, я уже знала, что Васька дурак, «Зенит» — чемпион, а у Наташки-прохиндейки ножки макаронины. На лестничной площадке, куда нас выплюнул лифт-инвалид, стояла непроглядная темень. Лампочка, как водится, не горела. Мы с трудом нашли нужную нам дверь и нажали кнопку звонка. Я замерла, вся обратившись в слух. В ту же секунду из квартиры раздался громкий радостный лай. Спутать его с чьим-нибудь другим было невозможно. Там, за дверью, лаяла наша Люся! Это был ее голос! Последние сомнения развеялись как дым. Дверь распахнулась, моя собака со всего маху бросилась ко мне на грудь и принялась неистово лизать меня в щеки, нос, подбородок. Люся прыгала вокруг нас как сумасшедшая, вертелась волчком, кидалась то к одному, то к другому, радостно подтявкивала и каждого норовила лизнуть еще и еще. Светка бессмысленно улыбалась, мама отворачивалась, стараясь скрыть волнение.

Когда первые восторги слегка поутихли, мы вошли в квартиру. Похоже, за два дня Люся успела неплохо освоиться в новом жилище. Она бойко бегала из кухни в комнату, знакомя нас со своими новыми друзьями. Улыбчивая, очень милая хозяйка в клетчатой рубашке и потертых джинсах суетилась не меньше Люси, непременно желая напоить нас чаем с домашним печеньем, в то время как ее муж, похожий то ли на весеннего грача, то ли на странствующего философа, растерянно копался в куче тапочек, безуспешно пытаясь составить из них хоть одну пару. Третьим и бесспорно самым главным обитателем этой квартиры был здоровенный рыжий кот, с важным видом возлежавший на холодильнике и внимательно наблюдавший оттуда за происходящим.

— Как хорошо, что Люсю нашли именно вы, — солидно польстила хозяевам Светка. — В наше время порядочных людей встретишь не так уж часто, другие заныкали бы такую собаку, не моргнув глазом.

Хозяева изумленно переглянулись. Светка смутилась.

— Как вы сказали? — переспросил философ, подходя к Светке с одним тапочком в руке.

— Кого мы нашли? — эхом откликнулась его жена.

— Нашу Люсю, — выдавила, краснея, Светка.

Хозяева снова переглянулись.

— Люсю… — задумчиво повторил хозяин. — Ну что ж, она нам так и представилась…

Мы с интересом посмотрели на него, но философ и не подумал нам что-нибудь объяснять.

— Скажите, а что она у вас ест? — спросила хозяйка, разливая чай в разнокалиберные чашки.

— Как что? — мама удивлено вскинула брови. — Люся ест практически все: и кашу, и овощи, и даже фрукты.

— Правда? — изумилась в свою очередь хозяйка. — А у нас она от каши наотрез отказалась. Зато печенку ела с удовольствием.

Настал наш черед изумляться. Мы дружно посмотрели на Люсю. Люся с невинным видом провожала взглядом плывущее в Светкин рот печенье. Честнее морды невозможно было и представить.

— А мы к ней уже так привыкли… — грустно улыбнулся философ и потрепал Люсю за ухом.

— Да, — вздохнула хозяйка. — Она у вас такая смышленая и веселая. Мы даже решили, что если никто не откликнется, оставим собаку себе.

Хозяйка настойчиво подливала всем чай, явно не желая нас отпускать. На философа и вовсе жалко было смотреть, настолько он выглядел расстроенным предстоящим расставанием.

— А оставайтесь встречать Новый год у нас! — предложил вдруг он, весь просияв от того, какое хорошее ему пришло в голову решение.

Отказывать ужасно не хотелось, но нас ждали дома, поэтому принять его приглашение мы никак не могли.

Провожали Люсю как родную. Хозяйка изо всех сил улыбалась сквозь слезы, обнимала тут же принявшуюся ее облизывать собаку, желала нам никогда больше не теряться, жить дружно и любить друг друга до скончания времен. Хозяин только вздыхал и грустно моргал пушистыми ресницами. Стихийное бедствие по имени Люся покидало их гостеприимный дом. С этой минуты жизнь здешних обитателей входила в привычное русло. Только никто из них этому почему-то не радовался. Люся еще была здесь, а они по ней уже скучали. И с тоской оглядывали свое, пока еще веселое и шумное, жилище, зная, что вскоре оно покажется им безнадежно пустым.

Мама, прижимая руки к груди, снова и снова благодарила хозяев за Люсино спасение и приглашала их летом к нам на дачу. Хозяева предлагали в отпуск вместе отправиться в поход на Ладогу. Философ на прощание всучил Светке, показавшейся ему самой умной, какой-то научный журнал с собственной статьей. Но по взгляду, который он при этом бросил на Люсю, было видно, что журнал ему больше хотелось подарить ей. Хозяйка всплеснула руками, бросилась в комнату и, вернувшись оттуда, протянула нам забавного самоходного щенка и вырезанный из доисторического «Огонька» портрет Пушкина, про который она сказала, что Люся очень его полюбила. Мы со Светкой невольно переглянулись. Затем хозяин схватил на руки кота. Мы не на шутку испугались, что сейчас нам подарят еще и его, но философ только прижал зверя к груди и принялся нервно гладить того по роскошному загривку. В дверях все расчувствовались так, что почти готовы были броситься друг другу на шею. И только Люсю отъезд, кажется, ни капельки не смущал. Она весело суетилась в прихожей, точно собиралась на прогулку. Со стороны можно было даже подумать, что ведет она себя не слишком вежливо. Но это было не так. Просто наша Люся — впередсмотрящий. Встречи она любит больше расставаний, завтрашний день — больше вчерашнего, а печенку — гораздо больше каши. И в этом она вся. Люся никогда не оглядывается, потому что точно знает, что самое интересное ждет ее впереди.

В машине Люся ни минуты не сидела спокойно. Сначала она взгромоздилась ко мне на колени и, вертя в разные стороны кудрявой башкой, с интересом принялась рассматривать проезжающие мимо автомобили. Очень скоро однообразный дорожный пейзаж ей наскучил, и она решила перебраться к маме на переднее сиденье в надежде, что там ее ждет что-нибудь более интересное. Однако ждал ее там только шлепок по носу. За время скитаний она, наверное, подзабыла, что мама терпеть не может, когда ей мешают вести машину. Как следует потоптавшись по нашим со Светкой коленкам, Люся наконец придумала себе отличное занятие и, бесцеремонно положив лапы на Светкины плечи, принялась ее увлеченно вылизывать. Умывание вырывающейся, хихикающей и верезжащей Светки оказалось делом хлопотным и трудоемким. Его хватило как раз до самого дома.

Увидев знакомый двор, Люся взвыла от нетерпения и заскребла лапой по стеклу. Я распахнула дверцу. Собака тут же выпрыгнула на землю и, сверкая пятками, ринулась к подъезду. То, что произошло в следующую секунду, заставило открыть рты не только нас со Светкой, но и маму, и даже сидящую на соседней машине ворону.

Не успела Люся сделать и десятка шагов, как что-то темное и круглое, просвистев в двух сантиметрах от ее носа и взметнув вверх облачко искрящейся снежной пыли, тяжело шмякнулось в сугроб прямо перед ней. От неожиданности Люся осела на задние лапы и замерла, пораженно уставившись на свалившийся с неба подарок. На снегу, блестя туго надутыми боками, лежала ее давняя мечта, самая нужная и желанная вещь на свете, перед ней лежал… цвета спелой вишни новенький футбольный мяч! От радости Люся высоко подпрыгнула, шаркнула лапой по снегу и, поддев носом драгоценную добычу, вприпрыжку понеслась с ней вокруг сверкающих инеем кустов.

Я оглянулась, ища глазами владельца мяча. Двор был тих и пустынен. Ни гомона, ни топота, ни криков. Мы подождали еще немного. Таинственный футболист так и не объявился. Да и кому вообще могла придти мысль в такой час играть в футбол?

Оставалось предположить, что мяч упал прямо с неба. Я задрала голову вверх. Ночное небо, увитое гирляндами ярких звезд, ласково смотрело на нас своим бездонным, сияющим взглядом. Казалось, еще немного и морозный воздух зазвенит веселыми бубенцами чьих-то санок. И звезды стронутся с мест и поплывут в праздничном хороводе, сливаясь в один огромный сияющий водоворот. Звездный вихрь. Метель. Серебристое сверканье… Глядя на счастливую Люсю, радостно суетящуюся вокруг бог весть откуда свалившегося подарка, я нащупала в кармане вишневую косточку… Что бы там ни говорила Светка, а чудеса в нашей жизни иногда случаются. Теперь я знала это наверняка.

— Пока! С Новым годом! — кричала Светка уже от угла дома.

— С новым счастьем! — в ответ крикнула ей я и помахала рукой. — До завтра!

Оповещенные звонком по мобильнику домашние встречали нас как настоящих героев. Все столпились в коридоре. Каждому хотелось первым пожать Люсину мохнатую лапу. Не смолкали бурные овации и восторженные крики. Ошалевшая от радости Люся металась между папой, бабушкой, тетей Симой, норовя каждого лизнуть в нос. В воздух летели тапочки, варежки и резиновые ежики. Охи, ахи, поцелуи и объятья, лай, писк и смех могли бы продолжаться, наверное, еще долго, если бы в нашем доме опять не зазвонил телефон.

— Нашлась, нашлась, — радостно улыбаясь, ответил в трубку папа. — Что? — не понял он. — Да… Действительно пропадала…

Папины брови удивленно поползли вверх. Мы с интересом столпились вокруг него.

— Коля? Какой Коля? — продолжал удивляться папа. — Мячик? Есть мячик!..Как это: на ошейнике?

Папа жестом велел нам проверить Люсин ошейник. Мы бросились осматривать Люсю и действительно обнаружили прикрепленный к ее ошейнику игрушечный мяч.

— Да, есть, есть мячик! — кричал в трубку папа. — Сейчас она даст мне Колю, — возбужденно объяснял он нам. — Да, Коля, нашлась, нашлась!..И она тебя!..И мы тебе! Спасибо! И тебя с Новым годом, Коля!

— Вы не представляете! — заявил сияющий папа, повесив трубку. И рассказал нам, что это звонила тетя Тамара, наша соседка по старой квартире, и мальчик Коля, живущий сейчас там, где раньше жили мы.

Оказалось, что Люся уже в первый день сама явилась на старую квартиру, и если бы тетя Тамара не вышла тогда в магазин, чтобы купить к обеду утку, наша беглянка нашлась бы еще два дня назад.

— Утка! — вдруг всплеснула руками бабушка и помчалась на кухню спасать свое коронное блюдо — утку с яблоками.

— Боже! У нас же и правда Новый год на носу! — воскликнула мама, хватаясь за голову. — Который час?

— Половина десятого, — донесся из кухни деловитый бабушкин голос.

— Какой ужас! Нужно срочно накрывать на стол, иначе мы встретим бой курантов с консервной банкой в руках! А у меня еще и платье не выглажено… Что же ты стоишь? — мама укоризненно посмотрела на папу, который с беспечностью первоклашки продолжал стоять и мечтательно улыбаться, не выказывая ни малейшего намека на желание включиться в бурную деятельность.

— А у нас уже все готово. Мы только вас и ждали, — сообщила тетя Сима, торжественно распахивая дверь в гостиную.

Посреди комнаты стоял празднично украшенный стол с разными вкусностями. Горели свечи, ярко сияли гирлянды. Пахло диковинными, заморскими цветами, мандаринами и свежей хвоей. Огромная пушистая елка, увешанная разноцветными шарами и серебристым дождиком, упиралась в потолок, занимая все пространство между буфетом и диваном. Под елкой на месте Деда Мороза сидела Фуфа. Вид у нее был исключительно несчастный. В вязаном красном колпачке, съехавшем на одно ухо, она напоминала волка из Красной Шапочки. Причем волка, съевшего уже и бабушку, и Шапочку, и трех охотников. И от этого страдающего угрызениями совести и несварением желудка. Низко опустив голову, Фуфа жалобно глядела из-под своего колпачка, не решаясь двинуться с места.

— Гав! — Люся пулей влетела в комнату и, описав по ней широкий круг, удивленно остановилась у елки. Дед Мороз в этом году выглядел немного странновато. Переступив с лапы на лапу, Люся наклонила голову и пригласительно вильнула хвостом. Злопамятной она никогда не была и обиды забывала быстро. Если этот нелепый Дед Мороз ничего не имеет против, она бы, пожалуй, с ним немного поиграла. «Дед Мороз» против ничего не имел. Он даже был готов в знак примирения подарить Люсе тот злополучный мячик, из-за которого и началась вся эта история. Но мячик Люсе сегодня уже подарили. Новенький, кожаный, цвета спелой вишни, он был торжественно внесен в гостиную и водружен на самое почетное место — рядом с телевизором.

Спустя полчаса, нарядные и довольные, все сидели за праздничным столом, оживленно болтали, смеялись, не забывая при этом об угощениях, которых бабушка, надо сказать, успела наготовить изрядное количество. Обе собаки дружно, без ссор и обид, собирали законную дань с каждого участника вечера. После ужина настал черед подарков. Незаметно исчезнувший папа, громко постучав в дверь, вошел в комнату в костюме лесного гнома с большим мешком за плечами. Папа, откашлявшись, объявил, что он приехал к нам прямо из Лапландии по поручению Санта-Клауса, чтобы исполнить наши самые заветные желания. То, о чем мы всю жизнь мечтали, уже лежало в папином мешке. От нас требовалось только угадать, что это. Но угадать, что является предметом наших страстных устремлений, оказалось совсем не просто. Разве могла я, например, предположить, что всю жизнь мечтала о скейтборде, шлеме и наколенниках? Плюс к этому я получила от бабушки диск с последним фильмом про Гарри Поттера, а от тети Симы — большую книгу о древних цивилизациях со множеством фотографий и картинок. Не остались без подарков и наши четвероногие друзья. Фуфе подарили кожаный ошейник с заклепками, а Люсе — смешного резинового зайца в голубых штанишках. И каждой — по вкусной косточке из ближайшего собачьего ларька. Мы так увлеклись раздачей подарков, что чуть не пропустили тот момент, когда беззвучно шевелящего губами президента, чем-то похожего на нашу Фуфу, сменила картинка башенных часов.

— Включите, включите звук, куранты бьют!

Пробка от шампанского полетела в потолок, горлышко задымилось, из-под стола возмущенно тявкнула Люся. Все ахнули и подхватили бокалы. «С Новым годом! С новым счастьем!» Пока не смолк последний удар курантов, нужно было успеть загадать желание. Коньки? Поездку в Париж? Видеокамеру? Победу на школьной олимпиаде? Ударов оставалось все меньше, а я никак не могла на чем-нибудь остановиться. Коньки просить не имело смысла. Мне их подарят и так. А камеры мне все равно не видать как собственных ушей… Бом… Бом… Бом… Я зажмурилась. И вдруг почувствовала, как проваливаюсь в снежный крутящийся вихрь мохнатой метели. Мягкие меховые лапы кружили меня и баюкали, унося все дальше от земли. Где-то внизу мелькали крохотные дома, деревья и цепочки фонарей, каждый из которых был не больше спичечной головки. Вот так бы лететь и лететь всю жизнь… Бом! Это прозвенел последний удар. Кто-то настойчиво теребил мою коленку. Я открыла глаза. Мохнатая собачья морда лукаво смотрела на меня из-под стола. Люся была права: самое желанное я сегодня уже получила. Остальное тоже обязательно когда-нибудь исполнится. А сейчас — время веселиться. У нас же сегодня двойной праздник!

Наевшись до отвала, публика потребовала зрелищ, и мы перешли к культурной части программы. Сначала в порядке старшинства с сольным номером выступила бабушка, которая, накрутив на себя занавеску, с большим чувством исполнила песню «В моей душе покоя нет». Когда на словах «Могу весь мир я обойти, чтобы найти кого-то» голос нашей железной бабушки дрогнул, все мы понимающе переглянулись и с нежностью посмотрели на энергично чешущую ухо Люсю. После того как смолкли аплодисменты бабушке, Фуфа с тетей Симой показали номер под названием «Акробатический этюд». Суть номера заключалась в том, что Фуфа ловила и ела бросаемые ей сушки. Дело на первый взгляд нехитрое. Но для Фуфы это был уже определенный прогресс. Мы громко аплодировали и несколько раз вызывали артистов на бис. Так что сушек в тот вечер Фуфа наелась сполна. После акробатического этюда папа показывал фокусы с картами. Потом мама загадывала шарады. Завершающим номером программы, ясное дело, шли мы с Люсей. Наш номер с гаданием получил приз зрительских симпатий и вызвал настоящую овацию. От пророчицы-Люси каждому досталась бумажка с предсказанием на новый год. Мой рунический текст гласил: «Ваша заветная мечта осуществится, но для ее реализации Вам потребуется смелость тигра, мудрость змеи, зоркость орла и сила слона. Оглянитесь вокруг: Ваши друзья все это имеют. И совсем не обязательно прошибать лбом стены в одиночку». Тете Симе выпало романтическое путешествие, папе год обещал много приятных сюрпризов и повышение по службе, маме — душевную гармонию, бабушке же Дед Мороз настоятельно рекомендовал заняться нумизматикой и восточными единоборствами. Пророчица-Люся в обиде тоже не осталась, получив от каждого что-нибудь вкусненькое.

Когда праздник был завершен, и все, десять раз пожелав друг другу доброй ночи, наконец отправились спать, я тихонько выглянула в коридор и поманила Люсю пальцем. Она встрепенулась и насторожила уши. Спать в моей комнате ей не разрешалось. Тем более на кровати. Но ведь сегодня особый день, сегодня Люсе можно все. Я погладила ее по кудрявой морде и прижала к себе. Люся добродушно заворчала, устраиваясь поудобнее. Бок у нее был теплый, мягкий и лохматый.

— Знаешь, Люся… Давай с тобой больше никогда не расставаться.

В знак согласия Люся размашисто лизнула меня в подбородок. Ее большие темные глаза блеснули ласково и влажно. Спустя минуту она уже сладко посапывала, растянувшись рядом со мной на одеяле.

Я с вами не прррощаюсь

Вы когда-нибудь возвращались домой из далеких странствий? А после опасных и рискованных передряг? Слегка потрепанными, но счастливыми? Да? Тогда вы меня поймете. Потому что на свете нет ничего чудеснее дома, где тебя ждут друзья и вкусный ужин, где пахнет мамиными котлетами, где каждому хочется непременно потрепать тебя по макушке и угостить чем-нибудь вкусненьким. Урра! Я снова дома! Вот мой клетчатый плед, и миска, и ежик с откусанным носом. Рядом со мной — Челочка. До чего же я все-таки по ней соскучилась! Уютно сложив морду ей на колени, я размышляю об устройстве мира и смысле собачьей жизни.

Хоть, в отличие от ежика, нос у Челочки на месте, проку от него, скажем прямо, немного, иначе она в два счета нашла бы меня по следу, верно? Но люди, увы, лишены нюха. И тут уж ничего не поделаешь. Говорят, когда Бог создавал человека, стояла страшная непогода. Дул сильный ветер и лил проливной дождь. Но Бог ни за что не хотел бросать свою работу. Потому что служба есть служба. И еще потому, что у каждой собаки должен быть друг и дом. Но если долго стоять на ветру под дождем, можно промокнуть и чего доброго подхватить насморк. «Апчхи!» — сказал Бог и создал человека по своему образу и подобию. А чтобы тот не заблудился в райском саду, Бог подарил ему веселую смышленую собаку. «Ты будешь его носом», — велел собаке Бог, пряча в карман носовой платок. И с тех пор собака с человеком стали неразлучны.

Эту историю мне по секрету рассказал мой старый знакомый Шерлок. Он услышал ее давным-давно от своей бабушки, а та — от дряхлого полуслепого пса, доживавшего свой век в одной из грязных подворотен недалеко от Гостиного двора. Жил этот пес прямо на улице, в куче картонного хлама, под открытым небом. Питался кое-как, объедками с окрестных помоек, а ночью, задрав морду к небу, смотрел на звезды. У него не было ни дома, ни теплой подстилки. Да и обедать ему случалось не каждый день. Но он не унывал, не выл под окнами и не бросался на прохожих. Потому что точно знал, что однажды его хозяин придет за ним. Ведь так повелел собачий бог. Тот, про которого рассказал мне Маркиз, и который сейчас смотрит на нас с портрета, кудрявый и добрый.

Интересно, кстати, как там поживает наш рыжий увалень? В следующий раз когда мне захочется немножко побродяжничать, мы с Челочкой обязательно заглянем к нему. А еще мы отправимся в гости к Клепе и к банановому мальчику, который живет теперь на нашей старой квартире. Он, как и мы с Челочкой, больше всего на свете любит играть в футбол. Я покажу ему мой новый мячик. И даже дам подержать его в руках. Новенький, кожаный, тугой и прыгучий. Вам, наверное, тоже захотелось получить такой на Новый год? Нет проблем. У собачьего бога мячиков хватит на всех. Нужно только как следует попросить. И будет настоящий праздник. И елка. И подарки. И Фуфа в красном колпачке, похожая на северного оленя…

Знаете, она ведь уже не такая противная, эта Фуфа, как была в самом начале. Честное слово! Можете сами проверить. И ваши уши при этом ни капельки не пострадают! Потому что Фуфа теперь изо всех сил учится дружить. Она твердо решила за ляжки больше никого не хватать, не обижать маленьких и делиться со мной игрушками. А я готова поделиться с ней своими друзьями.

Только как же я найду всех, с кем успела подружиться? Город ведь такой огромный, и домов в нем — видимо-невидимо. Что же, выходит, мы больше никогда не встретимся? Нет, погодите, ведь друзья не должны надолго расставаться! Тем более что это еще не конец истории. Потому что на днях мы купили рюкзак. И я уже научилась в него залезать, вместе с мячиком. А это значит, что очень скоро мы отправимся в новое путешествие! И друзья нам могут понадобиться в любую минуту.

Кстати, мы ведь с вами тоже теперь друзья? Правда? Тогда давайте, чтобы не потеряться, я дам вам свой адрес. Заскучаете, черкните мне пару строк, договорились? Тогда пока! Я побежала. А то как бы к завтраку не опоздать!

zerlina@inbox.ru

Content

Елена Романова
Татьяна Коновалова
Люся с проспекта Просвещения или история одного побега

Про котлеты, мячик и противную морду, которая все испортила

Ррразрешите представиться!

Вы когда-нибудь мечтали о собаке?

Про то, как я стала бродячей

Операция «потеряшка»

Про царицу египетскую и героя подполья

Про вишневую косточку

Всемирный день впадения в детство

«И днем и ночью кот ученый…»

Приворожу и верну любимого

Про мяч, который упал с неба

Я с вами не прррощаюсь