Эмма Скотт

Девушка из песни

Это художественное произведение. Любые имена или персонажи, события или инциденты, предприятия или места (такие как средняя школа «Костлайн Мидл», Центральная старшая школа Санта-Круза, Сокельские «Святые», ИноДин, «Голд Лайн Рекордс») являются вымышленными или представлены в авторском переосмыслении. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, или событиями случайно.

Плейлист

I Can’t Make You Love Me // Bon Iver (вступление)

Dissolve // Absofacto Yellow // Coldplay

Godzilla // Eminem

Dance Monkey // Tones and I

Take Me to Church // Hozier

when the party’s over // Billie Eilish

Take What You Want // Post Malone (feat. Ozzie Osbourne)

The Best // Awolnation

Finally/Beautiful Stranger // Halsey

Perfect // Ed Sheeran

The Greatest // Sia (closing credits)

Песни Миллера

Все, чего я хочу // музыка Future Ghost Brothers,

совместно с Ричем Траппом и Джошуа Лопесом,

стихи Эммы Скотт

Дождись меня // музыка Future Ghost Brothers,

совместно с Ричем Траппом и Джошуа Лопесом,

стихи Эммы Скотт

Посвящается

Робину, который верил в эту книгу, даже когда не верила я, и который поддерживал меня каждый раз, стоило мне оступиться. С любовью.

Часть I

I

Дорогой Дневник,

поскольку мы собираемся с тобой стать друзьями, то в первую очередь тебе следует знать, что меня зовут Вайолет Макнамара и мне тринадцать лет. Сегодня мой день рождения, а ты – один из моих подарков. Мне тебя подарила мама и сказала, что во мне «развивается женщина», – закатываю глаза, – и что, возможно, я захочу записывать свои чувства. Она говорит, что в этом возрасте они обязательно «драматичны», и если их перенести на бумагу, то можно обуздать слишком сильные эмоции и потом не выплескивать их на окружающих.

Это смешно. В последнее время они с папой постоянно выплескивают свои «драматические эмоции», крича друг на друга. Может, им тоже стоит завести дневник? Возможно, именно его мне и стоит подарить им в следующем месяце на годовщину свадьбы. Если они до нее доживут. Я не знаю, что случилось. Мы были так счастливы, а потом все куда-то исчезло, кусочек за кусочком.

Боже, они и сейчас орут. Дом огромный, а они все равно умудряются наполнить его своей яростью. Откуда она взялась??? Живот крутит от тревоги, и мне просто хочется, чтобы это закончилось.

С днем рождения меня.

Я отложила ручку и надела наушники. В ушах ревел «Absofacto», заглушая громкие голоса родителей. Сквозь музыку прорвался звон разбитого стекла. Я вздрогнула. Сердце подскочило в груди, а слеза размазала чернила на моей первой записи в дневнике. Я осторожно смахнула ее, сделала музыку погромче и стала ждать окончания бури.

Они уже успокоились, но, боже, один из них что-то разбил. Наверное, мама. Уже во второй раз. Дела идут все хуже. Еще две недели назад они спали в одной постели, а теперь мама занимает спальню, а папа – кабинет.

Возможно, это такой этап отношений. Если я постараюсь и заставлю их гордиться мной, то, может, они снова станут счастливыми и все вернется на круги своя. Я собираюсь стать врачом. Хирургом. Человеком, который исправляет поломанное. Может быть, я начну с них, ха-ха.

В любом случае, мне больше не хочется писать о моей семье. Лучше напишу о чем-нибудь более приятном. А именно, о Ривере Уитморе. ♡ Наверное, заполнять дневник мыслями о мальчиках – клише в миллионной степени, но я влюблена в Ривера всю жизнь. Но, Дневник, если ты его увидишь, то все поймешь. Он похож на тринадцатилетнего Генри Кавилла, разве что не англичанин. Можно сказать, что с возрастом он станет большим, мускулистым и сексуальным. (Боже мой, поверить не могу, что написала это!) НЕВАЖНО. Его отец владелец Автомастерской Уитмора, и летом Ривер ему там помогает. Когда папа отвозит туда «Ягуар», я увязываюсь за ним, хотя всегда держусь в стороне от Ривера. Еще одно клише: девочка-ботаник и популярный спортсмен, который не подозревает о ее существовании. Он звезда футбола, будет играть квотербеком всю среднюю школу, а затем продолжит в колледже или пойдет прямо в НФЛ.

Во всяком случае, его отец постоянно об этом говорит.

Что касается меня, то Калифорнийский университет Санта-Круза – место моей мечты. Санта-Круз такой красивый. Я не могу представить себе жизнь где-нибудь еще. Конечно, в конце концов мне придется уехать в медицинский колледж, что будет нелегко, поскольку на хирурга придется учиться годами. А еще меня ждет чертова куча долгов по студенческим кредитам. Но прикинь: на мой последний день рождения родители заявили, что все оплатят!!!

Я была безумно счастлива, когда услышала. Благодарна безмерно и рада, что могу остаться рядом с ними. Только теперь мне кажется, что наше счастье оказалось временным и все рушится. Я не знаю, что с ними происходит. Думаю, что-то связанное с деньгами. (Видишь? Иногда деньги – полный отстой.)

Во всяком случае, я…

Ручка царапнула бумагу, когда внезапно наступила тишина. Вдоль стены моей спальни на втором этаже тянулась шпалера с виноградными лозами, и жившая в их листьях стайка лягушек только что затихла. Иногда я представляла себе, как Ривер Уитмор взбирается по шпалере, чтобы спасти меня от родителей и их разваливающегося брака, но решетка могла послужить прекрасной лестницей и для незваного гостя. Я выключила настольную лампу и, затаив дыхание, погрузилась в темноту комнаты.

Лягушки вновь осторожно заквакали.

Я поправила очки на носу и выглянула в окно на задний двор, обрамленный темным Погонипским лесом с секвойями и дубами. Затем перегнулась через стол и посмотрела вниз.

Там был ребенок. Мальчик.

На вид примерно моего возраста, хотя трудно сказать точнее, когда его освещала лишь жирная луна в ночном небе. У него были длинные каштановые волосы, а плечи обтягивала темная куртка. Мальчик в отчаянии кружил по двору, словно мой дом для него оказался тупиком и куда теперь идти – неизвестно.

Я взглянула на часы: было почти десять.

Почему он здесь? Один?

Мальчик прислонился к стене подо мной, рядом со скрученным вокруг крана шлангом. Лягушки снова затихли, когда он сполз вниз и уселся на траву. Подтянул ноги к груди, свесил запястья с согнутых колен и опустил голову. Интересно, он так и заснет?

Я задумчиво провела языком по брекетам. Стоит ли позвать папу? Или полицию? Но это навлечет на мальчика неприятности, а судя по его виду, день у него и так выдался паршивый.

Я подняла окно, и в комнату ворвался теплый июньский воздух. На скрип деревянной рамы мальчик вскинул голову. Луна осветила его лицо, и я сделала глубокий вдох.

Он прекрасен.

Такая внезапная и глупая мысль. Мальчики не бывают прекрасными. Насколько мне известно, нет. Даже Ривер, который был необычайно хорош собой. Но не успела я обдумать этот вопрос, как мальчик вскочил на ноги, готовый сбежать.

– Подожди, не уходи! – шепотом воскликнула я, шокировав мальчика и себя заодно. Не знаю, что побудило меня остановить его. Просто сорвалось с языка, и я ничего не могла с этим поделать. Отпустить его казалось ошибкой.

Мальчик остановился на краю опушки, где тропинка терялась в лесу. Я подняла раму повыше, чтобы можно было опереться руками о подоконник.

– Что ты здесь делаешь? – громко прошептала я.

– Ничего.

– Ты пришел из леса?

– Ага. А что?

– Ну, для начала, ты нарушил границы. Это частная собственность. Ты не должен здесь находиться.

По телевизору всегда так говорят, и там это звучит разумно.

Мальчик нахмурился.

– Ты только что сказала мне не уходить.

– Потому что мне было интересно, какого черта ты тут делаешь. Уже поздно.

– Я просто… гулял.

– А где ты живешь?

– Нигде. Не знаю. Нас кто-нибудь услышит.

– Не-а. Соседи довольно далеко. – Я снова облизнула брекеты. – Но шептаться отстойно. Я сейчас спущусь.

– Зачем?

– Чтоб удобнее было разговаривать, – ответила я и подумала, не мои ли тринадцать лет волшебным образом уменьшили застенчивость.

Или, возможно, все дело в мальчике.

– Ты меня не знаешь, – возразил он. – Я могу быть опасен.

– А ты опасен?

Он на секунду задумался.

– Может быть.

Я поджала губы.

– Ты причинишь мне вред, если я спущусь?

– Нет, – раздраженно огрызнулся он. – Но ты не должна рисковать.

– Оставайся на месте.

Я была в пижамных штанах и бесформенной толстовке с логотипом Калифорнийского университета. Схватила конверсы из шкафа в моей суперопрятной комнате и надела поверх носков.

Я снова высунула голову в окно. Мальчик все еще был там.

– Сейчас спущусь.

Так сказала, словно регулярно лазила по шпалерам. Я не из тех детей, которые по ночам сбегают из дома, но этим вечером я не переставала себе удивляться. Заправив за уши черного цвета волосы, я забралась на стол, а затем выставила одну ногу на карниз.

– Не надо, – раздалось снизу. – Ты сейчас упадешь.

– Не упаду, – упрямо возразила я, осторожно схватившись руками за подоконник и поставив правую ногу на перекладину решетки.

– Откуда ты знаешь, что она выдержит? – спросил мальчик.

Я понятия не имела, выдержит ли она, но уже миновала безопасный подоконник и спускалась по тонким деревянным скрещивающимся перекладинам. Отмахнулась от веток и медленно продвигалась вниз, осторожно нащупывая каждую точку опоры. Затем спрыгнула на землю и отряхнула руки.

– Видишь? Крепче, чем кажется, – заявила я.

Мальчик нахмурился.

– Ты могла пострадать.

– А почему тебя это волнует?

– Я… я не знаю. Просто сказал.

Он откинул с глаз прядь волос и засунул руки в карманы куртки. У него были красивые глаза – голубые, как топаз. Вблизи я разглядела дырки на его джинсах, и они явно были не данью моде. Куртка на локтях потерлась, ботинки сносились, а рваные шнурки были завязаны узлами. С его плеч свисал потрепанный старый синий рюкзак.

Но мальчик выглядел даже симпатичнее, чем показалось издалека, хотя и совершенно отличался от Ривера. Черты лица казались мягче. Но все равно мужественные. Фантазия подсказывала, что он вырастет очень красивым. У него были в меру густые брови, и, казалось, от беспокойства он постоянно их хмурил. А еще у него был правильный нос и практически идеальный рот. На самом деле я понятия не имела, как должен выглядеть идеальный мужской рот, но точно знала, что у мальчика он именно такой.

Несколько мгновений мы молча разглядывали друг друга. Мальчик окинул меня взглядом, и я подумала, что он тоже оценивает меня. Обычно я стеснялась своих очков, брекетов и сисек, к быстрому росту которых я никак не могла привыкнуть. Во мне не было ничего, что можно назвать «идеальным», но почему-то казалось нормальным вот так стоять перед ним в темноте.

– Итак… я Вайолет.

– Миллер.

– Миллер – это имя?

– Да. А что?

– Похоже на фамилию.

– А Вайолет на цвет.

– Но все-таки имя.

Теперь, когда мы не шептались, я заметила, что голос Миллера уже поломался. Глубокий, но без противных срывов на писк, как у бедного Бенджи Пелчера. Временами он говорил так, словно надышался из гелиевых шариков. У Миллера приятный тембр. Низкий и немного хрипловатый.

– Ну? – спросил Миллер. – Чего ты хочешь?

Я склонила голову набок.

– Ты жуткий ворчун.

– Может быть, у меня есть на то причины.

– Какие?..

– Не твое дело. – Он оглянулся на темнеющий за спиной лес. – Мне пора возвращаться, – произнес он с некоторой грустью. Как будто смирился. Как будто предпочел бы сделать что-то другое.

«Так не отпускай его».

Я смягчила тон.

– Можешь хотя бы сказать, что ты тут делаешь?

– Я уже говорил. Гуляю.

– Ночью по темному лесу? Ты живешь поблизости? Я никогда тебя раньше не видела.

– Мы только что переехали. Я и мама.

– Круто. Значит, мы соседи.

Миллер дернул подбородком в сторону моего дома.

– Мой дом совсем не похож на твой.

В его голосе сквозила такая горечь, что я практически ощущала ее вкус.

– А твоя мама не будет волноваться, что ты здесь?

– Она на работе.

– Ох.

Среди моих соседей никто не работал по ночам, если только они не были программистами, как мой отец. Он до глубокой ночи засиживался за компьютером, но сомневаюсь, что мама Миллера допоздна работала в «ИноДине» или в какой-нибудь другой крупной организации рядом с университетом.

Большинство детей таких родителей могли позволить себе новые шнурки.

Наступила тишина, Миллер ковырял носком ботинка землю, засунув руки в карманы куртки и опустив голову, словно выжидая, что произойдет дальше. Квакали лягушки, а за его спиной раздавалось дыхание леса.

– Значит, ты здесь новенький?

Он кивнул.

– Я учусь в школе «Костлайн Мидл».

– И я тоже.

– Круто. Может, у нас даже совпадут занятия.

Мы можем стать друзьями.

– Может быть. – Он взглянул на мой дом с тоскливым выражением лица.

– Почему ты все время пялишься на мой дом?

– Совсем не пялюсь. Просто он… большой.

– Все нормально. – Я прислонилась к стене, как до этого Миллер.

Он ухмыльнулся и сел рядом со мной.

– В нем что-то не так? Не хватает дворецкого?

– Ха-ха. Дом в полном порядке. Когда-то он был идеальным.

– А теперь нет?

– Последнее время мои родители несчастны.

– У кого ж иначе? – Миллер бросил в темноту камешек.

– Да, но я хочу сказать, что они очень несчастны. Стараются друг друга перекричать, кидаются вещами… Забудь. – У меня вспыхнули щеки. Зачем я это рассказала?

Но Миллер встревоженно округлил глаза.

– Они кидались в тебя?

– Нет, это было всего один раз, – быстро произнесла я. – Ну может, два. И все. Ничего страшного. – Я прокашлялась. – Все родители ссорятся, верно?

– Откуда мне знать. Мой отец умер несколько месяцев назад, – произнес он, отвернувшись. – Остались только мы с мамой.

– О боже, мне так жаль, – тихо проговорила я. – Это должно быть тяжело.

– Много ли ты знаешь, – огрызнулся Миллер с внезапным раздражением в голосе. – По крайней мере у тебя шикарный дом. А если родители начинают кричать, то ты наверняка можешь спрятаться в большой уютной комнате, вместо того чтобы…

– Вместо чего?

– Ничего.

Снова повисло молчание. В животе у Миллера заурчало, и он поспешно шаркнул ботинком, чтобы заглушить этот звук, а потом поднялся.

– Мне нужно идти.

Но я не хотела, чтобы он уходил.

– Сегодня мой день рождения, – сообщила я.

Миллер замер, а затем снова сел.

– Да?

– Ага. Мне тринадцать. А тебе?

– В январе четырнадцать. Ты наверняка закатила шумную вечеринку.

– Нет. Мы с моей подругой Шайло посмотрели фильм, а потом родители купили мне торт. Я съела всего кусочек, и не думаю, что родители ели. Там еще много осталось. Хочешь?

Узкие плечи Миллера вздрогнули.

– Он пропадет, если мы его не съедим, – добавила я. – И нет ничего печальнее, чем именинный торт, от которого отрезали всего один кусочек.

– Я могу придумать сотню вещей печальнее, – возразил Миллер. – Но да, от торта не отказался бы.

– Отлично. – Я поднялась на ноги и стряхнула с задницы грязь. – Пойдем.

– К тебе домой? А как же твои родители?

– В моей комнате безопасно. Папа теперь спит в кабинете, а мама будет в своей спальне, но она никогда меня не проверяет. Вообще никогда.

Миллер нахмурился.

– Ты пустишь меня в свою спальню?

Я снова принялась карабкаться по шпалере.

– Да. Я никогда не делала ничего неправильного, но сегодня у меня праздник, а они кричали друг на друга в мой день рождения, поэтому поделом им. – Я посмотрела на него через плечо. – Так ты идешь или нет?

– Наверное.

– Ну давай!

Я вернулась в свою комнату, и Миллер последовал за мной. Я отодвинула лампу, чтобы ему было удобнее. Он перелез через стол и грациозно спрыгнул на пол.

– Теперь мы знаем, что решетка выдержит нас обоих, – заявила я.

Не знаю, почему мне казалось это важным, но интуиция подсказывала, что Миллер не в последний раз залезает в мою комнату.

Но теперь, когда мы стояли рядом в свете настольной лампы, у меня внутри все перемешалось. Немного страха, волнения и предвкушения. Он был выше меня на несколько дюймов, а голубые глаза казались бездонными. Серьезный, задумчивый взгляд. Я не встречала такого ни у кого из знакомых мне детей, кроме, возможно, моей лучшей подруги Шайло.

Миллер заметил, как я наблюдаю за ним, сцепив руки перед собой.

– Что? – настороженно спросил он.

– Не знаю, – ответила я, поправляя очки и теребя прядь черных волос. – Теперь, когда ты здесь, все немного… по-другому.

– Я не собираюсь ничего красть. И не причиню тебе вреда, Вайолет. Никогда. Но если хочешь, я уйду.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Выражение лица Миллера на мгновение смягчилось, а плечи расслабились.

– Ладно, – хрипло произнес он. – Я останусь.

Сердце болезненно сжалось от прозвучавшей в его голосе благодарности.

Как будто он не привык, что ему рады.

Миллер отвел от меня взгляд – наверное, я буквально пялилась на него – и осмотрел мою безукоризненно чистую комнату с большой двуспальной кроватью и белым покрывалом с рюшами. Всю стену напротив окна занимали книжные полки, а остальное пространство украшали постеры с Мишель Обамой, Рут Бадер Гинзберг и футболисткой Меган Рапино.

– Разве девчонки не завешивают стены плакатами с актерами и рок-звездами?

– Да, потому что все девушки одинаковы, – усмехнулась я. – Это мои источники вдохновения. Мишель напоминает о стиле, Рут о честности, а Меган побуждает стараться изо всех сил. И в футбол я тоже играю.

– Здорово. – Миллер округлил глаза, когда увидел мою ванную. – У тебя есть собственная ванная? Вау. Прикольно. – Он недоверчиво покачал головой и выглядел при этом очень странно.

– Ну хорошо, тогда, эм, жди, – произнесла я. – Пойду принесу торт.

Оставив Миллера в комнате, я тихонько прикрыла за собой дверь и прокралась по длинному коридору мимо гостевых спален и ванных к лестнице. Снова попыталась вернуться нервозность.

«Немного глупо впускать в дом совершенно незнакомого человека. Тебе ведь это известно, верно?»

Но я была отличницей, и учителя всегда хвалили меня за ум и умение хорошо запоминать факты. А факт заключался в том, что Миллер за время нашего короткого разговора не менее трех раз проявил заботу о моей безопасности. Его угрюмость была вызвана подозрительностью, как будто он не мог понять, почему я к нему так добра.

«Потому что он не привык, чтобы люди с ним хорошо обращались. Или к спальням со смежными ванными комнатами».

В нашей огромной кухне с гранитными столешницами и техникой из нержавеющей стали я достала из холодильника коробку с именинным тортом. Никак не могла выбросить из головы урчание в животе Миллера, а потому сунула в сумку из «Трейдера Джо»[1] одноразовые тарелки, кукурузные чипсы, банку сальсы, две банки кока-колы, вилки и салфетки. Закинув сумку на плечо, я схватила коробку с тортом и так же крадучись поднялась наверх.

Я на ощупь открыла дверь своей спальни. Миллер исчез.

– Вот черт. – Я сникла. Разочарование оказалось сильнее, чем я ожидала. Но в следующее мгновение коробка с тортом чуть не выпала у меня из рук, когда Миллер появился из моей гардеробной.

– Я не был уверен, что это ты, – пояснил он.

– Я подумала, что ты меня бросил.

– Все еще здесь. – Он посмотрел на мою сумку с продуктами, и в его голосе промелькнуло беспокойство. – Это что?

– Еда. Я весь вечер занималась…

– Ты занимаешься летом?

– Да. Хожу на подготовку к старшим классам. Когда-нибудь я стану врачом. Хирургом. На это уйдут годы учебы и практики, так что стараюсь работать наперед.

– Ох. Круто.

– Ну так вот, я много занималась и, оказывается, проголодалась. Тут не так уж много. Просто чипсы, сальса и газировка. Ну и конечно торт. – Знаю, не совсем здоровый перекус…

Миллер ничего не ответил. Он слишком умен, чтобы купиться на мою тонко замаскированную благотворительность. Но голод, должно быть, победил гордость, потому что он не стал спорить и позволил мне устроить наш маленький пикник на полу за кроватью, на случай, если нагрянут родители.

Я уселась спиной к стене, а Миллер сидел напротив меня, у моей кровати, вытянув перед собой длинные ноги. Мы ели и болтали о том, с кем он познакомится в школе.

– Капитан молодежной футбольной команды – квотербек, Ривер Уитмор, – сказала я и тут же пожалела, что начала с него. Краска залила лицо. – Ты играешь в футбол?

– Нет.

– Хм, да, значит, он квотербек.

– Ты это уже говорила. – Миллер скользнул по мне проницательным взглядом и тут же отвел его. – Он тебе нравится.

– Что? – практически взвизгнула я, но тут же понизила голос. – Нет, я… почему ты так думаешь?

– Из-за того, как ты произнесла его имя. И у тебя все лицо покраснело. Он твой парень?

– Вряд ли. Посмотри на меня.

– Я прекрасно тебя вижу.

Так и есть. Его глаза цвета топаза не только смотрели на меня, но еще и видели. Возникло чувство, будто на моем лице отражались самые сокровенные тайны сердца. По коже разлился жар, и мне пришлось отвести взгляд.

– Ты же знаешь, как это бывает, – произнесла я. – Я заучка, а он бог футбола. Он даже не замечает моего существования. Но мы с детского сада вмести ходим в школу, и я… не знаю. Мне кажется, я всегда была влюблена в него. – Я прижала ладони к щекам. – Не могу поверить, что только что рассказала тебе все это. Пожалуйста, никому не говори, когда начнутся занятия. Это меня убьет.

Миллер отвернулся и потянулся за газировкой.

– Забуду, что ты вообще об этом упоминала.

– Хорошо… кстати, с Шайло ты тоже познакомишься. Она очень умная и веселая. И к тому же красивая. Удивительно похожа на Зою Кравиц. Она моя лучшая подруга. Мой единственный друг.

– А у меня нет ни одного. Так что у тебя все в порядке.

– Да, но ты только что переехал. А я здесь всю свою жизнь. – Я заправила за ухо прядь волос. Но теперь мы с тобой друзья, верно? Давай обменяемся телефонами! Тогда мы сможем переписываться. – Я схватила с кровати свой телефон. – Вот черт, будет так здорово получать сообщения и не знать наверняка, что они от Шайло.

– У меня нет сотового, – ответил Миллер, вытирая руки о рваные джинсы и не глядя на меня.

– Ох. Погоди, серьезно? – Я уронила телефон на колени. – Как вообще ты без него выживаешь?

– Если тебе приходится без чего-то обходиться, ты просто берешь и обходишься.

– Даже представить себе не могу.

Он нахмурился.

– Держу пари, что так.

– Эй…

– А что? Ты же сама только что сказала, что не можешь представить?

– Да, но это несправедливо…

– Справедливость? – Миллер усмехнулся. – Ты ни черта не знаешь о справедливости.

– Почему ты на меня злишься?

Он открыл было рот, но тут же захлопнул его.

– Ничего подобного.

Я подождала несколько секунд, потом взглянула на него.

– Все в порядке. Ты можешь мне рассказать. Если хочешь.

– Что рассказать?

– Что угодно.

«Например, где ты живешь».

– Мы только что познакомились, – возразил Миллер. – И ты девчонка.

– И что?

– И то. Парни не болтают с девчонками о всякой ерунде. Они общаются с другими парнями.

– Но друзья разговаривают, помнишь? И к тому же… – Я демонстративно огляделась и заглянула под кровать. – Здесь нет парней.

Он издал смешок.

– Боже, ну ты и зануда. Хотя и храбрая.

– Считаешь меня храброй?

Он кивнул.

Мои щеки вспыхнули.

– Меня еще никто не называл храброй.

Наши взгляды встретились, и на губах Миллера промелькнула слабая улыбка. Атмосфера между нами, казалось, потеплела и смягчилась. Просто замечательно в свой день рождения сидеть с этим парнем.

Но затем мама с грохотом распахнула дверь своей спальни, и вниз по лестнице загрохотали ее шаги.

Я вздрогнула, и мы с Миллером замерли. Через несколько минут она заговорила на повышенных тонах, отец ей ответил, они оба спорили все громче и громче, пока не перешли на настоящий крик. Под внимательным взглядом Миллера мое лицо опалило жаром. Желудок сжался в тугой узел, и меня затошнило от только что съеденного.

– Поверить в это не могу, – кричала мама снизу. – Еще один, Винс? Сколько еще?

– Господи Иисусе, уже больше десяти вечера. Отвали от меня, Линн!

Их слова стали приглушеннее – мама, вероятно, бегала за папой по дому, размахивая перед ним какими-то бумагами, как она уже делала до этого. Меня насквозь прожигал стыд. Я подтянула колени и закрыла уши, желая, чтобы родители провалились сквозь землю. Меня окутал хвойный аромат сосновых иголок с привкусом сальсы. Я приоткрыла один глаз. Миллер подвинулся и сел рядом со мной. Он не обнял меня, но сел так близко, что мы соприкасались. Плечом к плечу. Установил контакт. Дал мне знать, что он со мной.

Я прислонилась к нему, и мы прислушивались, пока ссора родителей не затихла. Наверху снова послышались мамины шаги. Дверь захлопнулась. Внизу тоже хлопнула дверь кабинета, и воцарилась тишина.

– Они часто ссорятся? – тихо спросил Миллер.

Я кивнула, уткнувшись носом в его потертую куртку.

– Раньше они любили друг друга, а теперь ненавидят. Мне порой кажется, будто я попала в симуляцию идеальной семьи, но программа дала сбой.

– Почему бы им просто не развестись?

– Думаю, тут замешаны деньги. Они мне ничего не говорят, но я знаю, что они не могут расстаться, пока все не уладится. – У меня защипало глаза. – Но я все еще надеюсь, что вместе с денежным вопросом наладятся и их отношения.

Миллер ничего не сказал, лишь сильнее прижался ко мне плечом.

– Мы друзья, Вайолет, – наконец произнес он, глядя прямо перед собой.

– Что?

– Ты спрашивала… И да. Мы друзья.

Я уставилась на него, а он сверху смотрел на меня, и счастье изгоняло из моего сердца холод, порожденный ненавистью родителей друг к другу.

Я нашла в себе силы улыбнуться.

– Готов есть торт?

Я нарезала клубничный торт в ванильной глазури, и мы с Миллером поели и еще немного пообщались. У него чуть кола не пошла из носа от смеха, когда я рассказывала случай с одним скейтером, Фрэнки Даудом. Как он пытался спрыгнуть на своем скейте с обеденного стола в кафетерии, но упал и опрокинул подносы с едой людям на колени.

– Из-за этого началась драка едой, – продолжала я. – Боже, директор был в бешенстве и пытался сразу задержать весь седьмой класс. – Миллер засмеялся еще громче. Мне нравился его хрипловатый смех. В этот момент все его лицо озарялось светом. На несколько мгновений его напряжение и тревога исчезли, и я почувствовала, что сделала нечто большее, чем просто накормила его.

Мы наелись до отвала, и Миллер тяжело вздохнул.

– Черт, как хорошо… – Но в этот момент ему в голову явно пришла какая-то мысль, и проклятое беспокойство снова к нему вернулось. – Мне пора.

– Тебе не нужно…

– Я должен. – Он поднялся и закинул рюкзак на плечо. – Спасибо за еду. И за торт.

– Спасибо, что съел его со мной, теперь я не чувствую себя такой жалкой.

– Ты не жалкая! – воскликнул Миллер и засунул руки в карманы. – Как думаешь, я могу взять еще один кусочек с собой?

– Возьми хоть весь. Я его не хочу.

– Нет, – тихо ответил он. – Я не заберу твой именинный торт. Только один кусочек. Для мамы.

– Ох. Конечно. – Я завернула кусок торта в салфетку и протянула ему. – Миллер?..

– Не надо, – прервал он меня, убирая торт в рюкзак.

– Откуда ты знаешь, что я хотела сказать?

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, но не стоит. Сегодня был прекрасный вечер. Я не хочу все испортить.

– Если ты скажешь мне, где живешь, это все испортит?

– Да, так и будет. Поверь мне. Это испортит нас.

– Нас?

– Нашу дружбу, – быстро поправился он. – Возможно, ты не захочешь со мной дружить.

– Сомневаюсь, но ладно. Я больше не буду к тебе с этим приставать.

Пока что.

– Спасибо. И спасибо за торт.

– Не за что, – ответила я.

Он направился к окну, и я прикусила губу.

– Увидимся завтра?

– Ты хочешь, чтобы я вернулся? – Его голубые глаза на мгновение загорелись, но затем он небрежно пожал плечами. – Ага. Может быть.

Я закатила глаза и стиснула ладони перед собой.

– Ох, может быть! Значит, я буду весь вечер ждать, тосковать по тебе, надеяться, молиться, чтобы ты вернулся.

Он тихонько рассмеялся.

– Ты такая чудная.

– А ты ворчун. Мы друг другу подходим. Не находишь?

Он кивнул. Его взгляд потемнел в полумраке.

– Увидимся завтра.

Миллер собрался вылезать в окно.

– Эй, погоди! – остановила я его.

– Забыла спросить твою фамилию. Она похожа на имя? Тэд? Джон?.. Ох! Тебя зовут Миллер Генри?

Он ухмыльнулся.

– Стрэттон.

– А моя Макнамара. Приятно познакомиться, Миллер Стрэттон.

Он быстро отвернулся, и я едва успела заметить улыбку на его губах.

– С днем рождения, Вайолет.

О господи, Дневник, это просто безумие какое-то!!! Я только что затащила парня в свою комнату! Мы болтали, ели и смеялись, и мне казалось, что мы знакомы целую вечность. Я не знаю, как еще это объяснить. С Шайло было так же. Мы познакомились и сразу подружились. Миллер не похож на мальчиков из школы, которые пошло шутят и все дни напролет играют в видеоигры. Он глубже. Нет, глупо звучит. В нем сокрыто многое.

Его ворчливость меня тоже не беспокоит, и он не слишком возражал, что я задавала миллион вопросов. Но он все равно остается для меня загадкой. Кажется, понадобятся годы, чтобы узнать его всего. Он не сказал, где живет. У меня такое чувство, что они с мамой бедствуют. Он был так голоден, и одежда в плохом состоянии. Но вокруг такие огромные дома. Он не мог добраться сюда издалека.

Я пригласила его завтра. Надеюсь, придет. Хочется еще раз накормить его, только чтобы это не выглядело как благотворительность. Но больше всего мне хочется снова с ним пообщаться. Хочу познакомиться с ним поближе, и чтобы он тоже получше меня узнал. Ведь это так редко происходит! Знакомиться с новым человеком… все равно что открыть подарок на день рождения.

Кстати, теперь у меня два друга. С днем рождения меня!

II

Миллер вернулся на следующий вечер, и еще через день, а потом приходил еще в течение двух месяцев, пока лето не подошло к концу. Моя первая подруга, Шайло, жила со своей бабушкой, но каждое лето проводила в Луизиане у родственников, так что Миллер прекрасно мне ее заменил.

Вечера мы проводили в моей комнате, что-нибудь перекусывали – Миллер всегда был голоден. Я занималась, а он писал в старой, помятой тетради. Он не показывал, что там написано, а я не совала нос не в свое дело. Но однажды я мельком заметила на странице что-то похожее на стих.

В большинстве случаев мы ходили в центр города или шли на набережную и играли на игровых автоматах, а потом прогуливались по пляжу. Иногда Миллер занимался подработкой в городе, чтобы хоть немного помочь маме. Он сказал, что она работает в закусочной, но он никогда не приводил меня туда и не знакомил нас.

Я же познакомила его с родителями, и по моей просьбе папа нанял Миллера раз в неделю работать во дворе, хотя у нас уже был садовник.

– Он заплатил мне пятьдесят баксов, – сообщил мне позже Миллер, после своего первого рабочего дня, и укоризненно посмотрел на меня. – Это слишком много.

– У нас большой двор, – невинно ответила я.

Он хотел было возразить, но, по-моему, в деньгах он нуждался больше.

Однажды поздним августовским вечером Миллер сидел с блокнотом на коленях и что-то строчил, пока я занималась.

Я закрыла тетрадь по алгебре и сняла очки, чтобы потереть глаза.

– Сделала. За один предмет в старшей школе можно теперь не переживать.

– Ты будешь, как в том старом сериале, «Дуги Хаузер», – произнес Миллер, доедая приготовленный мной бутерброд с ветчиной и сыром. – Уже в шестнадцать поступишь в колледж.

– Не-а. Я не настолько хороша.

– Ты чертовски умна, Ви, – возразил он.

Что-то новенькое. Он стал называть меня Ви. И мне это даже нравилось.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, что пишешь? – спросила я.

– Магистерскую работу для колледжа. – Он сунул блокнот в рюкзак. – Подумал, что тоже могу заранее об этом позаботиться.

– Ха-ха. – Я пожала плечами и вытянула перед собой ноги. – Я нервничаю.

– Почему?

– Завтра ты познакомишься с Шайло. Она вернулась из Нового Орлеана, и я подумала, что другу номер один пора встретиться с другом номер два.

– И ты переживаешь по этому поводу?

Я поиграла ручкой.

– Она может тебе понравиться больше, чем я.

– Тогда я не буду с ней знакомиться.

– Это… глупо.

– Ага, – согласился он, пристально глядя на меня, как будто запечатлевая в памяти весь мой облик ботаника. – Потому что она никогда не понравится мне больше тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. – Глаза Миллера потемнели. – Кроме того, какое тебе дело? Тебе же нравится Ривер, как его там.

– Верно, но это всего лишь несбыточная мечта. С таким же успехом я могу влюбиться в Джастина Трюдо, потому что это только фантазии. И вообще, я переживаю не из-за того, что тебе понравится Шайло. Она говорит, что никогда не будет встречаться с мальчиком, хотя и не признается почему. Я боюсь, что вы поладите и станете лучшими друзьями. – Я повела плечом. – Не хочу остаться в стороне.

– Никогда этого не допущу.

Я разозлилась на себя за свою застенчивость.

– Ох, забудь. Я первой подружилась с ней и первой подружилась с тобой, так почему же именно я боюсь оказаться в стороне?

– Потому что ты все преувеличиваешь. – Миллер одарил меня своей редкой улыбкой. – Я даже не хочу с ней знакомиться. Я ее уже ненавижу.

Я ухмыльнулась.

– Ты не имеешь права ее ненавидеть. Не обращай на меня внимание. Я веду себя глупо.

– Скорее как параноик… – поддразнил он, зевая.

В последнее время вокруг его глаз залегли темные круги, а лицо в свете настольной лампы выглядело бледнее обычного. Миллер всегда казался немного грустным, но в последние дни это впечатление усилилось. Его грусть стала как будто глубже. Я несколько раз пыталась спрашивать о его усталости и головной боли, которая, похоже, часто его беспокоила. Но он всегда отнекивался и уверял, что с ним все в порядке.

Но он не в порядке, и это очевидно.

Я прикусила губу.

– Могу быть честной с тобой?

– А когда было по-другому?

– Ты неважно выглядишь. Все в порядке? Только не увиливай. Скажи мне правду.

– Я в порядке.

– Мне кажется, ты похудел…

– Я в порядке, доктор Макнамара. Просто болит голова.

– Ты все время это говоришь, но тебе не становится лучше. Это из-за приближения учебы? Ты переживаешь?

Миллер промолчал. Я встала из-за стола и села рядом с ним, но он вскочил на ноги.

– Мне нужно воспользоваться ванной.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Я слышала, как он пописал и смыл воду.

– И это тоже – заметила я, когда он вышел. – Ты постоянно хочешь пить и часто бегаешь в туалет.

– Господи, Ви.

– Но так и есть. И это заставляет меня задуматься. – Я с трудом сглотнула. – У вас в доме нет… водопровода? Воды?

– Прекрати.

– Ты можешь мне рассказать, Миллер. Знаешь же, что можешь.

– Нет.

– Можешь, я…

– Забудь. Иначе не сможешь относиться ко мне как раньше. – Он закинул свой потрепанный рюкзак на плечо. – Мне нужно идти.

– Прекрасно, – ответила я, притворяясь злой. – Увидимся завтра.

– Ви… не будь такой, – устало произнес он. – Ты ничего не сможешь сделать, поэтому не нужно переживать.

– Я сказала «прекрасно». Ты не хочешь об этом разговаривать, потому и я не буду. – Я демонстративно потянулась и зевнула. – Пойду спать.

Он мгновение меня разглядывал, а затем кивнул.

– Ладно. Увидимся завтра.

– Ага.

Миллер вылез в окно. Когда он пропал из поля зрения, я надела обувь, схватила толстовку и выглянула из окна. Миллер спрыгнул на землю и направился обратно в лес. Я мысленно сосчитала до десяти, затем как можно тише вылезла из окна и двинулась следом.

Миллер маячил впереди темной, неясной фигурой, в тени разлапистых деревьев, загораживающих лунный свет. Было так темно, что я едва видела, куда ступаю. Я уже практически сдалась и решила повернуть обратно. Затем Миллер включил мини-фонарик, всегда привязанный к его рюкзаку, и его свет повел меня еще глубже в лес.

Мы свернули на проселочную дорогу, которой, вероятно, когда-то пользовались лесничие. Сейчас она вся была в выбоинах и заросла травой. Миллер держался края, направляясь на северо-запад, в глубь леса. Интересно, есть ли здесь так далеко домики? С другой стороны Погонипского леса располагался гольф-клуб. Может быть, его мама работала там по ночам и сотрудникам предоставляли жилье?..

«Неправильно. Все так неправильно».

Рядом со старой проселочной дорогой стоял универсал. Старый, оливково-зеленый, с деревянными панелями. Ржавый. Помятый. В окнах вместо занавесок висели футболки. На приборной доске валялась смятая женская кофта, упаковки от фастфуда и пустые стаканчики. Машина сильно увязла в земле, будто так долго не двигалась с места, что стала частью леса. Сердце сжалось, как от удара в грудь. Эта машина не собиралась доставлять пассажиров в пункт назначения. Она и была пунктом назначения.

Я выглянула из-за дерева, когда Миллер открыл заднюю дверцу автомобиля. Вытащил на землю переносной холодильник, открыл его и схватил бутылку с водой. Опустился на крышку холодильника и выпил всю бутылку. Его плечи обреченно поникли.

Мои глаза наполнились слезами. Я вышла из-за деревьев на дорогу, где лунный свет сиял ярче всего.

– Эй.

Он испуганно вскинул голову и снова опустил ее.

– Привет, Ви, – глухо отозвался он.

– Ты не удивился, увидев меня?

– Больше удивился, что ты не проследила за мной раньше. Ведь не следила?

– Нет, – ответила я. Теперь мы стояли друг перед другом, в темноте, и у меня надломился голос.

– Миллер…

– Не делай этого, – предупредил он, тыча в меня пальцем. – Не вздумай из-за меня плакать, черт тебя дери, Ви. Не надо меня жалеть!

– Ничего не могу поделать. Я переживаю за тебя. И ты никогда не рассказывал… Никогда не говорил…

– А для чего?

– Для помощи. Ты никогда не просил помочь.

– Тут нечего помогать. Что ты можешь сделать?

Я беспомощно покачала головой.

– Не знаю. Что-нибудь. Что угодно.

– Ты меня кормишь. Этого достаточно. Даже слишком.

– Нет… – Я огляделась, пытаясь понять, как двое людей могут жить в одной машине. Как они могли втиснуться в такое маленькое пространство.

«Как там может поместиться такой большой Миллер?»

– Где?.. – Я сглотнула и попыталась еще раз. – Где ты моешься?

– В Парке дружбы, в клубном доме.

– Он только для членов клуба.

– Я тайком. Ты не захочешь этого слышать, Ви.

– Нет. Неправда, захочу.

По моим щекам текли слезы.

«Он такой храбрый».

Не знаю, что я имела в виду под этим словом, но оно казалось верным. Храбрый, потому что так жил и никогда не жаловался, не воровал. Подрабатывал, как мог, чтобы помочь маме.

– Наркотики здесь ни при чем, если ты об этом подумала, – мрачно заявил Миллер. – Отец ушел и забрал все деньги.

– Ты говорил, что он умер.

– Потому что я хочу, чтобы он умер. Но он уехал, а нас выселили из нашей квартиры в Лос-Баньосе. Мама решила, что здесь мы начнем новую жизнь. Тут много работы. Но все так дорого, и чертова машина сломалась, мы не можем уехать. Но мама устроилась работать в кафе, а по ночам…

Он покачал головой, его голубые глаза блеснули в темноте. Я ждала, затаив дыхание.

– Иногда она делает всякие штуки с мужчинами за деньги. Ну как? Достаточно наслушалась? Хочешь знать, каково это – мыть голову в туалете гипермаркета? Или слушать, как мама возвращается в эту чертову колымагу, пахнущая незнакомыми мужчинами, помада размазана, а она улыбается и говорит тебе, что все будет хорошо?

Я судорожно втянула воздух.

– Где она сейчас?

– А ты как думаешь?

– Она вернется сегодня ночью?

– Не знаю. Иногда ей разрешают остаться в мотеле, чтобы помыться и все такое. В таких случаях она спит на настоящей кровати. Я ее не виню. А утром она отправляется на работу в кафе.

Я вытерла нос.

– Оставь ей записку и забери свои вещи.

– Куда же я пойду?

– Со мной, Миллер. Ты пойдешь со мной.

Он выглядел слишком усталым, слишком разбитым, чтобы спорить. Он убрал холодильник и схватил свой потрепанный старый рюкзак.

– У тебя есть грязная одежда?

Он кивнул.

– Возьми с собой.

Я подождала на почтительном расстоянии, пока он вылез из машины с наполовину полным мешком для мусора. Мы молча двинулись обратно к моему дому. Миллер шел впереди, так как лучше знал дорогу. Вместо того чтобы обойти дом сзади и подняться по решетке, я провела Миллера через боковую дверь в гараж и прямиком в прачечную.

– А твои родители?

– Если они нас увидят, скажу, что ты измазался травой, пока работал в саду. Ты здесь, потому что твоя мама работает допоздна, и ты остался без ключей от… дома. – Горло сдавило. – Ты должен остаться на ночь.

Миллер вяло кивнул.

Я открыла огромную стиральную машинку, и он высыпал туда свою одежду и несколько маминых вещей. Потом я взяла его за руку и повела через весь дом наверх, в свою спальню, по пути остановившись у бельевого шкафа. Схватила полотенце и, войдя в свою комнату, указала ему на ванную.

– Прими душ, если хочешь. Или ванну. Мойся, сколько захочешь, но оставь у входа свою одежду, я ее тоже брошу в стирку.

– Хочешь, чтобы я отдал тебе свои трусы?

– Заверни их в джинсы. Мне все равно. Я не буду смотреть.

Миллер сделал, как ему было велено, и я отнесла сверток с его одеждой вниз. Она не так уж и плохо пахла. Лесом, кожаным салоном автомобиля и им.

Включив стиральную машинку, я направилась на кухню и схватила хозяйственную сумку. Бросила в нее две бутылки маминой любимой воды.

«Ни водопровода. Ни туалета. Ни раковины. Ни душа».

На глаза вновь навернулись слезы, но я сморгнула их и схватила еще две бутылки с водой. Я была полна решимости каким-то образом изменить жизнь Миллера, но в груди острым лезвием проворачивалось чувство вины за то, что я не последовала за ним раньше.

Должно быть, мама в тот день ездила в магазин: холодильник и кладовка были забиты. Я сделала два бутерброда с ветчиной и сыром и завернула их в фольгу, затем взяла пакетик чипсов «Доритос», упаковку шоколадного печенья и направилась наверх.

Миллер как раз выключал воду, когда я вернулась в свою комнату. Я поставила сумку и порылась в ящиках в поисках своих наименее девчачьих вещей: черно-белые клетчатые фланелевые штаны и белая толстовка с желтым банановым слизняком – символом Калифорнийского университета.

Дверь в ванную приоткрылась, и оттуда повалил пар.

– Эм, Ви?..

– Держи. – Я сунула одежду ему в руку.

Через несколько минут он вышел. Штаны были ему слишком короткие, но хорошо облегали талию. Он посмотрел на сумку с продуктами.

– Можешь поесть сейчас или взять с собой, – сказала я.

– Я устал.

– Тогда спи.

«В настоящей постели».

Я откинула одеяло и забралась в постель. Миллер замешкался и залез ко мне. Мы лежали на боку, лицом друг к другу. Он зарылся головой в подушку и вздохнул с таким облегчением, что я чуть не заплакала.

– Как долго? – спросила я.

– Одиннадцать недель, три дня, двадцать один час.

Я прикусила щеку изнутри.

– Ты больше не можешь там оставаться.

– Знаю. Когда начнется школа… Я не представляю, что делать, черт побери. Они меня заклюют.

– Им не нужно знать. Но ты должен оттуда выбраться. Хотя бы в приют для бедных.

Миллер покачал головой, уткнувшись в подушку.

– Мама отказывается. Она говорит, что тогда меня у нее заберут. Говорит, что, по крайней мере, машина по-прежнему наша. Да и не факт, что все обязательно узнают. Никто не видит, как я прячусь в лесу. У меня есть шанс.

– А если вас выгонит лесничий?

– Мама собирает деньги на депозит, а я помогаю.

– Сколько времени это займет? Вы оба должны переехать сюда. У нас комнат более чем достаточно.

– Нет, Ви.

– Почему нет? Тебе не кажется, что твоя мама хотела бы… не делать того, чем занимается?

– Да, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Но она никому не доверяет. И я тоже.

– Ты можешь мне доверять, Миллер.

Жесткое выражение его лица смягчилось. Он хотел было ответить, но на моем телефоне сработал таймер.

– Стирка. Сейчас вернусь.

Я поспешила вниз, мимо кабинета, где бубнил телевизор и из-под двери лился голубоватый свет. Папа все еще был изгнан из спальни на раскладной диван, в то время как мама уютно устроилась в их огромной кровати.

Я остановилась у двери кабинета. Можно попросить помощи у отца. Совета.

Потом подумала, что он разбудит маму, потому что Миллер в моей комнате – в моей кровати. Они будут в бешенстве, начнут читать нам нотации.

Значит, утром.

В прачечной я переложила одежду в сушилку, а когда вернулась, Миллер, похоже, спал.

Я подвинула стул под дверную ручку на случай, если родители вспомнят о моем существовании, и выключила свет. Легла рядом с Миллером и натянула на нас одеяло. Уютно устроилась на подушке, но Миллер открыл глаза.

– Ви… – прошептал он.

– Я здесь.

– Что же мне теперь делать? – Его голос был хриплым, и мое сердце сжалось.

Как будто вот-вот расколется на тысячи кусочков.

– Спать, – ответила я, стараясь казаться храброй. Какой я и была, по его словам. – Мы что-нибудь придумаем.

Он покачал головой.

– Не знаю. Мы живем в автомобиле всего несколько недель, но мне кажется, что я там родился. Временами мне просто хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

– Я этого не допущу. Ты мне нужен.

– Ты не можешь никому рассказывать. Поклянись, что не будешь.

– Миллер…

– Поклянись, или я уйду прямо сейчас и никогда не вернусь.

Он казался слишком измученным, чтобы двигаться, но я знала, что он поднимется и выползет из окна, если не пообещаю. Я зажмурилась, из глаз брызнули горячие слезы.

– Клянусь.

– Спасибо, Ви.

Я подавила рыдания, прижалась к нему и обняла. От него пахло чистотой, такой теплый, но худой. Слишком худой.

«Он похудел со времени нашего знакомства. Жизнь в машине его убивает».

Миллер на секунду напрягся, а потом притянул меня к себе, и я положила голову ему под подбородок. Мы идеально подходили друг другу, как кусочки мозаики.

Он глубоко вздохнул, и его грудь прижалась к моей щеке. Я слушала его сердцебиение, слишком быстрое, как мне показалось. Если бы я уже была врачом, то смогла бы помочь ему и не чувствовала себя такой беспомощной. Удары, казалось, отсчитывали секунды. Но до чего – я не знала. Может быть, чего-то плохого. Я погрузилась в сон, и страх последовал за мной.

III

На следующий день мы шли по обсаженным деревьями тротуарам в центре Санта-Круза, мимо симпатичных магазинчиков, ресторанов и художественных галерей. Мы направлялись в кафе «Брэвери», чтобы встретиться с Шайло. Я внимательно наблюдала за Миллером, отмечая бледность его лица. Проснувшись, я обнаружила в мусорном ведре моей спальни две бутылки из-под воды, и Миллер пожаловался на усталость, даже после того, как спал в моей постели.

– Я почти и не помню, когда спал в настоящей кровати, – сказал он в то утро. – Забыл, каково это.

У меня внутри все сжалось.

– Ты можешь спать в ней каждую ночь, – предложила я, хотя на самом деле это был приказ.

Если его мама будет ночевать в мотелях, я заставлю его спать в моей постели и пить столько воды, сколько захочется. Миллер безропотно и стоически шел рядом со мной. Мы ежедневно очень многое принимали как должное: тепло, туалет, воду от простого прикосновения к крану. Уединение, личное пространство, постель. Миллера всего этого лишили, а он не жаловался и справлялся со всем в одиночку.

Перед ломбардом Миллер остановился и заглянул внутрь. В самом центре на подставке стояла акустическая гитара. Царапины портили бледный корпус, но на грифе более глубокий коричневый цвет выглядел дорого.

– Какая красивая, – заметила я.

– Это моя, – тихо пробормотал себе под нос Миллер. Я повернулась и посмотрела на него.

– Что?

Его глаза округлились, а затем он нахмурился.

– Черт, ничего, не обращай внимания. – Он быстро зашагал дальше, я едва поспевала за ним.

– Это твое? Я не знала, что ты играешь.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Полагаю, что так, – ответила я, стараясь скрыть обиду. – Хорошо получается? Давно играешь?

– С десяти лет. Когда у нас был компьютер, я научился играть по видеоурокам на YouTube.

– А ты умеешь петь?

Он кивнул.

– В основном каверы, но сам тоже кое-что пишу.

Я моргнула, увидев, как он раскрывается передо мной с другой стороны.

– Почему ты мне не сказал? Так вот что ты каждый вечер пишешь в блокноте? Сочиняешь песни? Ты мог бы сыграть для меня…

Миллер остановился и резко повернулся ко мне.

– Ну, для этого уже слишком поздно, не находишь? Господи, Ви! Ты когда-нибудь перестанешь задавать вопросы, помогать и… копаться в моем дерьме?

Я отшатнулась, как от пощечины.

– Я не… Я думала…

Он яростно провел ладонью по волосам.

– Мне не следовало говорить тебе о гитаре.

– Почему?

– Потому что теперь ты просто воспользуешься своими возможностями богатенькой девочки и выкупишь ее. Ты уже достаточно помогла. Ты сделала достаточно. Большего я принять не смогу.

Я поймала его напряженный взгляд, глубокий, засасывающий. В темной глубине его глаз плескалась боль. Неосуществленные желания, ощущение потери и вкус к жизни. То, что пробудилось в нем после горячего душа, настоящей постели и еды.

– Я не стану ее выкупать, – произнесла я.

– Пообещай мне.

Я прикусила губу, переминаясь с ноги на ногу.

Миллер выпятил челюсть.

– Я должен сделать это сам. Обещай мне, Вайолет.

– Пообещаю, если ответишь на один вопрос. Ты такой грустный последнее время не из-за отсутствия гитары?

– Я не грустный…

– Это было неделю назад, верно? Когда ты ее продал?

Он неохотно кивнул.

– Но я ее не продал, а заложил. Есть разница. Если продать, то потеряешь навсегда. А если заложить, то можно вернуть.

– А что, если ее купит кто-нибудь другой?

В глазах Миллера всколыхнулся страх.

– Мы должны ее вернуть, – заявила я. – Потому что ты сам не свой. Как будто потерял частичку себя, и я просто думаю…

– Не думай, Вайолет, – оборвал он меня, внезапно запыхавшись. Его лицо покраснело, как будто он только что пробежал марафон. – Ничего не делай. Просто оставь это. Пообещай.

– Ладно, ладно, я обещаю, – тихо сдалась я, в основном потому, что этот разговор его расстроил.

– Прости, что вспылил на тебя, – произнес он. – Ты была… очень добра ко мне. Черт возьми, благодаря тебе моя жизнь стала вполне сносной. – Он поднял руку, будто хотел пригладить прядки, выбившиеся из моего хвоста, но передумал и засунул ее в карман. – Ты – лучшее, что случилось со мной за очень долгое время. Я просто не привык… к удобствам. Долгий душ. Кровать. И теперь мне еще больше не хватает того, чего у меня нет.

– Я хочу, чтобы у тебя и дальше это было, – тихо произнесла я. – В моем доме. В любое время. И у твоей мамы. Все, что вам нужно.

Я коснулась кончиками пальцев его запястья, а затем сжала ладонь. К моему удивлению, глаза Миллера наполнились слезами, когда он посмотрел на наши руки. Его грубые пальцы переплелись с моими и держали так крепко…

Но потом он быстро отпустил меня и отвернулся. Мы молча двинулись дальше по улице. Как только прошли квартал, шаги Миллера стали неуверенными. Он немного пошатывался и периодически натыкался на стены ресторана или магазина, когда проходил слишком близко.

– Эй! – Я схватила его за руку. – Что случилось?

– Не знаю. Ничего. Просто пить хочется. Мне нужна… вода.

На другой стороне улице располагался магазин «7-Eleven», и Миллер прошаркал через дорогу прямиком к нему, даже не посмотрев по сторонам. Пикап ударил по тормозам и громко просигналил, но Миллер не обратил на него внимания.

Я поспешила следом.

– Миллер, эй! Ты меня пугаешь.

Он проигнорировал меня, его взгляд был прикован к «7-Eleven». Войдя в магазин, он направился к холодильникам с напитками и схватил самый большой «Гаторейд».

– Хочешь что-нибудь? – спросил он напряженным голосом, пока выуживал пятерку из переднего кармана джинсов.

– Нет, спасибо. – На сердце немного потеплело от того, что он пытался обо мне заботиться, даже когда ему пришлось заложить свое самое ценное имущество.

Миллер расплатился за воду, и мы завернули за угол. Он сполз по стене и выпил неоново-желтую жидкость. Я наблюдала, как он несколькими глотками опустошил половину бутылки, а затем с облегчением прикрыл глаза.

– Лучше? – спросила я, присев рядом с ним. «Пожалуйста, скажи мне, что тебе лучше».

Он кивнул, но затем допил и вторую половину.

Я вытаращила глаза.

– Здесь был почти литр. Миллер…

– Я в порядке, док, – устало произнес он. – Мне пора возвращаться.

Он хотел было подняться, но я удержала его.

– Нет. Тебе нужна помощь. У тебя все лицо горит, а глаза словно стеклянные.

– Все хорошо. Клянусь. Иди к своей подружке без меня. – Он слабо улыбнулся. – Увидимся в понедельник в школе. Господи, ну разве это не круто? Первый день в школе. Не могу на хрен дождаться.

Я внимательнее присмотрелась к нему, снова жалея, что не могу прочитать его симптомы и заставить выслушать меня. Но он встал и пошел обратно, все еще держа в руке пустую бутылку из-под «Гаторейда». Хотя шел уверенно, как обычно.

«С ним все в порядке», – подумала я. Потому что так и должно быть.

Это логично, говорила я себе, направляясь к кафе. Жизнь в машине не могла не сказаться на Миллере. Стресс. Голод. Холод. Наверняка у него лихорадка из-за плохих условий. Одной ночи в моем доме явно недостаточно.

«Это должно прекратиться. Им нужна помощь».

Но я поклялась Миллеру, что не выдам его тайну. Он этого потребовал. И никогда больше со мной не заговорит, если я попытаюсь ему помочь. Хотя даже не представляю, как это сделать. Если станет известно, что он живет в машине, это его убьет. В нашем районе тоже жили бедные дети, но это не то же самое, что быть бездомным.

«Должен же быть какой-то выход, – думала я. – Я могу одолжить деньги у папы. Или быстро заработать. Может, взять из отложенных на колледж. Достаточно для первого взноса и первый месяц аренды квартиры».

Мысли натыкались на кирпичную стену.

«А если после этого они не смогут каждый месяц платить за квартиру?»

Шайло помахала мне из кафе «Брэвери», на ее запястьях сверкало множество серебряных и медных браслетов. Я сменила встревоженный взгляд на улыбку. Она тоже не могла знать о ситуации с Миллером, хотя мне до смерти хотелось ей рассказать. Она бы стала настаивать, что я должна немедленно обо всем рассказать кому-то еще. Но я пообещала Миллеру, а свои обещания всегда нужно держать.

Хотя иногда это нехорошо и неправильно.

Иногда это может стать худшим поступком в твоей жизни.

В тот вечер я оставила окно своей спальни открытым, чтобы услышать Миллера, если он появится. Все было тихо до девяти или около того, а потом послышался звук, как будто кто-то продирался через лес. Я посмотрела вниз и увидела спотыкавшегося Миллера, он что-то бормотал себе под нос. Как будто пьяный.

– Миллер?

Он поднял лицо, и у меня перехватило дыхание от того, насколько он был бледен. Как привидение. Он смутился. Как будто не узнавал меня.

«О боже, это плохо. Очень плохо».

Он что-то пробормотал и упал на колени. Я как можно скорее спустилась по шпалере и оступилась. Ладони заскользили по дереву, и я свалилась на землю как раз в тот момент, когда Миллер открыл кран нашего садового шланга. Он пил из него так, словно умирал от жажды. Как будто несколько месяцев провел в пустыне. В нос ударил запах мочи, от которой потемнели его штаны, и еще какой-то фруктовый запах, которому здесь не место.

– Миллер, подожди… Пожалуйста, остановись.

Я потянулась, чтобы забрать у него шланг. Меня ужасала его дикая жажда. Словно бешеный зверь, он направлял струю в рот, захлебываясь, заливая водой лицо и футболку. Он оттолкнул меня и продолжал жадно пить, пока не закатил глаза, показывая белки. Затем его тело обмякло, и он тяжело рухнул на землю. Не двигаясь.

Из меня вырвался сдавленный крик. Сердце бешено колотилось о ребра. Я отбросила шланг в сторону, подползла к Миллеру и прижалась ухом к его мокрой от воды груди. Он все еще дышал, сердце билось, но слабо.

– Кто-нибудь, помогите!

Темная ночь поглотила мой крик. Я в отчаянии раскачивалась взад и вперед, ища в карманах телефон, который наверняка оставила наверху.

Он оказался в заднем кармане.

– Ох, слава богу. – Дрожащими руками я набрала 9–1–1. – Держись, Миллер. Пожалуйста. Держись…

Говорят, что когда вот-вот умрешь, вся жизнь мелькает перед глазами, но никто не говорил, что то же самое происходит, когда вы теряете дорогого вам человека. Словно в ускоренной съемке, я уже видела похороны Миллера, первый день школы, который я проплачу в одиночестве в своей комнате…

Сейчас два часа ночи, а я только что вернулась из больницы.

Вчера Миллер выпил огромный «Гаторейд», как мальчишка из университетского братства пиво на спор.

Сегодня ночью он отключился у меня во дворе, высасывая воду из садового шланга, словно пытался утопиться.

Я позвонила 9-1-1, а потом мама кричала на меня из окна моей спальни, а папа бегал по заднему двору. Появились пожарные машины, «скорая помощь», и все спрашивали меня, что случилось. Все это время Миллер лежал у меня на коленях, едва дыша, не шевелясь, с бледным, как смерть, лицом.

Меня не пустили с ним в «скорую», а так как я не могла связаться с его мамой, он ехал один. Совсем один. По дороге в больницу родители допрашивали меня о том, почему Миллер оказался у нас поздно ночью, часто ли это случалось и что, черт возьми, происходит?

И поскольку мои родители всегда оставались верными себе, они принялись обвинять друг друга, что никто не обращал внимания, а теперь в мою комнату каждую ночь прокрадывается «газонокосильщик».

Хорошо. Пусть и дальше грызутся как собаки, по крайней мере они хотя бы не спрашивают меня о Миллере.

Но в больнице спрашивали копы. Врачи, социальный работник… Они все хотели о нем узнать, чтобы связаться с его родителями, пока его везли в реанимацию для неизвестно какого лечения. У него случился инсульт? Аневризма? Никто ничего мне не говорил.

Рыдая так, что едва могла видеть, я рассказала все, что знала. Что мать Миллера, Лоис Стрэттон, днем работала в круглосуточном кафе на 5-й улице. Я сказала, что по ночам она тоже работает, но Миллер не говорил мне где. По крайней мере, я почти не врала.

Где он живет? Адрес?

Я заплакала еще сильнее, когда сказала им, что у него нет дома. Я не хотела нарушать свое обещание, но какая-то часть меня испытала облегчение. Вдруг теперь кто-нибудь им поможет.

Во мне теплилась надежда, что слухи об этом не разнесутся по школе, но одним из полицейских оказался Митч Дауд, отец Фрэнки. Он расскажет Фрэнки, а Фрэнки всем разболтает, катаясь на своем скейтборде, воображая себя Полом Ревиром[2].

В приемной я мысленно попросила у Миллера прощение, сказала, что он может злиться на меня сколько угодно, лишь бы очнулся и с ним все было в порядке.

После, казалось, бесконечного страшного ожидания, нам наконец сообщили новости. Ювенильный диабет 1 типа. Уровень сахара в крови Миллера почти превысил шестьсот миллиграммов, и один из врачей употребил термин «Гиперосмолярная диабетическая кома». Я, конечно, слышала о диабете, но об остальном не имела ни малейшего представления, кроме того, что он чуть не умер.

Врачи сказали, что состояние Миллера стабильное. Полиция сказала, что найдут его маму. Ничего не оставалось делать, как идти домой.

В машине мои родители были слишком уставшими, лишь вяло огрызались друг на друга, и отправили меня спать с обещанием «поговорить обо всем утром».

Но не успела я закрыть за собой дверь, как они снова вскинулись обвинять друг друга в том, что не знают, что происходит под их собственной крышей.

Я их ненавижу. Я люблю Миллера.

Говорю это сейчас впервые, записываю черным по белому, потому что это абсолютная правда. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Как будто мое тело ожило и все чувства обострились. Но мне страшно. Я уверена, что он не чувствует того же. Да и с чего бы? Я – занудная, надоедливая девчонка, которая лезет в его дела. Он всегда так говорит. Но мы же друзья. Он мой лучший друг. Родственная душа, так называют человека, без которого не можешь жить? Человека, ради которого ты готова на все, лишь бы он был счастлив.

В этом я уверена. Я не могу потерять его снова. Но чем больше люди давят друг на друга, тем хуже все становится. Взгляните на моих родителей. Когда-то они тоже были лучшими друзьями.

Я не собираюсь все усложнять и портить между нами. Но я могу позаботиться о нем, чтобы он был в безопасности.

И буду делать это всегда.

IV

Тогда я понял, что буду любить ее вечно.

Врачи ушли. Они объяснили мой диагноз, и он придавил меня тяжелым грузом. Всю оставшуюся жизнь мне придется следить за тем, что я ем и пью, словно на диете «Весонаблюдателей», постоянно измерять и подсчитывать углеводы, отвешивать граммы сахара, чтобы показатели оставались стабильными. Физические упражнения – это прекрасно, говорили врачи, но я должен быть осторожен, иначе могу ослепнуть, потерять ногу или впасть в кому и умереть, как Джулия Робертс в любимом мамином фильме. Скованному по рукам и ногам правилами, диетами и ограничениями, мне придется нести бремя уколов и таблеток всю оставшуюся жизнь.

Затем в моей больничной палате появилась Вайолет. На ней были надеты желтая футболка и джинсовые шорты. Блестящие черные волосы наспех собраны в хвост, а темно-синие глаза за стеклами очков полны сочувствия и беспокойства. За меня.

А в руке у нее была моя гитара.

Тело словно весило тысячу фунтов, но с души в этот момент свалилась тяжелая ноша.

– Ты обещала… – прохрипел я.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – произнесла она дрожащим голосом, пытаясь улыбнуться и сдержать слезы. Она положила гитару мне на колени. – Тебе вообще нравятся гитары? Я не знала. Это подарок для выздоровления. Увидела ее в витрине и решила, что должна ее тебе подарить.

Плотина прорвалась, и ее плечи сотрясли рыдания. Я не мог поднять руки, чтобы обнять ее, когда она уткнулась лицом мне в бок.

– Мне жаль. Мне так жаль, – плакала она. – Я должна была… сделать больше. Господи, я же хочу стать врачом, но ничего не заметила. Никаких признаков.

– Ты спасла меня.

Вайолет резко выпрямилась и сняла очки, чтобы вытереть глаза.

– Нет. Я позвонила в 9-1-1. Но все не зашло бы так далеко, если бы я что-нибудь предприняла раньше.

Я покачал головой. Пальцы потянулись к гитаре, чувствуя ее гладкое дерево и вес на коленях. Папа подарил мне ее на мой десятый день рождения. Тогда еще были хорошие времена. Когда она впервые оказалась у меня в руках, я почувствовал, словно мне вернули какую-то часть меня, о которой я раньше и не подозревал.

Вайолет была права – заложить гитару было равносильно тому, чтобы оторвать конечность и отдать ее тому потному парню за прилавком. Не думал, что когда-нибудь снова возьму ее в руки.

А теперь мне ее вернули. Теперь я могу играть и петь для Вайолет все песни, которые написал в ее комнате, пока она сидела в футе от меня и не подозревала, насколько совершенна…

– Но я никогда больше не буду такой невежественной, – сообщила Вайолет, снова надевая очки и выпрямляясь. – Диабет 1-го типа требует инъекций инсулина, контроля уровня глюкозы и соблюдения диеты. Я собираюсь изучить этот вопрос. Научусь делать инъекции и прокалывать палец, считывать показатели и следить за тем, чтобы твое состояние оставалось стабильным. И собираюсь контролировать тебя, чтобы ты выполнял все указания, заботился о себе, чтобы никогда… больше никогда…

Ее снова захлестнули рыдания, и из глаз полились слезы.

– Ви, не надо…

– Я так испугалась, Миллер, – прошептала она. – Прости.

– Ты не виновата.

Это меня разрывало чувство вины за то, что она видела меня таким, но в груди расцветала надежда. Ее слезы, ее страдания… Они могут означать только одно.

Она тоже меня любит…

Потом пришла медсестра и показала, как проверять кровь на датчике, который измеряет уровень сахара. Ви внимательно наблюдала, мысленно делая заметки.

– Можно мне посмотреть? – спросила Ви, когда медсестра закончила. – Когда-нибудь я стану врачом.

– Как закончишь, выброси в мусорное ведро. – Медсестра отдала ей индикаторную пластинку и вышла из комнаты. Вайолет подождала, пока она уйдет, и проколола себе палец.

– Что ты делаешь?

Она взяла меня за руку и прижала палец с рубиново-красной каплей крови на кончике к моему.

– Обещай мне, – произнесла она. – Обещай мне, что мы всегда будем друзьями. Я не могу снова потерять тебя. Никогда…

Всегда быть друзьями.

Мне хотелось рассмеяться и сказать ей, что это невозможно. Что я пересек границу в ту ночь, когда мы познакомились. Что рядом с ней вся моя жизнь собирается воедино из осколков, пусть даже ненадолго. Мы месяцы проводили вместе, и каждую минуту я пытался найти в себе мужество сказать ей, что бедный бездомный ребенок, которому нечего предложить, готов отдать за нее жизнь.

Я с трудом сглотнул и подавил рвущиеся наружу слова, потому что мне тринадцать и я не должен любить такую девушку. Так рано. Так всепоглощающе.

– Я обещаю…

Часть II

Четыре года спустя

1

Миллер

– Я обещаю…

Я ударился лбом о стекло, когда автобус попал колесом в выбоину, выдернув меня из моих мыслей. Из воспоминаний о том утре в больнице, которое было лучшим и худшим одновременно. В тот день я не только понял, что люблю Вайолет, но и отпустил ее.

– Глупое чертово обещание.

Я оглядел почти пустой салон; было темно, и никто, казалось, не слышал меня. Или притворились. Футляр с гитарой лежал у меня на коленях, и я крепче сжал его, нервничая.

Теперь мы жили в разных концах школьного округа. Оказывается, моя госпитализация и поставленный четыре года назад диагноз имели и положительный эффект. Для подобных мне детей и их семей существовала благотворительная программа, чтобы помочь им встать на ноги, а также чтобы я ненароком не прикончил себя в машине, пытаясь ввести инсулин. Нам выделили социальное жилье на задворках на скалистом утесе с видом на пляж Лайтхаус.

Теперь для встречи с Вайолет мне приходилось ехать на автобусе, а не шататься вечерами по темному лесу, но я все равно старался видеть ее как можно чаще. Насколько позволяло ее свободное время, которого с каждым годом становилось все меньше.

«Она ускользает, потому что ты бесхребетный осел».

После того как Вайолет вернула мне гитару, она каждый вечер просила поиграть ей. Я раньше никогда ни для кого не играл. Она мой первый слушатель. Сидя вечерами в ее комнате, мы делали уроки или разговаривали, а потом она просила меня спеть. Что я и делал. Вместо того чтобы рассказать ей о своих чувствах, я пел и играл, а она так и не узнала. Даже не подозревала.

Она считала себя слишком скучной, чтобы понравиться парню, а я был слишком труслив, чтобы сказать ей, как она ошибается.

Я прятался за чужими песнями. Например, «Yellow» от Coldplay. Ее любимая. Она стала «нашей песней». Вайолет думала, что я выбрал ее, потому что она хорошо звучит на акустической гитаре. Но не подозревала, что каждое стихотворение посвящено ей. И она всегда плакала, повторяя снова и снова, какой я талантливый. Одаренный. Пророчила мне славу.

Я ей не верил, но знал, что хочу заниматься музыкой всю оставшуюся жизнь. Вайолет показала мне правильный путь, и я полюбил ее за это. Любил по тысяче причинам, но она высоко ценила нашу дружбу, поэтому я, стиснув зубы, уважал ее решение.

Я позволил ей болтать глупости о том, как ужасна любовь и как она все разрушает.

Позволял слушать, как спорят ее родители, и думать, что так происходит со всеми.

И я обещал быть ее другом. Поклялся на крови.

А чтобы вонзить нож еще глубже, она продолжала восхищаться этим ублюдком Ривером Уитмором. Я подозревал, что она лелеяла свое увлечение, потому что это было безопасно. В душе Вайолет тоже жили свои демоны, просто другие.

Но я больше не мог этого терпеть. Завтра был первый школьный день. Мне предстоял еще один год – наш выпускной год в старшей школе – и Вайолет никогда не узнает, что я чувствую. Я должен сказать ей, пока не стало слишком поздно. Убедить ее отбросить страх и увидеть, как хорошо и правильно нам будет вместе. Насколько идеально, черт побери.

Насколько мы подходим друг другу.

Должно быть, Вайолет меня ждала, потому что, как только я обошел ее дом, окно тут же открылось.

– Иди сюда, быстро!

Она помахала мне, в руках у нее шуршал белый прямоугольный конверт. Ее родителям было все равно, войду я в парадную дверь или нет. Но каждый вечер я взбирался по шпалере, как Ромео в пьесе. Только в той версии, где Ромео у Джульетты во френд-зоне. Жестоко.

Сначала я просунул в окно футляр с гитарой, и Ви осторожно отложила его в сторону, пока я, как обычно, заползал внутрь. И, как обычно, у меня перехватывало дыхание от ее вида.

Когда мы познакомились, Вайолет Макнамара была заучкой, как она сама себя назвала, но за последние четыре года превратилась из теплой, пушистой гусеницы в настоящую бабочку – глаза глубокого синего цвета, блестящие черные волосы и тело, которое благодаря футболу было в прекрасной форме, но округлое во всех правильных местах.

Для меня она само совершенство.

Мне нравилось, как она в задумчивости проводила языком по брекетам или как полировала очки о футболку, серьезная и умная, словно профессор колледжа.

Чертовски умная.

Два года назад она сняла брекеты. Вскоре после этого ей попали по лицу во время игры в футбол. Думаю, ей выписали дерьмовые контактные линзы, потому что она до сих пор не видела, насколько красива. А может, и видела, хотя никогда не говорила об этом. Но ее уверенность росла вместе с ней. Теперь она общалась не только со мной и Шайло, а еще и с подругами по учебной группе, девушками из футбольной команды, участвовала в дебатах и вступила в клуб математики и науки. Ее все любили, в том числе и популярные ученики.

Такие, как чертов Уитмор.

Я кашлянул и переключил свое внимание на конверт в ее руке.

– Ну что, получила?

– Да! – воскликнула она и смерила меня взглядом. – Какие показатели?

– Я… что? Все в порядке.

– Когда ты в последний раз ел?

Я закатил глаза, но от ее заботы по телу разлилось тепло.

– После работы. Перед тем, как сесть в автобус.

Вайолет сузила свои большие, невероятно темные синие глаза, внимательно рассматривая меня, словно своего будущего пациента.

– Могу я?..

Я усмехнулся, когда она схватила меня за запястье, чтобы посмотреть данные на умных часах, подключенных к устройству непрерывного мониторинга глюкозы. Маленький датчик CGM с вставленной под кожу иглой крепился к моему животу. Он постоянно контролировал уровень глюкозы в крови, а показатели высвечивались на часах. Если они становились слишком низкими или слишком высокими, часы издавали сигнал. Подарок от штата Калифорния, поскольку мы были слишком бедны, чтобы позволить себе такую роскошь.

– Хорошо, – протянула Вайолет, отпуская мою руку. – Показатели хорошие, но, если захочешь есть или что-нибудь еще, говори.

– Хватит тянуть время и давай, рассказывай. Тебя взяли или нет?

– Я еще не открывала. Ждала тебя. – Она начала было вскрывать конверт с логотипом Медицинского центра Калифорнийского университета, но остановилась. – А что, если я им не нужна?

– Как это ты можешь быть им не нужна?

«Вообще кому-либо?»

– В Волонтерской программе по уходу за пациентами большая конкуренция, – начала было она, но я отмахнулся от ее слов.

– У тебя результат GPA – один на миллион, и ты отлично прошла собеседование. Не говоря уже о том, что это твое призвание. Так что открывай уже конверт и получи свое направление.

– Верно. Ладно.

Вайолет открыла конверт. Улыбка, озарившая ее лицо, вошла в мою следующую песню.

– Ох, ни фига ж… – выдохнула она и прикрыла рот рукой.

Она пробежала глазами первую страницу.

– Меня взяли. Взяли!

Она бросилась мне на шею. Ее тело дрожало от возбуждения, и я обнял ее так крепко, как только осмелился. Вдохнул ее свежий цветочный аромат и позволил себе на мгновение коснуться пальцами шелка ее волос. Она грудью прижалась к моей груди, и я с трудом сдержался, чтобы не скользнуть ладонями по ее стройной талии ниже, к широким бедрам и округлой попке. Она была не просто красива, но еще и соблазнительна… о чем мне частенько напоминало мое семнадцатилетнее тело.

Я отстранился от нее прежде, чем мой член возьмет на себя смелость сообщить о пошлых мыслях. Я хотел ее, отчаянно, но сначала она должна узнать, как сильно я ее люблю.

Она вцепилась в листок обеими руками.

– Поверить не могу. Мне просто необходима эта Волонтерская программа. Вишенка на торте к моим шансам поступления в медицинский колледж.

Я ухмыльнулся.

– Ты уже упоминала об этом не раз и не два.

– Не умничай. – Она дружески ткнула меня кулаком в плечо и открыла вторую страницу. – Давай посмотрим, к кому меня прикрепили. Надеюсь, это ты.

Я небрежно прислонился к ее столу, не позволяя показать, как сильно мне этого хочется.

Мне не нужен волонтер, если им окажется не Вайолет, но мой эндокринолог рекомендовал воспользоваться этой программой. Справляться с моим видом диабета трудно, труднее, чем с остальными. Будь Вселенная ко мне благосклонна, Вайолет прочла бы мое имя и адрес. Тогда она бы приходила ко мне два раза в неделю, помогая измерять глюкозу, колоть инсулин, проверять наличие игл и шприцов, правильных продуктов в холодильнике. Вайолет и так почти все это делала, просил я ее или нет, но, если бы ее официально ко мне прикрепили, ей пришлось бы два раза в неделю бросать бесконечную учебу и новых популярных друзей. Она была бы в моем полном распоряжении.

Но Вселенная оказалась не только не благосклонна, но и откровенно жестока.

– О боже, – выдохнула Вайолет, опускаясь на кровать. Она подняла на меня свои темно-синие глаза, в которых промелькнул страх.

– Что там? Кто?

– Может, мне не стоит тебе говорить. Врачебная тайна.

– Да брось, Ви. Это же я. Ты же знаешь, что я никому не проболтаюсь.

Вайолет закусила губу.

– Поклянись, что не расскажешь. Потому что это серьезно. Серьезнее, чем я ожидала.

– Клянусь.

Она понизила голос:

– Меня прикрепили к Нэнси Уитмор. Маме Ривера.

«Ривер, мать его, Уитмор. Ну конечно».

Я прокашлялся.

– Она больна?

Вайолет кивнула.

– Здесь не указаны подробности, но буквально на днях папа отвозил свою машину в уитморскую автомастерскую. Когда он вернулся, они с мамой тихо разговаривали. Я больше одного раза услышала слово «рак». – Она опустила руку. – Господи, бедный Ривер. Наверное, поэтому он этим летом не веселился с нами.

«Нами» было относительным понятием, но я пропустил это мимо ушей. Никогда не общался с популярными друзьями Ви, но эгоистично радовался, что летом она была практически свободна от общества Ривера. И все из-за болезни его мамы.

«Вселенная та еще стерва».

Себя я ощущал не лучше.

Вайолет испуганно посмотрела на меня.

– Господи, а что, если все совсем плохо?

– А чего они от тебя ждут? – спросил я, чувствуя растущее желание защитить ее. – Не что-нибудь трудное?

– Нет-нет, простые вещи. Поменять постельное белье, принести поесть, почитать ей, заботиться, чтобы ей было удобно.

Я нахмурился.

– По мне, очень похоже на заботу об умирающем.

– Но так и есть, разве нет?

– Ты готова к этому?

Вайолет кивнула и выпрямила спину, на ее лице заиграло фирменное упрямое и решительное выражение.

– Я могу это сделать. Я хочу помочь. И если собираюсь стать врачом, то это тоже будет частью моей работы, верно? Как хорошей, так и плохой.

– Наверное. Следить за тем, чтобы семнадцатилетний диабетик ел овощи, и ухаживать за умирающей женщиной – не одно и то же.

Вайолет махнула рукой.

– Но все может оказаться не таким серьезным, как мы думаем. Вдруг ее смогут вылечить, и она выздоровеет. Мы не должны предполагать худший сценарий.

Я промолчал. По моему опыту, единственный способ к чему-то подготовиться – это предположить худшее. В тот вечер мне следовало прислушаться к собственному совету.

– Будь осторожна, – произнес я. – Если будет слишком тяжело, скажи им.

Вайолет улыбнулась.

– Хорошо.

«Ты этого не сделаешь».

Если мама Ривера была смертельно больна, Вайолет останется с ней до конца, независимо от того, сколько нервов от нее это потребует. Но самое ужасное состояло в том, что она будет ходить к Риверу дважды в неделю. Я ненавидел терзавшую меня ревность, в то время как мама бедолаги могла умереть. Но я знал, как все произойдет. Вайолет в качестве сестры милосердия еще больше очарует Ривера Уитмора, и он влюбится в ее храбрую и сострадательную душу. Да и как иначе?

Со мной именно это и произошло.

Вайолет заметила мое мрачное выражение.

– Мне очень жаль, что меня не приставили к тебе, но я рада, что тебе тоже кто-нибудь поможет. Не доставляй хлопот своему волонтеру, ладно?

– Кто, я?

– Серьезно. Я за тебя переживаю.

– Не стоит.

Вайолет закатила глаза.

– Как будто это возможно. – Она склонила голову набок и встала, шагнув ко мне поближе. Я чувствовал аромат ее духов и мыла, которым она пользовалась в душе. – Сейчас ты выглядишь немного бледным. Чувствуешь слабость? Не хочешь перекусить?

– Я не хочу есть! – практически выкрикнул я, заставив ее вздрогнуть.

На фоне серьезной болезни ее будущей подопечной песня, которую я собирался спеть для Вайолет, казалась глупой и невероятно эгоистичной. Да и как я мог рассказать о своих чувствах, когда Ривер занимал все ее мысли?

Я вцепился в край стола так, что заболели костяшки пальцев. Во мне боролись злость на Уитморов за то, что они разрушили мой план, и глубокое сочувствие из-за ворвавшейся в их жизнь трагедии.

Поэтому я поступил очень по-взрослому и выместил свою злость на Вайолет.

– Миллер?..

– Я в порядке, – выдавил я сквозь зубы. – Все такой же. А вот ты меняешься. Что, черт возьми, с тобой происходит?

– Со мной? – Вайолет опустилась на кровать. – Что ты имеешь в виду?

– Ты стала отдаляться.

Она моргнула.

– Когда?

– Последнюю неделю. Этим летом. Весь прошлый год. С тех самых пор, как начала общаться с Ри… Эвелин Гонсалес и ее друзьями. Значит, вот что случилось в этом году? Мы уже недостаточно крутые для тебя?

Господи, мое раздражение теперь неслось со скоростью поезда, который я не мог остановить.

– Ты же знаешь, что это неправда, – возмутилась Вайолет. – И кто мы? Шайло что-то сказала? Я только вчера была с ней…

– Нет.

– А ты? Мы же прямо сейчас вместе. – Она расстроилась. – Ты действительно думаешь, что в прошлом году я тебя избегала в школе? Это неправда.

– Не надо меня жалеть, черт подери, Ви! Я просто говорю то, что я – мы – заметили. Что-то изменилось, и уже давно.

– У меня появились новые друзья. Но это не значит, что я забываю о своих старых.

– Ну да. Как дела с Ривером? – процедил я сквозь зубы.

– Кроме того, что его мама, возможно, умирает? Нет никаких «дел». Я уже сотню раз тебе говорила. Он едва ли со мной разговаривает. Мы не встречаемся и ничего такого.

– Пока.

Она скрестила руки на груди.

– Ревнуем, да?

Я с трудом сглотнул. Ну вот. Сейчас или никогда. Исповедаться или навеки погрязнуть в страданиях.

Между нами повисло напряженное молчание, и Вайолет испуганно уставилась на меня, боясь, что я вот-вот разрушу нашу дружбу. Нарушу нашу клятву на крови.

Я играл желваками в борьбе с собой, как вдруг снизу, словно извержение, раздались громкие крики – один низкий, другой более высокий. Как всегда, это выбило Вайолет из колеи, омрачило ее радость. Она оторвала от меня взгляд и уставилась в пол, затем вздрогнула, так как снизу донесся звук бьющегося стекла. По лестнице загрохотали шаги. Мы оба замерли, когда голоса ее родителей стали громче.

– Нет, Линн, ты не сделаешь этого, – закричал отец. – Не поступай так с ней.

– Не указывай мне, что делать, – выплюнула мама. – Это касается нас всех.

Я инстинктивно встал перед Вайолет, когда распахнулась дверь и в проеме появились родители. При виде меня мама Вайолет резко остановилась. Она пригладила выбившуюся из-за спешки прядь темных волос и выпрямила спину. Отец Ви был крепко сбитым мужчиной, во времена колледжа он играл в футбол. В помятой рубашке с расстегнутым воротом, он и выглядел как бывший полузащитник. У них обоих был измученный вид.

– Что ты здесь делаешь так поздно? – требовательно спросила Линн Макнамара.

– Линн… – Винс закатил глаза и устало улыбнулся мне.

– Привет, Миллер.

Я кивнул.

– Здрасти.

Линн смерила дочь тяжелым взглядом.

– Уже почти одиннадцать. Тебе завтра в школу.

– Я знаю, мам…

– И вот честно, Миллер, у нас открыта входная дверь. Мне даже думать не хочется, насколько все плохо с моей шпалерой.

– Ты уже много лет ничего там не сажала, – заметила Вайолет.

– Конечно, нет, – ответила Линн. – Зачем, если каждый вечер там будут все вытаптывать? – Она повернулась ко мне. – Ведь каждый вечер, молодой человек? Что ты делаешь в спальне моей дочери?

Вайолет покраснела.

– Мама. Я тебе миллион раз говорила, Миллер – просто друг. Мой лучший друг. – Она умоляюще посмотрела на меня. – Разве не так?

Сердце дрогнуло, и я скорее почувствовал, как кивнул. Горло сдавило.

– Ага. Верно.

Взгляд Вайолет благодарно смягчился, но потом снова стал жестким, когда она повернулась к родителям.

– И вообще, что вы здесь делаете? Вы не можете вот так врываться.

– Прости, милая, – произнес Винс, хмуро глядя на жену. – Ты абсолютно права.

Линн фыркнула, но уже спокойнее.

– Обсудим это утром. – Ее взгляд метнулся ко мне. – Все обсудим.

Она вылетела из комнаты, а Винс последовал за ней, вымученно улыбнувшись.

– Не сиди долго, Ви. Спокойной ночи, Миллер.

Дверь захлопнулась, и Ви тут же сникла. Я обнял ее, прижал к себе.

– Прости, – прошептала она мне в грудь. – Боже, это так унизительно.

– Все в порядке, Ви.

– Раньше все было по-другому. Мы сидели за общим столом и смеялись. Разговаривали. Они так любили друг друга. Однажды мама сказала мне, как ей повезло, что она вышла замуж за своего лучшего друга. Мы были так… счастливы.

Я вздохнул, мне стоило попытаться. Осторожно.

– Не все пары заканчивают так, как твои родители.

«Я не позволю этому случиться с нами. Никогда».

Она крепче обняла меня и подняла залитое слезами лицо.

– Скажи мне правду, Миллер. Мы… в порядке?

Храбрый тон не мог скрыть страх в ее глазах. Мучительная истина заключалась в том, что она нуждалась во мне как в друге. Уже несколько лет ее семья разваливалась на глазах, заставляя Вайолет хвататься за любую константу в собственной жизни.

Например, нашу дружбу. Пусть это и разрывает мне сердце в клочья.

Я с трудом сглотнул. Подавил все слова, которые пришел ей высказать и спеть. Мне даже удалось слабо улыбнуться. Ради нее.

– Да, конечно, у нас все хорошо. Я уже говорил. Ничего страшного. – Я закинул рюкзак на плечо. – Мне нужно идти.

Вайолет не протестовала, и это было еще хуже.

В ее собственной улыбке сквозила неуверенность и надежда. Она вытерла слезы.

– Увидимся завтра в школе. Первый день выпускного года. Думаю, он будет самый лучший.

– Ага, – отозвался я, поднимая футляр с гитарой и направляясь к окну. – До встречи, Ви.

– Миллер?

– Что?

– Спасибо.

Ее глаза сияли и были полны благодарности. Боже, как она прекрасна в своих пижамных шортах и футболке! Спортивное тело благодаря футболу, но с соблазнительными изгибами, мудрый взгляд, а улыбка… Улыбка могла в мгновение ока пробить защиту любого парня и поставить его на колени. Обнаженного, уязвимого и изнывающего от желания…

Я улыбнулся, чувствуя в сердце нож.

– Пожалуйста.

На обратном пути в автобусе казалось темнее. Салон опустел, а пустынные улицы за окном погрузились в черноту ночи. Гитара тяжелой ношей лежала на коленях. Тысячи неслышных нот рвались наружу.

«Она не настолько тебя любит. Смирись с этим».

Я собрал осколки своей гордости и заделал трещины в сердце. Урок усвоен: любить кого-то недостаточно, чтобы удержать его. Не сработало ни с отцом. Ни с Вайолет.

Не знаю, почему я все время ждал чего-то другого.

2

Миллер

Я вышел из автобуса в нескольких кварталах от дома, возле скал, смотревших на океан, и чуть не споткнулся, спускаясь по ступенькам. Земля качнулась под ногами, а руки задрожали. Автобус зашипел и с грохотом умчался в ночь, а в этот момент засигналили мои часы. Я уставился на цифры. 69 и падает.

– Черт.

Я тяжело опустился на бордюр и порылся в рюкзаке в поисках глюкозных жевательных конфет, которые мне прописал врач. Апельсиновый сок действовал быстрее, но я не собирался терпеть два квартала до дома, а с собой взять по глупости забыл.

Я разжевал три конфеты и подождал, пока показатель не вырастет. Через несколько минут на дисплее высветилось 74, и конечности уже не казались такими слабыми и ватными. Я с трудом поднялся и побрел по темным улицам.

Меня обступали дерьмовые жилые комплексы, очень похожие на мой собственный: облупившаяся краска, бетонные лестницы и ржавые металлические перила. Все они обладали громкими названиями. «Оушен-Фронт», «Бич-Сайд», «Коувс», как будто это роскошные кондоминиумы с выходом к океану, а не ветхие дома, где ближайшим «пляжем» была суровая, скалистая, береговая линия.

Было уже больше одиннадцати, когда я поднялся по наружным цементным ступеням на второй этаж комплекса «Лайтхаус». Наш новый дом после моей выходки с садовым шлангом во дворе Вайолет. Это была маленькая квартира с двумя спальнями и одной ванной, со своенравным обогревателем, который включался только по собственному желанию, и душем с дерьмовым напором воды. При включении света по столешницам и шкафам разбегались тараканы.

Но у нас был душ. И туалет. И раковины. Комнаты. Плита. А еще из маленькой гостиной располагался выход на крошечную террасу. Я спал в собственной кровати. И мама тоже. Она плакала, когда мы переехали.

Мне тоже хотелось плакать, но я напомнил себе, что в этой жизни хорошее длится недолго и в любую секунду может исчезнуть.

Или в мгновение ока обернуться полной задницей.

Я отпер замок и обнаружил, что мама сидела на диване, хотя до полуночи должна была работать в закусочной. Вместо желтой форменной футболки на ней были спортивные штаны, а темные волосы наспех собраны хвост. Ее домашний вид. Я подозревал, что она вообще не ходила на работу. Потрепанный торшер бросал теплый уютный свет на пивные бутылки, переполненные пепельницы и упаковки от фастфуда, валявшиеся на кофейном столике.

Рядом с ней сидел мужчина средних лет, которого я раньше никогда не видел. Я осторожно прикрыл дверь и поставил футляр с гитарой.

– Привет, – сухо бросил я. – Кажется, мы не встречались.

– Господи, Миллер, – произнесла мама с усталой улыбкой. Ей был всего сорок один год – она меня рано родила, – но выглядела на десять лет старше и всегда казалась уставшей. – Это Чет Хайленд. Чет, это мой сын Миллер.

Чет уставился на меня, положил мясистую руку с банкой пива на живот, обтянутый почти белой «алкоголичкой». Я бы не стал так называть майку, но «алкоголичка» Чету явно подходила больше. Он сверлил меня своими глазками-бусинками, небритый, с сальными темными волосами, в замызганных джинсах. На этого человека у меня сработали все внутренние датчики тревоги, а волоски на затылке встали дыбом.

Затем на его лице расплылась дружелюбная улыбка.

– Приятно познакомиться, Миллер. Пива?

– Нет, спасибо.

У меня снова задрожали руки, а часы показали 70. Все еще слишком низко. Я пошел на кухню, меня бросало в холодный пот.

– Ты сегодня поздно, – крикнула мне вслед мама.

– Я зашел к Ви после работы.

– Миллер работает на набережной, – пояснила мама, и я услышал щелчок зажигалки и звук втягиваемого воздуха – наш непрошеный гость затягивался сигаретой.

– Мальчик на побегушках, да? – усмехнулся Чет.

– Он работает в одной из самых крупных галерей игровых автоматов, – ответила мама, выдавив из себя улыбку. – Только что получил повышение до помощника управляющего.

Я открыл холодильник и трясущейся рукой потянулся к апельсиновому соку. Мой план питания предполагал запас определенных продуктов и напитков, и мы должны были постоянно его поддерживать с нашим скудным бюджетом. У Ви следить за всей этой хренью получалось намного лучше, но я помню, что утром перед работой я видел пять бутылок сока, а теперь осталось только три.

Я взял с полки одну и захлопнул дверцу.

– Какого черта?

Мама нахмурилась

– Какого черта что?

Я поднял бутылку сока.

– Не хватает двух.

– Возможно, я сегодня выпил парочку, – произнес Чет, не сводя с меня глаз. – Не знал, что ты считаешь.

Я уставился на маму взглядом «какого хрена».

– Миллеру приходится все пересчитывать, – объяснила она. – У него диабет.

– Да. Думаю, она могла бы упомянуть об этом, Чет.

«Например, сразу по приходу, чтобы ты не жрал и не пил то, от чего зависит моя жизнь».

– Виноват, приятель. Больше не повторится.

Он улыбнулся маме, а она улыбнулась в ответ. Я уже давно не видел такую улыбку – почти счастливую. Это был тот тип счастья, когда ты понимаешь, что больше не одинок. И только.

Я отхлебнул сок и схватился за холодильник, чтобы не упасть.

– Как себя чувствуешь? У тебя датчик недавно срабатывал. – Мама постучала пальцами по смартфону – более старой модели, чем тот, который лежал на кофейном столике.

– Я в курсе, – огрызнулся я, безуспешно пытаясь скрыть раздражение в голосе.

До того, как у меня появилось это устройство, приходилось колоть палец каждые два часа, круглые сутки. Как настоящая мать, она должна была ставить будильник и проверять меня по ночам. Две поездки на «скорой» за три месяца, и я научился сам ставить будильник. Свои мама не слышала или отключала в полусне.

Я не мог ее винить. Она работала на двух работах, чтобы удержать нас на плаву, и ей попросту не хватало времени и сил. А диагноз их требовал немало, так как моя поджелудочная железа решила прикрыть лавочку: «Инсулин закончился. Приходите в следующей жизни».

Пришлось очень быстро усвоить, что, когда дело касается моего диабета, я сам по себе.

За исключением Вайолет. В больнице могли бы направить ее ко мне…

Но они этого не сделали, такова жизнь.

Я выпил половину бутылки сока и сунул ее в рюкзак, который затем вместе с гитарой перекинул через плечо.

– Куда это ты собрался? – крикнула мама, когда я направился к двери.

– На улицу.

– Уже поздно, а тебе завтра в школу.

– Он доставляет тебе неприятности? – тихим, угрожающим голосом спросил у мамы Чет.

– Нет, он…

– Эй, парень.

Я замер, схватившись за дверную ручку. Шея будто одеревенела, и я повернул голову, поймав темный, опасный взгляд Чета.

– Ты треплешь маме нервы, сынок?

От угрозы, прозвучавшей в небрежно брошенной фразе, по спине пробежал холодок. Я вскинул подбородок и умудрился даже глазом не моргнуть, когда произнес:

– Я тебе не сынок.

Повисла недолгая тишина, в которой я слышал лишь гулкое биение собственного сердца.

Мама ладонью разогнала дым, словно могла этим рассеять напряжение между нами.

– Брось, он хороший. Отличный ребенок.

Чет посмотрел мне прямо в глаза и произнес исключительно для меня:

– Уж лучше ему таким и оставаться.

– Черт побери, – бормотал я, засунув руки в карманы, пока спускался к пляжу по тихим, темным улицам. За последние четыре года к маме наведывались разные неудачники, кто-то в большей степени был бездельником, кто-то в меньшей. Но Чет мне казался просто Королем среди них, вечно просиживающим наш диван.

День был дерьмовый, и мне отчаянно хотелось лечь спать. Но раз чертов Чет Хайленд ночевал у нас, я решил прогуляться.

Даже после нашего переезда из машины в квартиру я не оставил привычку бродить по ночам. Просто чтобы побыть одному. Сбежать. Иногда мне хотелось просто куда-нибудь идти и не останавливаться. Но без лекарств я умру, и пока меня найдут, чайки успеют обглодать кости.

– Веселенькие мысли, – пробормотал я, а ветер унес мои слова прочь.

В ту ночь я бродил по удаленному каменистому пляжу, окруженному высокими утесами. Приходилось посильнее кутаться в куртку. Формально сейчас лето, но северное калифорнийское побережье об этом забывало.

Черные волны, увенчанные белой пеной, вгрызались в каменистый пляж, а затем отступали, снова и снова. Разноцветные огни набережной на западе отсюда казались слишком яркими и вульгарными. Даже за милю слышался грохот американских горок и радостные вопли отдыхающих, когда вагончики неслись вниз. Чуть дальше медленно и бесшумно поворачивалось колесо обозрения.

Я повернулся спиной к разноцветным огням и поплелся дальше, к каменистым пористым скалам, которые в скудном лунном свете казались черными и острыми. Из-за прилива я был вынужден держаться поближе к валунам, и вскоре уже больше карабкался по камням, нежели прогуливался. Справа высились скалы, а слева ко мне тянул лапы разъяренный океан, брызгая ледяной водой. Я еще никогда не заходил так далеко. Но когда споткнулся и в попытках удержать равновесие оцарапал ладонь о шершавый, изъеденный солью камень, я сдался. Уже при каждом шаге под ботинками хлюпала вода, и если из-за этой дурацкой вылазки я поврежу гитару, то никогда себе этого не прощу.

Я уже развернулся и начал высматривать обратный путь среди камней и влажного песка, когда услышал его. Отдаленный, но четкий звук между стенаниями океана. Скрип, а затем хлопок. Словно порывы ветра распахивали и захлопывали деревянную дверь на сломанных петлях.

Вопреки здравому смыслу, я двинулся на звук, и когда валуны немного расступились, мое любопытство было вознаграждено. Мне удалось отыскать опасную тропинку по более мелким, округлым камням. Береговая линия приподнималась, уходя от воды, и волны мне больше не угрожали. Идти стало полегче. Скрип и хлопки теперь звучали громче.

Наконец я обогнул огромную груду валунов. Впереди скалы спускались вплотную к океану и пляж обрывался.

Тупик.

И тут я снова услышал этот звук. Позади меня.

Я повернулся и увидел дверь. Она висела на расшатанных петлях, и при каждом порыве ветра за ней зиял черный прямоугольник. В темноте ночи я не сразу понял, на что смотрю, но вскоре разглядел очертания квадратной деревянной хижины, притулившейся к скале.

Надо было пройти мимо и отправиться домой: завтра первый день в школе и все такое. Но что меня ждало дома? Чужой человек в нашей маленькой квартирке. А в школе лишь очередной год издевательств за непростительное преступление – бедность. А учитывая, как эпично я облажался сегодня вечером с Ви, то мне придется наблюдать, как она все больше сближается с Ривером, пока я не потеряю ее навсегда.

Я выудил сотовый из заднего кармана джинсов и включил фонарик.

– Вот так и погибают подростки в фильмах ужасов, – пробормотал я ветру. Скрипучая дверь захлопнулась, заставив меня вздрогнуть.

Я поднял тусклый фонарь и заглянул внутрь, подперев гитарой дверь.

– Эй?

Господи, голос, как у испуганного идиота. Но если здесь кто-то жил, хоть один, хоть двое, хоть десятеро, мне не хотелось быть невежливым.

Или убитым.

Хижина оказалась пустой. И больше по размерам, чем я думал. Фонарика не хватило, чтобы сразу осветить все внутри. Сквозь прорехи в крыше и лишенное стекла окно просачивался лунный свет, выхватывая на полу целые кучи песка.

Я прикинул, что хижина была около двухсот квадратных футов. Шаткие и неровные деревянные доски на полу. Беспорядочная куча удочек в углу, обмотанных леской – прямо как седые волосы ведьмы. Ведро. Скамейка. Даже маленький столик с ржавым ножом для снятия чешуи.

Я нашел рыбацкую хижину, обветшалую и продубевшую от соли. Затерянную между скал, забытую и пустующую многие месяцы, если не годы. У нее был свой собственный небольшой участок пляжа, а океан бушевал в сотнях ярдов отсюда и не представлял опасности.

Моя.

Я опустился на треснувшую, но все еще крепкую деревянную скамью. Внезапно накатила дикая усталость. Я положил руку на стол и опустил на нее голову, вдыхая запах дерева и соли. Глаза тут же закрылись.

Когда засигналили часы, в единственное окно хижины струились первые рассветные лучи, золотыми брызгами просочившиеся сквозь щели в досках. Я сразу понял, где нахожусь, как будто приходил сюда многие годы.

Сокровище. Я нашел спрятанное сокровище.

Как и четыре года назад, когда я, спотыкаясь, выбрался из леса и увидел лицо Вайолет Макнамары в окне ее спальни.

Я разжевал несколько конфет и допил бутылку апельсинового сока. Когда почувствовал себя увереннее, размял затекшее от неудобной позы тело и схватил гитарный футляр.

Снаружи солнце только-только показалось из-за горизонта. Глаза защипало от слез – конечно, просто от холодного ветра, а не от захватывающего вида, как утренний свет разливается по океану. Уже не яростному, но спокойному. Безмятежному.

Перед своей хижиной я нашел плоский камень и сел лицом к воде. Вынул гитару из футляра и перекинул через плечо ремень. Пальцы правой руки тут же нашли свое место на ладах, а левая потянулась к струнам.

Солнце взошло, и я заиграл песню Вайолет. Мой голос – охрипший и надсадный, как старое дерево, – запел слова, годами запертые в моем сердце. Я запел громче, с большим чувством ударяя по струнам гитары. Питаемые тщетной, безнадежной тоской, слова взлетали все выше и выше…

Пока их не подхватывал ветер и не разрывал в клочья.

Все, чего я хочу

Притворюсь, что прекрасно справляюсь и сам,

Потерянная душа, не верящая в чудеса.

Я стер ноги в кровь по твоим следам.

Нет, не будет лучше, не надо обещать.

Скитальцу тоже нужен дом, нужна семья,

Так, может, сегодня ночью полюбишь меня?

Ты рядом со мной, но так далека,

Сотни слов норовят соскочить с языка.

Но ничего сказать не могу,

Прячу чувства в песне, у всех на виду.

Не заставляй меня повторять это снова,

Думаю, мне придется сыграть ее снова,

И сегодня ночью ты полюбишь меня.

Чувствую себя счастливым, но настолько слабым,

Любовь жестока, на сердце сплошные раны.

Не прикасайся, детка, к моим шрамам,

Пока не захочешь узнать, в каких виновна сама.

Все, чего я хочу,

Все, чего я хочу,

Это ты и я, большего не прошу.

Что сбился с пути, я и не знал,

Пока впереди не увидел тебя.

Дорогу не видно во время дождя,

Так позови скорее меня.

На голос приду, в постель отнесу

Притворюсь, что услышал, дыхание затая:

«Сегодня ночью я влюбилась в тебя».

Чувствую себя счастливым, но настолько слабым,

Любовь жестока, на сердце сплошные раны.

Не прикасайся, детка, к моим шрамам,

Пока не захочешь узнать, в каких виновна сама.

Все, чего я хочу,

Все, чего я хочу,

Чтобы ты влюбилась в меня, большего не прошу.

3

Вайолет

Первый день выпускного года. У меня впереди еще много таких первых дней: годы учебы в университете, затем в медицинской школе, но для старшей школы этот год последний. Шайло не переставала меня подкалывать, как глупо радоваться началу учебы, когда все оплакивали конец лета.

– Как обряд посвящения, – пробормотала я, надевая узкие джинсы и кофту с открытыми плечами.

Я оглядела себя в зеркале. Джинсы оказались чуть более облегающими, чем я привыкла, но в целом вполне приличными. Эвелин предупредила, чтобы я не одевалась так, будто слишком стараюсь.

– Ты сногсшибательна от природы, – усмехалась она, когда мы неделю назад ходили за покупками в торговый центр Кингз-Виллидж. – Тебе достаточно вильнуть задницей и всем будет плевать, что вообще на тебе надето.

В то утро я вертелась перед зеркалом в своей спальне и поджимала губы. Два года назад Эвелин Гонсалес и ее популярная компания даже не взглянули бы на меня. Но в прошлом году знакомая из футбольной команды потащила меня на пляжную вечеринку. Каким-то образом я оказалась в усеянном песком туалете, утешая плачущую Эвелин, которая только что рассталась с Ченсом Блейлоком. Они встречались полгода.

– Ты такая милая, – произнесла она, вытирая слезы. – Большинство девушек в школе пришли бы в восторг, увидев меня слабой и жалкой.

– Ты вовсе не такая, – мягко возразила я. – Ты же человек.

Что-то в этих словах, должно быть, тронуло школьную королеву, потому что она внезапно взяла меня под руку и представила своим друзьям. В том числе и Риверу Уитмору. У меня все еще не хватало духу пообщаться с ним, но тем летом при встрече мы каждый раз обменивались улыбками, а однажды он даже купил мне коктейль в «Бургер Барн». Правда, в тот день он угощал всех, но было приятно оказаться в числе его друзей. Такой ботаник, как я, и представить себе не могла подобное.

Но потом Ривер перестал с нами тусоваться, и теперь я знала почему. Я схватила конверт с моим волонтерским назначением, сунула его в рюкзак и спустилась на первый этаж.

Родители завтракали в просторной, залитой солнцем кухне, сидя как можно дальше друг от друга. Папа читал газету и потягивал кофе за серой мраморной стойкой. А мама за столом намазывала мармеладом пшеничный тост.

Никаких ссор. Никакого напряжения. Пока что. Я чувствовала себя героем фильмов, в которых шпиону требовалось пересечь комнату и не задеть лазерные лучи, пересекавшие все вокруг. Приходилось действовать медленно, осторожно, чтобы не спугнуть их.

– Доброе утро, – бодро произнесла я.

Мама даже не подняла взгляд от тоста.

– Доброе утро, дорогая.

– Доброе утро, тыковка, – устало отозвался папа.

Шайло часто говорила, что Вселенная подарила мне самые лучшие черты моих родителей. У меня мамины густые, почти черные волосы и папины темно-синие глаза. Но на этом сходство заканчивалось. Мама была высокая, стройная, с бледно-голубыми глазами, а папа – рыжеволосый и коренастый.

– Волнуешься перед первым днем выпускного класса? – поинтересовался папа.

– Определенно. Я и так буду очень занята, совмещая футбол, дебаты, теперь еще и это. – Я села рядом с мамой и вытащила свое письмо из Медицинского центра.

– Тебя взяли? – просияла мама и сжала мою руку. – Я знала, что так и будет.

Прихватив кофе, папа подошел и чмокнул меня в макушку.

– Горжусь тобой, тыковка. – Он сел по другую сторону от меня, подальше от мамы. – И ты уже знаешь, кого тебе назначили?

– Этого Миллера? – предположила мама, не отвлекаясь от тоста и стараясь говорить небрежным тоном.

Уже четыре года как мой лучший друг все еще оставался для нее «этим Миллером»: мальчишкой, который жил в машине и чуть не умер на ее заднем дворе.

– Нет, не Миллер, – натянуто произнесла я, насильно удерживая улыбку. – Нэнси Уитмор.

Мои родители обменялись взглядами.

Папа заерзал на стуле.

– Я на прошлой неделе ездил в автосервис Уитморов.

– Я знаю. У нее рак, да?

– Боюсь, что так. Рак печени. И все не очень хорошо.

– Она смертельно больна, – вмешалась мама напряженным голосом. – Давай будем честны с Вайолет, для разнообразия.

Папа сжал губы в тонкую линию, но обратился ко мне:

– Ты с этим справишься, дорогая?

– Я собираюсь стать врачом. Как уже говорила Миллеру, у моей профессии есть и неприятная сторона.

Мама отложила тост.

– Так значит ты сначала сообщила Миллеру? Когда? Вчера вечером?

– Линн…

– Да, – ответила я. – Вчера вечером.

«Пока вы не ворвались в мою комнату, как парочка сумасшедших».

– Я понять не могу, почему он продолжает лазать по моим шпалерам, – мама закипала от злости. – Раз уж ты не пытаешься его прятать, Вайолет, он может входить через парадную дверь, как все остальные.

– Линн, мы это уже обсуждали, – вмешался папа. – Они друзья. Так уж они привыкли. Верно, тыковка?

– Да, – ответила я, не добавляя, что в те несколько раз, когда Миллер приходил через дверь, то становился либо свидетелем их ссоры, либо их мрачного настроения. Унизительно для меня и неловко для него.

– В любом случае, – продолжила я, – он так же переживает о моей работе с миссис Уитмор. Потому что он хороший человек. Лучший.

Мама пропустила это мимо ушей, но ее взгляд явно давал понять, что разговор об «этом Миллере» еще не закончился.

– Когда приступаешь? – поинтересовался папа.

– На этой неделе. По вторникам и пятницам.

– Так быстро. Что ж, я тобой горжусь, – сказал папа. – Из тебя выйдет отличный врач, а волонтерство станет прекрасным дополнением к заявлению в колледж.

– Спасибо, папочка.

– И на этой ноте… – Мама разгладила салфетку на коленях. – Учитывая начало учебного года, было бы неплохо рассмотреть несколько возможностей получения стипендии.

– Ради всего святого, Линн…

– Что? Она лучшая в своем классе. Бесспорная кандидатка на прощальную речь на выпускном. Почему бы ей и не получить награду за свои старания?

Я по очереди взглянула на них обоих.

– Мне нужно подавать заявление на стипендию?

– Нет, – твердо ответил папа, резко обрывая маму на полуслове.

Она резко захлопнула рот.

Желудок внезапно превратился в камень. Предложение родителей оплатить мое обучение в колледже, даже в медицинской школе, было самым драгоценным подарком в моей жизни. Не только из-за денег, но и потому, что они в меня верили.

– Все в порядке? – спросила я.

– Все отлично, – заверил папа, сердито глядя на маму. – Никакая стипендия тебе не нужна. Мы обещали, что все оплатим, значит, так и будет. Разве не так, Линн?

Мама твердо встретила его взгляд.

– Как скажешь, Винс.

– Так и скажу. И я опаздываю на работу. Хорошего тебе первого дня, дорогая. – Он ласково щелкнул меня по носу и ушел, не сказав больше ни слова.

Я повернулась к маме, боясь задать вопрос и одновременно страшась ответа.

– Мам?..

Она помешивала кофе.

– Не надо меня спрашивать, спрашивай у отца.

– Он мне не скажет. Вы мне никогда ничего не говорите. Просто орете друг на друга. Теперь и перед моими друзьями тоже.

Мама отхлебнула из кружки. Я сжала руки под столом.

– Мама, пожалуйста. Я хочу стать хирургом. Даже с уже заработанными за время школы кредитами[3], все равно остается минимум десять лет учебы. Если это слишком много, я пойму. Все меняется. Если с деньгами возникли проблемы, ты можешь мне рассказать.

«Скажи мне, что у вас с папой все будет хорошо».

– Обсудим все позже, – отрезала мама, поднимаясь со стула. – Ты опоздаешь в школу. – Она пробежала пальцами по моему конверту. – Ты неплохо сдружилась с Ривером Уитмором, да? Я слышу, как ты говоришь о нем все больше и больше. Даже больше, чем об этом Миллере. Я потому и удивилась, когда вчера застала его у тебя в комнате. Думала, он исчез с горизонта.

Я бестолково моргнула от резкой смены темы.

– Миллер никогда не исчезнет из моей жизни. Потому что мы лучшие друзья.

– Я думала, твоя лучшая подруга это Шайло.

– Так и есть. Они оба.

– А Ривер? Ты целую вечность была в него влюблена, а теперь тусуешься в его компании.

– Да, но…

– Я записала тебя к доктору Крэндалу на следующий четверг.

– Гинекологу.

– Да. Раз уж я не могу отслеживать, кто шастает тебе в комнату, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

– Хорошая идея, – ответила я, мое лицо пылало. – А то сама я могу забыться.

Мама вздохнула.

– Я просто реально смотрю на жизнь. Тебе уже семнадцать, и я знаю, как устроен мир. – Она поджала губы. – Мне следовало сделать это раньше?

Боже, мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Э-э, нет, мам. Я даже не целовалась. Пить противозачаточные немного перебор, тебе не кажется?

– Ох, милая, – вздохнула она с раскаянием в глазах. – Ты очень много учишься, и я знаю, что мы не настолько часто проводим время вместе, как следовало бы. Не так, как раньше. – Она взяла меня за подбородок. – Я просто пытаюсь быть мамой и заботиться о тебе. Ладно?

Я нашла в себе силы улыбнуться.

– Ладно. Спасибо.

Она вымученно улыбнулась в ответ.

– Ты должна была ответить: «Не надо, дорогая мамочка, я берегу себя до замужества».

– Учитывая, что я никогда не выйду замуж, ждать придется слишком долго.

– Надеюсь, что это не так, хотя, видит бог, мы подали не самый лучший пример.

Я с трудом сглотнула.

– Раньше все было не так. Вы с папой были… такими счастливыми.

Она напряглась.

– Да, что ж. Кое-что произошло.

– Мам?..

Она моргнула и похлопала меня по руке.

– Я запишу тебя на прием. Хорошего первого дня.

До урока истории в середине дня у нас с Шайло расписание не пересекалось. Я встретилась с ней во время ланча на лужайке перед верандой, на которой располагались столики кафетерия Центральной старшей школы Санта-Круза. Моя стройная подруга надела платье в стиле бохо, а темные волосы заплела в сотни тоненьких косичек, которые свободно рассыпались по смуглым плечам. Массивные браслеты, ожерелья и кольца, большинство из которых она сделала сама, завершали ее образ Богини Земли, как я ее называла.

Мне не переставали говорить, как я «расцвела» за последние годы, но Шайло Баррера от рождения была красавицей во многом потому, что для нее это казалось естественным. Я никогда не встречала такого уверенного в себе человека, как Шайло. Она чувствовала себя комфортно такой, какая она есть.

– Здорово, – произнесла я, плюхаясь рядом с ней. Мы обнялись, и я вдохнула сладкий запах духов, которые она делала сама из цветов бабушкиного сада.

– Что с тобой? – спросила подруга, разглядывая меня. – Обычно в первый день учебы ты выглядишь по-другому.

– Мама собирается подсадить меня на противозачаточные, и я начинаю подозревать, что у нас нет денег на колледж. А как прошло твое утро?

Шайло было очень трудно удивить. Но сейчас у нее округлились глаза.

– Прости… что?

– Это скорее проблемы моих родителей. Забудь. Как там в Луизиане?

– Жарко, – ответила она. – Даже не вздумай заговаривать мне зубы после того, как огорошила темой противозачаточных и… серьезно? Нет денег на колледж? Я думала, что это дело решенное.

– Я тоже. Папа все отрицает, но мама предложила заняться вопросом стипендии. Но что, если все гораздо хуже? Что, если они разорились?

– Твой отец все еще работает, верно? А мама продолжает ездить на «Ягуаре»? – Она сжала мою руку. – Наверное, все не так плохо, как ты думаешь.

– Возможно. Но боже, как бы мне хотелось, чтобы они были со мной честными. Я все же подам заявку на поощрительную стипендию по успеваемости. Там жуткая конкуренция, но я не могу сидеть сложа руки. И если действительно что-то случилось, о чем мне не рассказывают, то я должна помочь. – Я облегченно вздохнула. Всегда чувствовала себя лучше, если строила план и следовала ему. – Сделаю то, что должна.

– Ну конечно, – согласилась Шайло. – Теперь давай вернемся к противозачаточным. Что натолкнуло твою маму на мысль о таблетках, шлюшка?

– Вчера вечером родители ворвались ко мне в комнату, а у меня был Миллер.

– И вы?..

– Нет! – возмутилась я, не обращая внимания на почти разочарованный вид Шайло. – Ты же знаешь наши с ним отношения. У мамы паранойя, потому что Миллер постоянно ко мне ходит и потому что волонтерская программа прикрепила меня к Уитморам, – я понизила голос. – Мама Ривера больна.

– Я слышала. – Шайло встряхнула руками. – Ладно, рассказывай правду. Ты и Миллер. Ты и Ривер. Что происходит… со всеми вами?

– Мы с Миллером…

– Просто друзья. Ну да. Знает ли он об этом?

Я резко повернула голову.

– Разумеется, знает. А что? Он тебе что-нибудь говорил?

Шайло долго смотрела на меня, а потом сказала:

– Нет. Не говорил.

Я тихонько облегченно вздохнула.

– Хорошо.

Шайло закатила глаза.

– Потому что ты боишься все испортить и не веришь в настоящую любовь.

– Я верю в любовь, но да, я боюсь испортить отношения с Миллером. Он слишком… особенный для простой интрижки. Если мы расстанемся, то это нас уничтожит. – Я покачала головой. – Однажды я уже чуть не потеряла его, Шай. Я больше не переживу.

– Значит, Миллер застрял во френд-зоне, а Ривер получает бесплатный пропуск?

– Ты же знаешь, что я всю жизнь влюблена в Ривера. Но он самый популярный парень школы и выпускного класса, а еще на пути к звездной карьере в НФЛ. А я с головой в учебе и подготовке к поступлению в колледж. Ни у кого из нас нет времени на что-то серьезное. Он вообще со мной почти не разговаривал, но да… мы бы могли встречаться. Было бы здорово.

– Ты хотела сказать безобидно.

– Ну да. Я не хочу поступать в колледж с нулевым опытом, но, если окажется, что денег на колледж нет, мне придется работать еще усерднее.

– Значит, ты хочешь встречаться с Ривером, чтобы получить кое-какой опыт? Такой, который потребует прием противозачаточных?

– Возможно.

Карие глаза Шайло округлились.

– Ты собралась подарить ему свою девственность?

– А что? Думаешь, если я ботаник, который все время пропадает в библиотеке, у меня отсутствует сексуальное влечение? Я заучка, Шай, а не монашка. И боже, меня еще даже не целовали. Я до смешного отстала.

– Это не гонка, – возразила Шайло. – И вообще, никакая ты уже не заучка. Ты будешь среди Свиты Осеннего бала[4] и, возможно, Королевой выпускного бала. Особенно если начнешь встречаться с будущим Королем.

– Ни за что. Ею сто процентов станет Эвелин.

– Я бы не была так уверена. – Шайло откинулась назад, опершись на локти. – А что, если, несмотря на все попытки остаться обычной шлюшкой, ты влюбишься в Ривера? Что, если он влюбится в тебя?

Я рассмеялась.

– Если с нами произойдет нечто подобное, а это довольно серьезное «если», давай реально смотреть на положение вещей. Я поступлю в Калифорнийский университет, а у них нет футбольной команды. Значит, Ривер поступит в другое место. Например, в Алабаме или Джорджии. Довольно глупо строить серьезные отношения, а потом разбежаться по разным сторонам.

– Ух ты, уже все продумала, да?

– У меня большие планы, Шай. Разбитое сердце в них не входит.

– Не всегда можно точно сказать, чего хотят наши сердца, – тихо произнесла подруга тоном, который я редко от нее слышала. – Тебе ведь это известно, верно? Разве ты не говорила мне, что любишь Миллера?

Внутри все необъяснимо затрепетало, когда она произнесла это вслух.

– Так и есть. Ты же знаешь, он мне как… брат.

От этих слов на языке ощутилась горечь, но на попятную я не пойду.

– Ты давно видела своего братца? Ты не единственная, кто повзрослела и превратилась в горячую красотку. – Она изогнула бровь. – Ты что, не заметила?

– Нет. То есть да. Но я не думаю о нем… в этом смысле.

Шайло окинула меня пристальным взглядом, а затем пожала плечами.

– Ну как скажешь.

На языке вертелось еще много слов протеста, но она была права. Я действительно заметила, что Миллер больше не тот тощий тринадцатилетний подросток, с каким я познакомилась у себя под окном. Теперь он выше, крупнее, его плечи шире, а мышцы заметнее. Красивые черты лица стали более точеными, мужественными, а челюсть и скулы – более угловатыми. Легкая щетина и длинные волосы, в сочетании с привычной фланелевой рубашкой и вязаными шапочками, придавали ему неряшливый, эдакий рокерский образ.

Было очень легко представить его на сцене какого-нибудь фестиваля, поющего своим хриплым проникновенным голосом под вопли тысяч поклонниц…

– Эй. – Шайло выдернула меня из моих фантазий, ее голос был нехарактерно мягким. – Я поняла. Ты защищаешь то, что особенно ценишь.

Я кивнула.

– Я уже видела, как выглядит умирающая любовь. Мои родители когда-то тоже были лучшими друзьями.

Она обняла меня и крепко сжала.

– Я знаю.

Наступило недолгое молчание, а затем я глубоко вздохнула.

– У нас все хорошо?

– Конечно. Почему спрашиваешь?

– Не знаю. Вчера вечером Миллер кое-что сказал. Что в последнее время я стала от вас отдаляться. Тусоваться с новыми друзьями вместо вас двоих.

– Ты продвигаешься вверх по социальной пищевой цепочке. Забей. Ты расширяешь свои возможности. Все тебя любят.

– Я в этом не уверена.

– Так и есть. Ты со всеми добра. И тебе отвечают тем же.

– Наверное. Эвелин сказала, что у Ченса Блейлока вечеринка в эту субботу…

– Не-а. Не моя компания.

– Почему нет? Ты меня знаешь, и я попрошу Миллера прийти…

– Сомневаюсь. – Она бросила на меня лукавый взгляд. – Тебе уже дали право приглашать на чужие вечеринки?

– Это огромная тусовка. Никто не будет следить, кого пригласили, а кого нет.

– Значит, вы, доктор Вайолет Макнамара, собираетесь на огромную тусовку?

– Это опыт. – Я улыбнулась и перевела взгляд на других студентов, которые прогуливались по лужайке или ели за столиками. – Эвелин сказала, что Ривер уточнял, приду ли я.

– Тогда, полагаю, твой генеральный план работает. – Она ладонью прикрыла глаза и дернула подбородком в сторону переполненного кафетерия. – Эй, взгляни. Свежая кровь.

Я проследила за ее взглядом и увидела потрясающе красивого высокого парня с вероятно светлыми волосами, но покрашенными в серебристый блонд. Он прислонился к цементной колонне террасы кафетерия и с небрежной отстраненностью наблюдал за происходящим.

– Это Холден Пэриш, – сказала я. – Эвелин рассказала мне о нем сегодня утром.

– Эвелин у нас настоящий папарацци. Ей пора заводить свой канал.

Я усмехнулась. Это чистая правда.

– Она сказала, что он переехал из Сиэтла и очень богат.

– Ты тоже очень богата.

Я внутренне содрогнулась. Уже не уверена.

– Холден – миллионер, – возразила я. – А может и миллиардер.

– Он и одевается соответственно.

Холден стоял, прислонившись к столбу, засунув руки в дорогое на вид пальто. На шее изящным узлом красовался изумрудно-зеленый шарф с золотым узором. Покрой джинсов идеально соответствовал его худощавому телосложению, а благодаря бесконечным часам, проведенным с Эвелин Гонсалес, которая вела собственный популярный модный канал на YouTube, я узнала ботинки «Баленсиага».

– Холден Пэриш, – пропела Эвелин, материализуясь рядом со мной, словно я ее вызвала. Она стояла над нами в короткой джинсовой юбке, уперев руки в бока. Черный топ обтягивал ее стройное тело, подчеркивая маленькую, идеальную грудь. Огромные серьги-кольца в лучах солнца сверкали золотом, как и ее смуглая кожа. – Он такой горячий.

Шайло ухмыльнулась.

– Я в этом не сомневаюсь. На улице семьдесят пять градусов, а он в пальто и шарфе.

Эвелин закатила глаза.

– У него безупречный стиль, и он выглядит крутым перцем. Держу пари, в постели он тоже крут. Пора познакомиться. – Она протянула мне руку. – Пойдем.

Я позволила Эвелин помочь мне подняться, затем посмотрела на Шайло.

– Идешь?

Она отмахнулась от нас.

– Иди. Увидимся на истории.

– Что с ней не так? – спросила Эвелин, когда мы шли по уличной зоне кафетерия. – Я всегда мила с ней.

– Она себе на уме.

– Что ж, но не стоит вести себя как сучка.

Я начала было защищать Шайло, но мы уже подошли к Холдену Пэришу. Он наблюдал за нашим приближением, небрежно вытаскивая из кармана своего пальто блестящую пачку сигарет с золотым тиснением «Джарум Блэк» спереди.

Эвелин одарила его своей лучшей улыбкой и перебросила через плечо волосы, собранные в хвост в стиле Арианы Гранде.

– Я Эвелин, а это Вайолет. Мы решили подойти поздороваться, раз уж ты новенький.

– Серьезно? – Холден тяжело вздохнул. – Сейчас только полдень, а мне кажется, что я тут уже целую вечность.

Он зажал сигарету между губами, рассматривая нас из-под песочных светлых бровей. Его ясные глаза были поразительного зеленого цвета, оттенка хризолита. Он щелкнул крышкой золотой зажигалки «Зиппо» и сузил красивые глаза, глубоко затянувшись. В воздухе разлился острый запах гвоздики и табака, который тут же подхватил и унес послеполуденный бриз.

Эвелин бросила на него оценивающий взгляд.

– Это Калифорния, а не Париж. В школе запрещено курить.

Холден скрестил руки на груди, изящно держа черную сигарету в тонких пальцах, испачканных чернильными пятнами.

– Уверен, что нет, – произнес он и сделал еще одну затяжку.

– Под трибунами, на северном конце футбольного поля, есть укромное местечко, – произнесла Эвелин, ее улыбка стала смущенной. – Идеальное место, чтобы покурить, или для других вещей, которые не стоит никому видеть. – Она склонила голову набок, блеск на ее губах мерцал в лучах солнца. – Хочешь экскурсию?

Холден оглядел ее с головы до ног хитрым, понимающим взглядом. Но в то же время тяжелым. Темным. Он поежился, прислонившись спиной к колонне, словно ища укрытия от холодного ветра, который чувствовал только он.

«Мерзляк, наверное», – подумала я.

– Как бы заманчиво ни звучало, я пас. Как-нибудь в другой раз, принцесса?

Эвелин Гонсалес – двукратная королева Осеннего бала и «самая горячая девушка в школе», у которой парни чуть ли не ели с рук, спокойно приняла отказ.

– Определенно. В субботу вечером в доме Ченса Блейлока устраивают вечеринку. Типа в честь начала учебы. Ожидается что-то грандиозное.

Зеленые глаза Холдена метнулись ко мне.

– А ты что думаешь, Вайолет?

– Я думаю, что курение вредно для твоего здоровья и для окружающих.

В его глазах промелькнуло приятное удивление.

– Это правда.

Эвелин ткнула меня локтем в бок.

– Не обращай на нее внимания. Вайолет собирается стать врачом, так что она очень серьезно относится к подобным вещам.

Холден подмигнул мне.

– Я тоже.

После короткого неловкого молчания улыбка Эвелин засияла ярче еще на ватт.

– В общем, если хочешь прийти на вечеринку, дай мне свой номер, и я скину тебе адрес.

Надо отдать Эвелин должное – когда ей что-то нужно, она не теряла времени даром.

Холден лениво улыбнулся.

– Ох, думаю, что смогу найти дорогу.

– Круто. Но если передумаешь насчет экскурсии, я рядом.

– Где бы еще ей быть, – раздался голос позади нас. К нам приближались Ченс, Ривер Уитмор и Фрэнки Дауд, а следом, словно тощие щенки за альфа-самцами, семенили другие футболисты.

– Отвали, Фрэнки. – Эвелин толкнула долговязого рыжеволосого парня в плечо.

Ривер бросил на меня взгляд и улыбнулся, прежде чем повернуться к Холдену. Я наблюдала, как парни оценивают друг друга. Если Холден и был напуган видом двух качков и панка, то виду не подал.

– Я как раз приглашала нашего нового друга на твою вечеринку, Ченс, – сообщила Эвелин, вновь беря себя в руки. – Мальчики, это Холден.

– Рад познакомиться, приятель, – произнес Ривер, протягивая ладонь для рукопожатия.

– Взаимно, – ответил Холден, не подавая руки.

На мгновение они встретились взглядами, а затем Ривер усмехнулся.

– Ладно, как хочешь.

– Холден из Сиэтла, – сказала Эвелин. – Я правильно?..

Ее слова затихли, когда Холден одарил нас своей странной полуулыбкой, лениво повел плечами, проскользнул на другую сторону колонны и исчез.

– Он одет, словно на улице зима, – пробормотал Фрэнки. – Что за чучело, черт подери?

– Ты когда-нибудь перестанешь вести себя как осел? – бросила я ему.

Он рассмеялся и притворился напуганным.

– О-о-у. Кто-то сегодня на взводе?

У меня покраснело лицо. Фрэнки Дауд и парочка его друзей-скейтеров издевались над Миллером всю среднюю и старшую школу. Миллер всегда говорил мне, чтобы я не вмешивалась, и я знала, что он может сам о себе позаботиться. Но меня это бесило. Ченс и Ривер никогда себя так не вели; они с трудом терпели выходки Фрэнки, но мы столько лет ходили в школу одной компанией. Как одна большая неблагополучная семья.

Ривер задумчиво посмотрел вслед Холдену, а затем навис над Фрэнки.

– Проваливай, придурок.

Фрэнки усмехнулся.

– Какие мы чувствительные, Уитмор. Увидимся позже, чуваки. – Он поднял два пальца вверх в знак мира и отправился восвояси, словно это было его собственным решением.

Ривер перевел взгляд на меня.

– Ты ведь придешь на вечеринку, Ви?

Я кивнула. Боже, какой он симпатичный! Высокий, темноволосый, голубоглазый. Телосложение квотербека, кем он и являлся, футболка плотно облегала мышцы на руках и торсе. Сердце пропустило удар, чего рядом с Миллером у меня никогда не случалось.

Точнее, это было не совсем так.

Мое сердце рядом с Миллером билось совершенно иначе, нежели рядом с другими: когда у него падали показатели и ему становилось плохо; когда я вспоминала ту ужасную ночь, в которую он чуть не умер у меня на руках; когда я обнимала его на прощание после вечера вместе и чувствовала биение наших сердец в унисон.

Вдруг пришло осознание, что Ривер ждет ответа на вопрос, пока я стою, как дурочка, и думаю о другом парне.

– Э-э, да, приду.

– Отлично. Тогда увидимся, – произнес он и зашагал прочь вместе со своим другом.

– Ага. Увидимся.

Эвелин уставилась на меня, уперев руки в бока.

– Что?

– Тебе обязательно быть такой правильной? Ты спугнула Холдена.

– Я? Вряд ли. Да и в любом случае, мне кажется, чтобы его напугать, понадобится что-то посерьезнее лекции о пассивном курении.

– Верно. Глядя на него, я думаю, он успел повидать дерьма в этой жизни. Интересно, что с ним приключилось? – Она провела языком по нижней губе. – Пожалуй, посчитаю это вызовом.

Мы снова пересекли лужайку, и я заметила Миллера, который сидел на камне возле столиков кафетерия. На нем были рваные джинсы, ботинки и выцветшая винтажная футболка Sonic Youth. На коленях лежал пакет с едой, сам же Миллер рылся в рюкзаке, вероятно, в поисках инсулина.

Эвелин проследила за моим взглядом и вздохнула.

– Ты собираешься рассказать ему о вечеринке Ченса, да?

– Конечно. А что? Думаешь, Фрэнки со своими парнями продолжат над ним издеваться?

Эвелин пожала плечами.

– Фрэнки – идиот, ему больше нечем заняться. Но Миллер, похоже, может за себя постоять. Твой маленький мальчик уже совсем взрослый, правда? Очень жаль.

– Очень жаль, что? – спросила я, вспыхивая. – Очень жаль, что он бедный? Какое это вообще имеет значение?

– Дело не в том, что он беден. А во всей картине в целом. Он жил в машине. Его мать занималась проституцией. Все это создает вокруг него определенное… облако?

– Ауру? – подсказала я, скрестив руки на груди.

– Ауру, точно! Она исходит от него, как дурной запах.

– Эвелин, ты говоришь ужасные вещи.

«Раньше от него пахло лесом, а теперь – солнцем и пляжем».

– Только не нервничай. Я знаю, что он твой друг. Или тебе просто нравится с ним нянчиться из-за этого его диабета.

– Да, он мой друг, и не смей так о нем говорить. Никогда.

– Ладно, ладно, извини. Простишь? – Она быстро обняла меня. – Иди. Пригласи его на вечеринку, если хочешь, а я позвоню тебе попозже. – Эвелин чмокнула воздух у моей щеки и убежала, покачивая волосами, собранными в высокий хвост.

Я посмотрела в сторону Миллера.

«Нет, он вовсе не моя любимая игрушка, и я с ним не нянчусь. Он замечательный».

Хотелось бы мне, чтобы все в школе видели то же, что и я. Да, я тоже видела в нем ребенка, который жил в фургоне, но от этого в моих глазах он становился только лучше, а не наоборот. Красивее, сильнее, храбрее. И он никогда не жаловался, вместо этого изливая все свои эмоции в музыке.

И настало время, чтобы все в школе узнали о его таланте.

4

Миллер

– Привет!

Я поднял взгляд и увидел приближающуюся Вайолет. Сердце глухо забилось, каждый удар походил на тычок в старый синяк. Она была так прекрасна в лучах позднего летнего солнца, поблескивавших в ее иссиня-черных волосах. Ее темно-синие глаза сегодня казались мрачнее, несмотря на лучезарную улыбку.

Что-то не так.

Она плюхнулась на траву рядом с камнем, на котором сидел я.

– Привет, – произнес я, держа ручку для инъекций инсулина. – Только собирался уколоться. Решил, что стоит дать новичкам пищу для разговоров. Все-таки первый день в школе.

Ви слабо улыбнулась. Она знала, что я выдержал череду глупых насмешек: типа я наркоман, который нагло ширяется среди бела дня. К черту этих придурков, если они думали, что я буду прятаться по туалетам, чтобы принять лекарство, которое поддерживало во мне жизнь.

Мне приходилось распределять инъекции по всему телу, чтобы не колоть много раз в одно место. Сегодня я закатал короткий рукав своей футболки.

– Погоди, дай угадаю дозу, – произнесла Вайолет. – Для практики.

Она заглянула в мой контейнер с обедом: бутерброд с ветчиной, несколько ягод клубники, пакет попкорна, бутылка воды.

– Похоже на сорок граммов углеводов, потому… четыре единицы инсулина.

– Верно, доктор Эм, – ответил я и сделал себе укол.

Ввел лекарство под кожу, и жалящая боль от иголки стала терпимее. Когда я убрал ручку в футляр, Вайолет протянула мне ланч, хотя я не стал есть сразу; нужно подождать несколько минут, пока начнет действовать инсулин.

– Как проходит первый день? – спросила Ви. Она прищурилась, разглядывая темные круги под моими глазами. – Что случилось? Ты в порядке?

– Нормально. Просто тяжелая ночка. – Я смерил ее угрюмым взглядом, просившим не давить. У меня не было настроения разговаривать о новом мамином хахале. – Я собирался спросить у тебя о том же.

– Что ты имеешь в виду?

– Да брось, Ви. Это же я.

Она грустно улыбнулась.

– Ты, наверное, экстрасенс.

– У тебя на лице все написано, – ответил я. «Мне знакома каждая черточка». – Из-за родителей?

Она кивнула.

– Прости за прошлый вечер.

– Это они должны извиняться, – мрачно ответил я. – Они сказали, из-за чего устроили этот цирк?

– Не совсем, но у меня есть подозрения. Думаю, мои сбережения на колледж тают. Или, возможно, уже иссякли.

У меня округлились глаза.

– Вот дерьмо. Ты уверена?

– Я ни в чем не уверена. – Она махнула рукой. – Все нормально. Если это правда, я справлюсь. Подам заявку на стипендию и постараюсь сделать все возможное.

– Не подавляй эмоции, Ви. Это же важный вопрос, черт подери. Рассчитывать на свободу, а получить двести тысяч долга? Даже больше, учитывая, что ты собираешься стать хирургом. Если чувствуешь злость, ты имеешь на нее полное право.

– Я не могу злиться на них за это, – ответила она. – Мне стыдно, да и к чему хорошему приведет? Я сказала, что возьму кредит…

– Да тебе придется взять все кредиты мира, чтобы покрыть расходы за медицинскую школу, но под низкий процент обычно дают только бедным детям вроде меня.

– Умеешь утешить, Миллер, – произнесла она, и в уголках ее глаз заблестели слезы. – Мне даже неизвестно, насколько все серьезно. Может, даже нет смысла на этом зацикливаться.

Я прикусил язык. Вайолет смотрела на мир с надеждой и улыбкой, а все трудности встречала лишь еще большим усердием. Я восхищался этим качеством в ней. Черт возьми, я ему завидовал. Но от этого мое желание защитить ее от любой напасти становилось только сильнее.

«Я заплачу за ее колледж. Каждый чертов пенни».

Помолчав, она жизнерадостно поинтересовалась:

– А ты не думал, чем займешься после школы?

Я пожал плечами, как будто действительно не размышлял об этом.

– Собираюсь свалить отсюда к чертовой матери и заняться музыкой.

Ее улыбка дрогнула, как и всегда, когда я упоминал об отъезде из Санта-Круза.

– Ты же понимаешь, что сначала стоит поиграть перед настоящей публикой, прежде чем станешь музыкантом?

– Так и сделаю. Когда мне захочется.

– Как насчет этой субботы? На вечеринке Ченса Блейлока?

Я отложил еду и посмотрел на Вайолет.

– Хочешь, чтобы я стал одним из тех придурков, которые без приглашения припераются с гитарой на вечеринку? Солидный план.

Она рассмеялась и толкнула меня локтем в колено.

– Заткнись. Люди начнут из штанов выпрыгивать, только чтобы тебя услышать. Ты же неограненный алмаз! Иначе тебя никогда не заметят!

Я ухмыльнулся и сделал глоток воды.

– Ну да. Потом ты предложишь мне нацепить фетровую шляпу и объявить о своем присутствии громким, претенциозным кавером на «Wonderwall»[5]. Это точно укрепит мою репутацию рок-звезды.

Ви звонко расхохоталась, но затем ласково добавила:

– Если позволишь им услышать, как ты играешь… если они услышат твой голос, они полюбят тебя. Да и как иначе?

«Я не знаю, Ви. Почему бы тебе не ответить?»

Я напрягся от внезапной горечи и отвел взгляд.

– Я им ничего не должен.

Вайолет начала было спорить, но тут прозвенел звонок, и обед закончился. Студенты высыпали из кафетерия.

Она встала и отряхнула попку от травы.

– Пойдешь со мной в класс?

– Иди сама, – ответил я. – Нужно доесть, иначе часы снова сойдут с ума.

– Ладно. И я знаю, как тебе все это не нравится, но пообещай, что хотя бы подумаешь о том, чтобы прийти на вечеринку? Даже если не будешь играть, я хочу, чтобы ты там был.

«Ни за что».

– Я подумаю.

Она просияла.

– Отлично. Увидимся позже. Или вечером? Ты придешь?

«И это тоже ни за что».

– Сегодня вечером мне надо работать.

– Ох. Ладно. – Она слабо улыбнулась. Печально. – Ну… не пропадай.

– Не буду.

Она ушла, явно неохотно. Мне хотелось последовать за ней. Хотелось каждую гребаную секунду дня проводить рядом. Но после прошлого вечера все изменилось. Отсутствие надежды на отношения…

Это уже слишком тяжело.

Следующие несколько дней нового учебного года прошли, к счастью, без происшествий. Пока что. Начиная со средней школы, я как минимум раз в месяц ввязывался в драки. После больницы сплетни и слухи просто преследовали меня.

А еще Фрэнки Дауд и его банда придурков.

Вайолет ужасно переживала из-за того, что все узнали о моей жизни в машине.

– Но разве был выбор? – спрашивала она. – Позволить тебе умереть у меня на руках?

Мне это не казалось таким уж ужасным.

Когда я в первый раз пришел домой с разбитой губой и опухшим глазом, мама лишь на мгновение оторвалась от телевизора во время короткого перерыва между работой в химчистке и сменой в круглосуточном кафе.

– Борись, Миллер. Борись, или я больше не хочу об этом слышать.

Поэтому я боролся, хотя и рисковал сломать пальцы и потерять ловкость, необходимую для игры на гитаре – мой билет из этой дерьмовой жизни.

Жизни, которая, благодаря гребаному Чету Хайленду, стала еще дерьмовее. Как я и боялся, он стал постоянным оккупантом на нашем диване и в маминой кровати; мне приходилось спать с подушкой на голове, чтобы не слышать скрип пружин.

Хуже того, мама, похоже, бросила вторую работу, чтобы больше времени проводить с Четом. Он же пробивал брешь в нашем и так скудном бюджете и ничего в него не вносил. Несмотря на обещание, он не прекратил воровать мою еду, а мама, похоже, была не в силах на него повлиять. Самым популярным продуктом в нашей квартире стало пиво. Сигареты не отставали.

– Как долго он здесь пробудет? – шепотом спросил я у мамы на утро четвертого дня в школе. Я прокрался в ее комнату, когда она готовилась к работе в химчистке, а Чет в гостиной смотрел шоу «Цена удачи».

– Столько, сколько я захочу, – ответила она. – Не доставай его, Миллер.

– Господи, мам, да он настоящий паразит. У него вообще есть работа? Он?..

Мама придвинулась ближе и впилась в меня взглядом своих карих глаз.

– Не доставай его, Миллер, – снова повторила она свистящим шепотом. От нее пахло сигаретами. – Ты слышишь? Не делай этого.

– Но, мама…

– Я устала, милый. Просто ужасно устала. – Она слабо улыбнулась и сжала мою руку. – Ты опоздаешь в школу.

Я вышел, не сказав больше ни слова. В гостиной Чет наблюдал, как я собираю еду и лекарства на день.

– Идешь в школу, сынок? – спросил он с натянутой улыбкой. Он специально так меня называл, чтобы подразнить. Забрасывал удочку, проверяя, не начну ли огрызаться.

Я вздернул подбородок.

– Ага. А потом на работу. Ты ведь знаешь, что такое работа? Место, где зарабатывают деньги, чтобы потом ими оплачивать счета и продукты.

– Умничаем, да? У тебя острый язык. – Он ухмыльнулся. – Что случилось? Папаша не научил хорошим манерам перед тем, как свалил?

Я почувствовал, как во мне затрещал и дал сбой какой-то внутренний человеческий механизм, благодаря которому мы, несмотря ни на что, продолжаем двигаться дальше. Меня захлестнули ярость и чувство унижения. Я вспомнил слова Вайолет о том, что наш выпускной год будет лучшим.

Чушь. Чушь собачья.

Чет мрачно усмехнулся.

– Теперь я понимаю, почему он ушел.

– Да пошел ты!

Из коридора донесся удивленный вздох. Мама уставилась на меня и покачала головой. Я молча взглядом умолял ее избавиться от этого мужика, пока он окончательно не вцепился в нас. Как клещ, который впивается так глубоко, что не вытащить.

Мама открыла рот, но тут же закрыла. Я направился к двери.

– Лучше следи за своим языком, сынок, – донеслось мне вслед, когда я вышел в утренний туман.

– Ага, конечно. Лучше последи за своим.

Обычно я ездил в школу на автобусе, но в это серое утро решил пройтись пешком, позволяя холодному воздуху остудить ярость. Солнце уже встало, когда я добрался до центрального входа школы Санта-Круз. Стоило мне шагнуть на первую ступеньку, как раздался звонок на урок.

Перед зданием администрации стоял заместитель директора Чаудер, засунув руки в карманы серого костюма.

– Поторопитесь, поторопитесь, мистер Стрэттон. Вы опоздаете.

Я опустил голову и пошел дальше, мимо шкафчиков и дверей классов. Первым у меня был английский, и он проходил в конце открытого кампуса на зеленом от травы холме, откуда открывался вид на оркестр и научные кабинеты.

Занятие уже началось. Мисс Сандерс смерила меня строгим взглядом, но не стала прерывать лекцию о «Великом Гэтсби», которого мы должны были прочесть летом. Единственное свободное место оказалось рядом с Фрэнки Даудом.

Ну естественно.

Долговязый парень вытянул ноги, светя стесанными коленками из-под удлиненных шорт, которые вечно сползали до середины задницы. Он взмахом головы убрал с глаз прядь рыжих волос и ухмыльнулся мне.

– Почему опоздал, Стрэттон? – прошептал он. – Машина не заводилась?

– Отвали.

Он засмеялся, высунув язык, как обезумевшая гиена. Я слегка сжал кулак – никаких драк и синяков. Но понимал, что к концу этого гребаного дерьмового дня без них не обойтись.

– Фрэнки, – окликнула мисс Сандерс. – Раз уж ты такой разговорчивый, может быть, ответишь мне? В этом романе Фицджеральд неоднократно упоминает про пепел и пыль. Мужчины с пепельно-серыми волосами, пыль, покрывающая все вокруг, – от автомобилей до самих персонажей. Как думаешь, что это символизирует?

– Э-э… наверное, это намекает на что-то старое или… ну типа того.

Несколько студентов засмеялись, а Фрэнки торжествующе стукнулся кулаками с другом.

Мисс Сандерс поджала губы.

– В следующий раз постарайся хоть немного подумать, ладно? – Она взглянула на меня. – Миллер? Не хочешь попытаться?

Несколько пар глаз с любопытством повернулись ко мне. Фрэнки явно насмехался. Я никогда не вписывался сюда. Все четыре года. Я так и остался мальчишкой, который жил в машине и чуть не умер после того, как описался на заднем дворе Макнамары.

– Он пишет, что повсюду оседает пыль, – произнес я. – Потому что так и есть. Она оседает на всем гребаном городе. На школе. Даже залетает в дом. И от нее невозможно избавиться.

Мисс Сандерс кивнула, проигнорировав бранное слово и раздавшееся следом хихиканье.

– И что, по-твоему, это значит?

– Что нет никакой надежды.

Меня подкараулили во время физкультуры, когда я шел к своему шкафчику.

Несмотря на все расчеты и предосторожности, после пробежки показатели упали. Я все еще как придурок был одет в спортивную одежду – белую футболку и желтые шорты. Мой шкафчик маячил в десяти футах, когда из-за угла появились Фрэнки и двое его приятелей.

– Черт бы все побрал, – пробормотал я. У меня дрожали руки и голос, а часы тревожно пищали.

– Ну-ка, кто это тут у нас? А тренер Мейсон знает, что ты забиваешь на физкультуру, чтобы кольнуться, Стрэттон? – поинтересовался Фрэнки, преграждая мне путь. Двое его друзей, Майки Гримальди и Тэд Бреннер, встали позади меня.

– Отвали, Дауд, – бросил я и попробовал протиснуться мимо него.

Он оттолкнул меня, и я споткнулся.

– Твоя мамаша все еще кувыркается с клиентами? – спросил Фрэнки, хихикая, и со всех сторон раздались грязные смешки.

– Не знаю, – закипал я, сердце бешено колотилось, а руки тряслись так сильно, что мне пришлось засунуть их под мышки. – Почему бы не спросить у твоего отца?

Глаза Фрэнки на мгновение вспыхнули, но потом он рассмеялся.

– Ты прав. Он должен знать, ведь это часть его работы – убирать с улиц проституток.

Перед глазами помутнело от ярости, но меня уже пошатывало.

– Ты неважно выглядишь. Вот-вот опять обоссышься?

Часы непрерывно пищали, а мышцы ног словно превратились в вату. Я снова попытался пройти мимо, зная, что это бесполезно. Обычно в драке с Фрэнки Даудом я сторицей возвращал все удары, но сейчас я едва держался на ногах.

– Убирайся к чертовой матери с дороги.

– Мне и здесь хорошо, – заявил Фрэнки, скрестив руки на груди. – Немного любопытно, что произойдет дальше.

Его друзья заерзали и огляделись.

– Эй, Фрэнки, он действительно хреново выглядит, – заметил Майки. Тэд кивнул.

– Ага, и у него эта пищалка…

– Нет, с ним все в порядке, не так ли, Стрэттон? – Фрэнки обхватил меня за шею. – Все еще ходишь с этой маленькой штуковиной в кишках? Что будет, если ее вытащить? Ну просто разглядеть поближе.

– Чувак, – снова окликнул Майки.

– Приятель, хреновые дела, – добавил Тэд, хотя ни один из них не двинулся, чтобы помочь мне.

Собрав все силы, я сжал руку в кулак и ударил Фрэнки под подбородок. Челюсть со стуком захлопнулась, и он отпрянул от меня, брызгая слюной и матерясь.

– Ах ты уфлюдок! – Он сплюнул красный сгусток. – Я на хрен прикуфил фебе яфык.

Через секунду он бросился на меня с ударом, от которого у меня не было сил увернуться. Внезапно кто-то бесцеремонно оттолкнул меня в сторону и вмазал кулаком Фрэнки прямо в нос. Раздался громкий хруст.

Повисло молчание, прерываемое отфыркиванием и руганью Фрэнки. Все уставились на появившегося из ниоткуда крупного темноволосого парня. На нем были рваные джинсы, потертые армейские ботинки, и он возвышался над всеми нами на добрых три дюйма. Выцветшая футболка открывала татуировки на бицепсах и на одном предплечье. Он был похож на беглого заключенного, а не на старшеклассника.

«Может, так оно и есть. Вернулся отомстить за то, что отец Френки посадил его за решетку».

Но под мышцами и татуировками, за холодным взглядом серых глаз, обращенных на Фрэнки, я видел юношу. Его переполняла сила, готовая выплеснуться через край…

У вице-президента Чаудера срабатывало шестое чувство на неприятности в его кампусе; он словно призрак материализовался позади нас.

– Что все это значит?

– Уфлюдок фломал мне нос, – гнусаво пропыхтел из-под ладони Фрэнки.

Чаудер презрительно поджал губы, глядя на сочившуюся сквозь пальцы Фрэнки кровь.

– Сходи к медсестре, Дауд. – Он пристально посмотрел на новенького. – Мистер Венц, в мой кабинет. Остальные возвращайтесь в класс.

Наконец его внимание привлек писк моих часов. Он окинул меня взглядом с головы до ног.

– С тобой все в порядке?

– Да, конечно. Лучше не бывает.

Я оттолкнулся от стены и сумел-таки добраться до своего шкафчика и поднять уровень сахара в крови, прежде чем впасть в гребаную диабетическую кому. Я задавался вопросом, откуда, черт возьми, взялся этот парень.

Долго гадать не пришлось. Быстро распространились слухи, что какой-то новенький ударил Фрэнки по лицу. К концу дня я узнал, что Ронан Венц переехал сюда из Висконсина две недели назад. Он прогулял первые дни в школе, и теперь его отстранили.

Я тоже забил на оставшиеся занятия, чтобы дождаться, когда он выйдет из кабинета Чаудера.

– Тебе не стоило делать это для меня, – произнес я, шагая рядом с ним, когда он шел по центральной дороге школы.

– Я сделал это не для тебя, – ответил Ронан. Его голос был низким и глубоким, а взгляд прикован к дороге под ногами.

– Тогда зачем?

Он пожал плечами в своей поношенной джинсовой куртке, с искусственной овечьей шерстью внутри. У него была такая же потрепанная одежда, как и у меня. Она не была намеренно потерта или порвана по задумке дизайнера. Я не понимал, почему богатые дети хотят одеваться как бедные и при этом издеваются над ними только за то, что они бедные. Но такова школа жизни.

Мы продолжали вместе идти по улице, он направлялся в сторону моего района, и я догадывался, что мы соседи.

Ронан мельком на меня взглянул.

– Это правда, что ты жил в машине?

Меня обдало жаром, и я отвел взгляд.

– Ты пробыл в кампусе всего десять минут и уже услышал об этом? Новый рекорд. Да. Давно. Но, кажется, никто не может об этом забыть.

– Тогда заставь их забыть.

– Как?

Он снова пожал плечами.

– У того парня, которого ты ударил, отец – коп.

Ронан скривил губы в улыбке, которая больше походила на оскал.

– Да пошли они оба.

– Что-то имеешь против копов?

Он ничего не сказал, и мы пошли дальше.

Мы оказались в моем районе ветхих цементных коробок с ржавыми железными решетками на каждом окне. Ронан остановился и уставился на угловую квартиру на втором этаже. Сквозь драную сетку на окне слышался рев телевизора.

– Это твоя?

Он кивнул.

– А моя в квартале отсюда.

Он не двинулся с места, и меня охватило странное чувство. Словно озарение свыше, которое обычно возникает, если слова песни так идеально ложатся на музыку, что кажется, будто они исходят не от меня.

«Показать ему хижину».

– Тебе нужно домой? – спросил я.

– Домой… – презрительно выплюнул он это слово. – Нет.

Я кивнул. Между нами было почти телепатическое понимание.

– Иди за мой.

– Нашел четыре дня назад, – заявил я. – С тех пор прихожу сюда каждую ночь. После работы.

– Что? – Ронан повернулся вокруг своей оси. Его крупное тело заполнило практически всю комнату. – А где работаешь?

– В Галерее игровых автоматов на Набережной.

Ронан кивнул и сел на скамейку.

– Отсюда видно океан, – почти с нежностью произнес он хриплым голосом.

– Да, это здорово. Хорошее место, чтобы просто…

– Убраться подальше от всех?

– Именно.

– До этого ты выглядел больным. – Он кивнул в сторону моего запястья. – Что это за часы? Почему они пищали?

– Это датчик. У меня упал уровень сахара в крови. – Я приподнял футболку, чтобы показать устройство. – У меня диабет.

Ронан кивнул, а затем на его губах внезапно расплылась улыбка, и он прикрыл ее ладонью.

– Что смешного? – спросил я, не обращая внимания на болезненно сжавшееся сердце.

Возможно, я ошибся в Ронане. Просто еще один придурок…

Он покачал головой.

– Я дружил с одной девочкой, когда был ребенком… лет в пять. – Его плечи начали сотрясаться от смеха, неудержимо накатившего на него, как приступ кашля. Казалось, это застигло его врасплох. Как будто прошла целая вечность с тех пор, как он смеялся в последний раз. – Ее тетя была диабетик. Девчонка называла ее диа-ба-титьки.

Я секунду пялился на него, но смех был таким заразительным, что в итоге мы оба заржали как идиоты, сложившись пополам.

– Никто… не поправил ее? – выдавил я.

Ронан покачал головой.

– А ты бы хотел?

– Черт, нет.

По хижине бурей пронесся еще один взрыв смеха, постепенно сменившийся судорожными вздохами и смешками.

– Черт, много лет об этом не вспоминал, – произнес Ронан через минуту.

– Это шедевр, – произнес я, вытирая глаза. – Диа-ба-титьки. Похоже на то, что мог бы сморозить новый мамин бойфренд. Специально.

Даже случайное упоминание о Чете убило остатки веселья.

Ронан поднял взгляд.

– Он один из таких?

– Ага. Один из таких.

Парень кивнул.

– Они больше не будут к тебе цепляться.

Я растерянно моргнул, пока не понял, что он имел в виду Фрэнки Дауда и компанию. Я изогнул бровь.

– Собираешься стать моим телохранителем? Забудь. Я сам могу за себя постоять.

О да, сегодня ты прекрасно это доказал.

Ронан молча ждал.

Господи, мне нужны руки, чтобы играть. Чтобы из моей музыки что-нибудь получилось. Чтобы заработать кучу чертовых бабок и показать миру здоровый средний палец за то, что Вселенная отвратительно жестока.

Вайолет всегда говорила мне, что я хорошо разбираюсь в людях. Так вот, то, что я увидел под гладью серых глаз Ронана Венца, меня опечалило. Боль. Опасность. Жестокость. Мир к нему тоже был безжалостен. В нем что-то сломали. Я мог бы стать его другом и позволить ему сражаться за меня, если ему это нужно.

– Хорошо, – произнес я в тишине, хотя сомневался, что он ждал моего согласия.

Но Ронана, казалось, ответ удовлетворил, и он снова уставился на воду.

Я закинул рюкзак на плечо.

– Мне пора на работу. Оставайся, сколько захочешь, – добавил я, но в этом не было необходимости. Теперь это место принадлежало и Ронану.

5

Вайолет

Пятничным утром я надела в школу легинсы с цветочным принтом, длинную белую блузку и выскользнула из опустевшего дома. Родители ушли на работу пораньше – папа в огромную технологическую корпорацию «ИноДин», а мама работала в муниципалитете менеджером по связям с общественностью. Они оба проводили там как можно больше времени, то ли избегая друг друга, то ли из-за нашего финансового положения.

Или по обеим причинам.

В школе на центральном дворе стоял стол. На нем красовалась бумажная скатерть с надписью «ГОЛОСУЕМ ЗА СВИТУ ОСЕННЕГО БАЛА!», раскрашенной золотой и голубой краской. По бокам к утяжелителям были привязаны воздушные шарики той же расцветки.

Я направилась к своему шкафчику, и меня окружили Эвелин, Кейтлин Уоллс и Джулия Ховард.

– О-о-о, – протянула я со смехом. – У меня неприятности? Сегодня тот день, когда мы должны были надеть все розовое?[6]

Кейтлин и Джулия рассмеялись, а Эвелин закатила глаза.

– Клянусь, ты вызубрила весь фильм наизусть.

– Вызубрила? Да я в нем живу, – усмехнулась я. – За исключением того, что вы милые девчонки. – Я наклонилась, чтобы рассмотреть кулон Кейтлин – маленький золотой медальон в форме сердца. – Красивый, Кейт.

Она прикоснулась к кулону.

– О, спасибо. Мне его подарила бабушка…

– У нас осталось десять минут до звонка, – вмешалась Эвелин, кивнув в сторону двора. – Пора голосовать.

Мы направились к столу. Двое студентов, сидевших между шариками, записали наши имена и вручили нам планшеты.

В бюллетене были перечислены номинанты на Короля, Королеву, Принца и Принцессу, а также указаны их достижения и заслуги перед школой. Эвелин была среди номинанток. Благодаря модному видеоблогу с более чем 25 тысячами подписчиков ее хвалили за «предпринимательский дух».

Джулию и Кейтлин тоже номинировали, как и меня, к моему шоку. Рядом красовался толстый абзац с перечислением всех моих внеклассных занятий и достижений.

– Ни фига ж себе, – пробормотала я, и меня охватил странный трепет.

– Как такое возможно?

Джулия улыбнулась мне.

– Понятия не имею.

– Я тоже, – вставила Кейтлин.

– Обязательно проголосуйте за себя на роль Принцессы, – велела Эвелин, зная, что роль Королевы бала принадлежит ей. – Хочу, чтобы хотя бы одна из вас участвовала в этом празднике вместе со мной.

Джулия и Кейтлин переглянулись и отвернулись, чтобы заполнить бюллетени, затем сложили их и сунули в ящик.

– Я не буду голосовать за себя, – произнесла я. – Это… странно. Для меня большая честь просто оказаться номинированной. – Я рассмеялась. – Разве не так говорят? Но я с радостью проголосую за вас, девочки.

Я отметила Эвелин как Королеву, а Ривера Уитмора в качестве Короля. Это легко. Другой выбор все равно пустая трата голоса. Принцессами я отметила и Кейтлин и Джулию, предоставив решение судьбе. Принцем мне хотелось записать Миллера, но я знала, что он воспримет это как шутку или насмешку.

– Вот, – сказала я и сунула листок в щель. – Я выполнила свой гражданский долг. Теперь я свободна?

– Притормози, – ответила Эвелин. – Потусуйся здесь до звонка.

– Зачем?

– Неплохая самореклама, – ответила Джулия, постучав себя пальцем по виску. – Стратегия.

Я ухмыльнулась.

– Чтобы электорат нас запомнил?

– Именно.

Я все еще ощущала небольшое волнение из-за моей номинации, но ошиваться вокруг стола мне казалось уже слишком.

– Вот черт, чуть не забыла, – воскликнула Эвелин. – Девочки, вы слышали? У нас есть еще один новичок в старшем классе. Ронан Венц.

Мне знакомо это имя. Вчера учитель по истории устраивал перекличку, но Ронан так и не появился.

– Очевидно, что он малолетний преступник. Отсидел в тюрьме…

– Серьезно?

– Я слышала, что он убил своих родителей и бежал из штата.

– Кейт, не выдумывай…

Мне нравились мои новые друзья. Каждая обладала прекрасными качествами, если познакомиться с ними поближе за пределами школы, но на сегодня мой лимит сплетен исчерпан. Я отключилась от их болтовни и блуждала взглядом вокруг, пока не заметила Миллера. Он шел по двору, глядя себе под ноги и согнувшись так, словно рюкзак весил тысячу фунтов.

– Кстати, о новом парне, – сказала Эвелин, подталкивая меня локтем. – Твой лучший друг и Фрэнки вчера подрались после физкультуры.

Меня захлестнула волна гнева, и я стиснула зубы.

– Что произошло?

– Я слышала, Фрэнки надрал Миллеру задницу, или Миллеру было плохо, ну или что-то такое, но потом появился Ронан и избил Фрэнки до полусмерти. Сломал ему нос и отрезал кусок языка.

Кейтлин и Джулия ахнули и что-то пробормотали, а я закинула сумку на плечо и поспешила к Миллеру, не обращая внимания на оклики Эвелин. Я догнала его и пошла рядом.

– Привет.

– Привет, – глухо ответил он.

Я поискала глазами следы драки с Фрэнки, но костяшки пальцев на вид были целые, а лицо такое же красивое, как и всегда.

Возможно, Эвелин ослышалась.

Я подняла взгляд и успела заметить, как Миллер внимательно разглядывал меня. Он тут же отвел глаза. Ткнул большим пальцем в сторону стола для голосования.

– Выполнила свой гражданский долг?

– Ха, я так же его обозвала. – Я попыталась улыбнуться. Он не улыбнулся в ответ. – Это, конечно, глупо, но довольно весело.

– Какое расточительство, – мрачно пробормотал Миллер.

– Почему ты так говоришь?

– Я могу придумать сотню программ, на которые школа могла бы потратить деньги. А вместо этого они арендуют кабриолеты для спортсменов и принцесс, чтобы двадцать минут покатать их после футбольных соревнований.

– Это традиция. И деньги с бала всегда идут на благотворительность. Они не пропадают впустую…

– Верно, – выплюнул Миллер. – Мистеру Ходжесу приходится каждый год устраивать распродажу выпечки, чтобы поддержать кафедру музыки и не лишиться работы. Но давайте мы все равно будем финансировать популярный конкурс, традиции ради.

Я остановилась и положила руку ему на плечо.

– Эй. Я знаю, как тебе все это не нравится, но…

– Но нравится тебе.

Я повела плечом.

– Меня номинировали, это полнейшее безумие…

– А-а. Теперь все понятно.

– Эй, так нечестно!

– Год назад тебя бы под дулом пистолета не заставили голосовать за всю эту хрень. Но, наверное, все меняется, когда ты среди них, да?

Я вздрогнула и скрестила руки на груди.

– Ты ведешь себя сейчас как настоящий придурок.

Он был раздражен и зол.

– Разве ты не сегодня начинаешь работать с Нэнси Уитмор?

– Да. И что?

– Разве это не в миллион раз важнее?

– Разумеется, так и есть. Но это… – я махнула рукой в сторону стола для голосования. – Весело же. Это старшая школа. И мне хочется получить такой опыт. Он мне нужен. Целыми днями я только и занята, что учебой и факультативами… и домашняя жизнь трещит по швам. А если Нэнси действительно смертельно больна, то я согласна на любое отвлечение от всего этого дерьма. Ладно?

– Ладно. Как хочешь.

Мы стояли, а между нами повисла ужасная, напряженная тишина, которая разбивала мне сердце. Мы такими не были. Красивое лицо Миллера отражало тяжелое напряжение, а в глазах появилось еще больше беспокойства.

– Я слышала о том, что вчера случилось с Фрэнки, – рискнула я.

– Не сомневаюсь в этом.

– Ты в порядке?

– Все хорошо. Завел нового друга.

– Этот новый парень, Ронан? У нас с ним общая история. В теории. Он не появился…

– Его отстранили, – произнес Миллер.

– Я слышала, он сломал Фрэнки нос.

– Ты все правильно слышала. Сам я в тот момент не был способен на такой подвиг.

Я сильнее сжала его руку.

– У тебя упали показатели? Снова? Может, тебе стоит поговорить со своим эндокринологом? Или дело в датчике? Может, он сломался?

– Нет.

– Что это значит?

Он мягко высвободил руку из моей хватки.

– Перестань беспокоиться обо мне, Ви. Пожалуйста. Просто… перестань.

– Не могу. И никогда не смогу. Ты мой лучший друг.

Прозвенел звонок, Миллер задумчиво посмотрел на меня и отвел взгляд.

– Мне пора в класс.

– Миллер, поговори со мной. Прошу тебя.

Он сдался и побежденно опустил плечи. Его глубокий голос еще больше охрип.

– У моей мамы появился новый любовник.

– Ох. – Мое сердце упало от скрытого в этих словах подтекста. – Он… плохой?

– Еще неизвестно насколько, но да. На днях к нам зашел Марко, полицейский. Чет повел себя как полный осел. Мне было жутко стыдно за него. Поэтому я сказал Марко больше не приходить.

– Миллер, нет. Тебе нужна помощь.

– Со мной все будет в порядке. И я не хочу об этом говорить, Ви.

Я неохотно кивнула.

– Ладно. Мне очень жаль, что тебе приходится терпеть. Его.

Он встретился со мной взглядом, и глухие стены немного опустились, как будто только для меня. Он вздохнул и провел рукой по своим длинным каштановым волосам.

– Прости, что веду себя как козел, но с кем поведешься…

Не говоря ни слова, я крепко обняла его. Он наклонился, чтобы мне было удобнее, но едва обнял меня в ответ, как будто боялся обжечься.

– Мистер Стрэттон? Мисс Макнамара? – Заместитель директора Чаудер стоял за спиной Миллера и постукивал по наручным часам.

– Вы оба опаздываете.

Миллер отстранился и закинул сумку на плечо, глядя куда угодно, только не на меня.

– Увидимся позже? – спросила я.

Мне хотелось узнать, придет ли он ко мне вечером, как делал тысячи раз за последние четыре года. Но это казалось неправильным. Теперь все между нами казалось неправильным.

– Да, увидимся, Ви, – ответил он и быстро ушел.

В тот день на уроке истории я, как обычно, сидела рядом с Шайло. Мистер Баскин начал перекличку.

– Ватсон?

– Здесь.

– Венц?

Последовало молчание, а затем Баскин, грузный мужчина с седеющей бородой, пробормотал себе под нос:

– Ох, точно. Отстранен.

Он сделал пометку в своем журнале, а затем снова запустил на доске фильм, который мы начали на прошлом уроке: документальное кино о российской революции.

Когда в классе выключили свет, Шайло наклонилась ко мне и прошептала:

– Ладно, мисс подружка папарацци. Кто этот новый парень, который все время не появляется?

– Ронан Венц, – прошептала я в ответ. – Его отстранили за то, что он ударил Фрэнки Дауда. Сломал ему нос.

– Мой герой, – пробормотала Шайло. – Этот говнюк сам напросился.

Я кивнула.

– Он доставал Миллера. Снова.

Шайло нахмурилась и откинула за плечо россыпь косичек.

– Фрэнки ненормальный. Уверена, это у него от папаши.

– Офицера полиции?

– Ага. Не ты одна слушаешь сплетни. Биби дружит с одним из детективов в полицейском участке рядом с нашим домом.

Я улыбнулась.

– Биби со всеми дружит.

Бабушке Шайло перевалило за восемьдесят, и она почти совсем ослепла, но состоит практически во всех городских и социальных клубах.

– Биби сказала, что этот детектив предупреждал ее насчет офицера Дауда. Последнее время у него возникали некоторые проблемы с дисциплиной.

– Эвелин сказала, что этот Ронан похож на преступника. Правда, ее там не было…

– Тогда ему лучше не подставлять свою задницу, – сказала Шайло, глядя вперед. – Если он сломал Фрэнки нос, то его отец будет жаждать крови.

С минуту я молчала, а потом снова наклонилась к Шайло.

– Миллер рассказывал тебе, что у его мамы появился новый приятель?

– Нет. В последнее время он очень замкнутый. Почему спрашиваешь?

– Думаю, что это плохой человек. Миллер мне почти ничего не рассказал и не верю, что расскажет. Очевидно…

– Что?

Но я не могла этого сказать. От одной мысли о том, что между мной и Миллером что-то не так, меня затошнило. Слишком остро я ощущала, что вокруг меня все рушится.

Я улыбнулась.

– Ничего.

После школы я поехала на своем белом «Рав-4» в медицинский центр Калифорнийского университета. Я припарковалась, и пока шла по первому этажу, здоровалась с администраторами и медсестрами. Успела с ними подружиться за время летнего трехнедельного волонтерского тренинга по уходу за пациентами.

Директор жестом пригласила меня в свой кабинет. Доктору Элис Джонсон было за пятьдесят, хотя она выглядела моложе своих лет. Гладкие черные волосы были аккуратно подстрижены в элегантный асимметричный боб, а красная помада на губах оттеняла теплый цвет ее смуглой кожи. Элис мне улыбнулась.

– Вайолет. Как твои дела? Готова?

– Думаю, что да. Надеюсь на это. А еще я надеялась на работу с Миллером Стрэттоном.

– Я знаю, но решила приставить тебя к Нэнси Уитмор, потому что из всех наших волонтеров ты мне кажешься самой квалифицированной. И самой сострадательной. Но если такая реальность для тебя слишком сурова, говори, не стесняйся.

Я сделала глубокий вдох.

– Она умирает?

Доктор Джонсон кивнула.

– Боюсь, что так. Онколог дает ей в лучшем случае полгода. Нэнси – прелестная леди. Такая же позитивная, как и ты. С оптимизмом вам будет проще. – Она изучающе меня разглядывала. – Ты уже выбрала, в какой области медицины хотела бы специализироваться? Общая хирургия, верно?

В ее словах прозвучала нотка сомнения.

– Думаете, я для этого не подхожу?

– Я думаю, из тебя бы вышел отличный хирург. За время тренинга ты показала блестящие способности. Но уверена ли ты, что именно в хирургии сможешь раскрыть свои лучшие стороны? По своей сути врачи – это люди, которых учат заботиться о других людях. А твоя личность определяет выбор, как именно ты собираешься о них заботиться. Так что важно не усердие в учебе, а то, какая специальность позволит полнее раскрыть твой дар. Ты понимаешь, о чем я?

Я слабо улыбнулась.

– Хотите сказать, что я слишком добрая, чтобы орудовать скальпелем?

– Я хочу сказать, что усердно учиться и овладеть профессией врача – только половина уравнения. Вот почему я выбрала тебя для Нэнси Уитмор. Я хочу, чтобы ты испытала на себе человеческую сторону нашей профессии, прежде чем определишься со своей специальностью. Твоя мягкосердечность и стала причиной, почему это задание я могу доверить лишь тебе.

– Хорошо, – ответила я, воодушевленная ее верой в меня. – Спасибо.

Доктор Джонсон вкратце изложила мне мои обязанности и вручила перечень того, что нравилось миссис Уитмор: чай «Эрл Грей», вязание, классическая литература, «Хот Покетс»[7]…

Я оторвала взгляд от списка.

– «Хот Покетс»?

Доктор Джонсон с усмешкой пожала плечами.

– У нас у всех есть свои грешки. Я могу увлечься и съесть целую упаковку конфет «Смартис».

Я ухмыльнулась.

– Аналогично. «Смартис» – это вещь. Спасибо, доктор Джонсон.

– Удачи.

Я покинула Медицинский центр и поехала через Санта-Круз мимо маленьких магазинчиков, кафе и зелени. Мой родной город располагался посреди леса, на побережье океана, и упирался в горный хребет. В моих глазах это было самое красивое место на земле.

Уитморы жили недалеко от моего района на Куорри-Лейн. Я свернула на подъездную дорожку к дому, который был меньше, но новее моего. Двухэтажный, с гаражом на две машины и еще одним гаражом, который, судя по виду, пристроили позже. Дверь была открыта, и повсюду валялись различные детали автомобиля и его остов. Я предположила, что мистер Уитмор любил поработать не только в автомастерской, но и дома.

«Шевроле Сильверадо» Ривера нигде не было видно.

Я позвонила во входную дверь. Внутри раздалась трель, и через несколько мгновений меня встретила темноволосая женщина примерно маминого возраста. Она широко распахнула дверь и лучезарно улыбнулась.

– Вы из больницы?

Я кивнула.

– Вайолет Макнамара. А вы?..

– Дэзия Хорвет, – представилась она, оглядывая меня с ног до головы. – Лучшая подруга Нэнси. Только взгляните! Глазки как у лани. Милое личико. Спасибо, что пришли. Входите, входите.

Я последовала за Дэзией в дом. Женщина со слабым акцентом, который я не могла определить, болтала об одной из медсестер, которую она не любила, о том, какая прекрасная стоит погода, как Нэнси любит чай, но не может пить его слишком горячим.

Я слушала и оглядывалась. Вдоль лестницы наверх висели фотографии Ривера. Вот он совсем малыш, а вот уже чуть постарше, играет в детский футбол, и его практически не видно под снаряжением. Семейные фотографии, по одной на каждый год: мистер Уитмор, крупный, темноволосый, широко улыбающийся. Ривер, как юная версия своего отца. Сестра Амелия, младше Ривера на три года. На одной фотографии она маленькая и беззубо улыбается, а на другой уже красивый подросток. И Нэнси…

У меня сдавило горло. Яркая, жизнерадостная. Голубые глаза, темно-русые волосы и счастливая улыбка.

У входа в хозяйскую спальню я глубоко вздохнула.

Дэзия постучала в дверь.

– Ты одета? – Она подмигнула и пропустила меня внутрь.

Лежавшая в постели Нэнси совсем не походила на женщину с фотографий. Эта женщина была худой, хрупкой и с шарфом на голове. Никаких бровей и ресниц, но глаза…

Они все такие же. В них вся жизнь.

– Привет, Вайолет, – сказала Нэнси. – Так рада тебя видеть.

– Я тоже, – ответила я, сдерживая слезы. Не из жалости, а из-за внезапного, странного желания заботиться об этой женщине в последние, священные минуты ее жизни. Но я взяла себя в руки, твердо решив не расклеиваться в первый же день, в первую минуту моей работы.

– Ты знаешь моего сына, Ривера?

– Да. Не очень близко, но… да.

– Он хорошо о тебе отзывается.

– Правда? – Я понизила голос. – То есть… это мило. Я тоже о нем высокого мнения.

«О боже, пристрелите меня».

Но Нэнси оказалась достаточно любезна и не заметила, как я покраснела до корней волос.

– Он сейчас так занят футбольными тренировками и игрой. Я его почти не вижу.

Комнату, словно туманом, окутало печалью.

Дэзия поправила подруге одеяло и похлопала ее по ноге.

– Он популярный парень. Только и всего. Дела, дела, дела. Разве я не права, Вайолет?

– Так и есть. Его все любят.

Нэнси ласково улыбнулась. Устало.

– Спасибо за эти слова. Боюсь, сегодня тебе и делать почти нечего. Дэзия приехала на несколько дней и носится со мной, как наседка.

– Я украла твою работу, да? – Дэзия плюхнулась в кресло рядом с кроватью и взяла вязание. Нэнси вязала шарф в синих и фиолетовых тонах.

– Ничего страшного. Я найду себе занятие. Принести вам что-нибудь? Чашечку чая?

– Было бы чудесно.

– Дэзия?

– Неси две. Ты просто персик.

– Мне не сложно. – Я вышла из комнаты и прижалась спиной к двери, на этот раз не сдерживая слез.

Да, я мягкосердечная. Но это не значит, что слабая. Работа врачом не подразумевает полное отсутствие эмоций. Просто их нужно вкладывать в пациента, чтобы обеспечить наилучший уход. Я не собиралась отказываться от профессии хирурга, но в первые минуты с Нэнси мне стало понятно, что доктор Джонсон, должно быть, во мне разглядела. Я позволила скатиться по щекам нескольким слезинкам сочувствия. За нее. И за Дэзию, Амелию, мистера Уитмора и Ривера. Особенно за Ривера.

А затем я вытерла глаза и приступила к работе.

6

Миллер

В субботу я с десяти утра до четырех вечера работал в Галерее игровых автоматов. Она была самой большой на Набережной, в нескольких минутах ходьбы от каруселей, горок и колеса обозрения, высившегося над пляжем.

Когда я шел домой, в голове звенело от звуков выстрелов, взрывов и стука жетонов. Иногда я не мог заснуть из-за звуков «вака-вака», издаваемых Пак-Мэном, а перед глазами носился маленький желтый кружок, убегающий от призраков, которые ускорялись и неизбежно загоняли его в угол.

Я ненавидел эту чертову игру.

Подойдя к дому, я остановился, вздохнул, собирая волю в кулак, и поднялся по лестнице. Чет сидел на своем обычном месте: задница не отрывалась от нашего дивана, глаза в нашем телевизоре, а рот набит нашей едой. Комнату окутывал густой сигаретный дым. Похоже, старого доброго Чета не беспокоил тот факт, что диабетик (да и вообще кто-то) не должен дышать куревом.

– Как там игровые автоматы? – поинтересовался он. – Давать сдачу и менять билеты на пластиковое дерьмо, которое они потом просто выкинут. Крутая работа, а?

– Это работа, – буркнул я. – А где мама?

– Пошла по магазинам за продуктами.

– Мы не можем себе позволить ходить по магазинам с тех пор, как она уволилась из закусочной.

Чет усмехнулся.

– О, думаешь, твоей маме нужно вкалывать на двух работах, чтобы обеспечивать крышу над твоей башкой, пока ты весь день играешь в видеоигры?

– У меня учеба и работа, – процедил я сквозь зубы. – А вот чем, интересно знать, занимаешься ты?

– Если хочешь знать, мистер Умник, я получил травму. У меня инвалидность и хорошая компенсация. Вот почему твоей маме не приходится пахать на двух работах. Я забочусь о ней. И о твоей жалкой заднице.

Господи, это еще хуже. Мама не только хотела, чтобы он был рядом, но и нуждалась в нем. Уже не в первый раз я подумывал бросить школу, чтобы найти работу получше. Мои мечты о том, чтобы выбраться отсюда и заниматься музыкой, начали обугливаться по краям. Если ситуация еще ухудшится, они вообще сгорят.

– Ты пытаешься вспомнить слово «спасибо», – прервал Чет мои невеселые мысли.

Я проигнорировал его и пошел в свою комнату – крошечную клетушку, в которой умещалась двуспальная кровать, комод и небольшой стол со стулом, вплотную придвинутые к окну. Вся одежда валялась на полу, а стол был усеян бумагами. Гитару я всегда хранил в футляре под кроватью.

Теперь же футляр лежал на темно-зеленом клетчатом покрывале моей кровати, открытый и пустой. Несколько исписанных страниц с песнями валялись рядом, словно выпотрошенные внутренности. Я бросился обратно в гостиную, желудок скрутило узлом.

– Какого черта?..

Слова застряли в горле, когда Чет потянулся, взял с пола за кофейным столиком мою гитару и положил ее себе на колени.

Я в два шага оказался рядом со столиком и навис над Четом.

– Какого черта ты творишь?

Чет поднял гитару за гриф, между пальцами у него была зажата сигарета. Мясистыми пальцами другой руки он провел по струнам.

– Хороший инструмент. Это тебе папа подарил?

– Отдай, – потребовал я, протянув дрожавшую руку.

Он невозмутимо сыграл фальшивую ноту. Пепел с сигареты пролетел по корпусу гитары и упал в резонатор.

– Хорошая. Даже слишком, наверное.

– Отдай… ее… мне, – прорычал я, буквально выплевывая слова. Чет встретился со мной взглядом и медленно протянул гитару. Я резко выхватил ее за гриф. – Держись подальше от моей комнаты. – Он усмехнулся.

– Какой обидчивый.

Я зашагал обратно к себе, вернул гитару в футляр и забрал ее с собой. Мне пришлось сделать остановку возле холодильника и запихнуть в рюкзак кое-что перекусить и бутылку сока. Все это время по мне блуждал ленивый взгляд Чета, от чего по коже будто бегали полчища муравьев.

– Ты пишешь много ванильной хрени, правда? – заметил Чет.

Я захлопнул дверцу холодильника.

– Что ты сказал?

– Я читал твои песни, Бобби Дилан. Ты думаешь, что влюблен? – Он фыркнул. – Девушка, для которой ты пишешь… Думаешь, она в тебя влюбится, как только все это увидит… – Он обвел рукой убогую квартиру, потом снова усмехнулся. – Это должна быть просто убойная песня.

Во мне вспыхнула ярость, заволакивая глаза красным туманом. Но тут же угасла, оставив после себя выжженную пустыню. Он был прав. Вайолет никогда не переставала обо мне заботиться, даже когда – особенно когда – я жил в гребаной машине. Но одно дело – жалеть и заботиться. А целоваться, трахаться и ходить по школе за ручку уже другое.

Чет пробормотал что-то еще, но я едва расслышал. Я вышел, закрыв за собой дверь, и ноги сами понесли меня на пляж. К хижине.

Ронан уже был там. Он собрал плавник и обугленные остатки от других костров, чтобы соорудить свой собственный на небольшом участке пляжа перед хижиной. Положил последнее полено, завершив деревянный вигвам, выпрямился и откинул прядь темных волос с глаз.

Он кивнул в сторону моего футляра с гитарой.

– Ты играешь?

Я кивнул и сел на небольшой валун, положив футляр на колени.

– Дома застукал Чета со своей гитарой в руках. Теперь мне придется повсюду таскать ее с собой. Сюда. В школу… Гребаный ублюдок.

Ронан открыл маленький потрепанный холодильник и достал две бутылки пива. Протянул мне одну и уселся на другой низкий камень.

– Спасибо, – поблагодарил я и прочитал этикетку.

– Это просто пиво, – сказал Ронан. – Вода, ячмень, хмель.

– Мне нужно знать количество углеводов. У меня же диа-ба-титьки.

– Ах да, точно, – Ронан отвинтил крышку. – Отстойно.

– Мне можешь не говорить. – Я произвел кое-какие мысленные расчеты. – Останови меня после двух.

– А что случится, если выпить больше двух?

– Зависит от обстоятельств. Две бутылки могут поднять сахар. А если больше, то он, скорее всего, упадет.

Ронан округлил свои темные глаза.

– Хочешь сказать, что никогда не сможешь напиться?

– Смогу. – Я с ухмылкой поднес бутылку к губам. – Но доктор не рекомендует.

Ронан со свистом выдохнул.

– Черт.

– Ага.

Повисло молчание. Мне достаточно было провести с ним всего два вечера, чтобы понять – Ронан не из болтливых. Я не возражал. Тишина между нами была приятной. Я мог думать и просто дышать рядом с ним, не отвлекаясь на всякую ерунду.

Солнце зайдет только через несколько часов, но Ронан полез в свой потрепанный рюкзак за бутылкой жидкости для розжига и коробком спичек. Пока он был занят, я насчитал по меньшей мере четыре татуировки на его предплечьях и бицепсах.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Восемнадцать, – ответил он, щедро поливая жидкостью поленья. – В марте девятнадцать. Меня оставляли на год в Манитовоке.

Восемнадцать. Чуваку на вид было года двадцать четыре, не меньше. Как будто жизнь нещадно выбивала из него юность.

– Это ты за год сделал столько татуировок или родители давали согласие?

– Нет, – ответил он и чиркнул спичкой. Швырнул ее в поленья, которые мгновенно с ревом охватило пламя.

Я отклонился назад, прикрывая глаза пивом.

– Господи…

Ронан уставился на огонь, наблюдая, как горят дрова. Когда адское пламя утихло до нормального костра, он снова сел.

– Нет… что? – уточнил я. – Не давали согласие или…

– Нет родителей, – ответил Ронан и сделал большой глоток пива. – Мама умерла, когда я был ребенком. Отец умер в тюрьме.

– Черт, – выдохнул я. – Сочувствую, мужик. Почему отец сидел в тюрьме?

Ронан обратил на меня жесткий взгляд своих темных глаз, серых, как округлые камни под нашими ногами.

– За убийство моей мамы.

– Черт побери… – Я отпил пива, так как у меня резко пересохло в горле. – С кем же ты теперь живешь?

– С дядей.

Прежде чем я успел сказать еще хоть слово, Ронан брызнул жидкость для розжига в костер. Желтая струя изогнулась, подобно моче, и огонь вспыхнул еще горячее и ярче. Такими темпами скоро будет нечего жечь.

Снова воцарилось молчание, на этот раз до жути неловкое, потому что я понятия не имел, что сказать. Но мною снова овладело то чувство – безмолвное понимание, которое связало нас с Ронаном с первых минут знакомства. Он не нуждался и не хотел, чтобы я что-то говорил, поэтому я промолчал. Довольно скоро тишина снова стала приятной.

Солнце начало опускаться в океан, загоревшийся под лучами заката, а глубокое синее небо напомнило глаза Вайолет. Когда Ронан отправился на поиски дров, я достал гитару и взял несколько аккордов.

Ронан вернулся с охапкой хвороста.

– Самое время.

Я смущенно завозился с ладами, настраивая гитару.

– Я редко играю на публику.

– Почему?

Я пожал плечами.

– Не знаю. К тому же ты не захочешь слушать то дерьмо, которое я сочиняю.

– Откуда тебе знать, черт возьми?

– Какую музыку ты слушаешь?

– Тяжелую. «Melvins». «Tool».

– Ага, а я играю совсем другое. В основном пишу песни для девчонки.

– Для девчонки. – Ронан достал еще пиво и протянул мне. – Теперь мне действительно жаль, что ты не можешь напиться.

– Аминь.

Мы чокнулись пивными бутылками.

– Что за история?

Я подозрительно уставился на него.

– Ты обзовешь меня слюнтяем, предложишь трахнуть кого-нибудь другого и забыть о ней.

– Ага, возможно, так и сделаю, – ответил он с легкой усмешкой.

Я рассмеялся, а затем покачал головой.

– Это безнадежно, вот что я думаю. Она идеальная и богатая, а я бедный безродный ублюдок, с неработающей поджелудочной железой.

Я вкратце рассказал Ронану о своих отношениях с Вайолет. Через некоторое время он кивнул.

– М-да. Тебе нужно трахнуть кого-нибудь другого и забыть о ней.

Мы посмеялись, глядя на пламя, а затем Ронан заговорил тише:

– Нет, это чушь собачья. Тебе нужно ей рассказать.

– Она до ужаса боится испортить нашу дружбу. Вбила себе в голову, что если мы решимся на что-то большее, то это может нас уничтожить.

– И что? Все равно скажи ей.

– Не могу. Она меня отошьет, и все уже никогда не будет как прежде. Хотя, думаю, мы и так уже порядком подпортили отношения.

Ронан кивнул.

– Ну тогда не говори ей. Просто… не знаю. Поцелуй ее.

– Ни за что.

– А почему бы и нет, черт возьми?

– Ну, во-первых, чертовы границы. Она провела черту, когда сказала, как ко мне относится. Как к другу. Я должен уважать ее желания.

Ронан фыркнул и допил пиво.

Я наклонился вперед и оперся на колени.

– Что я могу сделать? Говорил же, мы поклялись на крови.

– Когда были детьми. Она подозревает, что нравится тебе?

«Она мне не нравится. Я ее люблю каждой чертовой частичкой своей души».

Ронан выжидательно вскинул свои густые брови.

– Не совсем, – признался я.

– Где она сейчас?

– Не знаю. – Я ковырнул носком ботинка песок под ногами. – Сегодня вечером вечеринка. Она будет там.

– Так иди на вечеринку и скажи ей.

– Я просто сказал…

– Ты должен бороться, приятель, – прервал меня Ронан, повысив голос, а его глаза вспыхнули от гнева. – Должен, потому что иначе будет слишком поздно. А слишком поздно означает смерть.

Он быстро отвел взгляд и сжал кулаки. Его переполняли воспоминания, которые не имели ко мне никакого отношения.

Я подождал, пока его отпустит, а потом произнес в сумерки:

– Она нуждается… во мне.

– Значит, ты для нее вьючный мул. Взваливаешь на себя все ее дерьмо и стараешься облегчить ей жизнь, потому что заботишься о ней. Но что насчет тебя?

Ронан резко повернулся ко мне, в его глазах светился невысказанный вопрос: «Ты хочешь быть нужным или ты хочешь быть любимым?»

Возможно, мне в голову ударило пиво, а может, это простая истина. Семейная жизнь Вайолет разваливалась у нее на глазах, моя же горела синим пламенем. Если я не смогу спасти хоть что-то хорошее, то ничего не останется.

Я встал, отряхнул песок с задницы и взял гитару.

– Хочешь пойти? – спросил я. – Там, конечно, будет куча пьяных футболистов, играющих в пивной понг под дерьмовый хаус.

Ронан тоже поднялся на ноги и пнул песок в костер.

– Пойду. Уже говорил, что прикрою тебя.

Мои губы дрогнули в улыбке, когда что-то похожее на радость попыталось заполнить пустоту в душе. Но подозрительность пересилила.

– Зачем?

– Ты меня не раздражаешь, мать твою. Достаточная причина? – Его тон был резким, но серые глаза излучали тепло.

Радость вернулась.

– Достаточная.

7

Вайолет

Огромный двухэтажный дом Ченса Блейлока на Оушен-авеню оглушал «Годзиллой» Эминема и веселыми разговорами сотни гостей. Басы чувствовались еще на улице, когда мы с Эвелин шли по дорожке, бормоча проклятия. Я воевала со своим обтягивающим мини-платьем. То одергивала вниз, то подтягивала наверх, чтобы лучше прикрыть грудь.

– Ты можешь расслабиться? – попросила Эвелин, выглядя потрясающе в черных легинсах и черном топе-бюстье. – Ты просто огонь. Ривер слюной захлебнется, когда тебя увидит.

– Чувствую себя полуголой.

Она ухмыльнулась.

– Вот именно.

В прошлой жизни на подобные мероприятия я бы надела исключительно джинсы и толстовку. Это была моя первая домашняя вечеринка, и я чувствовала себя самозванкой. Или шпионкой с «другой стороны», которая явилась подсмотреть, как развлекаются крутые ребята.

Они увидят меня насквозь.

Но потом я отругала себя за глупость и вспомнила, что однажды сказал Дэвид Фостер Уоллес: «Ты будешь меньше волноваться, что о тебе подумают другие, если поймешь, как редко они о тебе думают вообще».

Внутри дома было темно, только кое-где горели маленькие лампы, а над аудиосистемой висела гирлянда. Комнаты наполняли гости. Они разговаривали, танцевали, целовались. Большинство с красными стаканчиками в руках. Каждый уголок дома заполняли люди и музыка.

Эвелин взяла меня за руку.

– Кухня. Нужно взять себе выпивку.

Мы протиснулись сквозь толпу и оказались в просторной, ярко освещенной кухне, которая буквально ослепляла после сумрака остальной части дома.

Из кухни открывался вид на большой задний двор, где вокруг бассейна тоже продолжалась вечеринка. Гирлянды сверкали разноцветными огоньками, а на шезлонгах кучковались гости, из рук в руки кочевал тлеющий огонек косяка.

Компания футболистов разбила лагерь вокруг бочонка с пивом рядом с огромным кухонным островом из серого мрамора, усеянным бутылками, пустыми стаканчиками и салатницей с вишнево-красным пуншем. Среди компании был и Ривер.

– Привет, мальчики. Это первая домашняя вечеринка Вайолет. – Эвелин сунула мне в руку стаканчик и многозначительно посмотрела на Ривера. – Будьте поласковее.

Я закатила глаза и покраснела.

– Ну спасибо.

– Тише, он идет.

Ривер, в джинсах, белой футболке и клетчатой рубашке, расстегнутой и с закатанными рукавами, обошел кухонный островок, и Эвелин отступила в сторону. Футболка облегала каждую линию мышц груди, но его предплечья просто завораживали.

– Привет, – поздоровался он.

Мой взгляд метнулся к точеным чертам лица, которое казалось высеченным из гранита.

На квадратной линии подбородка лежала легкая тень щетины.

– Привет.

Слабая улыбка Ривера несла в себе как раз то количество непринужденного веселья и уверенности, которое я и ожидала от капитана футбольной команды – парня, который, вероятно, в конечном итоге выиграет приз Хейсмана и через несколько лет попадет в НФЛ. Но его взгляд метался по сторонам, словно он проверял, есть ли у нас зрители. Или нервничал из-за разговора со мной.

«Здравствуй, эго. Это невозможно».

– Так… это действительно твоя первая вечеринка?

– Неужели все настолько очевидно?

– Не-а, все отлично.

– Какие-нибудь указания?

Он рассмеялся.

– Ага. Если Ченс предложит чашечку своего «знаменитого» пунша для вечеринок, говори «нет». Это дерьмо похоже на бензин.

Я тоже засмеялась и почувствовала, как от сердца отлегло. Ривер Уитмор, возведенный мною в ранг мифического существа – олимпийского бога, который не станет размениваться на общение с простыми смертными вроде меня, оказался обычным парнем, и ему тоже требовалось «растопить лед» в разговоре.

Ривер придвинулся чуть ближе, и я почувствовала аромат его одеколона – древесный, свежий, смешанный со слабым запахом моторного масла. Его голос стал тише. Интимнее.

– Послушай…

Я сглотнула.

– Да?

– Мама сказала, что была рада с тобой познакомиться.

– Ой. Да, точно.

– Ты ее порадовала, а для меня это очень важно. Поэтому спасибо тебе.

– Не за что. Она замечательная.

– Так и есть. – Его глаза заблестели, и он быстро отпил из стаканчика. Ченс и еще двое парней окликнули его из соседней комнаты, зовя своего короля к столу для пивного понга. – Ну… пообщаемся еще попозже? – спросил он. Почти смущенно.

– Конечно. Да. Буду рада.

Он улыбнулся на прощание.

– Не пей пунш.

У меня сжалось сердце. Ведь он тоже казался здесь немного чужим. Самому популярному парню приходится притворяться, что он круто проводит время, в то время как дома его ждут страх и боль.

Вечеринка вокруг меня то затихала, то вновь набирала обороты. Я допила пиво, и кто-то дал мне еще. Выпила и это, пол под ногами немного накренился, когда Эвелин взяла меня за руку, чтобы прогуляться по дому. Она вела себя непринужденно. Популярная, уверенная в себе, в меру кокетливая – все, чего мне не хватало.

Снаружи, у бассейна, я отвела ее в сторону.

– Я должна спросить. Как так вышло, что вы с Ривером?..

– Никогда не встречались? – Она пожала плечами. – Логичный вопрос. Но ответа не знаю. В нем есть нечто такое, чего я не могу понять. Мы с ним не на одной волне.

Я подумала, что это завуалированное «я попыталась, но он меня отшил». Но мы сблизились с Эвелин. Она так часто несла всякую чушь, что в такие моменты ее было гораздо проще читать, чем когда она была серьезна.

– Но, эй, моя потеря – твой приз, – воскликнула она. – Там, на кухне, вы так прелестно смотрелись вместе.

– Он милый.

– Милый. Ну да. Он уже пригласил тебя на Осенний бал?

– Нет. Но у него сейчас не самое веселое время.

– Верно. Бедному мальчику нужно отвлечься, ты не находишь? И небольшой толчок.

– Что это значит?

– Предоставь все мне. – Ее озорная улыбка исчезла, когда она что-то заметила у меня за плечом. – Боже. Твой пропащий мальчик здесь.

Я резко обернулась и увидела Миллера. Он сидел на шезлонге, с гитарой у ног, и разговаривал с крупным темноволосым парнем.

– О, похоже, он привел своего телохранителя, – заметила Эвелин. – Держу пари, это Ронан. Парень, который сломал Фрэнки нос. – Она оценивающе оглядела новенького. – Боже, посмотри на эти руки. Вкусняшка. Люблю татуировки, но… он не в моем вкусе. Выглядит так, словно только что сбежал из тюрьмы.

Миллер встретился со мной взглядом, и я помахала. Он не помахал в ответ, но что-то сказал Ронану, и тот кивнул. Тогда Миллер оставил гитару и подошел ко мне.

– О-о-о, – протянула Эвелин. – Сейчас не время позволять Риверу видеть тебя с другим парнем.

– Глупости. Это всего лишь Миллер.

Слова прозвучали как-то чуждо. Это всего лишь Миллер. Как во фразе «это всего лишь воздух» – всегда есть, но без него не выжить.

– Привет, – произнес он, кивнув Эвелин.

– Я так рада, что ты пришел, – воскликнула я, обнимая его.

От него пахло совершенно не так, как от Ривера – сигаретный дым, принесенный из дома, смешивался с более чистыми запахами костра и соленого океана. Его тело буквально вибрировало от напряжения.

Я отступила назад.

– Ты в порядке?

– Я… да, все хорошо. Хочешь что-нибудь выпить? – Он впервые окинул взглядом мое облегающее платье и нахмурился. – Или, может быть, пальто?

Я фыркнула.

– Давай выпьем. Можешь продолжать лекцию.

– Никаких лекций. Я просто не знал, что это костюмированная вечеринка.

– И как тебя понимать?

– Это значит, что раньше тебе никогда не нужно было так одеваться.

– Мне и сейчас не нужно так одеваться, – огрызнулась я. – Я так захотела. И вообще, какое тебе дело, что на мне надето?

– Никакого, в том-то и проблема. – Он яростно провел ладонью по волосам. – Черт, прости, не бери в голову. Мы можем отойти куда-нибудь в более тихое место? Мне нужно с тобой поговорить.

– Я бы сначала выпила. Просто воды. Меня немного шатает.

Мы протолкались сквозь толпу к кухне. Нас провожали любопытными взглядами, но к Миллеру никто не цеплялся. Он налил мне стакан воды из фильтра, стоявшего на столешнице, а себе налил пиво из бочонка.

Осушил полный стакан и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Все хорошо? – снова спросила я. – Шайло с тобой?

– Только Ронан. Слушай…

В этот момент пивной понг закончился, и парни хлынули обратно на кухню, за ними последовала стайка девушек, среди которых были Эвелин, Джулия и Кейтлин. Еще больше любопытных глаз уставились на Миллера, но взгляд и улыбка Ривера целиком принадлежали мне. Я улыбнулась в ответ, затем отвела взгляд, остро ощущая присутствие Миллера.

Вдруг Эвелин стала похожа на Чеширского кота.

– Божечки, все здесь!.. – Ее внимание привлек щелчок зажигалки «Зиппо». – Беру свои слова обратно, – промурлыкала она. – Теперь все здесь.

Кухня внезапно наполнилась запахом гвоздичных сигарет, мы все обернулись и увидели Холдена Пэриша, прислонившегося к стене в углу между плитой и посудомоечной машиной из нержавеющей стали. Его внезапное появление настолько всех поразило, как будто он волшебным образом материализовался из облака собственного дыма.

Он оделся во все черное – шелковая рубашка, черные джинсы и блестящие черные оксфорды. Несмотря на почти летнюю ночь, на нем было черное пальто – расстегнутое, но с поднятым воротником. С шеи свисал длинный кроваво-красный шарф. Высокий, стройный, элегантный, с пронзительными глазами и серебристыми волосами, Холден немного напоминал мне Спайка из «Баффи – истребительницы вампиров».

– Вампирам нужно приглашение, – прошептала я Миллеру с пьяным смешком. – Если он нас съест, вини во всем Эвелин.

Она бочком подошла к Холдену и взяла его под руку. Заявила свои права.

– Вы все наверняка помните Холдена Пэриша.

Раскрасневшийся от пива Ченс нахмурился.

– Курим на улице, чувак.

На губах Холдена расцвела ленивая улыбка.

– Ты в этом уверен? В твоей гостиной пахнет, как на концерте Снуп Догга. – Он зажал сигарету в углу рта, щурясь от дыма, и протянул Ченсу маленький бумажный пакет. – В знак благодарности за приглашение на вашу маленькую вечеринку.

Ченс вытащил бутылку текилы «Patrуn Silver» и расплылся в улыбке.

– Чувак. Спасибо.

– Отлично, – произнесла Эвелин, не отлипая от Холдена, словно он ее личная игрушка. – Выстраивайте шоты, мальчики, пора поиграть в «Семь минут на небесах».

Вокруг раздались радостные возгласы и улюлюканье, а дерьмовый дешевый водочный пунш сменился дорогой текилой. Холден налил первые два шота.

– За хозяина вечеринки, – произнес он и протянул один из них Ченсу.

Парни чокнулись стаканчиками и залпом выпили. Ченс покачал головой, с шумом выдыхая, его глаза наполнились слезами. Холден же выпил спокойно, словно это была простая вода. Но, казалось, выпивка оживила и мгновенно согрела его. Он взял на себя командование кухней, как ведущий в цирке на арене.

– Подходите, леди и джентльмены, и давайте оставим на память парочку прекрасных воспоминаний.

– Мне нужно с тобой поговорить, – произнес Миллер мне на ухо во время очередного взрыва радостных возгласов.

– Вайолет занята, – встряла Эвелин. Она на мгновение оторвалась от Холдена и сунула мне в руку стаканчик с текилой. – И это вечеринка. Сначала пьем, потом поговорите. После игры.

– Ей не нужно это пить, – сказал Миллер.

– Она сама может за себя ответить, – заметила я, недовольно на него посмотрев. – Что на тебя нашло сегодня?

– Ты только что говорила, что тебе нужна вода.

– Может быть, я передумала.

– Может быть, я не хочу, чтобы тебя в чулане изнасиловал какой-нибудь футболист.

У меня округлились глаза.

Эвелин разинула рот.

– Какого черта?.. Ты серьезно?

Но Миллер ее проигнорировал, его голубые топазовые глаза буквально прожигали меня. Я еще никогда не видела его таким. Он всегда был напористым, но не по отношению ко мне. Не таким. Излишне заботливым. Даже собственническим.

– Я… я сама могу о себе позаботиться, – пробормотала я.

Миллер ничего не сказал, но забрал стаканчик у меня из рук. Не отрывая от меня взгляда, он выпил шот, бросил пустой стаканчик на пол, повернулся и вышел из кухни.

Я кинулась за ним.

– Миллер, подожди…

– Отпусти его, – велела Эвелин, оттаскивая меня назад. – Он совершенно не в себе. Ривер – хороший парень.

– Я знаю, но Миллеру нельзя столько пить.

Она закатила глаза.

– Он сам может о себе позаботиться. Ривер будет играть в мою игру. Ты понимаешь, к чему я клоню? Ты. Он. Темный чулан на семь минут?

Я посмотрела вслед Миллеру, вернувшемуся на задний двор. Слова Эвелин проникли в мои затуманенные пивом мысли.

«Мой первый поцелуй. Он может случиться. Сегодня».

Сердце дрогнуло, а щеки вспыхнули румянцем. Эвелин наблюдала за моим лицом.

– Вот, теперь поняла. – Она предложила мне свою текилу. – Пей.

Я оттолкнула стаканчик.

– Меня от этого тошнит. И если я собираюсь сегодня вечером поцеловать Ривера, то хочу быть трезвой. Хочу полностью при этом присутствовать. Запомнить и потом смаковать во всех подробностях.

– О боже, ты как Белоснежка. Чистая, как первый снег и прочая ванильная хрень. Все будет. Поверь мне.

Я кивнула. Потому что Миллер ошибался насчет Ривера.

«Может, он всем и не доверяет, но я не обязана следовать его примеру».

– И каким образом мы окажемся с Ривером вместе в чулане?

Эвелин улыбнулась.

– Благодаря мне.

Мы собрались компанией, пятеро парней и пятеро девушек, и расчистили место в гостиной. Из колонок по-прежнему гремела музыка, но танцы прекратились, и у нас появились зрители. Я села в кружок между Эвелин и Кейтлин. Ривер, Ченс, Холден – новый всеобщий любимец – сидели напротив нас, а их окружили двое других футболистов, Донти Уэзерли и Исайя Мартин. Компанию завершали Джулия и еще одна едва знакомая мне девушка.

Миллер уселся вместе с Ронаном и небольшой группой людей у окна в углу гостиной. Он держал гитару на коленях и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

Но его глаза. Они выглядели почти… печальными.

Затем он отвел взгляд и повернулся к Эмбер Блейк. Хорошенькой девушке с длинными светлыми волосами. Эвелин называла ее девочкой-гранолой. Такого прозвища удостаивались все защитники окружающей среды, вегетарианцы, которые, по ее мнению, составляли приличный процент молодежи Санта-Круза.

Эмбер и Миллер так близко склонили головы, что почти касались друг друга.

Может быть, только для того, чтобы хоть что-то слышать сквозь музыку.

А может, и нет.

«Думаю, он не так уж и расстроен».

– Да, эта игра старая и избитая, но не когда ее провожу я, – заявила Эвелин, отрывая полоски бумаги. – Чье имя назову, тот идет в чулан. Потом мы выберем кого-нибудь, кто присоединится к тебе в темноте. – Она лукаво усмехнулась. – Я предоставлю вам самим решать, что там делать. Когда время истекает, первый выходит, а второй человек остается в чулане, и мы выбираем другое имя. Все поняли? Как по цепочке. Если ты не идешь, то пьешь!

Компания выразила свое одобрение.

– Это обновленная версия «Семи минут на небесах», – продолжала Эвелин, записывая наши имена на полосках бумаги. – А значит, что мне плевать, окажется ли парень с парнем или девушка с девушкой. Вы все равно идете и знакомитесь друг с другом. – Она снова ухмыльнулась. – Насколько хорошо вы познакомитесь, зависит только от вас. У кого-нибудь есть таймер?

– Да, моя королева, – ответил Холден и поддернул рукав, чтобы показать часы от «Philip Patek». Я узнала безумно дорогой бренд, так как у моего отца были такие же.

Эвелин развернула клочок бумаги.

– Первая… Вайолет Макнамара. – Она наклонилась ко мне. – Я с тобой, девочка.

Я втянула воздух и медленно выдохнула. Краем глаза заметила, что Миллер снова наблюдает за мной с каменным выражением лица и мрачно сжатыми губами. Внезапно мне показалось, что я стою перед расстрельной командой. Меня охватило чувство вины, и я на секунду застыла, пытаясь распутать странный клубок эмоций.

Эвелин подтолкнула меня локтем, и я направилась к чулану.

Войдя внутрь, я ощупью пробралась вдоль полок с полотенцами, постельным бельем, ополаскивателями для стирки и прочими богатствами мистера и миссис Блейлок и уселась на ковер. Несколько напряженных мгновений спустя дверь открылась, и полумрак заполнила огромная фигура. Ривер закрыл дверь, приглушая шум вечеринки. Воздух наполнился ароматом древесного одеколона.

– Вайолет?

– Я здесь.

– Темно, как в заднице… – На меня надвинулась внушительная тень Ривера, а сам он сел у противоположной стены. Повисло молчание.

– Сумасшедшая вечеринка, да? – заметила я, ощущая, как начали тикать секунды наших семи минут. – Этот Холден странный парень.

– Э-э. Ага. – Ривер кашлянул. – Не от мира сего. Напоминает мне того вампира, Лестата.

– О боже, я сказала почти то же самое, только про другого вампира! Не знала, что ты читал Энн Райс.

– Я и не читал. В кино видел. Точнее… мама как-то смотрела. Наверное, что-то запомнилось.

– Ясно.

Снова наступило молчание, и неловкость возросла еще больше. Я хотела спросить, как он справляется с болезнью мамы, но ему, вероятно, хотелось отвлечься на вечеринке, поэтому я выбрала тему спорта.

– Как проходят тренировки по футболу?

– Хорошо. Но их слишком много. Ты ведь тоже занимаешься спортом?

– Европейским футболом. Но начнем только весной.

– Круто.

Снова тишина. Разговор походил на двигатель, который никак не хотел заводиться.

– Итак, Вайолет.

– Да, Ривер.

– Через несколько недель Осенний бал.

Сердце подпрыгнуло. Наконец-то.

– Да.

– Ты идешь с кем-нибудь?

– Нет! – выпалила я и ущипнула себя за руку, удивляясь, что после нескольких месяцев общения с Эвелин так и не переняла никаких навыков флирта.

– Круто. Тогда… не хочешь пойти со мной?

– Ага. Да. Буду рада. Спасибо.

Кожу опалило от жаркой смеси счастья и смущения, и мне показалось, что я, наверное, свечусь в темноте.

– Отлично. Позже обсудим детали, – сказал Ривер.

– Конечно.

Снова тишина, а затем кто-то постучал в дверь, заставив меня подпрыгнуть.

– Время закончилось! Вайолет, выходи. Ривер, оставайся на месте.

– Мне пора.

Я начала подниматься на ноги, когда тяжелая, сильная рука Ривера нашла мою ладонь. Я почувствовала, как он наклонился; темнота между нами сдвинулась, и он заполнил мое личное пространство. Я закрыла глаза. Сердце бешено колотилось. Губы приоткрылись.

«Вот он. Мой первый поцелуй…»

– Спасибо, Вайолет, – произнес Ривер, и его дыхание с нотками пива и более явственным ароматом текилы согрело мою щеку, прежде чем он коснулся ее губами.

По шее побежали мурашки, пустив приятную дрожь по телу… пока я не поняла, что поцелуй в щеку не был закуской. Он оказался основным блюдом.

Ривер прислонился спиной к стене и отпустил мою руку.

– Тебе лучше поторопиться, пока Эвелин не начала верещать.

– Ох. Да. – Я встала, одновременно одергивая подол платья. – Ладно… эм… Пока.

С вымученной улыбкой на губах я поспешила к выходу, игнорируя улюлюканья гостей и требования подробностей.

– Ну? – прошипела Эвелин, когда я снова села рядом с ней. – Что произошло?

– Это было похоже скорее на «Семь лет неловкости», – ответила я с улыбкой. – Боже, это было ужасно. Я не сказала ничего стоящего или остроумного. Просто молчала, как идиотка.

– Ты и не должна была разговаривать, – нахмурилась Эвелин.

– Он пригласил меня на бал…

– Да! Я так и знала!

– Да, но… Между нами не было никакой химии. Пшик! Я просто была сама не своя.

«Да и он не казался таким уж очарованным и увлеченным».

– Ты нервничала, потому что он горячий парень и давно тебе нравится. Нужно время. Пойти с ним на танцы – это только начало.

– Ты права. Я слишком много думаю.

Моя фальшивая улыбка стала искренней, и я облегченно вздохнула… пока не заметила, что Миллер наблюдает за мной. Он быстро отвел взгляд и вернулся к разговору с Эмбер.

«Это же… хорошо, правда? Может быть, он пригласит ее на бал. Возможно, мы пойдем все вместе».

Почему-то от этой мысли мне захотелось рассмеяться. Или заплакать. Или все вместе. Наверное, я слишком много выпила.

Компания начала терять терпение, и Эвелин выбрала еще одного человека, который присоединится к Риверу.

– Холден Пэриш!

Компания, особенно парни, заохали и стали подталкивать друг друга локтями.

– Что за пещерные люди, – упрекнула их Эвелин. – Сейчас двадцать первый век, ради всего святого!

Холден отшвырнул стаканчик и, слегка покачиваясь, поднялся на ноги.

– Если я не вернусь через семь минут… подождите еще.

Все засмеялись, когда он скрылся в чулане.

– Повзрослейте уже, – бросила Эвелин хихикающим парням. – Моя игра. Мои правила.

Все выпили, кроме меня, и семь минут, отсчитанные Исайей, пошли на убыль. Через две минуты дверь чулана распахнулась, и оттуда пулей вылетел Ривер.

– Чертов придурок, – прорычал он и ринулся на кухню, как разъяренный бык.

Парни, казалось, собрались следом, но Эвелин была против.

– Игра еще не закончена. – Она выхватила следующую бумажку. – О! Это же я!

– Чушь собачья, – буркнул Ченс. – Просто кто-то жаждет нового парня…

Она показала своему бывшему средний палец, поправила топ-бюстье и исчезла в чулане. Но без Эвелин игра закончилась. Ребята встали и последовали за своим квотербеком на кухню. Джулия и Кейтлин хотели подождать Эвелин, но Миллер все еще общался с Эмбер всего в десяти футах от нас. Интимно.

Мне вдруг захотелось выйти на улицу и подышать свежим воздухом.

«Да что с тобой не так? Ривер пригласил тебя на свидание. Это же твоя мечта».

Все еще чувствуя себя как на лодке, мягко покачивающейся на волнах, я осторожно добралась до шезлонга возле бассейна. Через несколько минут меня нашли Эвелин, Кейтлин и Джулия.

– Что ж, это была пустая трата моего времени, – сообщила Эвелин, кипя от злости. – Ривер прав. Этот Холден – гребаный ублюдок. Псих.

– Что произошло? – встревоженно спросила я. – Он что-то сделал?

Она посмотрела на меня, как на дурочку.

– Нет. В том все и дело. Вместо этого он просто сидел и пел.

– Пел?

– Да, Вайолет. Он очень пьян и… – Девочки начали хихикать, но Эвелин бросила на них мрачный взгляд. – Ой, заткнитесь. Мне тоже нужно очень сильно напиться.

Она бросилась прочь, а Джулия и Кейтлин расхохотались.

– Ви, ты все пропустила. Эвви выскочила из чулана, а Холден на глазах у всех опустился на одно колено, исполняя серенаду из песни Шона и Камилы «Señorita».

Я нахмурилась.

– Но это же сексуальная песня.

Кейтлин покачала головой.

– Она не сочла сексуальным, когда он пел ей: «Я люблю, когда ты называешь меня сеньоритой». Довольно эпичное зрелище. Этот парень сумасшедший.

Джулия кивнула.

– Богатый, но сумасшедший. А жаль.

Я выдавила из себя улыбку и встала.

– Скажете Эвелин, что я ушла? Думаю, с меня хватит. Вызову такси.

– Уже? Сейчас только десять часов.

– Да, я…

Из глубины дома послышались крики и внезапный звон разбитого стекла. Музыка внезапно смолкла, и громко и отчетливо прозвучал голос Холдена Пэриша:

– Все заткнитесь на хрен.

И вот тогда я услышала это. Слабый перебор гитары.

Я поспешила обратно в дом. Столовая Блейлоков соединялась с гостиной. Холден стоял на обеденном столе. У его ног валялись осколки бутылки из-под текилы, поблескивая на свету и царапая полированное красное дерево. Он снова рявкнул на тех, кто продолжал болтать, и по его команде комната затихла.

Для Миллера.

Мой лучший друг играл на гитаре и пел «Yellow».

Наша песня…

Другие ворвались из кухни следом за мной, Ченс требовал ответа, что, черт возьми, случилось со столом в столовой. Я едва его заметила. Как и все остальные. Хриплый, низкий, идеальный голос Миллера под приглушенный перебор гитары целиком завладел темной комнатой. Его тон и подача были ненавязчивыми, мелодичными. Он открылся. Талант, который так долго скрывали, теперь вырвался на свободу и очаровывал всех слушателей.

Включая Эмбер Блейк.

Она сидела перед ним, скрестив ноги, с мечтательной улыбкой на губах. Глаза Миллера были закрыты; он не смотрел на нее с тоской, но сердце подсказывало мне, что он действительно мог это чувствовать.

«Какое тебе дело? Тебе нравится Ривер. Он пригласил тебя на танцы!»

Но Миллер впервые пел на публике, вместе с Эмбер. Может быть, для Эмбер. И он выбрал нашу песню. Сердце наполнилось радостью и болью – как будто от лихорадки меня бросало то в жар, то в холод.

Зрителей переполнял восторг. Кто-то зажег зажигалки, кто-то включил фонарик на телефоне, и темнота словно наполнилась звездным светом. Было так легко представить на месте гостиной погруженную в темноту концертную площадку, где на сцене в лучах прожектора сидел Миллер и играл на гитаре.

Я оторвала от него взгляд и заметила нависшую тень Ронана, который скрестил руки на груди и небрежно прислонился к стене, но при этом внимательно наблюдал за Миллером. Готовый защитить. Я оглянулась на Миллера, который теперь наблюдал за мной.

Наши глаза встретились, и он безжалостно удерживал мой взгляд, пока пел.

– Ради тебя я бы истек кровью.

Должно быть, я слишком много выпила, потому что внезапно меня затошнило. Я не могла пошевелиться. Живот скрутило таким тугим узлом, что я едва могла дышать.

«Что со мной происходит?»

Песня закончилась, и наступила тишина, пока Холден, все еще стоявший на обеденном столе, не бросил в потрясенную тишину:

– Да это же охрененно!

Гости вдруг разразились радостными возгласами и аплодисментами, и именно тогда я вырвалась из оцепенения. Я тоже захлопала. Хлопала так сильно, что запекло ладони, улыбалась так широко, что начало сводить скулы. Сердце переполняла радость и восторг, но по щекам катились слезы.

Миллер стал свидетелем моей реакции. Выражение его лица смягчилось, и он начал подниматься, но я протолкалась сквозь толпу к парадной двери и скрылась в ночи.

8

Миллер

«Я потерял ее».

Сердце уже разлетелось на миллион осколков, когда я наблюдал, как Ривер идет за Вайолет в чулан. И снова треснуло, когда она убежала.

«Беги за ней. Скажи ей. Сейчас».

Я собрался последовать за Вайолет, но внезапно появился Фрэнки Дауд со своими друзьями, Майки и Тэдом. Они окружили меня и оттолкнули назад.

– Ну-ка, посмотрите, кто сорвал нам вечеринку. Куда-то торопишься, Стрэттон? – поинтересовался Фрэнки, толкая меня. Нос скрывала марля и лейкопластырь, под обоими глазами залегли темные круги.

– Отвали, придурок, – прорычал я.

Эмбер взяла меня за руку и тихонько шептала что-то о том, чтобы я вернулся и сел с ней. Я стряхнул ее ладонь.

Фрэнки усмехнулся.

– А то что? Снова велишь своему сбежавшему из тюрьмы охраннику мне вмазать?

Ронан встал позади меня, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

При виде Ронана у Фрэнки округлились глаза от страха, и он зарычал:

– Ты гребаный покойник, чувак! Ты понятия не имеешь, кто я такой.

– Я знаю, кто ты. – Казалось, будто голос Ронана шел из-под земли. – Мне точно известно, кто ты.

Туго натянутые струны напряжения между нами пятерыми были готовы лопнуть. А Вайолет уходила все дальше…

– Чувак! Какого хрена ты творишь?

Вечеринка затихла и все взгляды обратились к обеденному столу. Холден отбивал чечетку посреди разбитого стекла на столешнице из красного дерева, и изображал сопливую версию песни «Singing in the Rain». Он был пьян в стельку, но ухитрялся держаться вне зоны досягаемости Ченса, пытавшегося стащить его со стола. Комната оживилась, раздавались радостные возгласы и смех, многие достали телефоны.

– Родители меня на хрен прикончат! – бушевал Ченс. – Кто-нибудь, помогите мне снять этого придурка со стола.

Холден рассмеялся и отпрыгнул в сторону от руки Ченса. Из кухни появился Ривер.

– Шоу окончено, – произнес он холодным и низким голосом. – Проваливай на хрен.

Холден присел и протянул к Риверу ладонь, напевая:

– Какое прекрасное чувство, я счастлив опять.

Ривер зарычал и отшвырнул его руку. Попытался схватить его, но Холден с поразительной ловкостью сам соскочил со стола. Ривер и Ченс бросились за ним в гостиную, где Холден перемахнул через спинку дивана, приземлившись между парочкой гостей, а затем запрыгнул на кофейный столик. Пивные банки разлетелись во все стороны, бутылка разбилась вдребезги, и стекло заскрежетало под ботинками Холдена.

– Просто пою и танцую под дожде-е-ем…

Меня, как и всех остальных, настолько поглотила эта сюрреалистическая сцена, что я не обращал внимание на происходившее за спиной.

– Ты труп, ублюдок, – прорычал Фрэнки Ронану, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как этот псих вытаскивает полицейский электрошокер из заднего кармана своих вечно сваливающихся шорт.

– Эй, эй!.. – начал я, но отпрянул, когда Фрэнки бросился на Ронана. Тот весь вечер походил на каменную статую, но быстро сделал ложный выпад вправо и ударил Фрэнки по руке. Электрошокер отлетел в сторону, и Ронан, схватив Фрэнки за футболку, толкнул его в сторону Холдена. Толпа расступилась в сторону, а парни повалились на ковер, сцепившись друг с другом и размахивая кулаками.

Ривер и Ченс бросились их разнимать, но Фрэнки дрался, как бешеный пес, сплевывая кровь. Бинт на носу расцветал кроваво-красными розами.

– Сдохни, тварь! – орал он, вырываясь из рук Ченса. – Ты труп, слышал меня?! – Он схватил разбитую бутылку пива с кофейного столика у ног Холдена и замахнулся зазубренным концом на Ронана. – Я убью тебя, ублюдок!

Ривер и Ченс снова закричали на него, но Фрэнки замахнулся бутылкой, отгоняя их. Эмбер вцепилась мне в руку, а я как мог старался заслонить ее от развернувшегося хаоса, одновременно пытаясь оттащить Ронана. Но тот был неподвижен, как скала.

Фрэнки несколько раз взмахнул бутылкой, и толпа вмиг притихла. Все ахнули, когда по предплечью Ронана протянулась кровавая полоса.

Ронан посмотрел на красную линию пореза, а затем снова на Фрэнки.

– Это была ошибка.

Его руки сжались в кулаки, и я почувствовал, как он весь напрягся. Готовый наброситься. Его ранят еще сильнее, возможно, даже зарежут, но он не успокоится, пока не изобьет Фрэнки до полусмерти.

Или не убьет его.

Но тут в самую гущу драки со стола спрыгнул Холден. Он встал между двумя парнями, рванул на себе рубашку и обнажил перед Фрэнки левую сторону груди.

– Вот сюда, – буркнул он низким, холодным и пустым голосом. Холден постучал себя по груди, над сердцем. – Бей прямо сюда. Ну же. Сделай это. Сделай это!

Толпа притихла. Все уставились на него, и никто не двигался. Фрэнки пыхтел через нос, как бык, широко раскрыв глаза от шока. Бутылка в его руке дрожала.

Я медленно двинулся вперед и взял Холдена за руку.

– Эй, парень. Перестань. Эй…

Холден попятился, а Ривер забрал бутылку из рук Фрэнки. Напряжение на мгновение ослабло, а затем Холден вырвался из моих рук, одернул пальто, вытащил из кармана гвоздичную сигарету и весело произнес:

– У кого-нибудь есть зажигалка?

Затуманенные глаза Ченса чуть не вылезли из орбит.

– Какого?.. Убирайтесь! Вы трое. – Он помахал пальцем между мною, Холденом и Ронаном. – Убирайтесь к чертовой матери из моего дома.

Холден повернулся ко мне с насмешливым выражением шока на лице.

– Грубо, правда?

У меня вырвался недоверчивый смешок, а затем еще один, превращаясь в истерический хохот. Текила, которую я по глупости выпил, не сулила мне ничего хорошего. Даже не глядя на часы, и так было понятно, что сахар падал, я чувствовал себя словно под водой.

«А может, всему виной эта сумасшедшая ночь».

– Убирайтесь! – взревел Ченс.

Он дернулся в нашу сторону, и мы с Холденом бросились бежать, хохоча, как сумасшедшие. В дверях мы обернулись и увидели, как Ронан на прощание смерил Фрэнки злобным взглядом, а затем зашагал за нами.

– Ты мертвец, Венц! – крикнул Фрэнки нам вслед. – Ты гребаный покойник!

Мы спустились по ступенькам и оказались на просторной лужайке перед домом. Я споткнулся – а может меня просто покинули силы, – и повалился на траву, задыхаясь и продолжая смеяться.

Холден растянулся рядом со мной, и мы легли на спину, глядя в ночное небо.

– Кажется, нас не представили. Холден Пэриш.

– Миллер Стрэттон.

Мы пожали друг другу руки, и Холден кивнул в сторону нависшего над нами Ронана.

– А кто этот супермен?

Я засмеялся еще громче.

– Ронан Венц.

Холден порывисто протянул ладонь.

– Очень приятно.

Ронан скрестил руки на груди.

– Сумасшедшие ублюдки.

Нас накрыло еще одним приступом смеха.

– Как ты это сделал? – спросил меня Холден, вытирая глаза.

– Сделал что?

– Играл и пел вот так. Как… чертово чудо.

В груди разлилось тепло.

– Ничего особенного. Все давно знают эту песню. Ей уже миллион лет.

Холден пожал плечами, глядя в небо.

– Песню, может, и слышали, но ты обнажил душу и сердце. Люди не каждый день такое слышат.

Он ошибался. Я обнажил сердце не ради них, а ради Вайолет. А потом буквально бросил его ей в лицо. Слезы в ее глазах…

«Это была наша песня, и я ее отдал».

Входная дверь с грохотом распахнулась.

– Я сказал, убирайтесь на хрен с моей территории! – Ченс стремительно зашагал по дорожке. А за ним с мрачным и торжественным выражением лица следовал гребаный ублюдок Ривер, который, вероятно, подарил Вайолет в чулане ее первый поцелуй. По сравнению с разъяренным и пьяным Ченсом Ривер выглядел вполне трезвым.

«Да пошли вы».

Смеяться перехотелось, и я с трудом поднялся с травы. Холден вскочил на ноги и привлек внимание Ченса, запрыгнув на припаркованный на подъездной дорожке «Рейнджровер». Темноту ночи прорезал рев автомобильной сигнализации, замигали фары. Из дома поспешно вышла Эмбер, держа в руке мой футляр для гитары.

– Вот, – она протянула его мне. У нее были василькового цвета глаза. Светлые, тогда как у Вайолет темные. Ее волосы навевали мысли о солнце, а волосы Вайолет были чернее ночи. У Эмбер тонкие губы, а у Вайолет они пухлые и созревшие для поцелуя…

Ривер украл ее поцелуй. Все ее первые воспоминания получит он…

– Миллер?

– Ой, да, – спохватился я, забирая у нее футляр. – Странная ночь, черт побери.

– Ты прекрасно сыграл. Просто… невероятно.

– Да, спасибо. – Я понятия не имел, что ей сказать. Не с ней мне хотелось разговаривать.

Холден, смеясь, промчался мимо меня.

– Пора уходить.

– Пора уходить, – повторил я Эмбер, и меня снова стал разбирать смех. – Эм… увидимся?

Она слабо улыбнулась.

– Надеюсь на это.

Вдалеке завыли полицейские сирены, и Холден повел нас с Ронаном к черному седану, припаркованному на другой стороне улицы. За рулем сидел водитель в форме.

– Добрый вечер, Джеймс, – поздоровался Холден, когда мы забрались на заднее сиденье. – Не будете ли вы так любезны избавить меня и моих друзей от этого района?

Джеймс кивнул, и машина помчалась по темной аллее.

– Домой, сэр?

– Черт возьми, нет, – отмахнулся Холден. Он посмотрел на нас. – Есть идеи, джентльмены?

Я посмотрел на Ронана, и тот кивнул.

– В мое место, – произнес я и назвал Джеймсу адрес.

Джеймс припарковался на гостевой парковке возле моего комплекса «Лайтхаус», и мы вылезли из машины.

– Мило, – выдал Холден, разглядывая комплекс. – Афтерпати у mon amie Стрэттона?

– Не совсем. – Я кивнул на Джеймса за рулем. – Как долго он будет ждать?

– Столько, сколько потребуется. – Холден закурил гвоздичную сигарету и отмахнулся от дыма и наших любопытных взглядов. – Не бойся, Джеймсу хорошо платят.

– Ладно. Пойдем.

Мы с Ронаном двинулись к пляжу, перешагивая через острые камни и накатывающие волны прибоя. Если Холдена и огорчало, что его дорогая одежда промокла и испачкалась в песке, он не жаловался.

У рыбацкой хижины он осмотрелся, вглядываясь в темноту.

– Неплохо. Но небольшой ремонт не помешал бы.

Ронан развел костер перед хижиной. В тридцати ярдах от нас у берега пенился бескрайний черный океан, а над ним сияли миллионы звезд.

Я тяжело опустился на камень и вытащил несколько леденцов.

– Колеса? – поинтересовался Холден. – Делись с ближним, Стрэттон.

– Глюкоза. У меня диабет.

В его зеленых глазах мелькнуло искреннее беспокойство.

– Ты в порядке?

– Ага. Спасибо. – Я покосился на него. – Чем ты так разозлил Ривера Уитмора?

– Я сегодня многих позлил. Тебе стоит быть более конкретным.

– Квотербека. Когда вы играли в эту Семиминутную игру.

– Ах да. – Холден откашлялся, а потом пожал плечами, глядя на океан. – Не помню.

– Уверен?

– Похоже, ты разочарован.

– Я надеялся, что ты врезал ему по яйцам.

– Рассказать?

Тяжесть ночи и всего, что случилось – и не случилось, – давила на плечи, прижимала к земле. Все это меня утомило.

– Не сегодня.

– Вполне справедливо.

Ронан предложил нам пива из холодильника, который припрятал до этого в хижине.

Холден взял одно, я отмахнулся.

– Все еще неважно себя чувствую, – объяснил я и вытащил из рюкзака апельсиновый сок.

– Здесь хорошо, – протянул Холден через минуту. – Действительно хорошо, черт возьми. Как будто я могу просто… дышать полной грудью.

Я кивнул.

– И я.

– И я, – согласился Ронан.

– Парни, а вы часто здесь тусуетесь? – поинтересовался Холден, и я увидел в его глазах уязвимость. Защитные стены немного опустились. Пока что я видел его только в двух состояниях: холодным и собранным и дико пьяным. Впервые он больше походил на семнадцатилетнего парня без всяких масок.

– Почти каждый день, – я сделал глоток сока и переглянулся с Ронаном. Тот кивнул. – Ты тоже можешь приходить сюда. В любое время. Mi casa es su casa. Правда, это не дом. Как сказать по-испански: наша дерьмовая хижина – твоя дерьмовая хижина?

– Nuestra casucha es su casucha, – немедленно отреагировал Холден с безупречным испанским акцентом.

Мы с Ронаном обменялись взглядами.

– Ты говоришь по-испански?

– И по-французски. Еще по-итальянски. Немного по-португальски и по-гречески.

– Ты вундеркинд, что ли? – изумился Ронан.

– Так говорят, – ответил Холден, глядя на океан. – Мой IQ —153.

Я тихо присвистнул.

Холден кивнул.

– Кажется, довольно полезные навыки, да?

– Полезные? – Я фыркнул. – Все равно что иметь ключ к разгадке жизни.

Он усмехнулся.

– Если бы. По моему опыту это означает лишь, что бесконечные мысли в моей голове могут мучить меня более изощренным способом сразу на нескольких языках.

Я подождал, пока напряжение немного спадет, а затем небрежно спросил:

– Итак, мне направлять тебе свои домашние задания по электронной почте или предпочитаешь бумажную версию?

Холден заливисто рассмеялся, и мне показалось, что окутавшая было его тень рассеялась.

– Без шансов, Стрэттон.

Я ухмыльнулся.

– Стоило попытаться.

Наступила более приятная тишина.

– Да, здесь просто идеально, черт возьми, – воскликнул Холден. – Как будто мы на краю света и никто не может нас тут достать.

– Ага, – согласился я, а Ронан кивнул.

Холден вдохнул и выдохнул.

– Я гей, – выпалил он. – Просто хочу сразу все прояснить. На случай, если это не было очевидным. Это станет проблемой?

Я нахмурился.

– Нет. С чего бы?

– Спроси моего отца. – Он посмотрел на Ронана. – А как насчет тебя?

Ронан отхлебнул пива.

– Нет, я не гей.

Мгновение все молчали, а потом снова раздался хохот. Я смеялся до боли в животе и слез в глазах. Даже Ронан усмехнулся и подлил розжига в костер. Любое напряжение, которое еще оставалось между нами тремя, сгорело в огне, и я чувствовал себя так же, как при первой встрече с Ронаном. Холден Пэриш тоже подходил к этому месту. Вместе с нами.

– Ты сумасшедший ублюдок, знаешь об этом?

Он вытер глаза.

– Так меня и называют.

– Знаешь, ты ведь мог быть с ними. Среди популярных учеников.

– Зачем, если намного веселее издеваться над ними?

– Веселее, – ровным голосом повторил Ронан, словно холодным ножом обрубая смех. – Так вот ради чего было все это дерьмо с Фрэнки? Ради веселья?

Улыбка Холдена исчезла, и от него, казалось, вновь повеяло мрачным холодом.

– Я сделал это, чтобы застать его врасплох. Вот и все.

Но это не все. Ни разу. Однако у всех нас были секреты и свои скелеты в шкафу. Ронан остался со мной как раз потому, что я не совал нос в чужие дела и мы не собирались нарушать традицию с Холденом. Но с наступлением ночи он сам немного рассказал нам о себе. Что переехал сюда из Сиэтла и жил с тетей и дядей в Сибрайте, самом богатом районе Санта-Круза. Его особняки затмевали даже дом Вайолет.

– Тебе оставался всего год старшей школы, – заметил я. – Зачем уезжать?

– За меня все решили. После второго года старшей школы отец устроил мне небольшую поездку в глушь.

– Ты имеешь в виду лагерь?

– Конечно, – кисло согласился Холден, кутаясь в пальто, несмотря на огонь и теплую летнюю ночь. – Лагерь. Этот тур подразумевал год в Швейцарии. В Лечебнице дю Лак Леман, – произнес он с французским акцентом, столь же безупречным, как и его испанский. – Для нас с вами это Женевское озеро.

– Лечебнице?..

– Дурка. Сумасшедший дом. Психиатрическая лечебница. Как хотите, называйте.

Я подался вперед.

– Господи…

– Насколько я могу судить, никакого Господа нет, – сказал Холден, грустно улыбаясь. – Поверь мне. Я проверял.

Наступило короткое молчание, а затем Ронан вылил еще одну струю бензина в костер.

– Наверное, этот лагерь посреди дикой природы был просто убойным местечком.

Я затаил дыхание под пристальным взглядом Холдена. Затем он запрокинул голову назад и рассмеялся.

– Этот парень настоящий?

– На сто гребаных процентов. – Я чокнулся соком с пивной бутылкой Холдена. – За то, что выжил в лагере. И Швейцарию.

Холден сглотнул, стараясь не показывать, как его тронули эти слова.

– За Ронана, ты великолепный ублюдок. – Он потянулся через меня, чтобы чокнуться со здоровяком. – За то, что мы на сто процентов настоящие.

Ронан порылся в кармане куртки и вытащил маленький желтый предмет.

– За Фрэнки, тупого ублюдка, который не заметил, как я стащил его полицейский электрошокер.

На долю секунды мир замер, а потом мы расхохотались. Все трое. Смеялись так сильно, что на несколько часов я позабыл о разбитом вдребезги сердце.

9

Вайолет

Спортзал наполнялся шумом радостных возгласов, топота ног и музыки. Чирлидерши во главе с Эвелин исполняли танец в своих сине-желтых юбках и топиках. Блестящие золотистые помпоны шуршали и поблескивали на солнце, льющемся из огромных окон за баскетбольными кольцами.

Толпа ахнула, когда двое парней-чирлидеров подбросили Эвелин высоко в воздух, где она сделала замысловатое гимнастическое сальто и успешно приземлилась к ним на руки.

Я сидела в компании из своей учебной группы – парнями и девушками, которые стремились попасть в медицинскую школу или мечтали о Массачусетском технологическом институте, а также с Шайло. Она надела наушники и закрыла глаза, полностью отгородившись от выступления, словно на медитации в лесу.

Я оглядела толпу и обнаружила Миллера, сидевшего с Ронаном и Холденом высоко в углу спортзала. Видео с вечеринки Ченса разлетелись за несколько недель. Чечетка Холдена на обеденном столе Блейлоков стала хитом, но его конфронтация с Фрэнки всех напугала.

– Он такой горячий, – скулила Эвелин через несколько дней после вечеринки. – Я не понимаю. У него харизмы хоть отбавляй, но, похоже, он желает себе смерти. Не говоря уже о том, что он сжег все мосты с Ривером и Ченсом, так что теперь ему придется тусоваться с твоим мальчишкой и этим преступником.

Но Холден, казалось, рядом с Миллером и Ронаном был совершенно счастлив. В то утро все трое смотрели представление, разговаривали и смеялись. Странное трио: угрюмый музыкант, татуированный плохой парень и гений-миллиардер, который одевался так, словно каждый день ходил по подиуму зимних показов мод в Милане. И всем им было плевать на то, что о них думают.

Прошло уже много времени с тех пор, как Миллер общался со мной так же непринужденно.

Чирлидеры закончили выступление, и по огромному залу из полированного дерева эхом разнеслись аплодисменты.

Директор Хейс взял микрофон и вышел в центр.

– А теперь глава судей Осеннего бала, Лейла Кальдерон, объявит членов Свиты.

Лейла, девушка с длинными темными волосами, в мини-юбке и обтягивающей футболке, выкатила в центр зала накрытый черной скатертью маленький столик на колесиках. На нем лежали четыре короны: две большие и две маленькие. Лейла с ловкостью ведущего новостей забрала у директора микрофон.

– Голоса уже подсчитаны, итог подведен. Поприветствуйте аплодисментами вашего Принца Осеннего бала… Донти Уэзерли!

Грохот аплодисментов потряс зал. На первом ряду футбольная команда в форменных куртках кричала и хлопала по спине своего героя-принимающего, и тот присоединился к Лейле. Он позволил ей нацепить себе на голову пластиковую сверкающую корону и попытался уйти, но Лейла схватила его за руку.

– Не так быстро. Каждому принцу нужна принцесса. В этом году Принцессой Осеннего бала становится… Эвелин Гонсалес!

По толпе пронеслась волна удивленных вздохов, которые с мучительной медлительностью обернулись радостными возгласами.

Я ахнула.

– Вот дерьмо. О нет. Бедная Эвелин.

Брови Шайло взлетели вверх, и она повернулась ко мне.

– Королева Ви?..

– Что? Нет. Ни за что. Джулия или Кейтлин, – возразила я, пока Эвелин, натянуто улыбнувшись, встала со скамейки чирлидеров, чтобы принять свою корону.

Шайло ухмыльнулась.

– Я бы не была так уверена.

– А теперь, Король Осеннего бала. – Лейла сделала паузу для пущего эффекта.

Футболисты подталкивали и дразнили Ривера, который лениво от них отмахивался и отшучивался.

– Ривер Уитмор!

Зал взорвался радостными криками, и я присоединилась к толпе.

– Ничего удивительного. Но я все еще в шоке из-за Эвелин… Вот же черт.

– Ага, – пробормотала Шайло. – Ты приготовила свою речь?

– Ой, перестань.

– А теперь… – продолжила Лейла, утихомиривая зрителей. – С удовольствием сообщаю, что Королевой Осеннего бала Центральной старшей школы Санта-Круза становится…

Весь зал затаил дыхание. В тишине раздался выкрик Фрэнки Дауда:

– Твоя мама.

Послышались смешки, а директор Хейс строго покачал головой.

Лейла подождала, пока все внимание вновь обратилось к ней.

– Вайолет Макнамара!

Я сидела в полном шоке, в то время как мои друзья радостно кричали, хлопали и убеждали меня спуститься и забрать свою корону.

– Это безумие, – прошипела я Шайло.

Она театрально вздохнула.

– Все время быть правой так утомительно.

У меня вырвался легкий смешок, но при виде разочарованного лица Эвелин я тут же его подавила; она хотела этого гораздо больше, чем я. Честно говоря, мне совершенно не нужен этот титул, и я понятия не имела, что с ним делать.

Перебравшись через ноги соседей, я добралась до лестницы и спустилась в зал. Ривер ухмыльнулся мне, на его голове красовалась глупая корона из красного бархата и золотого пластика. Лейла короновала меня уменьшенной версией, и я послала Эвелин извиняющуюся улыбку. Подруга быстро отвела взгляд, широко и безрадостно улыбаясь, и захлопала вместе со всей школой.

Я наклонилась к Риверу.

– Как такое возможно?

– Демократия в действии. Ты получила большинство голосов, коротко и ясно. – Его уверенная улыбка исчезла, и он откашлялся. – А неплохо складывается, да? Раз уж мы идем на Бал вместе.

– Верно. Вот только… мы все еще идем вместе?

– Да, прости, что не позвонил. Просто был занят тренировками и играми. И… домашними делами.

– Ничего страшного, конечно. Прости. Мне следовало подумать об этом.

– Эй, все в порядке, – быстро ответил он, пока Лейла зачитывала список достижений, благодаря которым мы удостоились наших почетных званий. – И все же мне следовало тебе позвонить. Или написать.

– Я не сижу вечно у телефона, ожидая твоего звонка, – смутившись, вставила я. – Боже, я совсем не то имела в виду. Я ведь тоже большую часть времени занята учебой…

– Я тебя даже не видел у себя дома.

– Наверное, у нас разное расписание.

– Ага.

Как и в чулане на вечеринке у Ченса, разговор с Ривером походил на буксующий в грязи грузовик, никак не желавший тронуться с места.

Я прокашлялась.

– Расскажи мне, у королевских особ много обязанностей?

Он усмехнулся.

– Кроме того, чтобы сидеть в машине и махать ручкой? Нет.

Я тоже с облегчением рассмеялась. Крошечный шаг к тому, чтобы чувствовать себя более комфортно друг с другом. Или все дело в нем. Казалось, что рядом со мной он нервничает больше меня.

Объявления закончились, и нас отпустили обратно на наши места.

– Скоро позвоню, – сказал Ривер. – Обещаю. Или увидимся у меня дома?

– Определенно. – Я округлила глаза и нацепила пугающе широкую улыбку, изо всех сил пародируя мем «Слишком навязчивая подружка». – Ты не сможешь убежать от меня…

Он расхохотался.

– Спасибо за предупреждение. – Ривер потянулся и неловко похлопал меня по руке. – Еще увидимся.

Улыбка не сползала с моего лица, пока я не остановила взгляд на Миллере в углу спортзала. Я помахала ему рукой и указала на свою корону.

– С ума сойти, да? – произнесла я одними губами.

Он даже не улыбнулся и быстро отвернулся к своим друзьям. И Эмбер Блейк. Хорошенькая блондинка только что появилась и подошла вплотную к Миллеру.

Странная боль пронзила мое сердце. Как любой человек науки, я цеплялась за логику и факты, чтобы распутать беспорядочные эмоции, возникшие в ночь сумасшедшей вечеринки. После того как Миллер так красиво сыграл нашу песню. С таким чувством… с Эмбер, практически сидевшей у него на коленях.

1. В тот вечер я слишком много выпила и стала излишне эмоциональной;

2. Я была влюблена в Ривера, и он наконец пригласил меня на бал. Достижение: разблокировано!

3. Миллер волен встречаться с любой девушкой, и я буду искренне за него рада.

Вот только звездочка над этой мыслью никуда не девалась. Если они с Эмбер будут вместе, почему бы мне не радоваться за него? Какое имеет значение то, что он выбрал нашу песню для представления себя миру в образе блестящего музыканта? Он мой лучший друг. Радоваться за него – моя обязанность.

Вот только мой лучший друг больше никогда не звонил и не приходил ко мне. В школе он едва удостаивал меня взглядом.

Как сейчас.

– Срочно в туалет, – велела Джулия, дергая меня за руку и отрывая от мыслей. – Эвелин.

Я поспешила вместе с ней и Кейтлин в ближайший туалет, расположенный за пределами спортзала. Джулия прогнала первокурсницу, которая мыла руки, и тихонько постучала в закрытую дверь кабинки.

– Эвелин? Ты в порядке?

– Все нормально, – раздался хриплый ответ. – У меня начались месячные.

Джулия взглянула на меня и покачала головой. Я прокашлялась.

– Эв? Это я. Ты точно в порядке?

– Я же сказала, что все нормально. Господи!

Кейтлин пожала плечами и подошла к зеркалу, чтобы подкрасить губы.

– Итак, моя королева, расскажи мне. Что за история с Миллером Стрэттоном?

Я вздрогнула и бросила взгляд на туалетную кабинку.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы сгорали от нетерпения поговорить с тобой о нем, но ты все время так занята.

Джулия вытащила из сумки сотовый, провела по нему пальцем, а потом показала мне экран.

– Она говорит об этом.

Появилось видео: полумрак гостиной Ченса, огоньки зажигалок и призрачный свет телефонных фонариков освещал Миллера, певшего «Yellow».

Джулия мечтательно улыбнулась.

– Все это время он был… таким, а мы даже не подозревали.

– Да, что еще ты от нас скрываешь? – поинтересовалась Кейтлин, толкнув меня локтем в бок.

О, какая ирония!

Я уже много лет рассказывала всем готовым слушать, как талантлив Миллер, но потребовались доказательства, чтобы рассеять ауру бедности и бездомности.

Кейтлин тоже взглянула на видео из-за моего плеча.

– У него такой небрежный, сексуальный рокерский образ. Вы двое когда-нибудь…

– Нет, никогда, – ответила я, отступая назад и оставляя их вдвоем смотреть видео.

– Неужели? Столько лет дружите и никогда?.. Даже не целовались?

– Ну почти. Однажды. Два года назад.

На меня нахлынули воспоминания, и я прислонилась к раковине. Мы с Миллером в моей комнате, все, как обычно. Он играл на гитаре и пел для меня. Из него изливались эмоции, несвойственные его возрасту. Я все время смотрела на его рот, завороженная движениями полных губ и лившейся с них песней. И почему-то в этот момент я подумала о том, что никто из нас никогда не целовался. Просто не верится, что еще никто не целовал эти губы.

– Что произошло?

– Нам было по пятнадцать, и ни у кого из нас не было никакого опыта, – начала я. – Я сказала ему, что мы должны поцеловаться, для практики. Чтобы, когда настанет момент, не быть полными идиотами. Я сказала, что это не будет считаться настоящим первым поцелуем или чем-то еще. Просто эксперимент.

– И? – протянула Джулия, отрывая меня от моих мыслей.

– Он отказался.

«– Я не буду целовать тебя для практики, – кисло произнес Миллер. – Чтобы какой-то другой парень… – Он прикусил язык и принялся возиться с ладами на своей гитаре.

У меня вспыхнули щеки.

– Прости. Давай забудем. Наверное, так даже лучше. Это будет странно.

– Ага, – отозвался Миллер, по-прежнему не глядя на меня. – Странно».

Я подняла глаза и увидела, что Кейтлин и Джулия смотрят на меня как на глупую дурочку. Я отмахнулась от них и снова покраснела.

– Нет, все… в порядке. Это только доказывает, что мы всего лишь друзья и что он во мне не заинтересован в этом смысле.

– Зато, похоже, он очень заинтересован в Эмбер Блейк, – вздохнула Джулия и убрала телефон. – А жаль. Похоже, мы проворонили свой шанс.

Я нахмурилась.

– Ты заинтересована?

– Возможно. Определенно заинтригована.

– Не могу ее винить, – вставила Кейтлин. – Какой девушке не захочется, чтобы ей вот так пели?

Дверь кабинки с грохотом распахнулась, и мы дружно подскочили, совсем позабыв об Эвелин. Она подошла к раковине и вымыла руки, пока мы с девочками напряженно ждали. Эвелин пригладила выбившиеся из хвоста волосы и поймала наши взгляды в зеркале.

– Черт бы побрал эти месячные, да?

Джулия и Кейтлин облегченно улыбнулись, когда Эвелин повернулась ко мне с милой улыбкой на лице. Она крепко обняла меня.

– Поздравляю, Ви. Ты это заслужила.

– Ох… спасибо. Все как будто не со мной происходит.

– Ты сказала девочкам? – Эвелин снова обняла меня. – Вайолет не нужны тренировочные поцелуи. Очень скоро у нее будут настоящие с Ривером Уитмором. Король и Королева вместе идут на бал. Разве это не идеально?

Я поискала на лице Эвелин признаки того, что моя коронация задела ее глубже, чем она показывала, но улыбка казалась искренней.

Остальные радостно меня поздравили.

– И как раз вовремя, – сказала Эвелин. – Ви наша милая малышка Белоснежка. Наша Дрю Бэрримор никогда не целовалась. Девочка, тебе еще многое предстоит наверстать. Многое.

Кейтлин уставилась на меня.

– Тебя никогда не целовали? Серьезно?

Я пожала плечами, не поднимая взгляд от кафельного пола.

– Просто… так вышло.

Джулия хихикнула.

– Ты высоко задрала планку, сразу нацелившись на Ривера.

– Угадали? – спросила Кейтлин. – Это как сначала съесть десерт без необходимости давиться овощами. Боже, я помню свой первый поцелуй. В тринадцать, с Дэнни Каннингемом. Буэ.

Мы вышли из туалета под яркое утреннее солнце, девушки вспоминали свои первые поцелуи, и не только. По сравнению со мной, они были очень опытны, пройдя все стадии отношений более чем с одним парнем, в то время как я корпела над учебой и позволяла жизни проноситься мимо меня.

Может быть, Джулия была права в том, что я ждала Ривера. Моя давняя влюбленность наконец-то начала приносить плоды. Может быть, мы станем встречаться и наверстаем все упущенное. Потом он уедет в Алабаму или Техас играть в футбол, а я сделаю первые шаги на пути к профессии врача. Все по плану.

За исключением того, что в последнее время грандиозный план казался мне сухим и бессмысленным, а причина была столь же очевидной и простой, как математическое уравнение с единственным ответом: потому что Миллер в нем отсутствовал.

После школы я поехала к Уитморам, чтобы провести время с Нэнси. На подъездной дорожке был припаркован внедорожник Ривера. Дэзия велела мне самой открывать дверь, поскольку она не всегда была дома, а мистер Уитмор допоздна работал в автомастерской.

Я поднялась по лестнице на второй этаж, в комнату Нэнси. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились тихие голоса. Голос Ривера. Я попятилась, чтобы не нарушать их уединение, но что-то в тоне Нэнси – ласковом, но напряженном – остановило меня.

– …больше всего на свете я хочу видеть тебя счастливым.

– Пока не знаю, мам, – ответил Ривер. – Столько всего происходит.

– Понимаю. Но слушай свое сердце. Это все, о чем я прошу. И, пожалуйста, не нужно ради меня идти против своих желаний. Мне просто было любопытно, есть ли у тебя кто-то особенный.

Наступило короткое молчание, и я отвернулась, стыдясь того, что подслушивала.

– Вайолет, – выпалил Ривер.

Я замерла, мое сердце бешено колотилось.

– Моя Вайолет? Правда? Она прелестна, но…

– Да, и вообще, у меня есть кое-какие новости. Кажется, я слышал, как подъехала ее машина. Подожди.

Вот дерьмо.

Я хотела поспешить вниз, но мое бегство будет очевидным. Я повернулась и потянулась к двери как раз в тот момент, когда Ривер распахнул ее.

С тихим вскриком я отскочила назад, чувствуя легкую панику.

– Черт, прости, что напугал тебя, – воскликнул Ривер. Он потер затылок, выглядя таким же нервным, как и я.

– Все нормально. Я могу зайти попозже, если…

– Нет, заходи. Прошу тебя.

Я последовала за Ривером в комнату. Нэнси, бледная и какая-то пожелтевшая, улыбнулась при виде меня. Из окна на нее падал теплый луч солнечного света.

– Привет, дорогая.

– Здравствуйте, миссис Уитмор.

– Нэнси, прошу тебя. Помнишь?

– Точно. Хорошо.

Внезапно Ривер взял меня за руку. Так удивительно. Его большая, грубая ладонь и моя маленькая – вместе. Я подняла взгляд, так как Ривер возвышался надо мной при моем росте метр шестьдесят пять, но он, не отрываясь, смотрел на маму.

– После пятничной игры мы вместе с Вайолет идем на бал.

Глаза Нэнси расширились, но улыбка осталась прежней.

– Правда? Как мило.

– Он Король бала, а из-за сбоя в матрице Королевой бала выбрали меня, – с легким смешком сообщила я. – Думаю, у него просто не оставалось выбора.

– Ха, нет. Я с удовольствием. – Ривер сжал мою ладонь и отпустил. – Мне пора на тренировку. – Он подошел к маме и поцеловал ее в лоб. – Пока, мам.

– Береги себя, милый.

Ривер одарил меня мимолетной улыбкой.

– Я тебе позвоню попозже?

– Да, конечно.

Это впервые.

– Отлично. – Он неловко чмокнул меня в щеку и ушел, оставив нас с Нэнси наедине. Повисло молчание.

– Он очень милый, – произнесла я наконец.

– Так и есть. Я смотрю, вы становитесь ближе?

– Я бы сказала, детскими шажочками. Мы оба очень заняты.

Нэнси кивнула.

– Вот уж точно. Могу я попросить тебя заварить мне чай?

– Может, с «Хот Покетс»?

Она усмехнулась.

– Ты читаешь мои мысли.

Я улыбнулась в ответ и направилась на кухню. Аппетита Нэнси хватало, как правило, на пару кусочков еды, но мне хотелось незаметно как можно больше ее кормить. За столько лет практики с Миллером я весьма в этом преуспела.

Я спустилась по лестнице вниз, вдыхая оставшийся в воздухе запах туалетной воды Ривера. Слабый, но исключительно мужественный.

«И он сказал маме, что я особенная».

Я поставила чайник на плиту, положила пакетик ромашки в кружку и вздохнула, позволяя себе немного радости. После сумасшедшей вечеринки жизнь наконец-то начала налаживаться. Мои родители уже несколько недель не ссорились, а мы с Ривером собирались на бал. Если бы еще Миллер снова со мной разговаривал, все было бы прекрасно…

На моем телефоне просигналило сообщение, и я тихонько вскрикнула от радости, увидев имя Миллера:

Прости, что в последнее время был таким придурком. Как насчет встретиться сегодня вечером? Давно не виделись.

Я тут же написала ответ:

ДА! Я скучаю по тебе.

На экране высветились точки набора сообщения и исчезли. Затем снова появились:

Я тоже.

10

Миллер

– Стрэттон. Пойдем.

Я оторвался от стихов и отложил ручку. Ронан и Холден ждали у двери хижины.

– Ага. Иду.

Я еще раз пробежал глазами слова. Обрывки мыслей. Наброски чувств. Для Вайолет. Потому что, конечно, это было для Вайолет. Каждая нота, каждая мелодия, каждая фраза и рифма рождались благодаря моей любви к ней.

Но я должен ее отпустить.

Я спрятал записную книжку вместе с гитарой в запирающийся ящик. Холден купил его, чтобы я не таскал инструмент целый день с собой. Очень ценное обновление.

Сумерки окрашивали небо в золотисто-пурпурный цвет, хотя в хижине уже было темно. Я накинул поверх футболки клетчатую фланелевую рубашку и натянул на голову вязаную шапочку, чтобы волосы не лезли в глаза. Захватил сок из мини-холодильника, работавшего от небольшого литиевого генератора. Еще одно новшество Холдена. Холодильник всегда был набит едой, дабы не переживать, что Чет опять что-нибудь сожрет. Ронан хранил в нем пиво, а Холден держал бутылку своей любимой водки.

Чтобы не отставать от Холдена, мы с Ронаном тоже внесли ценный вклад в наше жилище. Мой босс в Галерее отдал мне три шезлонга для наших вечерних посиделок у костра. Ронан притащил гири, чтобы заниматься, бесконечный запас жидкости для розжига и потрепанный, но чистый футон, на который Холден отказался садиться.

Вместо этого Его Светлость принес стул с высокой спинкой, который едва пролез в дверь. Холден восседал на нем и курил свои гвоздичные сигареты, словно старый богатый ублюдок, попивающий коньяк перед камином в библиотеке своего особняка. Парень швырялся деньгами так, словно близился конец света. Это должно было меня раздражать, но вызывало лишь еще большее беспокойство за него. Он и пил так, словно завтра не наступит, черт подери.

Я присоединился к Ронану и Холдену, и мы двинулись от нашего убежища вдоль пляжа к Клифф-Драйв и направились на восток к сверкающим огням набережной. Холден называл это нашей «ночной охотой». По пути мы поймали любопытные взгляды учеников Центральной старшей школы и услышали перешептывания.

Мне было наплевать, что о нас думают, в противном случае обвинил бы во всем Холдена. Он одевался в дорогие пальто и шарфы, несмотря на то что лето едва закончилось. Вайолет говорила, что Холден напоминает ей вампира. Я согласился. Вампир Старого Света, чья кожа бледная и холодная, пока он не напьется крови. Но, казалось, единственное, что его согревало, это выпивка, а не кровь.

На черную шелковую рубашку он надел серое шерстяное пальто в елочку, доходившее практически до земли, воротник был поднят, а на шее красовался пестрый, зеленый с золотом, шарф. По дороге Холден постоянно прикладывался к фляге, которую всегда носил с собой в кармане пальто.

– О чем задумался? – поинтересовался он, когда мы шли по многолюдной аллее, а в воздухе витали ароматы сахарной ваты, «Муравейника»[8] и жареной кукурузы. – Озабочен внезапной славой после выступления на вечеринке?

– Едва ли.

Возможно, озабочен выражением лица Вайолет в тот вечер. Озабочен тем, как по ее щекам текли слезы, пока она аплодировала мне, а затем убежала. Потому что я был холоден с ней и с тех пор не обращал на нее внимания.

Нужно это исправить. Я скучаю по своему другу.

Я достал телефон.

Прости, что в последнее время был таким придурком. Как насчет встретиться сегодня вечером? Давно не виделись.

Ответ пришел быстро.

ДА! Я скучаю по тебе.

Боже, эти слова. Как живительная влага. Я вобрал их в себя и попытался этим удовольствоваться. Но продолжал жаждать ее. Мое гребаное глупое сердце билось ради нее. Оно никогда ее не забудет.

Но должно.

Я тоже.

Я отправил ответ и со вздохом сунул телефон в карман.

Холден толкнул меня локтем.

– Что стряслось?

– Предложил Ви встретиться сегодня вечером.

– И это повод для трагического выражения лица, потому что?..

– Потому что он влюблен в нее, но не хочет признаваться, – ответил за меня Ронан.

– Ни в кого я не влюблен.

– Поцелуй меня в зад.

Ронан остановился перед своим любимым аттракционом «Брось мяч». Ему нравилось крушить вещи.

Он несколько дней не появлялся ни в школе, ни в хижине, а когда наконец вернулся, то был мрачнее тучи. Один синяк красовался под глазом, а второй выглядывал из-под футболки. Интересно, сколько еще прячется у него под одеждой и кто их ему наставил? Но когда мы спросили, он рявкнул, что это не наше гребаное дело.

За него я тоже беспокоился.

Ронан со всей дури швырнул мяч, и пластиковые бутылки целой кучей повалились вниз.

Сотрудник поморщился.

– Господи, полегче. – Холден усмехнулся. – Наверное, в игре все подстроено, да?

– Но не когда в нее играет Ронан.

– Можете взять небольшой приз сейчас или попытать счастья снова, чтобы выиграть побольше, – предложил работник. – Проиграете – не получите ничего.

Ронан раскрыл ладонь.

– Мяч.

Парень вздохнул и протянул один.

– Ну? – спросил Холден. – Так что? Ты влюблен в нее или нет?

– Влюблен, – снова ответил за меня Ронан, прицеливаясь. – Просто пытается сам себя в этом переубедить.

Он кинул мяч и сбил еще одну партию бутылок. Еще раз, и заберет домой одного из огромных плюшевых мишек, прикрепленных к потолку будки.

– Я пытаюсь себя переубедить, потому что она хочет остаться друзьями.

Холден поднес фляжку к губам.

– Неразделенная любовь – это первый круг ада.

– Мне можешь не говорить.

Ронан бросил последний мяч. Бросок оказался таким мощным, что бутылки разлетелись в разные стороны, а сзади в дешевом брезенте образовалась дыра.

– Чувак! – Работник смерил Ронана мрачным взглядом. Он невнятно проговорил в микрофон, висевший возле его щеки: – Победитель, победитель! Видите, народ? Все возможно. – Он снял огромного, дешевого черно-белого плюшевого медведя. – А теперь убирайся.

– Такое не каждый день увидишь, – пробормотал Холден, и я невольно рассмеялся, увидев нашего огромного татуированного друга в рваных джинсах и футболке с группой «Tool», идущего в обнимку с плюшевым медведем.

Маленькая девочка стояла с родителями и ела мороженое. Ронан молча протянул ей плюшевого мишку – тот был почти такой же большой, как она, – и пошел дальше. Он не видел, как детское лицо озарилось удивлением и радостью, в то время как родители скупо улыбались в знак благодарности, без сомнения, задаваясь вопросом, куда, черт возьми, они должны деть этого монстра, когда вернутся домой.

Холден вздохнул.

– Он и сам как плюшевый медвежонок, правда?

– Заткнись, – бросил Ронан через плечо. Я догадался, что потребность что-нибудь сломать все еще не удовлетворена, потому что он остановился возле дартса с воздушными шариками.

«Мои лучшие друзья – вампир и преступник, – подумал я, пока мы выуживали несколько долларов, чтобы поиграть. – И кто я после этого?»

Перед глазами плавало сообщение Вайолет, согревая не хуже глотка из фляжки Холдена.

Я скучаю по тебе.

«Ох, точно. Я жалкий неудачник».

– Вернемся к нашей теме, – не унимался Холден. – На вечеринке у Ченса ты увлекся той блондинкой. Ты так пел для нее…

– Я пел не для Эмбер, а для Вайолет. Но это неважно. Она не заинтересована, да и все равно я уже опоздал.

– Почему?

– Она целовалась с Ривером в чулане.

«Ее первый поцелуй. Она подарила его другому…»

Холден задумался.

– Ты уверен?

– Разве не в этом суть игры?

Он поежился в своем пальто и не ответил.

– Значит, ты сдаешься? – изумился Ронан.

– Я больше не могу быть таким жалким засранцем. Она влюбилась в Ривера еще до моего появления, а теперь заполучила его. Мне нужно набраться мужества и радоваться тому, что она счастлива. Это все, чего я хочу. Чтобы она была счастлива. – Я метнул дротик и промахнулся. – Именно это я и собираюсь сказать ей сегодня вечером.

– Благородно до безобразия, – проворчал Холден. – Ты лучший из нас, Миллер.

– Если так, то тебе стоит поднять планку повыше, – пробормотал я. – Просто… я скучаю по ней, понимаешь? Скучаю по нашим вечерам. По разговорам. Она была моим лучшим другом еще до вас, парни, и я не хочу ее терять.

– А Эмбер?

Я пожал плечами.

– Возможно, у нас с ней что-то и выйдет, но я не узнаю, пока не отпущу Вайолет, – пришлось сглотнуть болезненный спазм в горле и заставить себя произнести эти слова вслух. – Она меня не любит. Не так, как я. Пора смириться.

– Звучит неплохо, – произнес Холден. – За исключением одной маленькой детали.

– Какой же?

– Ты выглядишь до жути несчастным, – встрял Ронан.

Холден ухмыльнулся и изобразил удивление на лице.

– Какая проницательность! У нашего Ронана действительно чувствительное сердце под всеми этими грубыми мышцами и свирепым взглядом.

Ронан показал ему средний палец.

– Как насчет этого? – Холден обнял меня за шею. – Будешь метать дротики вместе с нашим доктором Филом[9]. Если Ронан лопнет больше шариков, чем ты, то расскажешь Вайолет правду. А если выиграешь ты, то сможешь вечно мариноваться в своих благородных страданиях и мы оставим тебя в покое.

– Это глупо. И Ронан победит. Он всегда так делает.

Ронан протянул руку.

– Фляжку.

– Ах да. Небольшая фора. – Холден открыл фляжку, и Ронан в считаные секунды залпом все выпил.

– Тут около четырех унций «Ducasse», дорогой водки от «Everclear». – Холден хлопнул Ронана по спине. – Как себя чувствуешь, чемпион?

Ронан с шумом выдохнул, его глаза наполнились слезами.

– Лучше.

Холден удовлетворенно улыбнулся.

– Сравняли шансы. Сейчас наш приятель даже собственное отражение не сможет найти в зеркале.

Действительно, Ронан дерьмово выглядел и слегка покачивался, пока Холден доставал пачку денег.

– Шесть дротиков, мой добрый друг.

Работник разложил их перед игроками.

– Миллер первый, и не жульничать. Честь требует, чтобы ты попытался победить.

– Это смешно, – пробормотал я.

Я взял свои три дротика. Промахнулся первый раз, а потом и следующие два. Ронан взял дротики и тупо уставился на воздушные мишени перед собой. Затем его взгляд внезапно сфокусировался, и он попал всеми тремя, один за одним, быстро и уверенно. Лопнули три воздушных шарика.

– Черт возьми.

– Сделка есть сделка, – произнес Холден, громко хохотнув. – Забирайте свой приз… Возьмите этот дешевый брелок для ключей с Губкой Бобом Квадратные штаны для леди Вайолет в знак вашей любви.

Я просверлил своих друзей взглядом. Холден усмехнулся. Радостно. Его взгляд прояснился, хотя обычно казался мутным от вечных раздумий или выпивки. Ронан тоже смеялся и больше не производил впечатление, что вот-вот свалится с ног. Тихие смешки сотрясали его плечи.

Я сдержал улыбку и швырнул игрушку им в головы.

– Придурки.

Игра игрой, но я ни в чем не собирался признаваться Вайолет. Я вел себя с ней как последний козел, игнорируя ее и заставляя чувствовать себя ничтожеством. Я был как тот парень в рождественском фильме, который мама пересматривала каждый год, – в нем герой влюбился в Киру Найтли, которая была замужем, черт побери. Поцелуй Вайолет с Ривером, конечно, не то же самое, но до этого может дойти. Я продержался четыре года, надеясь стать первым для Вайолет… во всем.

Но кто-то меня опередил.

Я отправился на «Убере» в богатые поместья близ Погонипского леса, по дороге погрузившись в воспоминания. Мы почти целовались. Однажды. Когда нам было по пятнадцать. Вайолет хотела попрактиковаться, но я предпочел бы проглотить битое стекло, чем стать ее подопытным манекеном. Дублером парня, которого она действительно хотела поцеловать. Мне хотелось настоящего.

Но она меня не хотела.

Я вылез из такси и направился к ее заднему двору. Гитарный футляр бил по плечам, пока я взбирался на шпалеру. Вайолет прислала мне еще одно сообщение, чтобы я принес гитару.

Она ждала меня, ее глаза и вся она буквально излучала волнение и нерешительность. Отчего ее бледная кожа светилась. Сексуальное тело облегала футболка и пижамные штаны. Идеально округлые, тяжелые груди; я жаждал почувствовать их вес в своих ладонях, языком заставить соски затвердеть.

«Господи, чувак. Друзья так не делают».

– Привет, – произнес я, обрывая горячие мысли, пока они не довели меня до греха.

– Привет, – ответила она, часто дыша и нервничая. – Я так рада, что ты пришел. Как давно это было.

– Да, мне очень жаль, Ви. Прости, что последнее время был таким холодным. И я хотел…

– Все в порядке, – она взмахнула руками. – Я понимаю, что с появлением Чета дела у тебя идут неважно.

– Да, он как гребаный моллюск. Не знаю, как соскрести его с нашего дома.

– Зато я знаю, – выпалила Вайолет. – Ну, не сразу. Но я знаю, как ты можешь заработать кучу денег для вас с мамой и навсегда от него избавиться. – Она подняла свой сотовый. – YouTube.

Я прислонился к ее столу.

– Понимаю, к чему ты клонишь.

– Я делала домашнее задание, и меня осенило. Шон Мендес стал буквально суперзвездой благодаря видео в соцсетях. Билли Айлиш выложила песню на SoundCloud, а теперь посмотри, кто она. После реакции на твое выступление на вечеринке – это не проблема. Мы выложим твои видео, и мир будет умолять о большем.

Я улыбнулся, согретый ее верой в меня.

– Все так просто, да?

– С твоим-то талантом? Да.

– Не то чтобы это возможно, но мне не хочется быть настолько знаменитым, как Мендес.

– Чего же ты хочешь?

«Тебя».

– Эм… Не знаю. Мне нравится выступать перед людьми. Я не понимал, насколько сильно, пока не попробовал на вечеринке. В тот момент мне показалось, что все дерьмо, накопившееся в душе, исчезло. Во время игры мне не нужно говорить об отце, моем прошлом или…

«О том, что я к тебе чувствую».

– Или о чем-нибудь еще… Я просто вкладываю все это в песни. А зрители слышат и, может быть, отчасти понимают. Они понимают меня. – Я пожал плечами. – Заставляют менее остро чувствовать одиночество.

Темно-синие глаза Вайолет такие бездонные и красивые. Она видела и принимала каждую сломленную часть меня.

Воздух словно сгустился и стал тяжелее.

Я прокашлялся.

– Короче говоря, я хочу заниматься музыкой и зарабатывать достаточно денег, чтобы жить без постоянной нервотрепки. И помочь маме.

Вайолет нежно улыбнулась.

– Понимаю. Но с твоим талантом, боюсь, ты не в силах повлиять на уровень популярности.

Я усмехнулся.

– Думаю, ты преувеличиваешь.

– Ничего подобного.

Боже, ее вера в меня огромна. Как будто моя популярность – вопрос времени, а не случая. Но интернет и так наводнили подражатели Шона и Билли. Мой голос просто затеряется среди сотен других голосов. С другой стороны, мой собственный план отправить никому не известные, сырые, как ад, демо в звукозаписывающие компании тоже далек от идеала.

– Мы можем попробовать, но…

– Отлично! Я готова, если ты не против.

Но мне все еще нужно сказать ей, что я готов перестать вести себя как сволочь и стать другом, которого она хочет во мне видеть. Заботиться о ней, как она заботилась обо мне. Лучше всего сделать это быстро, как сорвать пластырь.

– Как дела с Ривером? – спросил я, открывая футляр.

Она настороженно выпрямилась на кровати.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты мой друг. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее плечи расслабились, а улыбка была чертовски притягательной…

– Спасибо. Я тоже для тебя этого хочу. Я скучала по тебе. – Ее улыбка дрогнула. – Но Ривер? Не уверена, есть ли у нас с ним что-то. Вообще.

– Нет? – Мое сердце встрепенулось и захотелось мгновенно сжечь свой план. – Почему?

Она пожала плечами.

– Он то кажется заинтересованным, то наоборот. Пригласил меня на Осенний бал, но с тех пор не писал. Просто это странно.

– Ох. – Я вытащил гитару и положил на колени, делая вид, что настраиваю ее. – На объявлении ты выглядела довольно счастливой рядом с ним.

– Только потому, что мне приходится упорно трудиться над собственным обаянием и остроумием даже для того, чтобы завязать самый банальный разговор, – съязвила она. – Черт побери, мы играли в игру для поцелуев, а он меня даже не поцеловал.

Я тут же вскинул голову, и сердце бешено заколотилось.

– Не поцеловал?

– Похоже, он нервничает в моем присутствии, но ведь это невозможно, верно?

– Нет ничего невозможного. – Мой голос внезапно охрип. Стал невнятным.

Вайолет заметила.

– Эм… а что насчет тебя? – спросила она, стряхивая невидимую соринку с пижамных штанов. – Идешь с Эмбер на бал?

Мне показалось или она боится ответа? Боится, что скажу «да»? Или «нет»?

– Я еще не приглашал. И даже не знаю, буду ли, – быстро добавил я.

Вайолет заправила за ухо прядь черных, как вороново крыло, волос. Ее взгляд был где угодно, но не на мне.

– Так… Начнем?

Я кивнул и отмел все свои благородные намерения. Нейтральная песня, которую я собирался сыграть, тоже последовала за ними. Моими мыслями завладела песня «Все, чего я хочу», которую хотел спеть ей накануне первого дня в школе.

– Готов? – спросила она.

– А что надо делать?

– Представься и скажи название песни, которой собираешься нас покорить.

Я сел на край кровати Вайолет, а она уселась рядом со мной, скрестив ноги и держа телефон.

– Пять, четыре, три…

– Эм, привет. Я Миллер Стрэттон, – произнес я, внезапно занервничав без храбрости, которую на вечеринке дарила текила. Глазок камеры уставился прямо на меня. – Э-э, я из Санта-Круза, штат Калифорния…

Внезапно от вязаной шапочки у меня ужасно зачесалась голова. Я снял ее и провел рукой по волосам. Несколько прядей упало мне на лоб. Глаза Вайолет расширились, и у нее перехватило дыхание. Наверное, потому что я запорол видео. Откинув волосы с глаз, я откашлялся и сосредоточил все свое внимание на гитаре.

– Сейчас сыграю песню под названием «Все, чего я хочу».

Я положил пальцы на струны и заиграл мелодию, помогавшую успокоить беспорядочные мысли и чувства. Эмоции и гармония питали мой голос и слова – сотни различных способов сказать об одном и том же. Попросить Вайолет полюбить меня так, как я любил ее.

На последнем припеве мой голос стал громче, а сердце сжалось до боли, до опустошения, отдавая все.

Чувствую себя счастливым, но настолько слабым,

Любовь жестока, на сердце сплошные раны.

Не прикасайся, детка, к моим шрамам,

Пока не захочешь узнать, в каких виновна сама.

Все, чего я хочу,

Все, чего я хочу,

Чтобы ты влюбилась в меня, большего не прошу.

Последняя нота задрожала и стихла. Вайолет еще немного подержала телефон, потом нажала на «стоп» и уронила руки на колени. Ее сочные, полные губы приоткрылись. Фарфоровая кожа порозовела, а глаза загорелись. В отражении глаз я увидел себя. Того, кто действительно мог выкарабкаться из этой дерьмовой жизни благодаря подаренному Вселенной и Богом таланту.

– Миллер, боже мой… – выдохнула Вайолет. – Это было…

«Для тебя. Это было для тебя. О тебе все мои песни».

– Это было… нереально, – произнесла она.

– Правда?

Вайолет прижала ладонь к сердцу.

– Да. О господи, Миллер…

Она потянулась ко мне и обняла. Я убрал гитару и крепко обнял Вайолет в ответ, закрыв глаза и утонув в ощущениях. Нежность, тепло… аромат ее кожи, волос, сладкое дыхание на моей шее.

– У тебя все получится, – произнесла она, прижавшись губами к моему плечу. – Я чувствую.

И в этот момент, ободренный и окутанный ее верой в меня, я почувствовал то же самое.

Немного приподнял голову в потребности поцеловать ее полные губы. Ее нежная щека скользнула по моей щетине. Еще одно маленькое движение, нерешительное, но ведомое зовом сердца, и мои губы коснулись уголка ее рта. Она отстранилась, но лишь настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, полным обнаженного желания. От легкого хриплого вдоха ее губы приоткрылись, лишая меня всякой воли.

С тихим, грубым звуком несдерживаемого желания, я поцеловал ее.

Поцеловал свою лучшую подругу. Изменил нас навсегда. Назад уже поздно, да и желания нет. Не хочется ничего, кроме настоящего.

Я завладел ее губами, сначала нежно, а затем с возрастающей страстью, когда не встретил сопротивления. Я был поражен, что она не отстранилась. Наоборот, ответила на поцелуй. Ее язык, мягкий и теплый, робко двинулся мне навстречу. С любопытством и нерешительностью. Я с готовностью принял этот поцелуй, горячий, влажный, идеальный.

Проклятье! На вкус как яблоки и сахар, она согревала душу, я словно вернулся домой. Именно с нею я хотел быть, всегда.

Я обхватил ладонями ее лицо, овладевая ее губами и испивая поцелуй до дна. Хриплые, короткие вдохи вырывались через нос, но в ней я нуждался больше, чем в воздухе. С каждым мгновением меня все больше шокировала и пугала мощь этой растущей потребности. Поцелуй был для меня всем, но я оказался совершенно к нему не готов.

Я не мог вырваться или спастись из глубины моей любви к ней. Я думал, что исследовал ее в своих песнях. Ориентировался на каждом повороте. И все же, прикасаясь к Вайолет вот так, растворяясь в ней, я понял, что ничего не знаю. Что годами бродил по огромной пещере лишь с крошечным фонариком в руках. Теперь стены рушились, и внутрь лился солнечный свет.

«Слишком много. Слишком хорошо. Это не может быть реальностью. Не может длиться долго. Настолько хорошее всегда быстротечно».

А потом все прекратилось.

Холодная пустота сменила тепло и сладость ее рта, когда Вайолет тихонько вскрикнула и отшатнулась, отталкивая мои руки. Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Полные губы распухли и блестели влагой от моего поцелуя. Нежная кожа раскраснелась от моей грубой щетины. Ее затвердевшие под футболкой соски испытывали мое самообладание, призывая прикоснуться к ним.

– Что мы делаем? – прошептала она.

Я попытался отыскать слова. Поэзия, которая жила в моем сердце, изливалась только на бумаге. На языке же она путалась и спотыкалась о мою неуверенность в себе. Мои страхи. Внутренний голос убеждал, что я – нищее ничтожество, а она – богатая девушка, которая заслуживает лучшего. Зловещий голос Чета, нашептывающий мне, что когда-нибудь она очнется и тоже это поймет.

Вайолет дотронулась кончиками пальцев до покрасневших губ.

– Зачем ты меня поцеловал?

– Я не… Так получилось…

– Когда я сказала, что Ривер не целовал меня, твое лицо так изменилось, – произнесла она, соскальзывая с кровати и пятясь, все еще прижимая пальцы к губам. – Ты сказал, что счастлив за меня.

– Я не это сказал, – возразил я, мой голос стал резче. – Я сказал, что хочу, чтобы ты была счастлива. Это все, что меня волнует. И все, что когда-либо волновало.

С отсутствующим взглядом она покачала головой, в ее глазах отражались тысячи мыслей. Рука, прижатая к губам, скользнула по бледной коже шеи, которая тоже покраснела.

– Ты игнорировал меня несколько недель, а теперь поцеловал…

– А ты ответила на поцелуй, – произнес я, стиснув зубы.

«И это значило для меня все. Так много. Слишком много…»

Снизу раздались приглушенные, но хорошо знакомые звуки ссоры ее родителей. Внезапно и раздражающе. Словно листок, загоревшийся от луча света, Вайолет свернулась калачиком, обхватила себя за локти и опустила глаза в пол.

Она тихонько произнесла:

– Ривер и я… мы идем на Осенний бал.

– И что? Он тебе не нравится. Ты сама себе все придумала, вместо того, чтобы…

«Любить меня».

Вайолет подняла на меня тяжелый, сверкающий взгляд.

– Ты слышишь их? Так все происходит? Чернеет и гниет на корню?

Во мне бушевала ярость. На нее, но на себя еще больше, потому что часть меня так же чертовски напугана. Ничто хорошее не длится вечно. Ни здоровье, ни крыша над головой…

«Ни отцы, которые должны оставаться, но не хотят».

От этой мысли я замер, словно от удара под дых. Я никогда не позволял себе думать о нем. Никогда. Притворился, что все в порядке. Говорил себе, что его уход не ранил меня до глубины души, но теперь я видел, что мои шрамы такие же, как у Вайолет. Ее родители тоже ничего не сделали, чтобы направить ее. Мы оба остались на холоде из-за людей, которые изо всех сил должны были защищать нас.

С языка норовили сорваться миллион обжигающих слов, но я втянул носом воздух и вылетел из комнаты Вайолет. Сзади слышались ее торопливые шаги.

– Миллер, подожди… Что ты делаешь?..

Я нашел их на кухне. Мистер и миссис Макнамара перекрикивали друг друга, перед ними на полу валялась разбитая тарелка.

– Какого хрена вы творите?

Они остановились и потрясенно замолчали. Я почувствовал, как Вайолет скользнула мне за спину и положила на плечо свою маленькую, дрожащую ладошку.

– Миллер, нет… – прошептала Вайолет.

– Да, – крикнул я, мой гневный взгляд метался между ее родителями. – Вы хоть понимаете, что делаете с ней? Вам вообще есть до нее дело? Вы просто, мать вашу, орете и бьете посуду, а потом притворяетесь, что все нормально?! Как будто она вас не слышит? Потому что она слышит, и это просто на хрен разбивает ей сердце!

Тихие всхлипы Вайолет позади меня. Недоверчивые взгляды впереди.

Мистер Макнамара первым оправился от шока.

– А теперь держитесь, молодой человек. Вы не можете просто…

– Заткнитесь! – рявкнул я. – Заткнитесь хоть раз в жизни. Заткнитесь, когда думаете, что вам нужно орать друг на друга. Заткнись на хрен и хоть раз задайтесь чертовой мыслью, что вы делаете со своей дочерью! – Должно быть, я сходил с ума. Моя собственная боль закипела и всплыла на поверхность. Из-за боли, которую я так старался скрыть, глаза заволокло красной пеленой. Я с трудом осознавал, какие слова вылетали из моего рта.

Или к кому я сейчас обращаюсь.

– Вы не можете так поступать с собственным ребенком, – бушевал я. – Не можете, черт бы вас побрал! Нельзя так делать. Нельзя уйти и оставить после себя огромные гребаные черные дыры в чьей-то душе, которые высасывают весь свет из жизни.

– Миллер?

Вайолет сильнее прижала ладонь, возвращая меня к реальности. Я сморгнул красную пелену, дыхание стало тяжелым.

Господи, что это было?

– Как ты смеешь являться сюда и разговаривать с нами в таком тоне? – произнес Макнамара рассерженным тоном.

– Самое гребаное время, чтобы кто-нибудь это сделал. Вайолет не станет. Она ничего не говорит, потому что привыкла так делать. Старается все уладить. Улыбается и двигается дальше. Вкалывает до упаду, чтобы подготовиться к тому дерьму, что вы для нее уготовили. – Горло сдавило, и я уже с трудом мог себя контролировать. – Из-за вас она не верит в любовь. Мои поздравления. Отличная работа!

Мистер Макнамара вскинул голову.

– Достаточно, Миллер…

– Да, – произнес я, внезапно почувствовав усталость. Адреналин взял свое, и теперь засигналили часы. Вспышка гнева и переживания истощили меня. Я повернулся и посмотрел на Вайолет, по ее щекам текли слезы. У меня самого все плыло перед глазами. – Достаточно, и уже слишком поздно.

Я вышел из кухни. Миссис Макнамара начала было кричать, но муж зашипел, чтобы она замолчала. На лестнице за мной послышались тихие шаги Вайолет.

В ее комнате я упаковал гитару в футляр и пошел назад к двери.

– Миллер, подожди, – слезно просила она. – Куда ты?

– Ухожу. Через парадную дверь.

– Ты не можешь просто уйти. Не сейчас.

Я остановился у двери ее спальни.

– Прости, что поцеловал тебя, Вайолет. Это больше не повторится, – произнес я, а затем ушел. Ушел, не сказав больше ни слова и не допустив ни единой мысли о том, какое страдание отразилось на любимом лице.

Я гадал, не так же ли чувствовал себя мой отец.

Все равно что разом сорвать пластырь.

11

Миллер

Осенний бал выпускного года: день грандиозных неудач и плохих решений.

Вопреки здравому смыслу, я пошел с Шайло на футбольный матч и наблюдал, как наша команда «Центральных» побеждает сокельских «Святых» 42-16. Игра против низшего дивизиона, рассчитанная на то, чтобы наши ребята хорошо смотрелись на их фоне. А Ривер, конечно, сыграл героя и заработал четыре тачдауна.

Позже начался парад. Ривер, все еще в игровой форме, сидел рядом с Вайолет на заднем сиденье кабриолета. Она была потрясающе красива в черном бархатном платье, со сверкающей диадемой на голове и лентой на груди. Они с Ривером улыбались и махали толпе. Улыбались друг другу. Она выглядела счастливой. Даже сияющей.

Я почувствовал на себе взгляд Шайло.

– Зачем ты так с собой поступаешь?

– Что, прости?

– Смотришь, как она проводит время с другим.

Меня должно было шокировать, что Шайло видела меня насквозь, но мне известно о ее развитой интуиции и политики держаться подальше от всякого дерьма. Я восхищался этим в ней, вероятно, потому, что сам в собственном дерьме погрязал постоянно. Прошлой ночью я вышел из комнаты Вайолет, притворяясь, что мне удалось ее отпустить. Что за проклятие! Достаточно одного чувственного воспоминания о ее губах, сплетении языков и ласках, бросавших вызов нашей дружбе, как я уже вновь с головой окунался в омут безнадежного желания.

– Мне нужны доказательства, что ей хорошо с ним. Что он позаботится о ней, иначе я натравлю на него Ронана.

Шайло пожала плечами.

– Ну с Ривером проблем не будет точно.

К черту Ривера, подумал я с глупой собственнической гордостью за то, что первый поцелуй Вайолет достался мне.

И она была моей. Потому что больше никого быть не могло.

– Кстати, о Ривере, Ви упоминала, что мы с ней целовались?

Шайло резко повернула голову, и косы каскадом рассыпались по ее свободной рубашке. Она попыталась скрыть шок, но было уже слишком поздно.

В груди болезненно заныло. Я подался вперед.

– Приму это как «нет».

– В последнее время я ее почти не видела. Но нет, она не сказала ни слова. – Шайло подтолкнула меня локтем. – Мне жаль. Я всегда знала, что между вами что-то происходит.

– Не извиняйся. Это лишь подтверждает то, что она говорила мне в течение многих лет.

Что наш поцелуй не стоил упоминания в разговоре с лучшей подругой. Она больше не чувствовала его на своих губах, как я сейчас. Это не настолько потрясло и перевернуло ее жизнь, как мою, когда я вдруг в полной мере осознал глубину своей любви к ней – а вместе с ней и страхов. Она легко стерла из памяти пьянящий поцелуй, но я до сих пор ощущал его вкус.

– Так вот почему ты пригласил Эмбер на танцы? – спросила Шайло. – Чтобы забыть ее по-настоящему?

«Чтобы защитить себя…»

– Я должен попытаться. Возможно, с Эмбер что-то и получится. Возможно, если дать ей шанс, я смог бы жить дальше и стать другом, каким хочет видеть меня Вайолет.

– Ну да. Только Эмбер – моя подруга. – Шайло пронзила меня своим тяжелым, темным взглядом. – Настоящий человек из плоти и крови. А не надувная кукла, чтобы вымещать на ней свое разочарование.

– Господи, я знаю.

Она избавила меня от своего пристального взгляда.

– И я знаю, что ты хороший парень.

– Попробуй сказать это Ви.

– Она и сама в курсе. Вот почему так упорно сопротивляется. В ее сознании все либо разваливается, либо незыблемо стоит на месте. Но никогда не превращается в нечто прекрасное. – Шайло грустно улыбнулась мне. – Она пытается удержать ваши отношения неизменными, чтобы и они не развалились.

– Куда это ты собрался? – крикнул Чет из гостиной. Пьяный. Снова. Обычно он заливался несколькими банками пива, но в последнее время вечернее веселье начиналось с дешевого вонючего виски.

Я напрягся, пока мама поправляла мой галстук.

– Я уже говорила. У Миллера в школе бал. – Она на мгновение встретилась со мной взглядом, устало улыбаясь. Мама была хорошенькой, пока не ушел папа. А теперь, казалось, из нее высосали всю жизнь. – Ты такой красивый.

– Спасибо. Это просто глупые танцы. Не знаю, почему я так переживаю.

– Твои друзья идут? Те два мальчика?

– Нет. Не сегодня.

Ублюдки. Ронан сказал, что его туда под дулом пистолета не затащишь, а Лорд Пэриш заявил, что у него «другие планы».

Я вернулся в свою комнату, чтобы взять бумажник и телефон и в последний раз взглянуть в зеркало. Я надел свои лучшие, хоть и выцветшие, черные джинсы, белую рубашку, галстук и старый серый блейзер, который мама нашла в «Гудвилле».

Неплохо. Я был уверен, что Ривер наденет безукоризненный смокинг, взятый напрокат, а Вайолет будет потрясающе смотреться с ним под руку.

Я отогнал эти мысли и направился обратно.

– А где твоя спутница? – рыгнув, поинтересовался Чет и усмехнулся. – Она за тобой заедет?

Ему нравилось напоминать, что у меня нет машины. Мама по-прежнему водила «универсал», в котором мы раньше жили, но скорее ад замерзнет, чем я поеду на нем в школу. У меня едва хватило денег на билеты на бал, а когда неделю назад нам отключили электричество, мне пришлось брать дополнительные смены, чтобы погасить долг, не говоря уже о том, чтобы пригласить Эмбер на ужин.

– Мы встречаемся с ней там. – Я поцеловал маму в щеку. – Пока.

– Повеселись. Не задерживайся допоздна.

Чет фыркнул.

– Допоздна? Да он вообще большую часть ночей домой не приходит. Только под утро.

Я остановился в дверях.

– Не знал, что я в курсе, а? Да, приходишь перед рассветом, воняешь пивом и дымом. Как насчет этого?

Я стиснул дверную ручку.

– Как насчет того, чтобы заниматься своими гребаными делами и не лезть в мои?

Чет сел и ткнул в меня пальцем.

– Следи за языком, сынок. И лучше повнимательнее.

«Или что? Ты действительно встанешь с дивана?»

Я не сказал этого только потому, что не хотел оставлять маму с ним в невменяемом состоянии. Я посмотрел на нее, молча умоляя избавиться от этой сволочи, пока все не стало еще хуже. Но она лишь снова устало улыбнулась и, не сказав ни слова, вернулась в свою комнату.

Я ушел, позволив себе удовольствие хлопнуть дверью, и мысленно отметил в списке своих целей «Избавиться от гребаного Чета Хайленда». Сразу после того, как стану суперзвездой мирового масштаба. Какая смешная шутка. Как я и предполагал, мое видео, которое Вайолет выложила на YouTube, набрало всего несколько просмотров, и среди них не было ни одного восторженного звукорежиссера.

Меня затопила горечь. К тому времени, как я добрался до школы, настроение окончательно испортилось. Темой бала объявили Голливуд. К залу вела красная ковровая дорожка, а по бокам установили прожекторы. Вдоль дорожки выстроились преподаватели и фотографы – в основном родители, которые окликали вновь прибывших, как настоящие папарацци.

Эмбер ждала меня в сторонке. Ей очень шло розовое платье в стиле бохо, ниспадавшее до лодыжек. Длинные светлые волосы свободно рассыпались по плечам. Она лучезарно мне улыбнулась.

– Привет.

– Привет, – ответил я, улыбаясь в ответ.

Она кивнула на небольшой букет ромашек в моей руке, который я сорвал по дороге.

– Это мне?

– Ох, да, – спохватился я и вспыхнул от смущения. – Я не купил тебе букет, но увидел вот это. Подумал, что они тебе понравятся.

– Они прекрасны. – Она воткнула несколько цветков в волосы, а самую большую засунула за ухо. Она была права – эти цветы идеально ей подходили.

– Ты выглядишь… очень мило, – произнес я.

– И ты тоже.

– Ну что, начнем?

Это была любимая фраза Вайолет. Я заставил себя улыбнуться и положил руку Эмбер на сгиб моего локтя.

Терпеливо прошел по красной ковровой дорожке с «папарацци» и оказался в темном зале, освещенном сиявшими под потолком прожекторами. С одной стороны установили голливудскую вывеску из папье-маше и повсюду развесили длинный серебристый серпантин и множество черных и белых воздушных шариков. Диджей заводил толпу танцующих последними хитами поп-музыки и альтернативы. Прошло всего две минуты, а мне уже хотелось уйти.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – крикнул я на ухо Эмбер.

– Конечно. Я увидела подруг. Встретимся попозже на этом месте?

Я кивнул и ушел за пуншем, неосознанно оглядывая толпу в поисках Вайолет. В ушах, сквозь грохот битов, звенело предупреждение Шайло. Она права. Стоит быть честным с Эмбер и не играть с ней.

У стола с пуншем мисс Сандерс, моя учительница английского, словно ястреб охраняла чашу с красной жидкостью. При виде меня женщина улыбнулась.

– Миллер! Как приятно тебя здесь видеть.

– Спасибо. Два, пожалуйста.

– Твое последнее сочинение о «Великом Гэтсби» вышло блестяще, – заметила она, наливая мне два бокала. – Я раздам их в понедельник, но, забегая вперед, ты получил А.

– Здорово, – я взял бокалы. – И спасибо за это.

– Миллер, подожди. – Она наклонилась ко мне, оперевшись ладонями о стол. – Эссе было прекрасным, даже поэтичным. Но в нем были некоторые… нюансы, которые, честно говоря, вызвали у меня беспокойство. – Она слабо улыбнулась. – Дома все в порядке? Я понимаю… сейчас не время и не место…

– Да, – отрезал я и затем смягчил тон. – Все хорошо. Спасибо, что спросили.

«Перевод: дела дерьмовые, помочь никто не сможет, но приятно, что вам не все равно».

Мисс Сандерс явно прочитала мои мысли.

– Ладно. Но моя дверь всегда открыта, если тебе нужно поговорить.

– Спасибо.

– И кстати, ходят слухи, что ты настоящий музыкант. Гитара, верно?

– Откуда вы знаете?

– Ученики показывали видео, где ты играешь на вечеринке. Мистер Ходжес основал музыкальный инструментальный клуб. По вторникам и пятницам. – Мисс Сандерс ободряюще улыбнулась. – Возможно, это по твоей части.

Я плотно сжал губы.

– Мне приходится работать каждый вторник и четверг. А также каждый вечер после школы и весь день в субботу.

Плечи мисс Сандерс поникли.

– Хотела бы я, чтобы все было по-другому. Ужасная ошибка нашей системы, которая позволяет таким детям, как ты, с легкостью зарывать свой талант в землю.

– Со мной все будет в порядке. Такие дети, как я, должны делать все сами, – я взял бокалы. – Спасибо за пунш, мисс Сандерс.

Она грустно улыбнулась.

– Береги себя, Миллер.

Не успел я отойти от стола, как меня окружили три смутно знакомые девушки.

Новые подруги Вайолет.

– Миллер, верно? – спросила одна. – Я Джулия. А это Кейтлин и Эвелин.

Я сделал шаг назад, помня, что держу в руках два бокала красного пунша, а на мне белая рубашка.

– Чем могу помочь?

– Расслабься! Мы просто хотели сказать, что твое выступление у Ченса было обалденным, – сказала Кейтлин.

– Безумно крутым, – добавила Джулия. – Ты очень талантлив.

– Да, спасибо.

– Ты здесь с кем-то? – поинтересовалась Эвелин, глядя на бокалы проницательным, расчетливым взглядом из-под накладных ресниц. Она была самой красивой из всех троих.

– С Эмбер Блейк. Меня ждут.

Джулия надула губы.

– Так и знала. Слишком поздно.

– Слишком поздно для чего? – Но диджей врубил громкий бит, и мои слова потонули в грохоте.

– Им стоило поставить тебя на место диджея, – прокричала Эвелин мне на ухо, придвигаясь ближе. – У тебя вышло бы круче. Вайолет всегда говорит нам, какой ты талантливый.

В груди сжалось при упоминании ее имени.

– Спасибо. Мне пора.

– Подожди. Не хочешь немного разбавить? – Она достала две маленькие бутылочки водки.

Я собирался отказаться, но тут раздался возглас Джулии:

– Ой, я вижу Вайолет! Боже, какая же она красивая!

Я стиснул зубы и заставил себя не проследить за ее взглядом. Школьная традиция предписывала Королю и Королеве танцевать вместе, одним. Вся школа окружит Ривера и Вайолет, чтобы посмотреть, как они танцуют, словно супружеская пара на свадьбе.

«Я не могу. Не могу, черт побери».

Эвелин понимающе посмотрела на меня.

– Конечно, наливай, – выпалил я.

Она вылила по бутылочке в каждый бокал и поцеловала меня в щеку.

– Хорошего вечера, Миллер.

Девушки растворились в толпе извивающихся тел, вероятно, присоединившись к Вайолет и Риверу. Я опрокинул в себя один бокал пунша, и на языке тут же взорвалась тошнотворная сладость, а затем горло обожгла водка. Внутри разлилось тепло, и, не думая о сахаре и показателях, я проглотил второй бокал.

Все вокруг стало мягче и спокойнее. Подернулось полупрозрачной молочной дымкой. Каким-то образом мне удалось вернуться к Эмбер.

– Ничего нет? – Она рассмеялась и взяла меня за руку. – Пойдем потанцуем.

Диджей заиграл «Dance Monkey», и Эмбер принялась пританцовывать, держа меня за обе руки.

– Я не танцую, – произнес я невнятным голосом.

– Ты такой милый.

Она закружилась в моих объятиях, но я вырвался. Мне уже было трудно стоять на ногах. Комната завертелась перед глазами, и я почувствовал, как начали понижаться показатели.

– Стоит передохнуть. Здесь душно.

Эмбер придвинулась ближе.

– Хорошая мысль. Давай останемся наедине.

Она взяла меня за руку и вывела из зала на прохладный ночной воздух. Завернув за угол и оказавшись на пустынной дорожке, я привалился спиной к стене. Эмбер прижалась ко мне всем телом и страстно поцеловала, блуждая ладонями по моему телу.

– Я уже несколько недель об этом мечтала, – выдохнула Эмбер между поцелуями, но ее голос доносился до меня будто издалека. – Как ты пел на вечеринке… Мне казалось, что ты пел только для меня одной, заглядывал в самую душу.

«Боже, какая же я сволочь».

Мне следовало оттолкнуть ее и сказать, что между нами ничего не может быть. Но ее губы были настойчивыми и горячими. Ее поцелуй совсем не походил на поцелуй Вайолет, но ведь в этом и весь смысл, правда? Забыть ее и жить дальше?

Казалось, что стать известным на весь мир музыкантом и то реальнее.

Я изо всех сил старался оставаться в сознании, но водка затуманила мозг. Я погрузился в ощущения тела, ладоней, языка Эмбер, пока перед глазами проплывали образы Вайолет, улыбающейся Риверу, насмешки Чета, сочувственный взгляд мисс Сандерс… светлые моменты моей жизни погружались во тьму, один за другим.

Эмбер опустилась на колени, ее пальцы запорхали на ширинке моих джинсов.

– Эмбер, подожди. – Если мы это сделаем, обратного пути не будет.

Она подняла взгляд.

– Что случилось?

Из зала донесся приглушенный голос диджея, приглашавшего Короля и Королеву на танцпол, а следом раздались шумные приветствия.

Вайолет в объятиях Ривера, в глазах светится обожание…

– Ничего.

Эмбер освободила меня от джинсов, и я откинул голову на стену. С губ сорвался тихий стон, я закрыл глаза и позволил себе позабыть об окружающем мире.

12

Вайолет

Дорогой Дневник!

Я уже давно ничего не писала. Целых несколько лет. Последняя запись была в тот вечер, когда я предложила Миллеру поцеловаться. Для практики. Чтобы, когда дело дойдет до настоящих поцелуев, мы не были совсем неопытными.

Но у меня был первый настоящий поцелуй, и ничто не могло меня к нему подготовить.

Миллер пел для меня, а я записывала видео, чтобы выложить его на YouTube и прославить. И боже, еще до того, как он сыграл первую ноту, все мое тело уже гудело от возбуждения. Он снял шапочку и взъерошил волосы… Я никогда в жизни не видела ничего сексуальнее. Но еще сексуальнее то, что он понятия не имел, какой эффект производит на меня. Я едва могла это вынести.

Потом он запел, и я с трудом могла держать телефон. Его голос – хриплый, низкий и такой мужественный, отзывался в каждой клеточке тела. В моем сердце, душе и, господи, даже у меня между ног. Я чувствовала его повсюду. Как самую прекрасную лихорадку.

А потом он поцеловал меня.

Я была совершенно не готова. Не только потому, что это было впервые для меня, но и потому, что меня потрясло, насколько от него перехватило дыхание. Насколько прекрасны его аромат, голос и вкус. И какие волшебные ощущения они мне дарили. Правильные. Первый поцелуй полностью оправдал мои ожидания – от него сносило голову и отчаянно хотелось большего.

Он заставил меня желать его. Мое тело словно очнулось ото сна. Ожило.

Миллер говорил, что не против остаться просто друзьями, но это ложь. Ни один парень так не поцелует девушку, если не заботится о ней больше, чем она могла себе представить. Через поцелуй Миллер раскрыл передо мной свою душу. Что он чувствовал ко мне сейчас и, вероятно, многие годы.

Одному богу известно, как долго. Может быть, он любил меня так же долго, как любила его я… а значит, всегда.

И это меня пугает.

Я годами занималась именно тем, в чем он меня обвинял – держала его на расстоянии из-за простого факта, что я слишком сильно его люблю. Так сильно, что мое сердце вот-вот разорвется. Так сильно, что предпочла бы сохранить его в своей жизни как друга, чем погубить нас. Знаю, это безумие, но такие драгоценные люди, как Миллер Стрэттон, встречаются только раз в жизни. И после этого потерять его?..

Даже писать страшно. Четыре года назад я уже едва не потеряла его, и та ночь на всю жизнь оставила шрамы на сердце.

Но он поцеловал меня, и теперь все изменилось. Я чувствую себя по-другому. А еще чувствую злость. Он не должен был этого делать. Но он сделал, и теперь пути назад нет.

И хуже всего то, что я не хочу возвращаться к прошлому.

На этих словах – моем признании – я закрыла дневник и судорожно выдохнула. Если не потороплюсь, то опоздаю в школу, где меня будет ждать Ривер Уитмор. После парада мы разошлись по разным сторонам. Я отправилась переодеться к балу, а Ривера ждал ужин с командой в честь победы. Он предложил встретиться сразу на балу на случай, если ужин задержится. Не совсем романтично, но ладно.

И я поняла, что меня это даже не беспокоит. Мое увлечение им началось задолго до того, как я встретила Миллера, но теперь чувствовала, что цепляюсь за Ривера, как за страховочную сетку. Поцелуй Миллера перерезал веревки, и теперь я падала…

Мне хотелось, чтобы рядом была Шайло и поделилась со мной крупицами здравого смысла, но она тоже не собиралась идти на бал. У нее были другие планы. Эвелин теперь держалась со мной холодно, а я была слишком взволнована, чтобы звонить кому-то еще.

Я оделась сама. В белом платье на бретельках, с кружевом по подолу, талии и под мышками, я походила на фигуристку. В тот день мама отвела меня в салон красоты, и мне собрали волосы в элегантный свободный пучок, усеянный маленькими заколками в виде ромашек, и оставили несколько волнистых прядей у висков.

Я оглядела себя в зеркале. Королева бала. Я не чувствовала ничего особенного или волнующего. Мне еще никогда не было так одиноко, как в этот субботний вечер. И Миллер не залезет через окно, чтобы спеть для меня.

Он будет на балу с Эмбер.

Шайло рассказала мне. Это было больно, но ожидаемо.

– Или заслуженно, – тихо сказала я своему отражению.

Я причинила ему боль, а именно этого мне и хотелось избежать с самого начала.

Но такова природа любви. Она приносит боль.

И все же целоваться с Миллером было так приятно.

Я нанесла еще один слой блеска для губ, но это не помогло. Прошло уже четыре дня, а я все равно чувствую наш поцелуй.

Как и договаривались, в семь я ждала Ривера перед школой, но его нигде не было. Я написала ему, но ответа не получила. Прошло несколько минут, и мне надоело робко махать студентам, проходившим мимо парами или компаниями, многие с любопытством меня разглядывали.

Может быть, Ривер уже внутри и не слышит телефон?

Идти по красной ковровой дорожке в одиночестве оказалось более чем неловко, но Ривера нигде не было видно. Я поискала взглядом среди его товарищей по команде и их пар. Квотербека среди них не было.

Смущение боролось с тревогой. Вдруг с ним что-то случилось. Или с его мамой.

– Ты видел Ривера? – крикнула я Донти Уэзерли, звездному принимающему.

– Да, он был с нами на ужине. Я думал, он приедет прямо сюда.

Я тоже.

– Наверное, он просто опаздывает. – Донти сверкнул своей идеальной белозубой улыбкой, ярко контрастирующей с его кожей теплого коричневого оттенка. – Я напишу ему, моя королева, и дам знать, когда он ответит.

Я улыбнулась.

– Спасибо, – поблагодарила я и побрела прочь, через море танцующих тел. Оглядела толпу, но поняла, что ищу не Ривера.

Меня нашли Эвелин, Кейтлин и Джулия. Все они выглядели прекрасно: Кейтлин в красном платье, Джулия в синем и Эвелин в черном с красными розами, приколотыми к ее длинным черным волосам.

– А где Ривер? – спросила Джулия.

У меня вспыхнули щеки.

– Хороший вопрос.

Брови Кейтлин взлетели вверх, а на лице Эвелин появилась странная улыбка.

– Его здесь нет? – спросила она.

– Вообще-то я начинаю немного волноваться, – призналась я, начиная всерьез опасаться, что меня подставили.

– Мы только что видели одного из Пропащих Ребят, – сообщила Эвелин. Она так называла Миллера, Ронана и Холдена. Изгои, которых почти каждый вечер встречали на Набережной. Учитывая связь Санта-Круза с классическим вампирским фильмом[10], снимавшимся здесь, название распространилось как огонь.

Она сладко улыбнулась.

– Твоего Миллера.

Глупое сердце затрепетало, хотя я старалась говорить ровным голосом.

– Он не мой.

– Полагаю, это правда, – согласилась та, когда диджей включил «Dance Monkey». Она указала в толпу. – Он здесь с Эмбер.

Я проследила за ее взглядом. Эмбер прекрасно выглядела в розовом платье, настоящие ромашки украшали ее длинные светлые волосы, красиво струившиеся по спине, пока девушка, смеясь, пыталась уговорить Миллера потанцевать.

Я буквально пожирала его глазами. Он надел пиджак, а волосы после душа лежали гладко, если не считать выбившейся и упавшей на лоб пряди. Но на угловатой линии челюсти все так же лежала тень щетины, подчеркивавшей его полные губы, которые так сладко меня целовали…

Пока я смотрела на него, мое сердце будто развернулось. Словно ослаб тугой узел, и в груди разлилось тепло и легкость. У меня перехватило дыхание.

«Он мой. И всегда был моим».

На глаза навернулись слезы, но усилием воли я сдержалась. Нечестно с моей стороны разрушать что-либо между ним и Эмбер, но если бы мы могли поговорить по-настоящему, пока между ними не вспыхнула искра, у нас был бы шанс. Если бы он уже не отказался от меня. И если бы не было слишком поздно.

Я шагнула к ним, но тут Кейтлин схватила меня за руку, возбужденно подпрыгивая.

– Начинается! Твой танец с Ривером.

Улыбка Эвелин могла бы резать стекло, пока она сверлила меня взглядом. Мне снова хотелось взглянуть на Миллера, но они с Эмбер исчезли.

– О нет… – Я встала на цыпочки в попытке заметить их в толпе.

– А теперь, – нараспев произнес диджей, – пришло время традиционного королевского танца Короля и Королевы нашего Осеннего бала! Пожалуйста, помогите мне для начала поприветствовать нашего Короля, Ривера Уитмора!

Толпа зааплодировала, и все принялись оглядываться.

Диджей повторил еще раз.

– Ваш король, Ривер Уитмор!

Щеки обожгло жаром, когда на меня уставились сотни глаз, кто-то с жалостью, а кто-то с любопытством. Некоторые хихикали и перешептывались. В сумочке завибрировал сигнал сообщения. Сознавая, что за мной наблюдает вся школа, пока диджей тянет время глупыми шутками, я вытащила телефон и прочитала эсэмэс от Ривера.

Я не смогу. Прости.

Беспокойство, что с ним или с его мамой что-то случилось, испарилось, смытое волной унижения. Но оно несло с собой странную легкость. Как будто с меня сняли тяжкое бремя.

– Он не придет, – пробормотала я.

Телефон выскользнул из моей дрожащей руки и упал на пол. Я взглянула на море глаз, все еще наблюдающих за мной. Джулия и Кейтлин посмотрели на меня с жалостью, а Эвелин не смогла скрыть торжествующую ухмылку. Кто-то велел диджею включить еще одну песню, и зал заполнила музыка, перекрывая шепот и разговоры.

Все это неважно. Я должна найти Миллера. Он важен, и мне потребовалось много времени, чтобы понять это.

Я выбежала из зала и завернула за угол. Холодный ночной воздух остудил мои пылающие щеки, и я резко остановилась. У меня перехватило дыхание.

Примерно в двадцати ярдах от меня, прямо за краем света от прожектора, стоял Миллер, прислонившись к стене. А на коленях перед ним сидела Эмбер, спиной ко мне, положив руки ему на бедра и двигая головой. Его глаза были закрыты, красивое лицо исказила гримаса. От боли или удовольствия, я не могла сказать точно. Я снова скрылась за углом и ударилась голыми лопатками о грубую цементную стену. Пришлось прижать ладонь ко рту, пока из горла не вырвался хоть какой-то звук. Дыхание стало хриплым, а ноги ватными.

– Дура, – прошептала я, слезы лились ручьем. – Какая же я дура!

Слишком поздно. Я опоздала на четыре года и несколько минут.

Через несколько жестоких мгновений первая острая боль прошла. Тугой узел в груди сжался сильнее и свинцовым шаром лег на душе. Я глубоко вдохнула и вытерла слезы, оставляя на пальцах пятна туши.

Затем оттолкнулась от стены и пошла домой.

Часть III

13

Миллер

Март

Мы сегодня встречаемся или нет??

Я прочитал сообщение от Эмбер и вздохнул.

– У-у-у, – протянул Холден слева от меня. Солнечным утром мы шагали по лужайке к школе, Ронан шел справа. – Проблемы с девчонками. Снова. Ты всегда можешь перейти в мою команду. Меньше драмы.

Я смерил его взглядом.

– Меньше драмы?

– Ладно, ладно, я сам ходячая драма, но если сказать Эмбер, что ты гей, то можно наконец порвать с ней и избавить всех нас от страданий.

– Твоя правда, – согласился Ронан.

Я ничего не ответил. Они не понимали. Да, я остался с Эмбер, потому что, как последний придурок, позволил ей отсосать мне на балу. Другие парни, возможно, уже бы кинули ее, но я не такой. Эмбер не заслуживала, чтобы ею попользовались и выбросили, как одноразовую игрушку.

Более того, я уговорил себя начать с ней встречаться. Она была милой, умной и красивой – длинные светлые волосы и густые брови делали ее похожей на сырую версию Кары Делевинь. Я проводил с ней время, потому что все время ждал, что именно в этот вечер или в это свидание между нами вспыхнет искра и я наконец смогу забыть Вайолет.

Но искра все не вспыхивала – ни физически, ни эмоционально. Мое упрямое сердце отказывалось отпускать Вайолет. И было очевидно, что никогда не отпустит.

– Ты прав, – признал я. – Просто… – Я остановился и огляделся.

Студенты, как обычно, кучковались по компаниям в ожидании первого звонка, но теперь все уставились на нас, улыбаясь и украдкой переговариваясь. Девушки кокетливо махали. Парни приветственно склоняли головы.

– Что за черт? – Я посмотрел на Ронана. – Из-за тебя?

Он пожал плечами.

– Меня только что в очередной раз отстранили от занятий.

Уже четвертый. У Ронана и заместителя директора Чаудера были отношения по образцу Бендера и Мистера Вернона из «Клуба «Завтрак». Ронана оставляли после уроков или отстраняли от занятий чаще, чем он появлялся в классе.

– Ты написал баллончиком «Насильник» на новеньком джипе Майки Гримальди, – сказал я. – Большинство девушек считают тебя героем. Вполне возможно, что все здесь ради тебя.

– Они не знают, что это сделал я, – возразил Ронан, – и меня отстранили не за это.

Холден бросил на меня сочувственный взгляд.

– Знаю, я тоже не поспеваю за его выходками, – он обвел толпу рукой. – Все это, мой друг, для тебя. Может быть, из-за твоего выступления на зимнем Шоу талантов?

Холден и Эмбер так настойчиво уговаривали меня принять участие в ежегодном школьном Шоу талантов, что я сделал это по большей части для того, чтобы они от меня отстали. Кроме того, я решил, что практика выступления перед зрителями не помешает. Я думал, что испугаюсь до смерти, но все прошло легко. Идеально. Мне нравилось находиться на сцене. На ней я чувствовал себя как дома. Безопаснее, чем в том, в котором я жил.

– Прошло уже несколько месяцев, – возразил я. – Это какая-то новая хрень.

Мы пересекли двор и сели на цементный выступ, отделявший нижний уровень школы от верхнего. Нас преследовали взгляды, приветствия и перешептывания.

– Тайна, покрытая мраком, – протянул Холден, небрежно прислонившись к стене и засунув руку в карман длинного твидового пальто, несмотря на стремительное приближение весны.

Ронан поставил ногу на выступ и оперся локтем о колено.

– Может быть, Миллер наконец-то трахнул Эмбер, и она рассказала школе о его волшебном гигантском члене.

Холден округлил глаза.

– Откуда ты знаешь, что его член волшебный и – или гигантский? Вы двое от меня что-то скрываете?

– Вы оба можете перестать говорить о моем члене? – рявкнул я. – И нет, дело не в этом. Мы никогда… Не берите в голову.

Холден вздохнул.

– Все еще застряли на стадии бурных обнимашек? Чего ты ждешь?

– Вайолет, – ответил за меня Ронан.

Я не стал спорить.

– Эмбер уже сыта мной по горло. Не могу ее винить.

– Ты устал, – сказал Холден. – Ты понес наказание за минет, но я даю тебе досрочное освобождение за хорошее поведение.

– Брось ее, – присоединился Ронан. – Ну или сделай, как он сказал.

Я фыркнул от смеха, и в этот момент ко мне приблизилась Эвелин Гонсалес. На ней была короткая узкая юбка, облегающая грудь футболка, а длинные черные волосы волнами обрамляли ее хрупкую гибкую фигурку. Я разглядывал ее прелести с тем же энтузиазмом, с каким раньше проводил инвентаризацию призов в Галерее. Она была одной из многих красивых девушек школы, на которую моему сердцу – и вышеупомянутому «волшебному» члену – было наплевать.

Как и на мою собственную девушку.

– Ага! Вот и ответ, – произнес Холден, когда Эвелин присоединилась к нам. – Мисс папарацци, вы знаете, почему вся школа строит глазки нашему Миллеру?

– Возможно, – уклончиво ответила та, озорно блеснув темными, по-кошачьи подведенными глазами. – А теперь кыш. Мне нужно поговорить с моим Миллером наедине.

– Это наше место, – нараспев произнес Ронан.

– Хорошо. Миллер, мы можем отойти в сторонку?

– Конечно, – ответил я и спрыгнул с выступа.

– Ты тоже слышала о его волшебном члене? – крикнул вслед Холден. – Почему я узнаю об этом последним?

Я показал ему средний палец за спиной, когда Эвелин повела меня к скамейке под огромным дубом. Несмотря на исходившую от нее уверенность, она чуть не подпрыгивала от нетерпения, пока доставала Mac Air из своего стильного кожаного рюкзака.

– Почувствовал к себе повышенное внимание с утра, да? – начала она, сразу перейдя к сути.

– Ты знаешь почему?

– Знаю, – она повернула ко мне экран. – Это мой модный видеоблог. Ты можешь заметить, что число подписчиков значительно превышает пятьдесят тысяч.

– Поздравляю.

– Не будь таким козлом. На прошлой неделе было вполовину меньше. Но благодаря тебе…

Она включила одно из своих профессионально отснятых видео. После ее короткого рассказа обо мне на экране вспыхнула подборка моих выступлений: вечеринка Ченса, видео Вайолет для YouTube и зимнее Шоу Талантов.

– Вот почему все на тебя пялятся.

Я нахмурился.

– Там было видео, снятое Вайолет для YouTube. Которое она удалила.

Из нездорового любопытства я зашел на ее страничку, чтобы посмотреть, набрало ли просмотры видео с моим исполнением «Все, чего я хочу» и не стало ли пищей для язвительных комментариев, но оно исчезло.

– Я его удалила, – сказала Эвелин.

– Э-э… зачем? И как?

– Когда Ривер бросил ее на балу, Вайолет выронила телефон и убежала.

Я стиснул зубы. Для меня не новость, что сделал этот ублюдок, но все равно бесило, как он унизил ее перед всей школой.

– Как бы то ни было, ее телефон находился у меня более двадцати четырех часов, а я по натуре личность очень любопытная. Я нашла видео…

– Ты лазила в ее телефоне?

– Расслабься. Девочки всем делятся друг с другом. Короче, я нашла видео с твоей игрой, и это было… вау. Просто вау, черт побери.

На секунду Эвелин отставила тщательно продуманную роль стильной и манерной штучки и показалась по-настоящему впечатленной. Она покачала головой.

– Сработало чутье. Я погуглила твое имя, чтобы узнать, есть ли это видео в Сети или другое, с вечеринки Ченса. Вот тогда-то я и нашла печальный непопулярный канал Вайолет на YouTube. Телефон запомнил ее учетную запись, так что было довольно легко войти и удалить видео.

– Зачем?

– Потому что нельзя просто так бесплатно выкладывать в интернет товар.

– Но ты можешь вставить его в свой видеоблог? Проклятье, ты его украла…

– Я лишь изменила аудиторию. Он слишком дорогого стоит. Я выложила его туда, где он мог принести мне небольшой доход от рекламы и помог бы тебе прославиться.

– Господи, как давно ты это планировала?

– С Осеннего бала. Выступление на вечеринке Ченса получилось просто отличным, но мне нужен был еще один туз. Доказательство того, что ты можешь завести толпу. Зимнее Шоу талантов вполне подходило. Но потом мы поехали на Барбадос на Рождество, и все это заняло некоторое время… – Она лениво покрутила рукой. – Короче говоря, в эти выходные ты стал первым музыкантом в истории моего видеоблога. Подписчики оценили твой талант, и с сегодняшнего утра видео, на котором ты поешь «Все, чего я хочу», разлетелось по интернету, Твиттеру и ТикТоку тысячами публикаций. – Она торжествующе улыбнулась. – О, я забыла упомянуть, что в ТикТоке и Твиттере у меня тоже много подписчиков.

Я пытался переварить тот факт, что мои выступления увидела хренова куча народа.

– А им… понравилось?

Выражение лица Эвелин снова смягчилось.

– Ой, милый, конечно, понравилось. И не только. Они полюбили тебя. Стоит почитать их комментарии. Вот, давай покажу.

Я замахал руками.

– Нет, нет. Я… – Я не могу позволить себе такие чувства. Надежду. Она не оправдается. Все хорошее не вечно. – Зачем ты это сделала? Для саморекламы?

Она закатила глаза.

– Ага. А еще я рекламировала тебя. Я твой билет к славе. Но нас еще ждет кое-какая работа. Для начала нам нужно больше видео. Желательно, чтобы ты спел еще какие-нибудь каверы, такие же потрясные, как «Yellow». Твоя собственная песня прекрасна, но если кто-то хочет слушать произведения авторства Миллера Стрэттона, то они должны за это заплатить. Кроме того, людям нравится, когда кто-то круто перепевает известную песню. Это образует связь…

– Эй, притормози. Что ты сказала? Ты хочешь выкладывать мои видео в своем видеоблоге и надеяться, что они станут вирусными?

– Дорогой, твои видео уже стали вирусными. Как думаешь, почему половина студентов – особенно женского пола – все утро пускала на тебя слюни?

– Ну и что в итоге? Мы снимем больше видео?

– Разумеется, после того, как немного изменим твой имидж.

– Хрена с два.

– Ты хочешь сделать карьеру в музыке или нет?

Я откинулся на спинку скамьи. Мне хотелось заниматься музыкой и иметь достаточно денег, чтобы заботиться о маме, избавиться от Чета и никогда больше не выбирать между продуктами и оплатой электричества. И не увидеть однажды на нашей двери объявление о выселении из квартиры. Перед глазами пронеслись воспоминания о месяцах мытья головы в туалетах заправок, как я запихивал свои длинные ноги на заднее сиденье «универсала», пока за окном клубилась темнота ночи, а мама пыталась принести домой несколько баксов…

– Да, – выпалил я. – Хочу.

Эвелин улыбнулась.

– Тогда вот как мы поступим. Доверься мне. Мы снимем еще несколько видео, наберем побольше поклонников, и тогда весь мир обратит на тебя внимание. Тебя заберут в Лос-Анджелес, и ты войдешь в историю.

Я искренне сомневался, что все будет так просто, но что мне терять?

– А что ты от этого получишь? – поинтересовался я, моя подозрительность вернулась. – Я знаю, что ты делаешь это не по доброте душевной. Я же тот грязный мальчишка, который жил в машине, помнишь?

Она пожала плечами, ничуть не обескураженная моим обвинением.

– Неограненный алмаз сияет, только если кто-то соскребет с него грязь. И конечно, я делаю это не бесплатно. У меня есть свои условия.

– Какие?

Прозвенел первый звонок, и она закинула рюкзак на плечо.

– Я дам тебе знать, когда придет время, но ты должен поклясться, что выполнишь свой долг.

– Как я могу это сделать, если не знаю твоих требований? – Я смерил ее взглядом. – Убивать ради тебя никого не буду.

Она рассмеялась.

– Обещаю, что ничего незаконного. – Она протянула мне руку с длинными накрашенными ногтями. – Договорились?

Мой вечный пессимизм нашептывал, что это просто безумие, но смысл мне его слушать?

Я пожал ее ладонь.

– Договорились.

После короткого рукопожатия она вскочила со скамейки.

– Отлично. Встретимся после школы у меня дома.

– Не могу. Я работаю. У меня единственный выходной в воскресенье.

Она тяжело вздохнула.

– Ладно. Тогда в воскресенье. Я напишу тебе адрес.

– Откуда у тебя мой номер?

– У меня целый день был телефон Вайолет, забыл? – Она взглянула на мою футболку под расстегнутой клетчатой рубашкой и постучала ногтем по подбородку. – Этот милый неряшливый образ хорош, но нуждается в аксессуарах…

– Черт, нет, – простонал я. – Я не буду притворяться другим человеком.

Она закатила глаза.

– Конечно, не будешь. К счастью, нам это на руку. Как там говорится? Из грязи в князи… Скромное начало. – Она коснулась пальцем кончика моего носа. – Предоставь это мне. Я с тобой. Счастливо!

Эвелин зашагала прочь, оставив меня со странным чувством в груди. Ее план был безумным. Шансы на то, что из этого что-то выйдет, невелики. Разве не так?

Она сказала, что неограненный алмаз сияет, только если кто-то соскребет с него грязь. Пыль. И вот тогда я узнал это чувство в своей груди. Надежда.

14

Вайолет

Я отнесла чашку дымящегося чая в спальню Нэнси Уитмор. Весна наступала стремительно, принося с собой теплую погоду. Луч яркого послеполуденного солнца упал на кровать, и я просияла вместе с ним.

Нэнси становилось лучше.

Каким-то образом, вопреки всем медицинским показаниям, развитие рака четвертой стадии приостановилось. Это не ремиссия, но опухоль уменьшилась, а ежедневный прием целой кипы лекарств сдерживал ее рост. Дарил ей время.

Дэзия, лучшая подруга Нэнси, снова вернулась в город, и ее широкая улыбка соответствовала моей.

– Ведь она просто сияет, правда? – воскликнула она со своим легким акцентом. За последние несколько месяцев я узнала, что Дэзия родом из Хорватии и что они с Нэнси были соседками по комнате в Вашингтонском университете. Друзья на всю жизнь, как Шайло и я.

– Вы действительно сияете, – сказала я Нэнси и села с другой стороны кровати.

– Мне грустно, что твое волонтерство заканчивается. Но, похоже, ты в нем больше и не нуждаешься.

Нэнси улыбнулась. Она набрала несколько фунтов, а ее кожа больше не отливала желтизной.

– Как мило, что ты оставалась со мной так много времени. Я буду скучать по тебе.

– Я тоже, – призналась я, и у меня защемило в груди.

Последние несколько месяцев я с нетерпением ждала каждую нашу встречу. Ее ласковый тон и спокойная мудрость казались такими материнскими, особенно учитывая, что моя собственная мама с головой погрузилась в проблемы с папой.

– Ты не могла бы дать нам минутку, Дэз? Я хотела бы поговорить с Вайолет.

– Ой-ой, – ухмыльнулась Дэзия. – Чувствую, грядут Разговорчики Нэнси. – Выходя, она ущипнула меня за щеку. – Она замечательная школьная учительница, но по призванию она психотерапевт.

– Согласна, – сказала я с улыбкой, которая, однако, быстро исчезла. Я подозревала, о чем хочет поговорить Нэнси.

– Это не о Ривере, – предупредила она, как только за Дэзией закрылась дверь.

С моих губ сорвался смешок.

– Неужели я настолько прозрачна?

– Все чувства отражаются на твоем хорошеньком личике. – Она взяла меня за руку. – Я знаю, ты не простила ему, что он бросил тебя на балу. Могу представить себе, насколько это унизительно.

– Немного. Но все же простила. И сто раз говорила ему об этом. Я не понимаю, почему он все время просит со мной встретиться.

Нэнси поджала губы.

– Тебе придется обсудить это с ним. Он знает, что я разочарована его поступком, но не хочу лезть в его дела. Я бы предпочла, чтобы он сам пришел ко мне поговорить по душам, когда будет готов. Но я хотела поговорить о тебе.

– Обо мне?

– Ты такая грустная в последнее время, и я знаю, что это не из-за моего сына. – Она склонила набок замотанную в шарф голову. – Ты же знаешь, что моя политика в отношении него распространяется и на тебя. Я не давлю и не настаиваю, чтобы ты со мной делилась. Просто хочу, чтобы ты знала – моя дверь открыта.

Я вцепилась пальцами в покрывало.

– Мои родители несчастны. Они много ссорятся, и… у них есть и другие проблемы, которыми мне не хочется вас грузить.

Как бы я ни любила Нэнси, я ни за что не собиралась распространяться о моих подозрениях про финансовые проблемы моей семьи.

– Что-нибудь еще? – мягко спросила Нэнси, как бы говоря, «я знаю, есть что-то еще».

– Да. – Я вздохнула. – Но как бы мне ни хотелось услышать вашего совета, я не уверена, что уместно говорить с вами о другом парне.

Нэнси похлопала меня по руке.

– Потому что я мама Ривера. Понимаю. Как насчет того, чтобы рассказать мне, что тебя беспокоит, но не вдаваться в подробности? Не нужно мест и имен. Только твои чувства и переживания. Если хочешь, разумеется.

– Хочу. Очень. Мой последний «девчачий разговор» с мамой закончился тем, что она назначила мне встречу с гинекологом.

Нэнси сжала губы в тонкую линию, но затем улыбнулась.

– Слушаю.

Я встретилась с ясным взглядом голубых глаз, и у меня навернулись слезы.

– Я все испортила.

– Ладно.

– Я так боялась потерять его или нашу прекрасную дружбу, что оттолкнула его. Из-за меня он теперь с другой, но наша дружба все равно висит на волоске. Произошло все, чего я так боялась, но не так, как ожидала.

Нэнси протянула мне салфетку из коробки.

– Это напомнило мне старую пословицу: «Человек часто встречает свою судьбу на пути, который выбирает, чтобы избежать ее».

– Наверняка в какой-нибудь книге рядом с этой пословицей есть моя фотография. – Я уставилась на салфетку в своих руках. – Господи, какая же я трусиха!

– Ты не трусиха, – уверенно возразила Нэнси. – Сколько раз за последнюю зиму ты видела здесь мистера Уитмора?

– Не очень часто. Он, наверное, много работает…

– Так и есть. Но еще он напуган. Ривер и Амелия тоже. Они справились, но на это потребовалось время. Очень трудно смотреть на любимого человека и постоянно думать о том дне, когда он может тебя покинуть. – Ее голос потеплел. – Желание защитить свое сердце – самое сильное желание из всех. Но это невозможно, если хочешь прожить интересную, насыщенную жизнь.

Я вспомнила ту ночь, когда Миллер чуть не умер у меня на руках. И когда увидела его уединившимся с Эмбер на балу. Боль оказалась жестокой, словно от удара ножом. Но в жизни без Миллера не было ничего интересного. Или в том, чтобы наблюдать, как он с кем-то другим.

Особенно когда сама его оттолкнула.

Я вытерла слезы и изобразила улыбку.

– Спасибо, что поговорили со мной.

– Но ты мне не веришь, – мягко заметила она.

– Я ценю ваши советы, но ничего не могу сделать.

– Поговорить с ним?

– Он не хочет со мной разговаривать, а я не могу испортить их отношения… с… ней. Они вместе уже несколько месяцев. Я не хочу причинить им еще больше неприятностей. – Я мрачно улыбнулась. – Еще одна пословица: как постелешь, так и поспишь.

Одна.

Я поднялась на ноги.

– Пойду скажу Дэзии, что может возвращаться.

Но в дверях меня остановил голос Нэнси.

– Если бы мы уже рождались совершенными и мудрыми, всегда принимали правильные решения и никогда не ошибались, какой бы тогда был смысл в жизни? – Я обернулась, а она понимающе мне улыбнулась. – Жизнь – это путешествие, а не пункт назначения.

Я улыбнулась.

– Понимаю, к чему вы клоните. Ваша игра в пословицы довольно сильная штука, миссис Уитмор.

Она рассмеялась, громко и гортанно. Здоровым смехом.

– Как и ты, Вайолет. Больше, чем ты думаешь.

Я вышла из комнаты Нэнси, закрыв за собой дверь, и врезалась в Ривера. Нос обожгло болью от столкновения с его твердой грудью. На нем были джинсы и форменная куртка поверх футболки, от которой слабо пахло моторным маслом из сервиса отца.

– Ой, привет, – поздоровалась я, потирая нос. Мне пришлось задрать голову выше. И выше. Парень был словно гора и, как всегда, неотразим, но мое сердце все равно не ускорялось от нашей близости.

– Привет, – ответил он. – Есть минутка? Хочу поговорить с тобой.

– Ривер, я тебе уже сказала. Все круто.

– Я знаю. Но… – Он потер затылок и потащил меня прочь от комнаты матери. – Я хочу, чтобы ты дала мне второй шанс.

– Мы это уже обсуждали. Не думаю…

– Ты мне нравишься, Вайолет.

Я моргнула.

– Правда?

– Ну… да. Думаю, из нас выйдет хорошая пара.

Я поморщилась.

– Серьезно? Мы почти не разговариваем друг с другом.

Он раздраженно фыркнул.

– Послушай, я всю зиму был безумно занят, и не выпадало времени даже перевести дух. Мой отец всячески давил на меня, чтобы я хорошо играл и попал в десятку лучших школ NCAA[11]. На каждую тренировку заявлялись агенты и следили за моей игрой. Это просто безумие какое-то.

– Я понимаю, но…

– Но футбольный сезон уже закончился. – Он взял обе мои руки в свои. Нежно. – Я хочу попробовать еще раз. И на этот раз, клянусь, я тебя больше не кину.

– Мы никогда по-настоящему не разговаривали и не проводили вместе время.

– Это моя вина, я был очень занят. Ты же знаешь, каково это, верно? Когда приходится совмещать столько всяких занятий.

– Ага, нервотрепка ужасная, – со смешком согласилась я. – Хуже того, я заранее подала заявления. Со дня на день получу ответ.

Разумеется, я подала заявление в Калифорнийский университет в Санта-Крузе, а затем в Калифорнийский университет в Сан-Франциско, в Джорджтауне, Бейлоре и напоследок в университет Цинциннати. Меня тошнило от волнения при одной только мысли о том, чтобы получить письмо с университетом Санта-Круза на конверте.

Ривер неправильно истолковал блеск в моих глазах. Он улыбнулся, и я снова увидела намек на его беззаботное очарование. Привычная уверенность звездного квотербека, который может заполучить любую девушку, какую захочет.

Так почему я?

– Просто пообещай мне, что подумаешь об этом, хорошо?

Он наклонился, поцеловал меня в щеку и оставил наедине с ощущением тепла его губ и легкой колкости щетины.

Я вздохнула. Я уже думала об этом. О нем. Но проблема размышлений о Ривере Уитморе состояла в том, что мои мысли сразу же обращались к Миллеру Стрэттону. Он поселился в моем сознании и моем сердце, и больше ни для кого не оставил места.

Слишком поздно. Я влюбилась в своего лучшего друга, но уже слишком поздно.

– Эй, – окликнула меня Шайло, шагая рядом со мной после школы на следующий день. На ней были широкие брюки и льняная рубашка без рукавов, по точеной шее струились косы. Замысловатые металлические украшения ее собственного творения блестели в лучах заходящего солнца. – В последнее время тебя не поймать.

– Прости. Занята в школе, а теперь еще и футбольные тренировки начались. Скоро первая игра. – Я покосилась на подругу. Она всегда отличалась красотой, но в последнее время прямо сияла. – О тебе я могу сказать то же самое. У меня такое чувство, что мы не виделись целую вечность. Чем ты занималась все это время?

«И с кем?»

– Потому что мы и правда не виделись вечность, – заметила она, уходя от вопроса. – Но мы сейчас говорим о тебе. А точнее, о тебе и Миллере.

Я остановилась и покачала головой.

– Нет никаких «меня и Миллера». Забыла Осенний бал? Еще раз пересказать?

– Не язви, это не в твоем стиле, – она поджала губы. – Ладно, давай договоримся. Я была терпелива и с тобой, и с Миллером, и со своей подругой Эмбер, но всему есть предел.

– Что это значит?

– Это значит…

Озорная улыбка исчезла с ее губ, когда она что-то заметила у меня за плечом. Я обернулась, и у меня сдавило горло при виде Миллера и Эмбер, идущих за ручку перед школой. В груди словно возник тяжелый камень. Она говорила по телефону, а он смотрел куда-то вдаль. Они шли как можно дальше друг от друга, если не считать соединенных рук. Как будто только благодаря этому они не расходились по разным сторонам.

Шайло легонько сжала мою ладонь, возвращая внимание к себе.

– Видишь этот язык тела? Они похожи на счастливую влюбленную пару?

Я вздрогнула от ее выбора слов.

– Это всего лишь момент времени.

Кто знает, какие они наедине?

Ночью. В его постели.

Боже, у меня не было никакого права чувствовать от этой мысли такую боль в своем глупом сердце. Конечно, он уже потерял с ней девственность. Или, черт побери, с кем-нибудь другим, пока я три года держала его во френд-зоне. И имел на это полное право.

Он и так достаточно долго меня ждал.

– Эй, – окликнула меня Шайло, отрывая от мрачных мыслей. – Я знаю, какие они наедине, потому что они оба мне рассказывают. Одним словом, он несчастен. И она тоже расстроена и на грани того, чтобы порвать с ним.

После слова «несчастен» я уже ничего не слышала.

– Несчастен? Но зачем тогда остается с ней? Зачем встречаться?

Голос Шайло смягчился.

– А ты как думаешь? Чтобы забыть тебя.

Мне понадобилось мгновение, чтобы осмыслить ее слова. Я сглотнула слезы.

– Я не знаю, что сказать, Шай. Теперь они вместе и…

– Поверь мне. Это не серьезно.

– Осенний бал показался мне вполне серьезным.

Она вздохнула.

– Знаю. Я просила Миллера не связывался с Эмбер, но он все равно поступил по-своему. А теперь изо всех сил старается быть хорошим парнем. Уверена, она ему даже нравится, но совсем не уверена, что он когда-нибудь сможет тебя забыть.

Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица и ровный голос.

– Тогда почему продолжает встречаться?

– Потому что поступает благородно. Потому что в тот вечер все зашло слишком далеко, и он не хочет бросать ее. Потому что он хороший парень, даже если упрямый до чертиков. – Она изогнула бровь. – У вас это общее.

Я покачала головой.

– Что же мне теперь делать, Шай? Вмешаться в их отношения, а что потом? Что будет дальше? Мой страх того, что мы окончательно друг друга потеряем, не исчезнет по мановению волшебной палочки.

– Ну да. И как тебе удается даже не разговаривать с ним? Он несчастен, но и ты тоже. Ни один из вас не способен быть счастливым друг без друга. По крайней мере, вам стоит хотя бы наладить свою дружбу. Начните с этого и посмотрите, что будет.

– Откуда ты вообще знаешь так много о нем и Эмбер? От нее?

Шайло зашагала вперед, и я поспешила за ней.

– И от него. С двух сторон, как стерео.

– А Миллер… много тебе рассказывает?

– Вроде того. Я тусовалась с так называемыми Пропащими Ребятами в их хижине на пляже под утесами Лайтхаус.

Я почувствовала укол ревности.

– Я не знала, что у них есть хижина.

– Потому что ты была занята своей подготовкой к колледжу и учебой и не разговаривала с Миллером. – Она улыбнулась и отвела взгляд. – Там мило. Костры по ночам… Парни пьют пиво и большую часть времени ведут себя как свиньи, но там все равно… классно.

– Тебя Миллер пригласил?

– Нет, Ронан.

У меня глаза полезли на лоб.

– Неужели? С каких это пор вы дружите? Он сидит рядом с тобой на уроке истории, но вы никогда не разговариваете.

Она махнула рукой.

– Он просто засранец. Я едва терплю его общество, но это того стоит. Можно сидеть и любоваться океаном, а запах пляжного костра несравним ни с чем. И я говорю все это потому, что тебе тоже давно пора там быть.

– Я не пойду туда, где меня не ждут, Шай, – сказала я. – Пускай я и опозорилась тогда на Осеннем балу перед всей школой, у меня все еще осталась капля достоинства.

– Кстати, Миллер сказал мне, что Эвелин Гонсалес украла твой телефон той ночью, взяла видео, где он поет «Все, чего я хочу», и выложила его в своем видеоблоге.

У меня отвисла челюсть.

– Что она сделала?

Шайло вытащила телефон.

– Я надеялась, что ты ей разрешила, но, похоже, у тебя даже не спрашивали.

– Она вернула его мне на следующий день, но ни слова не сказала о Миллере. Последнее время мы с ней не были… близки.

Но она и Миллер?

Я смотрела видео и наравне с шоком поражалась прекрасному голосу Миллера, его таланту и тому, как чертовски сексуально он снял шапочку, чтобы провести рукой по волосам. Через несколько мгновений после этой песни он поцеловал меня…

Видео закончилось.

– Это объясняет, почему все улыбаются и так хорошо к нему относятся.

– Ой, ты тоже заметила? – Шайло убрала телефон. – Да, он вдруг стал чуть ли не самым популярным человеком в городе.

– Они и должны хорошо к нему относиться, но стоило делать это всегда. А не только из-за видео.

– Согласна. – Шайло приобняла меня. – Ты всегда относилась к нему так, как он того заслуживал. Приходи в хижину. Тебя там ждут. Поверь мне. – Она стиснула меня в объятиях. – И не только я.

Несколько дней спустя я набралась смелости и воспользовалась предложением Шайло. Когда солнце скрылось за океаном, она повела меня по безумной тропинке через острые и пористые валуны, в то время как прилив доходил нам до лодыжек.

– Ты ведь притащила меня сюда, не чтобы убить? – спросила я, спотыкаясь о кучу водорослей и покрепче сжимая бумажный пакет с шестью упаковками пива, которые украла у папы – подарок Пропащим Ребятам за то, что пригласили меня к своему костру. Мои кеды промокли насквозь, а закатанные джинсы стали влажными. – Как-то страшновато, Шай.

– Почти на месте.

На ногах Шайло были сандалии и очередная пара широких льняных штанов. Мы обе надели толстовки с капюшоном, так как она предупредила, что ночью может быть холодно от ветра, даже возле огня. Я следовала за ее стройной фигуркой, длинные косы развевались у нее за спиной. Наконец, я с облегчением заметила, что удаляюсь от океана и идти стало легче.

Мы обогнули огромный валун и увидели его. Миллер сидел на потертом пляжном лежаке перед ревущим костром, а рядом с ним лежал футляр от гитары. Ронан Венц и Холден Пэриш сидели на таких же лежаках, болтали какую-то чушь и смеялись. Хижина оказалась маленькой рыбацкой лачугой, пристроенной к скале.

– Привет, мальчики, – поздоровалась Шайло, входя в круг света. Она многозначительно посмотрела на Миллера. – Вы же все помните Вайолет?

Миллер встретился со мной взглядом, и, клянусь, его губ коснулась едва заметная улыбка, но сразу исчезла. Он закрылся. Защищал свое сердце, так же, как и я все эти четыре года.

Мы как маятник, раскачиваемся взад-вперед, подумала я, гадая, сможем ли мы одновременно открыться друг другу.

– Мисс Вайолет, – произнес Холден, поднимаясь на ноги и предлагая мне свой лежак, прямо возле Миллера. – Прошу, присаживайтесь. – Он пнул сапог Ронана. – Венц! Где твои манеры, черт подери? У нас гости.

Ронан подтянул свои длинные ноги, которые грел у огня, пропуская меня к шезлонгу.

– Я принесла подарок, – сказала я с легкой улыбкой. – Индийский пейл-эль. Слышала, что он хорош.

– Ты просто ангел, – воскликнул Холден, забирая у меня пакет и бросая его Ронану на колени. – Он у нас ответственный за возлияния.

Ронан хмыкнул и хмуро взглянул на Холдена, а затем перевел взгляд своих серебристых глаз на меня. Я почти ничего о нем не знала, кроме того, что в школе он постоянно попадал в неприятности и что Фрэнки Дауд сделал целью своей жизни однажды убить его. Судя по росту Ронана, его мускулистым и покрытым татуировками рукам и окружавшей его опасной ауре, я предположила, что бояться ему нечего. Он мог бы сложить тощего Фрэнки пополам.

Но я не была готова к проницательному и умному взгляду, следившему за мной, пока я усаживалась.

Холден раздобыл еще два стула, один для Шайло, между Ронаном и Миллером, и другой для себя, между Ронаном и мной.

– Круг замкнулся, – произнес Холден, и его улыбка исчезла от внезапной мысли. – Почти.

– Привет, – сказала я Миллеру. Шайло заверила меня, что он знает о моем приходе, но все равно чувствовала себя нежеланным гостем.

– Привет. – Он сделал глоток пива. Я подавила желание спросить, как он себя чувствует и как его диабет. Теперь это забота Эмбер и его друзей. Я уже не уверена, отношусь ли к их числу.

– Как поживаешь? – спросила я.

– Хорошо. А ты?

– Нормально.

Господи. После долгих лет глубоких, вдумчивых споров и пререканий о смысле жизни вести с Миллером такой банальный разговор – настоящая пытка.

Я через костер встретилась взглядом с Шайло. Она дернула головой и одними губами произнесла:

– Действуй.

Я откашлялась и наклонилась к Миллеру. От него пахло дымом, солью и его собственным неповторимым ароматом.

– Мы можем поговорить? Давай прогуляемся?

Он уставился на огонь, отгородившись стеной, взгляд был жестким. Но когда повернулся, его взгляд немного смягчился.

– Конечно.

Он встал и протянул мне руку. Я приняла помощь, и сердце бешено заколотилось. Последний раз мы касались друг друга несколько месяцев назад. Когда он поцеловал меня. Его ладонь была твердой и шершавой, но нежной. Он поднял меня на ноги, а затем отпустил.

– Мы скоро вернемся, – сказал он компании, сделав акцент на слове «скоро».

Чувствуя на себе три пары глаз, я отряхнула песок с задницы и последовала за Миллером. Хижина стояла в тупике из скал, обвалившихся в океан. Мы отправились обратно тем же путем, прочь от костра, к относительно ровному небольшому пятачку пляжа. Полная луна освещала наш путь.

Миллер молчал, сгорбившись в своей клетчатой фланелевой рубашке, ожидая моих слов. В ушах прибоем шумела кровь, я до смерти боялась окончательно потерять его, и боялась узнать наверняка. Мне вспомнились слова Нэнси, что я не трусиха.

Глубоко вздохнув, я начала:

– Прости.

Миллер настороженно нахмурился.

– За что?

– За то, что произошло между нами. За все.

Он слегка расслабил плечи.

– Это не твоя вина. Мне не следовало тебя целовать.

Ветер трепал мои волосы, кидая их на лицо и скрывая вспыхнувшую в моих глазах боль. Когда я не могла думать ни о чем другом, кроме нашего поцелуя, он сожалел о нем. Маятник качнулся ко мне и не собирался двигаться.

– Что было, то было, – произнесла я. – Сегодня я пришла сюда просто потому, что скучаю по тебе. Я скучаю по своему другу. Это все, что мне хотелось сказать. Что последние месяцы были очень тяжелыми без тебя, и… Я просто хотела, чтобы ты это знал.

Воцарилась тишина, если не считать ветра и шума волн, разбивающихся о берег. Миллер остановился и наполовину сел – наполовину облокотился на валун, засунув руки в карманы, и устремил на меня взгляд. Благодаря вязаной шапочке ветер не кидал волосы ему на глаза.

– Когда ты попросила поговорить с тобой, у меня в голове сразу же пронеслась куча мыслей и вопросов, – хрипло произнес он. – Резкие или холодные фразы, чтобы оттолкнуть тебя. Держать тебя на безопасном расстоянии. Но я не хочу причинять тебе боль. Это действительно последнее, чего бы мне хотелось.

Я вздрогнула и обхватила себя руками.

– Я тоже не хочу, чтобы тебе было больно. Мне нравится видеть тебя здесь с твоими друзьями. Рада, что они у тебя есть. Очень рада.

Он стиснул зубы, на его щеке дернулся мускул. Наконец Миллер развел руками.

– Господи, Ви. Вот ты стоишь передо мной, так смотришь на меня, говоришь милые вещи и становится невозможно…

– Что? – выдохнула я.

– Ничего. Не бери в голову. Просто я… я тоже по тебе соскучился. Ты всегда была рядом. Всегда. И без тебя… – Он скрестил руки на груди, словно удерживая защитные стены на месте. От отчаяния его голос сорвался. – Но я встречаюсь с другой и отношусь серьезно к любым обязательствам.

– Знаю. Я здесь не для того, чтобы помешать вам, обещаю. Но если так, я уйду. Оставлю тебя в покое.

«Даже если это убьет меня».

Секунду он смотрел на меня, потом коротко рассмеялся и покачал головой.

– Ты? Оставишь меня в покое?

Я смутилась.

– Я не…

– Доктор Макнамара не сможет оставить пациента, даже если и попытается. Насколько тебе было тяжело не спросить меня о показателях?

Я облегченно вздохнула, понимая, что он делает.

– Черт, это оказалось практически нереально. – Я скрестила руки на груди и смерила его строгим взглядом, хотя мое сердце разрывалось от радости и облегчения. – А что? Как они? Сколько пива ты выпил?

Он усмехнулся и оттолкнулся от скалы, направляясь ко мне.

– С ними все в порядке. Я выпил одну бутылку пива и выпью еще. Вот и все. – Теперь он стоял прямо передо мной.

– Хорошо, – произнесла я, и у меня стиснуло горло. – Но, если откроешь третью, я насыплю в нее песок.

– Держу пари, что ты не шутишь.

Улыбка Миллера погасла, когда он посмотрел на меня сверху вниз. От ветра к моей щеке прилипла прядь волос. Миллер поднял руку, будто хотел отвести волосы с моего лица, уставился на мои губы. Но затем спохватился и отступил назад.

– Ты дрожишь, – произнес он. – Нам пора возвращаться к костру.

– Ладно.

Мне хотелось обнять его, чтобы скрепить наше примирение. Я жаждала ощутить его руки, раствориться в близости, но догадывалась, что пока еще рано. Нужно подавить разочарование и удовольствоваться тем, что мы хотя бы разговариваем. Теперь у него была девушка, и нечестно – или неправильно – просить большего.

Мы вернулись в круг друзей. Шайло сразу же прочла на моем лице, что дела обстоят лучше. Не так, как раньше; после потрясающего поцелуя отношения, вероятно, никогда не возвратятся в прежнее русло, но начало положено.

Она улыбнулась, и я улыбнулась в ответ.

Хороший ведущий чувствует настроение зала. Так и Холден заметил, что напряжение между нами с Миллером спало. Он уже порядком напился, и я видела, как от пойла из фляжки затуманились его ясные глаза.

– Они вернулись. Все уладили? Сняли напряжение?

– Заткнись, Пэриш, – протянул Ронан.

– Отвали, Венц, – огрызнулся Холден. – Затяжные холода нашего недовольства и его хандры наконец закончились. Пора праздновать.

Миллер проигнорировал перебранку друзей и посмотрел на меня.

– Дать тебе плед или еще что-нибудь?

– Конечно, спасибо.

Я вскочила с лежака и села на мягкий песок. Миллер и Ронан достали из хижины еще несколько одеял, а также хот-доги, чипсы и зефир для жарки на костре.

Мы впятером ели, смеялись и болтали, Холден громче всех, а Ронан – самый молчаливый. Я осторожно наблюдала за ним и Шайло, но если между ними что-то и было, то я не заметила. Весь их разговор в тот вечер состоял из обмена колкостями и сарказмом.

Холден наклонился ко мне.

– Они так бессовестно флиртуют, да?

– Флиртуют? Они ненавидят друг друга, – прошептала я в ответ.

– Неужели? – Он задумчиво потер острый подбородок. – Зависит от того, как посмотреть.

Но я не успела спросить, что это значит, как он повернулся к Миллеру.

– Эй, звезда. Не будь такой жадиной. Это преступление, сидеть в такую идеальную ночь возле костра на пляже и без музыки. Сыграй.

Мы с Шайло захлопали в ладоши и засвистели, а потом к нам присоединился Холден.

– Ладно, ладно, – сдался Миллер. – Я не собираюсь быть настолько придурком.

– Слишком поздно, – хором произнесли Ронан и Холден и чокнулись пивной бутылкой и фляжкой.

Миллер показал им средний палец и положил гитару на колени. Пальцы легли на лады и струны, словно были созданы для этого, и зазвучала акустическая версия Hozier «Take Me to Church».

Голос Миллера был не таким глубоким, как у Hozier, но грубоватая хрипотца придавала чувственной лирике еще большую сексуальность. Я сидела прямо, не сводя глаз с огня, хотя каждая частичка моего тела тянулась к Миллеру. Хотелось забраться к нему на колени, вырвать гитару из его рук и целовать крепко, глубоко. Хотелось ощутить его слова на вкус, испить их до дна и потонуть в таланте Миллера, в самой его сущности, которая делала его таким необыкновенным.

Боже, что со мной не так?

Когда качнулся наш маятник, то его удар стал сокрушительным. Поцелуй Миллера много месяцев назад что-то пробудил глубоко внутри меня. Изменил меня. Изменил мою любовь к нему, добавил химию, в которую включилось тело, гормоны, желание. Месяцы разлуки только усилили ее, она стала еще более мощной, опасной. Я хотела Миллера, а страх потерять нашу дружбу отодвинулся на задний план, уступив место животной, раскаленной похоти.

Песня закончилась, и наша маленькая компания на мгновение замерла. Затем Шайло замахала у лица ладонями.

– Черт бы меня побрал, скажу я вам.

– Если бы можно было разливать эту песню по бутылкам и продавать в секс-шопах, ты бы здорово заработал, – произнес Холден.

– Не планировал, – усмехнулся Миллер.

– А есть план? – поинтересовалась я, рискнув взглянуть на него.

– Эвелин вроде как… мне помогает.

– Ах да. Видела ее канал. – Я улыбнулась. – Немножко лучше моего малыша.

– С твоего видео все и началось, – возразил Миллер. – Чем бы это все ни было.

– Все – это признание, которого ты заслуживаешь.

Я поймала его взгляд и утонула в нем, весь остальной мир исчез… пока не послышалось громкое всхлипывание. Я очнулась и увидела, что остальные смотрят на нас, а Холден делает вид, будто промокает глаза.

– Заткнись, – бросил Миллер, – или в следующий раз сыграю что-нибудь из Nickelback.

Все застонали, и настроение улучшилось. Миллер играл самые разные песни, но ни одна из них не была его собственной. Напряжение развеял океанский бриз, и воздух наполнился голосом Миллера.

Ночь все сильнее вступала в свои права, было выпито много пива, и все пересели с лежаков на песок, чтобы укрыться одеялами. Шайло поежилась, и Ронан стащил с себя джинсовую куртку с воротником из искусственной овечьей шерсти. Он молча снял одеяло с ее плеч, накинул на нее куртку, а затем снова подоткнул одеяло и уселся рядом.

– Спасибо, – неохотно поблагодарила она. Мягко. Я заметила, что между ними установилось что-то вроде перемирия. К тому времени, как Миллер закончил свою песню, Шайло уже прижималась щекой к руке Ронана.

Во мне боролись радость и грусть. Радость за Шайло и грусть от того, как сильно я от всех отдалилась за последние несколько месяцев. Я отступила в сторону, чтобы залечить раненое сердце, и так много пропустила.

– Уже поздно, – произнес Миллер, собираясь убрать гитару.

Все хором запротестовали.

– Ну еще одну, добрый сэр, – устало произнес Холден, и в его голосе прозвучала такая печаль, что мне тоже захотелось обнять его. – Еще одну, чтобы завершить эту ночь.

Миллер кивнул, снова положил гитару на колени и бросил на меня взгляд, который я не смогла расшифровать. Затем он начал тихонько напевать песню Билли Айлиш «When the party’s over». Он спел несколько первых строк а капелла, и только во время припева начал подыгрывать себе на гитаре.

Мы вчетвером зачарованно слушали, как мужественный голос Миллера превращает тихую песню в нечто более надрывное. Мощное в своей болезненной тоске.

– Я причиню тебе боль, только если ты позволишь, – пел он рядом со мной, и слова проникали мне в душу. В самое сердце. – Зови меня другом, но будь со мной рядом…

Я закрыла глаза, зарываясь поглубже в одеяло, собственные ошибки… а голос Миллера продолжал меня убаюкивать.

Я проснулась с первыми лучами выглянувшего из-за горизонта солнца и слепо поморгала. Остатки сна наконец рассеялись, и я увидела синее одеяло, белую футболку, гладкую кожу с тенью щетины на подбородке…

У меня вырвался тихий вздох. Я лежала в тесных объятиях Миллера, под одним одеялом. Он крепко прижимал меня к себе, а моя голова идеально покоилась у него под подбородком. Наши обтянутые джинсами ноги переплелись, словно виноградные лозы, я ощущала, как мерно поднималась и опускалась его грудь.

Не шевелясь, я огляделась. Костер тлел.

Пляж казался пустынным. Мы были одни.

Нужно сесть. Отодвинуться, забрать вещи и уйти. Но тело переполняла удовлетворенная тяжесть. Настоящее удовольствие. Беспокойные ночи последних месяцев отступили, я не могла и не хотела шевелиться.

Еще немного…

Я позволила себе закрыть глаза и задремать.

Когда снова очнулась, то все равно будто находилась в каком-то пограничном состоянии полудремы. Миллер крепче прижал меня к себе и уткнулся носом мне в волосы, вдыхая аромат. Его губы коснулись моего лба. Легкий как перышко поцелуй. Я слегка приподняла подбородок и мазнула губами по его шее. Не до конца проснувшись, не раздумывая, я оставила легкий поцелуй, пробуя кончиком языка солоноватую кожу.

Миллер снова заерзал, и я почувствовала прижимающуюся к паху эрекцию. Он гладил меня по спине, зарывался пальцами в волосы, чувствительно цепляясь за них. Я приоткрыла губы, нежно всасывая его кожу, прикусывая, а затем успокаивая место укуса языком.

Миллер сжал волосы в кулак, оттягивая мою голову назад. Теперь я прокладывала дорожку из поцелуев выше, по подбородку, царапая нежные губы о щетину, пока не добралась до его рта. Миллер с рыком перевернул меня на спину и навалился сверху всем своим весом, его пах вдавился между моих ног в потребности проникнуть сквозь джинсы, как и его язык страстно желал проникнуть в мой рот.

Я позволяла ему. Охотно. Встречала его поцелуй сплетением языков. Господи, поцелуй с Миллером… особенный, как он сам. Жесткий, всепоглощающий, но в то же время удивительно заботливый. Острые зубы и мягкие губы. Грубая щетина вокруг нежного рта. Тихий шепот проклятий.

Миллер приподнялся на локте и вцепился мне в волосы, так восхитительно доминируя в нашем поцелуе. Второй рукой он провел по моему телу, обвел грудь, зная, что еще никто так меня не трогал.

Я хотела его ласки. Еще ничего и никогда так сильно не хотела.

Я взяла его за руку и направила под свою толстовку, под футболку, чтобы он мог накрыть ладонью мою грудь. Он будто знакомился с ней, ласкал, взвешивал на ладони. Мои тихие стоны и вздохи подстегивали, и он залез под лифчик, где нащупал сосок, твердый, изнывающий от желания. Он кружил вокруг и щипал его, пока я стонала у его губ, гладила широкую спину, зарывалась пальцами в густые волосы.

Наши бедра вжимались друг в друга. Я приветственно приподняла попку и обхватила ногами его талию. Между нами так много одежды; джинсовая ткань врезалась в кожу до сладкой боли, его твердая эрекция разжигала между ног костер.

– Миллер…

Имя слетело с моих губ между поцелуями. Мы сбежали от реальности. Потому что в тот момент он был для меня целой вселенной. Никого, кроме него… А потом он исчез.

Его заменил холодный воздух, когда Миллер оторвался от меня с резким вскриком и мерзким проклятием. Я чувствовала себя так, словно меня жестоко разбудили от сладчайшего сна. Я медленно села, Миллер рядом. Он схватил горсть песка и швырнул ее в тлеющие угли, затем вскочил на ноги.

– Черт, – простонал он, обеими руками обхватив голову. – Черт!

Я пригладила помятую одежду и покрепче стянула на груди одеяло. Сожаление, раскаяние, чувство вины… Все хлынуло разом, погасив зародившийся пожар.

– Мне очень жаль, – прошептала я, слова унесло ветром.

– Я не из таких парней, – крикнул он, его красивый голос сочился гневом. – И никогда не хотел таким быть. Парнем, который изменяет, мать твою!

– Миллер, прости, – пискнула я, чувствуя, как подступают слезы. – Но сядь и поговори со мной. Пожалуйста! Нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить.

Он резко повернулся ко мне, в его глазах отражалась боль.

– Я устал от разговоров. Мы разговариваем уже четыре года. Когда каждую гребаную секунду рядом с тобой мне хочется ласкать и целовать тебя… – Он провел рукой по губам, словно стирая напоминание о нас. – Но, черт возьми, сейчас? Когда у меня есть другая?

– Я знаю. Прости.

– Не только ты виновата, – прорычал он. – В том-то и дело. Я тоже виноват. Я позволил этому случиться, и теперь…

Он расстроенно замолчал и уткнулся взглядом в землю, качая головой.

– Она тебе не безразлична, – тихо проговорила я, дрожа от стыда.

– Не знаю. Нет, я… Черт, я такая сволочь. Потому что ей в любом случае будет больно, а я этого не хочу. И никогда не хотел. Я пошел к другой только потому, что пытался двигаться дальше. Потому что думал, что у нас с тобой нет будущего. И возможно, так и есть.

Я поглубже закуталась в одеяло, отгоняя холод утреннего воздуха и холод последних слов.

Миллер посмотрел на меня, и мое сердце разорвалось надвое, когда я увидела, как блестят его карие глаза.

– Ты была права с самого начала. Мы не можем сделать все правильно. Только все портим.

Больше не сказав ни слова, он взял футляр с гитарой и куртку.

– Миллер, подожди, – окликнула я. – Ты не можешь сбегать каждый раз, как мы прикасаемся друг к другу, целуемся, погружаемся в глубину наших чувств. Знаю, это все слишком. Слишком и для меня тоже…

– Не могу? – Он горько рассмеялся. – Так люди и поступают. Они сбегают. Даже ты, в конце концов.

– Что? – Я с трудом встала. – Почему ты так говоришь?

Но он повернулся ко мне спиной.

– Давай, пора идти, – произнес он холодным, бесцветным голосом. Незнакомым. – Мы с этим закончили.

15

Миллер

Я шел по трудному отрезку пути от хижины, Вайолет сзади. Прислушивался к ее шагам, не споткнется ли, не потеряет ли кроссовок в вязком песке. Мы не разговаривали. Не произнесли ни слова.

Ее машина была припаркована в переулке рядом с тропинкой, ведущей к океану. Я подождал, пока она благополучно усядется за руль. Взвизгнули шины, Вайолет отъехала на своем белом «Рав-4», оставив меня в облаке выхлопных паров. Я в последний раз увидел ее лицо в окне. Закрытое. Сдержанное.

А чего ты ожидал?

Впервые я все испортил, когда поцеловал ее. Разрушил нашу дружбу, и теперь никто из нас не знал, что делать друг с другом. Я не знал, что делать с потоком чувств, в котором тонул каждый раз, стоило нам соприкоснуться. Каждый поцелуй словно открывал дверь в другую жизнь, чертовски прекрасную. Я так долго хотел ее, хранил эмоции в своих песнях, где мог представлять наше будущее.

Но каждый раз, когда фантазия норовила воплотиться в жизнь, с ревом возвращались мои старые страхи. С тех пор как нас с мамой бросили на произвол судьбы, ненависть к отцу окружала меня подобно броне, беспомощность и страх породили силу. Я пообещал себе, что скорее уйду первым, чем позволю кому-нибудь вновь меня оставить. Всегда.

Но, глядя вслед Вайолет, я не чувствовал себя сильным. Все равно что проснуться посреди сна и не успеть ухватиться за него.

«У тебя нет шансов все исправить».

Но если хочешь исправить хоть что-то, то ты должен начать с Эмбер. Я достал телефон.

Мы можем поговорить? Сегодня?

Я двинулся в сторону дома, и через несколько минут пришел ответ.

Ты меня бросаешь.

Это не вопрос.

Встретимся на скамейке после школы?

Приму это как «да». Конечно. Хорошо.

Тогда увидимся.

Я с шумом выдохнул и убрал телефон. Мне хватит времени, чтобы поесть и вколоть инсулин, но переодеваться и принимать душ уже поздно. Придется идти в школу и расставаться с Эмбер, благоухая Вайолет.

Моя дерзость не знает границ…

После целого дня занятий, показавшегося мне вечностью, я подошел к скамейке на краю центрального двора. Та самая скамейка, на которой мы сидели с Вайолет в день голосования. Эмбер уже ждала меня.

– Привет, – сказал я, садясь рядом с ней.

Она окинула меня взглядом с головы до ног.

– Ты выглядишь ужасно. Тебе действительно так трудно далось это решение? Или ты не спал всю ночь, занимаясь чем-нибудь более важным? Кем-нибудь более важным?

– Я поздно лег и ни с кем не спал, но я…

– Разумеется, ты этого не делал, – с горечью произнесла она. – Удивительно, что ты до сих пор не ушел в монастырь. Или не совершил каминг-аут.

Я провел рукой по волосам. Для Эмбер одним из многочисленных недостатков в наших «отношениях» был мой отказ заниматься с ней сексом. Но мое сердце и тело принадлежали другой, и неважно, сколько дней, недель и месяцев проходило, этого не изменить.

Эмбер всплеснула руками.

– Эй! Ты даже порвать со мной не можешь, не витая в облаках.

– Знаю, прости.

– Значит, вот так, да? Я в шоке, – невозмутимым голосом сообщила она. – В шоке, говорю тебе. Это мое потрясенное лицо.

– Эмбер…

– Что случилось? Что стало последней каплей?

– Что ты имеешь в виду?

– Давай начистоту. Ты всегда одной ногой был не со мной. Тебя и так было практически невозможно вытащить на свидание, а когда получалось, ты не хотел развлечься. И почти никогда не целовал меня, если только не выпивал пару бутылок пива. Ну? Почему сейчас?

– Я поцеловал другую, – признался я.

Эмбер стиснула зубы.

– История все интереснее и интереснее. Кого?

– Вайолет Макнамара.

– Только один раз? Или ты уже давно мне изменяешь?

– Только один раз. Прошедшей ночью.

Но это ложь. Я всегда был с Вайолет, с тех самых пор, как мы познакомились.

Эмбер пристально смотрела на меня.

– А ты шустрый, да? Но недостаточно. Ты должен был порвать со мной до того, как поцеловать другую девушку.

– Ты права. Прости. Просто так вышло. И мне нет оправдания. Я сам поставил себя в такое положение…

«Сделал Вайолет центром моей вселенной. Вот моя позиция. И никогда не захочу ее менять».

– Я был полным придурком.

Эмбер вздохнула, в ее голосе стало меньше ядовитой агрессии.

– Нет, не был. В том-то и дело. На самом деле ты хороший парень, пытающийся поступать правильно. Но во время Осеннего бала мы зашли слишком далеко, и с тех пор ты пытаешься все исправить. Ты же знаешь, я не дура. Понимаю, что ты чувствовал себя обязанным.

– Это не твоя вина. Я хотел попытаться.

– Попытаться? Примерить мой размерчик? Как пальто? Посмотреть, подойду ли?

– Нет.

«Да. Возможно».

– Ты мне понравилась, Эмбер, – произнес я. – Ты мне действительно нравишься. Но…

– Ты любишь ее.

– Почему ты так решила? – жалким голосом спросил я.

– Я видела блог Эвелин. Шайло сказала, что это Вайолет сняла видео, где ты поешь «Все, чего я хочу». Как ты смотрел на нее, когда пел… На вечеринке у Ченса ведь не для нее было, верно? Но ты мне больше никогда не пел после того раза.

На вечеринке у Ченса я пел не для Эмбер, но усугублять ситуацию не собирался. Я и так чувствовал себя полным дерьмом из-за того, что позволил так долго продолжаться этому спектаклю. Его акты оказались настолько длинными и скучными, что даже Эмбер устала.

– Мне жаль, Эмбер. Действительно жаль. Как бы там ни было, я никогда не хотел причинить тебе боль.

– Знаменитые последние слова. – Она перебросила свои длинные волосы через плечо. – Ладно, полагаю, это все. Только сделай мне одно одолжение.

– Все, что угодно.

– Дай мне немного времени, прежде чем начнешь ходить по коридорам за ручку с Вайолет, хорошо?

– Так и сделаю. Сомневаюсь, что это произойдет в ближайшее время. Мне нужно разобраться в себе. – Я слабо улыбнулся. – Не стоило тебе это говорить.

– Да, не стоило. – Каменное выражение лица Эмбер смягчилось. – Я думала, мне будет больнее. Так и есть. Не думай, что так просто тебя прощу.

– Ты и не должна.

– Но когда утром ты прислал мне это сообщение, я почти почувствовала облегчение. – Она бросила на меня скептический взгляд. – Миллер Стрэттон, в твоей голове уживаются джентльмен и засранец.

Я тихонько усмехнулся.

– Точно.

Засранец родился в день, когда нас бросил отец. Но Эмбер не нуждалась в очередных моих оправданиях.

– И мне стоит признаться, – добавила она. – Я немного увлеклась мыслью о нас с тобой. О том, что ты – известный музыкант, а я – девушка из твоих песен о любви. Так что, возможно, следовало самой уйти раньше. Но это не значит, что ты должен был целоваться с другой.

– Согласен. Я всегда буду жалеть об этом.

Жалеть о неподходящем моменте. Но о поцелуе с Вайолет я никогда не пожалею. Пускай он и разлучил нас еще сильнее.

Эмбер тяжко вздохнула.

– Ладно, ты выглядишь достаточно раскаявшимся. Мне пора. – Она повесила на плечо вышитую сумку. – Когда разберешься в себе, постарайся почаще включать джентльмена рядом с Вайолет и пореже засранца.

Я поднял руку.

– Сделаю все возможное, чтобы не подпускать к ней своего засранца.

Она прыснула со смеху.

– До встречи, Стрэттон.

– Эй, Эмбер.

– Что?

– Спасибо, что ты такая классная.

Она слабо улыбнулась, махнула рукой и ушла.

Я рухнул на скамью, обуреваемый облегчением и сожалением. Облегчением от того, что наконец покончил с этим, а сожалением, что так долго тянул.

Несколько дней спустя я сидел на той же скамейке и читал «Ночь нежна», когда ко мне подошла Эвелин Гонсалес.

– Эй, привет. Что делаешь? – Она взглянула на обложку моей книги. – Фицджеральд. Его нет в нашем списке литературы.

– Я знаю. Читаю, потому что сам захотел.

– Ну просто идеальный парень с романтичной душой.

Я вздохнул.

– Чего ты хочешь, Эвелин?

– Тебя. – Она рассмеялась над моим мрачным выражением. – Расслабься. Чисто по делу. Нам нужно поработать над твоим следующим видео. Последнее получилось крутым, но у меня появилась парочка свежих идей, которые хочу обсудить с тобой сегодня вечером.

– Ты же знаешь, что я свободен только по воскресеньям.

– На этот раз воскресенье не подойдет. Нужно сегодня.

– Я не могу. После школы ждет работа.

– Тогда после работы.

– Будет уже поздно. Около десяти вечера.

– Подойдет. – Она бросила на меня взгляд из-под опущенных ресниц. – И если сильно устанешь, то можешь остаться на ночь.

– Эвелин…

– О боже, я шучу. Какой же ты бука. – Она встала и одернула узкую юбку. – Десять часов, Стрэттон. Не опаздывай. Нужно действовать, пока ты горяченький и становишься только горячее. В музыкальном смысле. – Она послала мне воздушный поцелуй и зашагала прочь, покачивая волосами, собранными в хвост.

Я не хотел идти к Эвелин и снимать очередное видео. Мне хотелось к Вайолет. Хотелось, как раньше, забраться через окно и сыграть для нее. А потом поцеловать и не сбежать, но остаться. Обнимать ее, уснуть рядом. Никакого секса, просто спать. Как в ту ночь четыре года назад, когда она узнала, где я живу.

Но я обещал дать Эмбер немного времени, и совершенно уверен, что Вайолет тоже устала от моих выходок. То раскрываюсь перед ней, то отдаляюсь, а то и попросту сбегаю.

После школы я отправился домой и быстро принял душ перед работой. Чет, как обычно, требовал ответа, куда я хожу каждый вечер, и злился, что я отказывался ему говорить.

– Будь ты моим сыном… – угрожающе протянул он.

– Но это не так, – огрызнулся я. – Так что не суй свой нос в чужие дела.

Я хлопнул дверью, пылая от гнева. Если бы папа нас не бросил, нам с мамой не пришлось бы иметь дело с этим чертовым Четом Хайлендом. Мы бы не жили в машине, а после в дерьмовой квартире. Будь он рядом, моя жизнь не превратилась бы в такой кавардак. Я мог бы стать парнем, которого Вайолет заслуживала.

В Галерее я часами наблюдал как туристы бросают в автоматы четвертаки или играют в Скибол на дешевые пластмассовые призы. Посреди моря шума Пак-Мэн казался самым громким. Снова и снова привидения поедали Пак-Мэна и раздавался звук его кончины.

Пора сваливать отсюда к чертовой матери.

Поэтому я сел на автобус и поехал к большому белому двухэтажному дому Эвелин. В тишине ночи он казался призрачным. Как обычно, я написал ей, что приехал, и она меня впустила, проводила через чистые, теплые комнаты, на каждой стене висели фотографии улыбающихся членов семьи.

Стены ее спальни были увешаны коллажами с губами, глазами и красивой одеждой, вырезанными из журналов, эскизами нарядов, которые, как я догадываюсь, рисовала она сама. Мода была мне безразлична, но я мог распознать талант.

– От тебя пахнет попкорном, – заметила Эвелин, суетясь вокруг меня.

– Издержки работы.

– Ха! Ты такой милый. – Она провела пальцами по моим волосам.

– Это обязательно?

– Я пытаюсь воссоздать тот образ, который был на первом видео. Когда ты снял шапочку и взъерошил волосы. Если бы мне платили доллар за каждый комментарий о том, как тот твой жест намочил чьи-нибудь трусики… – Она постучала ногтем по подбородку. – Но, если подумать, мне действительно за такое платят.

– Кстати, насчет этого, – произнес я, – мне положена доля или я вместо бесплатных публикаций в интернете теперь бесплатно передаю видео тебе?

– Я же говорила, что мы разберемся со всем этим позже.

– Ты сказала, что у тебя есть условия.

– Будут. В свое время.

Она надела мне на шею кожаный шнурок с костяным рогом.

– Это тоже обязательно?

– Он подходит к кожаным браслетам на твоих запястьях, – заявила она. – Они привлекают внимание к предплечьям. Очень сексуально. А подвеска сделает то же самое с грудью и шеей.

Эвелин встала передо мной, наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, и снова запустила руки в мои волосы. Мне открылся вид на торчащую из топа грудь. Эвелин поймала мой взгляд и медленно растянула губы в улыбке.

– Ты на меня пялишься. – Ее ладони скользнули вниз по моей груди. – Нравится то, что видишь?

– Эвелин, прекрати… – Я схватил ее за запястья и убрал ее руки от себя.

– Что случилось? Я больше не вижу тебя с Эмбер. Да и с любой другой девушкой, если уж на то пошло. – Она улыбнулась и придвинулась ближе, уперевшись коленом на стул между моих ног. – Нет ничего плохого в том, чтобы немного развлечься.

Я осторожно встал и оттолкнул ее.

– Это ты подразумевала под своими требованиями? Цена твоей помощи?

Ее темные глаза расширились, а жар в них сменился холодом.

– Ты за кого меня принимаешь, за проститутку? Думаешь, я требую за услугу секс?

– Нет, – растерянно ответил я. – Нет, конечно, нет. Прости. Но какого черта ты делаешь?

– Я тебе помогаю раскрыть миру свой талант.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – На моем телефоне просигналило сообщение. – Черт. Сейчас… подожди.

Я отошел в другой конец комнаты. Сообщение было от Шайло:

Я только что узнала. Вайолет в Медцентре университета Калифорнии. Травма головы. Больше мне ничего не сообщили.

Каждая клетка моего тела обернулась камнем. Мне показалось, что пол провалился и сердце ухнуло куда-то вниз.

Я напечатал дрожащими пальцами:

Скоро буду.

Эвелин надула губы.

– Что случилось?

Я в отчаянии накинул куртку, сунул гитару в футляр и закинул ремень на плечо.

– Мне нужно идти.

– Сейчас? Мы не сняли видео. Что случилось?

– Вайолет. Что-то… я не знаю. Мне нужно идти, – повторил я и выбежал, чувствуя, как бешено бьется пульс. Эвелин окликнула меня, но я едва ее слышал.

В это время автобусы ходили редко, а я не мог позволить себе ждать ни одной гребаной секунды. Телефон сообщил, что Медицинский центр Калифорнийского университета находится в полутора милях отсюда. Тридцать минут пешком.

Фраза «травма головы» мелькала в мозгу, как проблесковый маячок «скорой помощи». Я бросился бежать.

16

Вайолет

Днем раньше…

Они пришли.

Руки слегка дрожали, когда я выбрала из почты четыре конверта. Пробежалась глазами по обратным адресам: Бейлор, Джорджтаун, Калифорнийский университет в Сан-Франциско и в Санта-Крузе. Письма о приеме или отказе.

Сердце билось о грудную клетку, пока я относила почту на кухню. Прошло уже несколько дней после ночи у костра, а Миллер ни разу со мной не связался. Его слова преследовали меня каждую минуту бодрствования, проникали в мои сны по ночам.

«Возможно, у нас нет будущего. Мы с этим закончили».

А может, мы закончили еще до того, как начали. У меня перехватывало дыхание, стоило только подумать об этом. А потому я не думала. Когда мысли обращались к Миллеру, – а это случалось каждую минуту, – я гнала их прочь. Закрывала сердце. Я была права с самого начала. Каждый раз, стоило нам с Миллером коснуться друг друга или поцеловаться, как мы разлучались. Словно магниты, с одной стороны притягивающиеся, а с другой – отталкивающиеся.

И, возможно, его чувства к Эмбер оказались глубже, чем я считала. Иначе почему бы ему хотя бы не позвонить мне и не рассказать, о чем он думает?

Я могла бы спросить Шайло, но не хотела играть в испорченный телефон, когда вся информация идет через вторые руки. Однако неуверенность сводила с ума. Я была дурой, нарушила обещания, данные самой себе, а теперь боль в сердце стала нестерпимой. Мне бы сбежать, зарыться с головой в учебу, в подготовку к колледжу, чтобы, когда начнется следующий этап моей жизни, зависящий от четырех конвертов на кухонном столе, я была готова. Стала сильнее.

Послеполуденное солнце заливало нашу просторную кухню. На мне была пижама, а волосы все еще влажные после душа. Я пришла с тяжелой футбольной тренировки, на которой тренер и товарищи по команде были удивлены моей агрессивной игрой. «Привыкайте», – хотелось сказать им. Мне было жизненно необходимо пинать мяч и бегать, пока изнеможение не вытеснит боль, иначе я просто упаду и заплачу.

А я больше не собиралась быть такой девушкой.

Я села за кухонный стол и открыла конверты, один за другим.

Бейлор: принята.

Джорджтаун: принята. Калифорнийский университет в Сан-Франциско: принята.

Меня охватили радость и гордость. В каждый из этих университетов поступить нелегко, так что мои шансы на университет в Санта-Крузе довольно высоки. Тем не менее я задержала дыхание, когда разорвала последний конверт.

Если меня возьмут, то я смогу остаться в любимом городе, окруженном лесами. И океаном…

Дорогая мисс Макнамара!

Наша команда профессионалов из Приемной комиссии тщательно изучила Ваши академические и личные достижения и считает, что Вы прекрасно продемонстрировали свою способность внести вклад в интеллектуальную и культурную жизнь Калифорнийского университета Санта-Круза. Поздравляем! Предложение необходимо принять не позднее 1 мая…

– Я сделала это. Ни фига ж себе…

Письмо выпало из рук, и я прижала ладонь ко рту. Впервые за несколько месяцев я почувствовала что-то отличное от скручивающего внутренности напряжения и душевной муки. Все мои вечера, проведенные за учебой, подготовительные курсы, над которыми я так усердно работала, волонтерство в больнице и с Нэнси, экзамены SAT и ACT, с которыми так нервничала… все окупилось…

Папа вернулся домой уставший и замученный: рубашка помята, галстук сбился набок.

– Привет, тыковка. – Он поцеловал меня в макушку и выдавил улыбку. Его взгляд упал на письма из университетов, и глаза расширились. – Есть хорошие новости?

– Самые лучшие. Меня приняли в Университет Санта-Круза! – Я помахала конвертом. – Остальные тоже, но это золотой билет. Теперь можно остаться здесь и… – Я умолкла, заметив, как изменилось выражение лица отца. – Папа?

– Это замечательно, Вайолет. – Он коротко и напряженно обнял меня. – Я так тобой горжусь.

– Спасибо, – осторожно ответила я. – Ну… нам нужно обговорить дальнейшие наши действия.

– Да, нужно. Лучше позови сюда свою мать. – Его голос звучал так, словно он вызвал к себе палача.

– Она ушла отдохнуть с друзьями с работы. Написала, что вернется поздно.

Он вздохнул и ослабил галстук, опустившись на стул рядом со мной.

– Может, это и к лучшему. – Он посмотрел на стопку писем. – Прости меня, тыковка. Я пытался.

Мое сердце ухнуло вниз.

– Что ты имеешь в виду?

– Обещание, которое мы дали тебе на твое двенадцатилетие. Больше всего на свете мне хотелось его выполнить. Но… Я не смогу. Прости.

Я откинулась на спинку стула, меня как будто ударили.

– Ладно. Насколько все плохо?

Его глаза, такие же темно-синие, как у меня, смотрели тяжело и измученно.

– Не очень хорошо. Не хочу вдаваться в подробности…

– А я хочу услышать подробности. Я слишком долго молчала, кивала и соглашалась с вашими уверениями. Папа… – Я вцепилась в рукав его пиджака. – Просто расскажи мне правду.

– Тебе не нужны все эти мелочи, – произнес он. – Но да, в последнее время дела обстоят не лучшим образом, и нам приходится брать деньги из разных источников, в том числе с твоего счета. Я работал над одним проектом, который должен был покрыть все расходы, но он… провалился. Прости. Мне очень жаль, милая.

Он был на грани слез.

– Я так и знала, – воскликнула я. – Почему-то всегда подозревала. Я подала заявку на стипендию, но стипендии по успеваемости и заслугам получить тяжело, и ни одна не покроет расходы. Мне понадобится финансовая помощь[12]. – Я недовольно посмотрела на отца. – Она же мне понадобится? Ты никогда мне ничего не рассказывал. А теперь говоришь, чтобы я не волновалась. Я доверяла тебе и маме…

Боже, Миллер был прав. Слишком глупо строить будущее на доверии.

– Знаю, – произнес папа. – Но я был так близко. Успех проекта не вызывал сомнений…

– Какого проекта?

– Приложение, над которым я работал. Но возникли… проблемы с патентами. – Он махнул рукой. – Это неважно. Важно все исправить. Мне так не хотелось, чтобы ты начинала свою взрослую жизнь с огромных долгов. – Он слабо изобразил оптимизм, от которого сердце раскалывалось на части. – Но, я уверен, есть и другие стипендии, на которые ты имеешь полное право. Более чем достаточно.

– Есть, – медленно ответила я. – Но сроки подачи заявок на большинство из них, вероятно, прошли или вот-вот пройдут. У меня нет времени.

– К осени. Но можно подать заявку на весну следующего года.

Я встретилась с ним взглядом, и глаза защипало от слез. Мы оба знали, как я надрывалась столько лет, чтобы вырваться вперед. Если я собираюсь стать хирургом, то придется провести в Медицинской школе большую часть юности. А мне хотелось как можно скорее покончить с учебой, начать карьеру и завести семью.

– Хорошо, – произнесла я, выпрямляясь и смаргивая слезы. Я собрала письма и соскользнула с табурета. – Подам заявку на финансовую помощь и посмотрю, какие стипендии еще открыты.

– Вайолет, подожди, – остановил меня папа. – Я знаю, что облажался, но, пожалуйста, поговори со мной.

Мое сердце готово было разорваться. Я никогда не видела своего большого, сильного отца таким поверженным. Это напугало меня до смерти. И я знала, что он еще чего-то недоговаривает.

Я подняла письма.

– Это отстой и дикое разочарование, но я справлюсь. Вот только ты не дал мне возможности подготовиться, потому что не был со мной честен. Ни в вопросе денег, ни в вопросе вас с мамой.

– Я знаю. Но это… сложно. Меньше всего нам хотелось причинить тебе боль.

Хотелось сказать ему, что мне было больно каждый раз, когда они ссорились. Каждый раз, когда били посуду или хлопали дверьми. Но Миллер вместо меня наорал на них, и ничего не изменилось.

– Я устала, – выдавила я, глотая слезы. – Футбольная тренировка вымотала.

– Ладно. Спокойной ночи, Вайолет, – сказал он. – Прости.

Не так давно мне бы еще хотелось броситься к нему в объятия, поплакать у него на плече. О Миллере. Как в детстве. Когда они с мамой были счастливы. До того, как они оба превратились для меня в незнакомцев.

Но я не сказала больше ни слова и ушла в свою комнату. Я уже сама себя не узнавала.

На следующий день в школе я старалась не выделяться. Хоть и сказала папе, что устала, все равно допоздна не ложилась спать. Подала заявку на финансовую помощь и изучила сроки стипендий у всех принявших меня университетов. Затем отправила по электронной почте письмо своему куратору с просьбой о срочной встрече после обеда.

Я как раз шла на эту встречу и чуть не врезалась в Эвелин Гонсалес.

– Привет, куколка, – поздоровалась она с торжествующей улыбкой. – Давно не виделись. Ты была так занята. У меня такое чувство, что мы не виделись целую вечность.

Я смерила ее холодным взглядом.

– Так вот в чем причина? Или тебе было стыдно показываться с девушкой, которую на глазах у всей школы кинул капитан футбольной команды? – Я не дала ей ответить. – Кстати, про бал, ты когда-нибудь собиралась мне рассказать, что украла видео Миллера с моего телефона?

– Вау, сколько агрессии. Что случилось с милой Белоснежкой? И вообще, я ничего не крала. Ты выложила видео в интернет. Свободная рыночная экономика.

Я скрестила руки на груди.

– Она не совсем так работает, ну да ладно. А как насчет того, что ты удалила его из моего аккаунта на YouTube?

– Так было нужно. И вообще, в чем проблема? Я сделала Миллеру одолжение. Если ты еще не заметила, я помогаю превратить его видео в сенсацию. Хотя это и не так трудно. – Она провела языком по нижней губе. – Он действительно прекрасный образец мужчины.

Я напряглась, и по венам забурлило отвратительно чувство.

– Я в курсе его внезапной популярности. Посмотрела свое видео на твоем канале. Забавно, вы все так плохо к нему относились, пока не выяснилось, что от него можно что-то поиметь.

– Чувство собственничества, да? Как мило. Разве ты не хочешь, чтобы он стал мегапопулярным?

– Конечно, хочу. Но заниматься модным видеоблогом совсем не в его стиле. И вряд ли отвечает его желаниям.

– А теперь все изменилось. Он тебе не сказал?

Я взяла себя в руки.

– Сказал что?

– Он приходит ко мне домой по воскресеньям. И мы допоздна не спим, работаем над новыми каверами. Кстати, сегодня вечером он тоже придет ко мне. Так что, может, когда-то ты и была экспертом в его желаниях, но… теперь уже не так сильно. – Она помахала пальчиками. – Пока-пока!

Я смотрела ей вслед – красивая, умная и всегда целенаправленная, как лазер. Немедленно заполучала то, что хотела.

«Это не мое дело, – подумала я, сильнее погружаясь в себя. – Он не хочет со мной разговаривать. Он не мой. Мы не можем быть вместе».

– Со сроками не очень весело, – заметила куратор мисс Тейлор, заглядывая в результаты моих поисков стипендий. – И Калифорнийский университет предлагает приличную сумму только для бедных семей, а я не совсем уверена, что ты к таким относишься. Тебе что-нибудь ответили по поводу поощрительной стипендии?

– Пока нет. Но ради финансовой помощи я сделаю все возможное.

Мисс Тейлор сняла очки и откинулась на спинку стула.

– Это, должно быть, невероятно тебя обескураживает, Вайолет.

Я выдавила слабую улыбку.

– Проблемы мирового масштаба, да? Мама с папой не могут оплатить престижный университет дочери.

Она нахмурилась.

– Мне ведь не нужно тебе напоминать, что любому человеку тяжело жить с долгами. По этой печальной причине тысячи молодых людей вообще избегают университетов. Тебе были открыты все двери, а теперь нет. То, что ты из-за этого расстроилась, нормально.

– Огорчением делу не поможешь. Я пойду на что угодно ради этого, и если хочу поступить осенью, то отвлекаться от цели непозволительная роскошь.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, Вайолет, но Калифорнийский университет может оказаться не самым подходящим местом в твоей ситуации. Ты должна проявлять гибкость, хорошо?

Я кивнула и пообещала, но свою карьеру выбрала еще в десять лет. Я любила Санта-Круз. Любила свой дом. Мою семью. Миллера. А теперь находилась в полной растерянности. Как будто земля под ногами дрожала и раскалывалась, а я не знала, выстою ли или упаду в пропасть.

В тот день я, как обычно, зашла к Уитморам, но хозяйская спальня оказалась пуста. Под ложечкой засосало от страха, пока я не вспомнила, что Нэнси назначена встреча с врачом.

Я уже собралась вернуться домой, чтобы успеть до футбольной тренировки еще поработать над вопросом стипендий, но на лестнице появился Ривер.

Как всегда красивый, его глаза загорелись при виде меня.

– Привет, – произнес он.

– Привет, – ответила я.

Он склонил голову набок.

– Ты в порядке? Выглядишь немного грустной.

– Выдались тяжелые деньки, – ответила я и почувствовала, как сдавило горло.

– Понял. Хочешь сходить куда-нибудь перекусить? Отвлечься от мыслей?

Он был такой очаровательный и добрый, улыбался мне с искренним сочувствием. Его доброта грозила свести на нет все мои усилия держать свои чувства под контролем. Они так и норовили прорваться наружу, но, видит бог, я устала плакать. Так надоело чувствовать себя куском глины, сминавшимся под гнетом внешних сил. Я должна стать жестче, иначе не выживу.

Он ухмыльнулся.

– Просто да или нет?

Я бросилась на Ривера. Обвила руки вокруг его шеи и поцеловала его. Целовала в губы, линию челюсти, подбородок, а потом снова в губы. Пылко. Отчаянно желая стереть Миллера из чувственной памяти своего тела. Поступить так же, как он – двигаться дальше с другим человеком и вернуть контроль над собственной жизнью, которая разваливалась прямо у меня на глазах.

Ривер удивленно застыл, его губы были твердыми и неподатливыми, но в конце концов он приоткрыл их. Поцеловал меня в ответ, сначала легко, но затем сильнее, зажмурился и нахмурил лоб, как будто наш поцелуй – работа, которую нужно сделать. Языки бестолково тянулись друг к другу, мы сталкивались носами и зубами.

Он отстранился, переводя дыхание.

– Вайолет?

– В твою комнату.

– Ты уверена?

– Да. Больше никаких разговоров.

Разговор даст время на размышления, а они приведут к признанию того, что все неправильно.

Мы спотыкаясь добрались до его комнаты, продолжая неловкие поцелуи. Я сбросила с его плеч куртку с символикой команды. Ривер упал на кровать, а я забралась на него сверху.

– Никогда не ожидал от тебя подобного, – произнес он.

– Как и я, – вылетело признание. Помимо того, что мне хотелось убежать от своих чувств к Миллеру, Ривер был моей давней любовью. Это должно сработать…

Но нет.

Неискренние ласки и поцелуи, которые становились все более поверхностными… Все равно что пытаться зажечь пустую зажигалку. Он не был твердым под джинсами. И я не чувствовала отчаянного желания. Мы бездарно отыгрывали постельную сцену, как два актера с нулевой химией.

С тихим возгласом отчаяния я скатилась с него. Мы лежали на спине, бок о бок, уставившись в потолок.

– Мне жаль, – произнесла я.

– Мне тоже. Обычно у меня в этом… нет проблем. Просто ты застала меня врасплох.

– Ясно.

– Вот почему сейчас я не очень… хорош.

– Ты уже говорил, – сказала я, чувствуя обжигающий стыд за то, что натворила. Я прикрыла глаза рукой, но из них уже хлынули горячие слезы. – Мне так жаль.

«Прости, Миллер».

– Эй. – Ривер осторожно убрал мою руку. – Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я не знаю, что со мной.

– С тобой все хорошо. Это я все испортил. Поверь мне.

Я покачала головой.

– Нет. Ты этого не заслужил. Все идет наперекосяк. Я привыкла быть всегда на высоте и следовать своим планам. А теперь… – я указала на потолок. – Теперь все разваливается на части. Я разваливаюсь на части. Веду себя так, как никогда бы не стала. Притворяюсь другим человеком.

Ривер перевел взгляд на потолок и сжал губы в жесткую линию.

– Ага. Прекрасно тебя понимаю.

– Правда?

– Определенно.

Я вытерла нос рукавом кофты и повернулась к нему лицом.

– Откуда? Просто… кажется, у тебя все отлично.

– Это потому, что я очень хорошо умею притворяться, – с горечью произнес он, потянулся к тумбочке, достал салфетку и предложил мне.

– Спасибо. – Я промокнула глаза. – Нэнси сказала мне, что тебя взяли в Алабамский и Техасский университеты.

– Да, – ответил он.

– Ты не выглядишь счастливым.

Он тоже повернул голову лицом ко мне.

– Могу я открыть тебе секрет?

– Конечно.

– Поклянешься, что никому не скажешь?

– Клянусь всем сердцем.

Он снова уставился в потолок, и его кадык дернулся от нервного глотка.

– Я больше не хочу играть в футбол.

Я подперла голову локтем.

– Что? Серьезно?

– Я не хотел… вообще-то, всегда. Это скорее мечта моего отца, а не моя. В свое время он был футбольной звездой и мог бы стать профессионалом, если бы не травма колена, которая вывела его из строя.

– Ого, – протянула я, переваривая услышанное. – Но у тебя так хорошо получается. Ты как Том Брэди или Пейтон Мэннинг.

Ривер мрачно улыбнулся.

– Очень глупо, да? Хотеть от столького отказаться?

– Ну нет. Если это не приносит радости, то нет. Чем ты на самом деле хочешь заниматься?

– Ты будешь смеяться. Или сочтешь меня полным придурком.

Я ухмыльнулась.

– Как человек, который некоторое время пытался не выглядеть придурком, пока Эвелин Гонсалес снова не вернула меня в Страну Придурков, даю тебе слово.

Он рассмеялся, но смех быстро угас.

– Я хочу остаться здесь. Хочу быть с мамой до тех пор, пока… пока она во мне нуждается. Хочу работать в семейном бизнесе. Жить в Санта-Крузе и завести собственную семью.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, Ривер. Все это звучит прекрасно. Разве ты не можешь сказать об этом своему отцу?

Он покачал головой.

– Это его убьет. Он одержим идеей о моем будущем и кем я должен стать. Я всю жизнь старался соответствовать его ожиданиям. Во время матчей… – Ривер беспомощно пожал плечами. – В эти моменты он счастлив. И тогда я чувствую себя…

Он прикусил язык, но в воздухе все равно повисло невысказанное слово.

«Любимым».

Ривер снова повернулся ко мне.

– Пожалуйста, никому не говори. Даже не знаю, почему я тебе все это рассказал, но я чувствую себя рядом с тобой очень комфортно. – Его губы тронула легкая улыбка. – Но не тогда, когда мы целуемся.

Я коротко рассмеялась.

– Девиз моей жизни.

Мы лежали на спине, смотрели в потолок и хихикали. Наступила тишина, которая казалась теплой и спокойной, а затем Ривер зашевелился рядом со мной.

– Ну так что, Вайолет?

– Что, Ривер?

– Поскольку мы оба скрываем, какие на самом деле придурки, как насчет того, чтобы пойти на выпускной вместе?

С моих губ сорвался недоверчивый смешок.

– Ой, конечно. Почему нет. – Я взглянула на него. Он выгнул бровь. – Ты серьезно?

– Как бубонная чума. Просто пойдем как друзья.

– Разве вокруг тебя не вьется стайка девчонок, которые ждут, когда ты их пригласишь?

– Ха, нет. Честно говоря, я даже идти не хочу…

– Умеешь предлагать, Уитмор.

Он рассмеялся.

– Прости. Я не то собирался сказать. Я хочу пойти ради моих родителей. Папа все время спрашивает, с кем я буду… – Он прокашлялся. – И мама тебя любит. Мы должны пойти. Это наш выпускной год.

– Кажется, я припоминаю еще один бал, на который ты собирался меня сводить, но в итоге не пришел.

– Знаю, прости. Но сейчас я пытаюсь все исправить.

– Уж надеюсь, – протянула я, и в сердце снова закралась печаль.

Миллер ненавидел танцы. Ненавидел потраченные деньги, которые можно было направить на что-то более важное. Ненавидел фарс и глупые темы. Но я не такая. Мне хотелось испытать все школьные радости, да и я с самого начала планировала пойти на бал с Ривером.

Но после того, как Миллер поцеловал меня, даже мои фантазии о волшебном выпускном вечере изменились. Я представляла себя с Миллером у подножия лестницы в моем доме. Мама сделала бы миллион фотографий, а папа полушутя-полусерьезно велел бы Миллеру присматривать за мной и вовремя привести домой.

И Миллер непременно исполнит обещание, потому что он всегда обо мне заботился. Во время танца он бы прижимал меня к себе, и мы бы раскачивались в такт музыке. Может быть, он споет мне на ушко одну из своих песен, а потом поцелует…

Я вздрогнула и встряхнулась от таких мыслей. Миллер не собирается приглашать меня ни на какой бал, напомнила я себе. У него есть девушка.

И у нас с ним нет будущего.

– Я пойду с тобой на выпускной, – сообщила я Риверу. – Но только как друзья.

Его лицо просветлело, и, хотя он был огромным, сильным парнем, что-то неуловимое в его глазах разбивало мне сердце. Может быть, облегчение от того, что он хоть чем-то порадует своего отца.

– Просто друзья, – согласился он, а затем ухмыльнулся и коснулся небольшой царапины на губе, появившейся после наших неуклюжих поцелуев. – Так для меня безопаснее.

– Мне никогда не отмыться от этого позора, да?

Он улыбнулся и слегка пихнул меня локтем.

– Уже забыто.

Я покинула дом Уитморов с потрясающим ощущением умиротворения. Почти оптимизмом.

У меня появился новый друг.

Странно было так думать о Ривере, ведь мы знали друг друга целую вечность. Но моя неуклюжая попытка забыть Миллера Стрэттона, выбросить его из головы провалилась самым лучшим образом. Я отправилась на футбольную тренировку, чувствуя себя лучше, чем за все последние дни.

Когда я шла к полю, у меня завибрировал телефон. Шайло.

Эмбер сказала, что они с Миллером расстались.

Мое сердце снова сжалось.

ОК. Когда?

Несколько дней назад. Сразу после костра.

Я уставилась на сообщение. Несколько дней назад. Но с тех пор от него не было никаких вестей. Затем пришло еще одно.

У вас что-то произошло в ту ночь?

Я не сказала Шайло, что мы целовались. Она бы взбесилась и стала защищать свою подругу. И была бы права. Я понятия не имела, что сказать. Или даже подумать. Мое молчание вызвало телефонный звонок.

– Привет, Шай.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Бывало и лучше.

– Слушай, я не собиралась тебе этого рассказывать, потому что чертовски ненавижу сплетни, но, судя по твоему поведению в последнее время, думаю, тебе нужно услышать обо всем.

Я стиснула телефон.

– Что-то еще?

– Да. – Она вздохнула. – Эмбер поняла, что «Все, чего я хочу» была посвящена тебе.

– Мне…

Меня накрыло эмоциями от этих слов, с приоткрытых губ сорвался слабый вздох. На душе стало тепло. Светло. В голове всплыли прекрасные строчки из песни, но теперь они обретали новый смысл. Еще глубже отпечатываясь на моем сердце.

«Потому что они для меня».

– Кажется, я знала, – пробормотала я. – Всегда знала. Но так упорно придерживалась своих планов…

– Могу сейчас сказать «а я говорила», но буду выше этого.

Я рассмеялась. На несколько драгоценных мгновений меня, словно теплым бризом, овеяло восторгом, но затем реальность заставила опуститься на жесткую землю.

– О боже, – прошептала я, прикрывая рукой рот, который все еще ощущал неловкие поцелуи с Ривером. – Мы никогда не можем делать все правильно.

– Ты о чем? – спросила Шайло. – Я не расслышала.

– Маятник качается туда-сюда. Никогда не получается синхронно. Никогда.

– О чем ты говоришь?

– Я поцеловала Ривера, – выпалила я. – Мы целовались и вместе идем на выпускной.

– О боже. – Шайло присвистнула. – Вы двое снова вместе?

– Нет, поцелуй вышел целой катастрофой. Пойдем просто как друзья.

– Ладно. Это не… идеально, но поговори с Миллером. Вам двоим давно уже пора… погоди. Он тебе еще не звонил?

– Нет.

– Может, ему просто нужно время. Или хочет дать время Эмбер.

– Возможно. Но, боже, почему все должно быть так сложно? Мы словно на разных концах лабиринта, и стоит нам приблизиться друг к другу, как кто-то снова сворачивает не туда.

– Объясни ему насчет Ривера, – предложила Шайло. – Он поймет. Ты же ему не изменила.

– А кажется, что да. – У меня перехватило дыхание. – Но я поговорю с ним. Нам нужно поговорить. И стоило это сделать еще целую вечность назад.

– С моей стороны никаких возражений.

– Мне пора, Шай, – сказала я. – Сейчас начнется тренировка.

– Веселись. И береги себя.

– Хорошо.

Я бросила телефон обратно в сумку и побежала на тренировочное поле. Началась разминка, я на автомате вела мяч вокруг конусов, мыслями уносясь далеко от происходящего. Дальше последовала тренировочная игра, а я все никак не могла сосредоточиться. Тренер Бримнер дважды отводила меня в сторону за глупые ошибки.

– Ты в порядке? – спросила она. – В последнее время ты очень рассеяна.

– Да, извините. Я возьму себя в руки.

– Уж будь добра, иначе придется отстранить тебя от субботней игры.

Я втянула носом воздух, злясь на себя за то, что снова оказалась во власти своих чувств к Миллеру. Анджела Марино вела мяч по полю в мою сторону. Я бросилась на нее, вытянув одну ногу, полная решимости отбить мяч и показать тренеру, что я не безнадежна. Что способна на большее.

Я заскользила слишком сильно, сильно быстро. Взлетели ошметки травы. Перед глазами оказались бутсы и щитки для голеней. Анжела крякнула, пытаясь перепрыгнуть через меня.

Последнее, что я увидела, это приближающаяся к голове коленная чашечка, а затем пустота.

17

Вайолет

Проснувшись, я увидела сплошной белый цвет. Кровать. Путаные мысли. Я понятия не имела, где нахожусь, пока не заметила на левой руке больничный браслет. Память о вчерашнем вечере возвращалась по частям. Врачи связались с моими встревоженными родителями и сообщили, что у меня сотрясение мозга. Обследование не выявило ни кровоизлияний, ни опухолей, но, так как я потеряла сознание, они решили оставить меня на ночь. Наконец, ближе к рассвету, мне дали поспать.

Болела голова и подташнивало. Я попыталась снова заснуть, но тут у окна сдвинулось какое-то темно-синее пятно. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Миллер. Он скрючился в кресле, поджав длинные ноги и положив голову на колени. Его гитара и рюкзак лежали на полу рядом с ним.

На глаза навернулись слезы.

Он рядом.

– Привет.

Голос меня подвел, но Миллер мгновенно проснулся. Он выпрямился и, все еще полусонный, поспешил к моей кровати.

– Привет. – Он опустился на стул рядом со мной. На подбородке темнела щетина, под глазами залегли круги. – Ты как? Как себя чувствуешь?

– Немного болит, но все в порядке. Теперь уже лучше. Как давно ты здесь?

– Всю ночь.

– Ты провел здесь всю ночь? – В больничной палате было холодно, но я внезапно почувствовала тепло во всем теле.

Он кивнул.

– Шайло тоже приезжала, но потом бабушка позвала ее домой. Она просила передать, что надеется на твое скорое выздоровление, а иначе надерет тебе задницу.

– Она очень сентиментальна.

– Твои родители тоже сидели допоздна, но я убедил их, что присмотрю за тобой, – произнес Миллер. – Твоя мама не очень-то хотела, чтобы я тут околачивался, но я не собирался уходить. Как я ни старался тебя увидеть, меня не пускали, пока в конце концов не разрешил твой отец.

– Я так рада, что ты старался меня увидеть.

Миллер стиснул зубы.

– Мне следовало сделать это раньше. Много лет назад. Бороться за тебя.

Снова навернулись слезы, и кобальтовые глаза Миллера, которые так часто отливали сталью и холодом, теперь потемнели и с нежностью смотрели на меня.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил он. – Что я могу сделать?

Я улыбнулась и отвела непослушную прядь волос с его глаз.

– Ничего. Просто побудь рядом.

Он поймал мою ладонь и сжал ее. Наша связь теперь была иной, чем в последние месяцы. Или вообще когда-либо. С тех пор, как нам исполнилось тринадцать и он лежал на больничной койке. С того дня, когда я поняла, что буду любить его вечно.

Он склонил голову.

– Господи, мне очень жаль, что так вышло, Вайолет.

– Это не твоя вина. Я сама кинулась Анджеле Марино под ноги. Ой, черт, надеюсь, с ней все в порядке…

– Так и есть. Я слышал разговор твоих родителей.

– Слава богу, хотя меня, вероятно, исключат из команды.

– Тебе все равно пока не стоит играть, – мрачно заметил Миллер. – Пока не поправишься. Они сказали, что у тебя сотрясение мозга. Придется поберечься несколько недель.

– Хорошо.

Повисло короткое молчание. Он продолжал держать меня за руку.

– Миллер…

– Мне очень жаль, Ви. За многое. Прости, что не разговаривал с тобой. Исчез, сбежал к другой девушке, когда должен был сказать тебе правду, что всегда относился к тебе не только как к другу. С самого первого дня. Но ничего не говорил.

– Вовсе нет. Твои песни говорили за тебя, – с улыбкой возразила я и сжала его ладонь. – Я тоже сожалею о многих вещах. Эвелин называет меня Белоснежкой, и я ненавижу это прозвище. Но, думаю, оно довольно правдиво. Я отравляла себя мыслью, что мы повторим историю моих родителей. Но потом ты впервые поцеловал меня, и я будто очнулась.

– Правда? – В его глазах мелькнула неприкрытая уязвимость.

– Ага. Твои поцелуи обладают магическими свойствами, Стрэттон. Первый перевернул мой мир. А второй, возле хижины, буквально затопил меня собственной похотью. Я немного с опаской жду третьего.

Его легкая улыбка исчезла.

– Я все еще не рассказал тебе остального. Насчет Эмбер.

– Я знаю. Шайло сообщила мне.

– Мне хотелось все тебе рассказать, как только мы с ней расстались, но она попросила дать ей время. Она заслуживает кого-нибудь получше меня. Возможно, и ты тоже.

Я покачала головой, но тут же поморщилась.

– Не говори подобных глупостей и не заставляй меня качать головой, – произнесла я с тихим смешком.

Миллер не улыбнулся.

– Это правда. – Он уткнулся взглядом на наши сцепленные руки, потирая большим пальцем мою кожу. – Я каждый день притворяюсь, будто мне все равно, что сделал мой отец. Всем говорю, что он мертв, ведь раз он нас бросил, то какая разница? Но он не умер. Он может вернуться в любой момент, но не возвращается. И мне не плевать на то, как он поступил с нами.

– Ну конечно, – с удивлением произнесла я тихим голосом. За четыре года нашего знакомства Миллер редко говорил о своем отце.

– Мне не все равно, – продолжил он, – не только потому, что из-за него нам с мамой пришлось жить в гребаной машине. Но и потому, что это повергло мою жизнь в хаос. Я потерял очень многое за очень короткое время. Отца, дом, школу и наш район в Лос-Баньосе. Своих друзей. Черт, я чуть жизнь не потерял. Не его вина, что у меня диабет, но он ничего об этом не знает, хотя должен, черт подери. Я же его сын.

Я кивнула, внимательно слушая и жалея, что не могу забрать его боль, чтобы ему больше не приходилось страдать под ее гнетом.

Миллер поднял на меня взгляд.

– Он забрал у меня все. Поселил в душе страх, что в любой момент у меня могут все отнять. Когда я услышал, что ты в больнице, это чуть не убило меня. Потому что, возможно, так яростно оттолкнув тебя, я сам воплотил свой страх в реальность.

Он наклонился ближе и прижал мои ладони к своему сердцу.

– Оно твое. Всегда. Я буду таким, каким ты захочешь. Останусь тебе другом, если ты только этого хочешь. Больше никакого дерьма, обещаю. Или я стану… кем-то больше. Или пустым местом. Я хочу только, чтобы ты была счастлива.

От его слов у меня перехватило горло, а сердце переполнилось чувствами.

– Ты никогда не станешь для меня пустым местом, Миллер. Никогда.

Выражение его лица стало душераздирающе прекрасным. Миллер склонился ко мне, и, несмотря на отчаянное желание поцеловать его, я прижала руки к его груди. Мы еще не закончили расчищать путь для нашего будущего.

– Подожди. Мы должны быть честны друг с другом и всегда обо всем рассказывать, хорошо? Только так мы сможем сохранить наши отношения. Вот настоящий урок, который преподали мне родители.

– Ладно, – медленно согласился он.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Он выпрямился на стуле.

– Что?

Вдох, выдох.

– Я целовалась с Ривером.

Миллер уставился на меня, его руки замерли.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера, – бесцветно повторил он.

– Да, и это была огромная ошибка. Я знала об этом до поцелуя и остро осознавала во время. Как будто столкнулись две деревяшки. Больно, неловко и по всем фронтам неправильно.

Я видела, как Миллер обдумывает мои слова. И они его не радовали.

– Я думала, что ты все еще с Эмбер, и попыталась последовать твоему примеру. Забыть тебя. Но это невозможно.

– Нет, как и мне, – ответил он. – Наверное, я не имею права злиться, но просто… мне это не нравится.

– Я знаю. И мне не нравилось видеть тебя с Эмбер. Это была не месть, а просто… попытка взять под контроль свои чувства. Но не сработало.

Миллер глубоко вдохнул и выдохнул.

– Ладно. Что ж, я рад, что ты мне рассказала.

– Это еще не все.

– Нет?

– Он пригласил меня на выпускной бал, и я согласилась.

Теперь Миллер отпустил мои руки и потер лицо.

– Даже не знаю, то ли заплакать хочется, то ли расхохотаться, как сумасшедший.

– Мы пойдем в качестве друзей. И я действительно отношусь к нему как к другу. У нас был потрясающий разговор. Я думаю, что он находится под большим давлением своих родителей.

– Извини, если я сейчас не испытываю к нему большого сочувствия.

– Ты и не обязан, но должен доверять мне. Мы должны доверять друг другу и все рассказывать.

– Тогда скажу тебе, что не хочу, чтобы ты ходила на выпускной с Ривером. – Я собиралась было ответить, но Миллер снова взял меня за руку. – Но ты уже пообещала ему, а я знаю, что важно держать свое слово. Я тебе доверяю, Ви.

На мои глаза навернулись слезы.

– Это так много для меня значит, Миллер. Как будто у нас есть шанс.

– Есть, – ответил он. – Потому что я никогда не хочу потерять тебя.

Миллер склонился надо мной, и я сжала пальцы на лацканах его клетчатой рубашки. Сердце гулко колотилось в груди. Наши рты нежно соприкоснулись. Я с тихим всхлипом втянула воздух, и Миллер поочередно поцеловал сначала верхнюю, а потом нижнюю губу. Затем он углубил поцелуй, и я негромко застонала. Тело покалывало, дыхание перехватывало, я закрыла глаза, ощущая, как меня переполняет эйфория, медленно оседая внизу живота.

Миллер присел на край кровати, поглаживая ладонью мою щеку и благоговейно прикасаясь ко мне губами. Нежными ласками и осторожным изучением друг друга мы скрепляли обещания – произнесенные и невысказанные – заботиться о сердцах друг друга.

Поцелуй постепенно замер, и Миллер отстранился, блуждая взглядом по каждой черточке моего лица. Он провел кончиками пальцев по повязке на моем правом виске.

– Ты правда в порядке?

Я кивнула.

– Меня отсюда выпишут в любую минуту.

– Хорошо. Я больше не хочу тебя здесь видеть.

– Взаимно, – ответила я, поглаживая его по щеке. – Но поскольку они не торопятся тратить на это свое драгоценное время, сыграешь для меня?

– Что угодно.

– «Все, чего я хочу». Шайло сказала, что ты написал ее для меня.

– Все мои песни для тебя, Ви. Даже те, которые еще не писал. Они тоже будут для тебя.

Миллер нежно поцеловал меня, а потом прижался своим лбом к моему.

– Я пришел один, – пропел он тихо, почти шепотом, – И песню написал для тебя…[13]

Я расплакалась, обвила его шею руками и притянула к себе. Вдыхала свежий запах океана на его коже, буквально впитывала его каждой клеточкой тела. Прижималась к нему крепче, потому что теперь он мой и я никогда не захочу его отпустить.

18

Миллер

Май

– Куда мы идем? – посмеиваясь, спросил я, пока Вайолет тащила меня по кампусу. Солнце ослепительно сияло, на небе не было ни облачка.

– Всегда хотела это сделать, – призналась она. – Опыт старшей школы, который никак нельзя упустить.

Держа меня за руку, она направилась от главного кампуса к футбольному полю.

– Место для поцелуев под трибунами? – спросил я. – Разве это не ужасно глупо?

Она изогнула бровь.

– Ну, мы не обязаны… – Ее слова сорвались на визг, когда я потащил ее в темный угол, где трибуны упирались в стену спортзала. К счастью, здесь было пусто.

Я прижал ее к стене, неторопливо блуждая взглядом по ее лицу.

– Какой же ты дразнилка, – выдохнула она. Положила ладони мне на бедра и притянула к себе.

Я коротко рассмеялся над ее смелостью. Не ожидал такого от Вайолет, но раньше наши страхи и неуверенность не позволяли мне узнать ее с этой стороны.

А еще все наши поцелуи и объятия были охренительно классными.

– Чему ты улыбаешься? – поинтересовалась она, вздернув подбородок и выгнув грудь мне навстречу.

– Тебе, – произнес я, придвигаясь ближе и прижимаясь к ней. Не успев даже поцеловать ее, я осознал, насколько тверд и что это заметно через джинсы. Я начал отступать.

Она притянула меня обратно.

– Не надо. Просто поцелуй меня…

Наши губы столкнулись, и я застонал ей в рот, когда Вайолет раздвинула ноги, прижимаясь как можно ближе. Черт возьми, как же приятно ощущать ее тело, она так здорово пахнет, такая сладкая на вкус. Я не мог ею насытиться. Ее аппетитное тело, которое мучило меня своей недоступностью, теперь было рядом, под моими ладонями, добровольно предложенное девушкой, которую я любил так сильно, что перехватывало дыхание.

Я целовал ее страстно, хриплое дыхание, сплетенные языки. Обхватил одну грудь поверх футболки, большим пальцем водя по соску. Вайолет застонала, запустила пальцы мне в волосы, затем скользнула ладонями вниз по спине, под рубашку. Пробежалась пальчиками по моему прессу, ловко обходя датчик.

– Боже, Миллер, – прошептала она между поцелуями. – Ты такой красивый.

– Это моя фраза.

– Ага, – согласилась она, ее маленькая теплая ладошка прижалась к моему животу, кончики пальцев скользнули по коже. – Я хочу изучить тебя. – Она поцеловала меня, медленно и глубоко, ведя пальчиками под поясом джинсов. – Можно?

Я кивнул. Быстро. Последние несколько недель я старался не торопиться и не снимать одежду, чтобы не сильно увлечься. Неограниченный доступ в ее спальню значительно усложнял задачу.

– Черт, – прошипел я, когда она обхватила меня пальцами.

– Большой, – с любопытством заметила она, почти как ни в чем не бывало. – Такой большой…

– Боже, Ви, – простонал я, тяжело дыша. – Мы должны остановиться, пока не…

– Пока ты не украдешь мою девственность прямо здесь?

Из меня вырвался удивленный смешок.

– Господи, женщина.

Она тоже засмеялась и отпустила меня, а затем поправила мою футболку.

– Прости. Часть меня чувствует, что мне нужно наверстать упущенное. С тобой у меня все впервые. Но ведь это ты. Миллер. Я ни капельки не нервничаю. Только не с тобой. – Она взглянула на меня из-под опущенных ресниц. – Как раз наоборот. Я не могу дождаться своего первого раза.

– Нашего первого раза.

Она уставилась на меня.

– Что? Вы с Эмбер не…

– Никогда. Я не хотел проявлять к ней неуважение. Хоть она умная и хорошенькая, мой разум, сердце и член ею не интересовались. Как ты выразилась? Ощущения, как при столкновении двух деревяшек.

Вайолет не улыбнулась, но внимательно, словно впервые, окинула меня взглядом своих темно-синих глаз, цвета ночи после захода солнца.

– Ты мне не говорил.

– Подумал, что ты не захочешь ничего слышать о нас с Эмбер…

– Может, и нет, но я удивлена. И тронута.

Я пожал плечами.

– Я ждал тебя.

Вайолет обняла меня и поцеловала со всей страстностью, горячо, влажно, головокружительно.

– Как насчет того, чтобы больше не ждать? – прошептала она.

Я нервно рассмеялся и высвободился из ее объятий.

– Ты должна прекратить говорить такие вещи на публике, или меня отстранят от занятий. – Я закинул руку ей на плечо и притянул к себе, когда мы вышли из-под трибун. – Мне восемнадцать, но тебе еще нужно несколько недель подождать. Штат Калифорния настоятельно рекомендует нам подождать.

– Ты проверял? – поддразнила Вайолет.

– Да, черт возьми. Иначе твой отец яйца мне открутит.

Ее лицо вытянулось.

– Сомневаюсь, что он заметит, даже если мы займемся этим на обеденном столе во время их ужина.

– Интересная картинка. – Я покрепче прижал ее к себе. – Ничего не изменилось?

Она покачала головой, уткнувшись мне в грудь. Мы пришли на ее последний урок на сегодня, историю.

– Они до сих пор мне всего не рассказали, но я отправила заявки на стипендию и финансовую помощь. Теперь остается только ждать, насколько мне улыбнется удача.

На ее губах заиграла прежняя сияющая, жизнерадостная улыбка, которую я так любил. В основном потому, что она Инь к моему Ян, вечному пессимизму.

– Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы остаться здесь. – Вайолет нежно меня поцеловала. – В конце концов, Санта-Круз от Лос-Анджелеса отделяет всего лишь короткий перелет. А ты скоро будешь записывать там альбомы.

Ее оптимизм вызвал у меня смешок.

– Сомнительно.

Я не стал добавлять, что мне ненавистна сама мысль о том, чтобы оказаться вдали от нее даже на короткое время. Не хотел показаться собственническим придурком, но рядом с Ви я чувствовал себя по-настоящему живым. Как тогда, когда она выкупила мою гитару в ломбарде. Как будто мне вернули частичку меня, с которой я больше не хотел расставаться.

– А у меня никаких сомнений, – заявила она. – Ты себя слышал?

Ее непоколебимая вера согревала мое проклятое сердце. И я надеялся, что она права. Если добьюсь успеха, то смогу заплатить за ее колледж, а ее родители могут засунуть свою неспособность позаботиться о дочери в задницу.

Прозвенел звонок.

– Мне пора, – сказала Вайолет. – Придешь вечером?

– Конечно. Эй, Ронан ведь в этом классе, верно?

– В теории. Последние несколько дней он не появлялся. – Она нахмурилась, когда нас окружили студенты. – Все в порядке?

– Не знаю. Я беспокоюсь за него. Холден тоже. Они оба ведут себя странно и почти не появляются в хижине.

Вайолет огляделась.

– Шайло сегодня тоже нет. Напишу ей сообщение, посмотрим, что ответит. Я опаздываю, и ты тоже. – Она чмокнула меня в нос и поспешила в класс.

Технически я опаздывал на физкультуру, и технически мне было наплевать. Я побрел в сторону спортзала, надеясь, что заместитель директора Чаудер с его шестым чувством на опаздывающих учеников меня не поймает.

На телефоне раздался сигнал сообщения. Я вытащил его из заднего кармана джинсов. Эвелин.

Как сильно ты меня любишь?

Начинается. Не успел я ответить, как она прислала следующее, и телефон чуть не выпал у меня из рук.

Правильный ответ «ОЧЕНЬ». Потому что свершилось!!! Мне пришло письмо от представителя лейбла «Голд Лайн Рекордс»!!!

Я напечатал дрожащими пальцами:

Не трахай мне мозги, Эв.

Богом клянусь!

И следом вереница сердечек и удивленных смайликов с круглыми глазами. Пульс стучал в ушах.

Ты где? – напечатал я.

На пляже, слишком хороший день для школы. Но с тех пор, как ты стал популярным, я религиозно проверяю электронную почту, и МАТЬ ТВОЮ, ДЕТКА!!!

Но я даже на «детку» не отреагировал, потому что, кажется, у меня сейчас случится сердечный приступ. Я опустился на скамейку возле спортзала и нажал кнопку вызова. Трубку тут же пришлось убрать от уха, когда раздался визг Эвелин.

– Потише, – произнес я. – Ты меня пугаешь. Начни с самого начала и расскажи мне все.

– Все дело в песне «Take What You Want from Me» The Post Malone, на которую мы снимали видео. Именно она вознесла тебя до небывалых высот. Три миллиона просмотров. Три миллиона!

– Черт возьми, неужели правда? – выдохнул я.

– Так и знала. Я знала, что это случится, – прокричала она. – Письмо пришло сегодня утром, от исполнительного помощника какого-то парня по имени Джек Вильегас. Я не полная идиотка, поэтому сначала погуглила, чтобы убедиться, что это не развод. Разумеется, это крупный игрок лейбла «Голд Лайн». Но я хотела быть уверенной на все сто процентов, поэтому позвонила по указанному номеру и мне ответила ассистенка. Когда я сказала, что звоню Джеку Вильегасу, она не спросила: «Кто?» И не сказала: «Вы ошиблись номером». Она сказала: «Он на совещании, что ему передать?» То есть… Черт!

Я провел рукой по волосам. Неужели это реальность? Такого не может быть.

– И что… э-э… Что случилось потом?

– Я бросила трубку.

– Что ты сделала? – Кровь отлила от моего лица.

– Знаю, я запаниковала, что очень на меня не похоже. Но это было так нереально. Я как будто поучаствовала в телефонном розыгрыше. Но все в порядке. У меня не осталось никаких сомнений, что это настоящий Вильегас, поэтому написала ответное письмо в качестве твоего помощника. Он ведь видел мой блог и знает, что я представляю тебя. Через час он ответил. Он хочет встретиться. С тобой. В Лос-Анджелесе. 4 июня.

Снова раздался визг, и я уронил телефон. Он с грохотом упал на землю, а я сел, положил руки на колени, и каждый мускул в моем теле расслабился.

До меня пытался докричаться тоненький механический голос Эвелин:

– Миллер? Миллер, алло? – Я снова поднял трубку.

– Не знаю… Я не знаю, что сказать.

Встреча в Лос-Анджелесе. С крупным звукозаписывающим лейблом. Такого не может быть. Вселенная издевалась надо мной, и я не собирался поддаваться на ее уловки.

– Я не могу лететь в Лос-Анджелес, – сказал я. – Не могу позволить себе ни перелет, ни даже поездку из аэропорта. И где я буду жить? Я там никого не знаю…

– Милый, расслабься, – произнесла Эвелин таким спокойным тоном, какого я никогда от нее не слышал. – Я знаю, что это слишком дорого. Поверь мне. Но все реально. Они оплачивают перелет. Они пришлют машину в аэропорт. Они предоставят тебе гостиницу.

Я стиснул зубы, чтобы не рассмеяться или не разразиться слезами.

– Это реальность, – прохрипел я.

– Реальность, – подтвердила Эвелин и тут же просияла. – Так, нам нужно выработать стратегию. И у тебя есть костюм? Что-нибудь приличное, чтобы надеть на встречу? Ничего, я что-нибудь придумаю.

Она все болтала и болтала, а я просто мысленно вглядывался в открывавшиеся передо мной горизонты. Возможное будущее вдали от рутины и тревог нескончаемой нищеты.

– Эвелин, – произнес я, прерывая ее. – Спасибо.

– Потом поблагодаришь, детка. О боже, это так волнующе! Хотя я совсем не удивлена. Мне пора. Позвони, как только закончишь с учебой или работой. Черт возьми, Миллер, пора писать заявление об увольнении. Хватит!

Я отключил трубку и уставился на телефон в своей руке. Я не собирался бросать работу. Пока это всего лишь встреча в Лос-Анджелесе. Это ничего не значило. Скорее всего, обычное прослушивание. Возможно, я облажаюсь перед этим Джеком Вильегасом. Или он увидит меня насквозь. Что я всего лишь очередной несчастный ублюдок со слезливой историей, пытающийся выбиться в люди.

– Господи, остановись, – простонал я вдогонку паровозу дерьмовых мыслей, засовывая телефон в карман. – Могу я хоть на одну гребаную минуту позволить себе надеяться?

– Опять разговариваешь сам с собой, Стрэттон?

Я поднял глаза и увидел Фрэнки Дауда, стоявшего в нескольких футах от меня.

– Что хотел, Дауд?

– Кто, я? Мне нечего сказать сучке Эвелин.

Я фыркнул. Если бы он только знал. Я попытался протиснуться мимо него, но он перегородил мне путь.

– Куда ты собрался?

– Не твое собачье дело. – Я сжал руки в кулаки. – Ты подвинешься или мне тебя отодвинуть?

– Как? Натравишь на меня своего бешеного пса? – Он ухмыльнулся, как сумасшедший. – Ох, точно. Венца ведь нет поблизости, не так ли?

От его знающего тона по спине пробежал холодок. Я схватил Фрэнки за воротник и притянул к себе.

– Что ты об этом знаешь?

Он вырвался из моей хватки и попятился назад, вытянув руки. Мне хотелось кулаком стереть с его лица эту дерьмовую ухмылку.

– Ничего не знаю. Еще увидимся, сучка.

Когда он свалил, я снова достал телефон и отправил сообщение Ронану, уходя от школы. Нечего там делать в этом гребаном спортзале.

Где ты?

Я прошел уже полпути до дома, когда получил ответ.

Мэрия отбирает у меня звание лучшего студента.

Я коротко рассмеялся. Ронан намного умнее, чем о нем думали. Умник, воспитанный улицей. Но я чувствую, когда он увиливает от ответа.

Серьезно. ТЫ В ПОРЯДКЕ?

Давить на него было рискованно. Он может вообще начать меня игнорировать в знак того, чтобы я не лез не в свое дело.

Не лезь в мои дела, Стрэттон.

Ну вот и пожалуйста.

Ронан такой Ронан. Я вздохнул с облегчением, что с ним все в порядке, но мне нужно больше подтверждений, да и новости Эвелин так наэлектризовали мои нервы, что внутренности скручивало в узел. Мне необходимо выговориться, пока меня не вывернуло наизнанку. Хочется посидеть с друзьями у костра возле хижины. Ронан будет болтать всякую чушь, а Холден захочет устроить вечеринку. И обе реакции будут многое для меня значить.

А Вайолет… Вайолет расплачется и скажет, что с самого начала это знала. Потому что она всегда в меня верила. Я хорошенько проморгался, пока зрение вновь не сфокусировалось на телефоне.

Сегодня в хижине? – написал я.

До следующего ответа я успел пройти еще квартал.

Занят. Можешь сказать Лорду Пэришу, чтобы положил чертовы гири на место, когда закончит?

Снова отвлекающий маневр. Ронан никогда бы не попросил об одолжении. Никогда. Даже замаскированном под ворчание. Я попробовал другую так- тику.

Давно ничего не слышал от Холдена. А ты?

Но я уже знал, что Ронан закончил разговор.

Черт. Мое беспокойство за него усилилось. Я написал Холдену, но он тоже не ответил. Делать было нечего. Мои друзья говорили только тогда, когда хотели. Я должен был уважать их желания, потому что требовал от них того же.

Поскольку парни неизвестно где, а Вайолет все еще на занятии, первой мои новости услышит мама. Когда я смотрел на кишащий тараканами дом с дерьмовым водопроводом, мне это решение казалось совершенно правильным.

Я осторожно зашел в квартиру, внутренности сжимались от страха.

Возвращение домой не должно быть таким.

Потому что это не дом. Всего лишь убежище, и то оно больше не наше. По крайней мере, когда мы жили в машине, она принадлежала нам.

Мама сидела на диване и смотрела викторину. Кофейный столик был завален мусором, пивными банками и переполненными пепельницами. Мама выглядела какой-то серой, как будто на нее осел весь пепел в квартире.

«Не пепел, пыль».

– Привет, мам, – произнес я, садясь рядом с ней. Ей было всего сорок два года, но последние пять лет состарили ее на целую жизнь. Ее темные волосы с проседью уныло свисали на плечи, а в уголках глаз собрались морщинки. Во всем виноват отец.

«К черту его и Чета, обоих».

Мама устало улыбнулась.

– Привет, детка. Как дела в школе? Ты сегодня что-то рано.

Я огляделся. Все тихо, если не считать бормотания телевизора, дверь в единственную ванную была открыта, там тоже пусто.

– А где Чет?

– В Кэпитоле на рыбалке с приятелями. Не вернется до завтра.

– Хорошо. – Я сел на диван и удивил ее, взяв за руку. – Мама, я собираюсь вытащить нас отсюда.

Она бросила на меня лукавый взгляд.

– Неужели?

– Серьезно. Сегодня кое-что произошло. Очень важное, и я… – Вдруг я заметил синяк на мамином предплечье и запнулся. Несколько синяков от пальцев. Мужских пальцев. – Мама… что это за хрень?

Она высвободила руку и раскатала рукав рубашки, хотя в нашей дыре без кондиционера было по меньшей мере градусов тридцать.

– Пустяки. Расскажи мне о важном событии.

– Это Чет сделал, да?

– Оставь, Миллер. Это неважно…

– Когда? – закипал я. – Когда он это сделал?

– Как-то вечером. Я не помню. Говорю же, пустяки.

– А раньше такое случалось?

– Нет, – строго ответила она, и тон подтверждал искренность ее слов. – Всего однажды.

И одного раза было слишком много. Я заскрежетал зубами. Он ее ударил. Причинил ей боль, а меня не было рядом, чтобы защитить ее. Я был в хижине или у Вайолет. И позволил этому произойти.

– Прости меня, мама. Я все исправлю, обещаю.

– Ты хороший мальчик. Но ничего не исправить.

– Это не так. Мы можем выгнать его задницу на улицу. Я прямо сейчас выкину весь его хлам…

Мама с удивительной силой схватила меня за руку и усадила обратно.

– Нет, Миллер. Забудь об этом. Нам нужны его выплаты за инвалидность. Я не могу продолжать в том же духе. Спина все хуже и хуже, я не вытяну снова две работы. Просто не смогу.

– Тебе и не придется. – Я с трудом сглотнул и сделал глубокий вдох. – Со мной хочет встретиться один продюсер из Лос-Анджелеса. Я собираюсь убедить его сразу заключить со мной контракт и выдать аванс. Тебе не придется беспокоиться, хорошо? Чет тебе больше не понадобится. – Глаза обожгли слезы, и я часто заморгал. Голос внезапно охрип. – Я позабочусь о тебе, хорошо?

Она слабо улыбнулась. Ее загрубевшая, мозолистая от работы рука коснулась моей щеки.

– Хорошо, малыш. Я устала. Собираюсь вздремнуть. В холодильнике есть остатки пиццы, если ты голоден. Только не забудь оставить немного Чету. Он вернется голодным.

Вот только пиццу я есть не мог. Слишком тяжело рассчитать количество инсулина, потому что столько углеводов будут перевариваться часами. А ведь мама об этом знала.

Она вернулась в свою, точнее теперь их, спальню и закрыла дверь. Сердце сжалось в груди. Она была настолько подавлена, что не верила в возможность выхода, даже когда услышала про него.

Я посидел несколько минут в тишине, наполненной лишь звуком развлекательной телепередачи. Мне нужно ходить в школу, на работу и, в конце концов, лететь на эту встречу, оставив маму наедине с Четом. Я подумывал сменить замки на нашей двери, но это только разозлит его, когда он вернется. И мама все равно его впустит.

– Черт.

Я провел руками по волосам, меня снова окутывала эта гребаная беспомощность и душила на корню зародившееся было радостное возбуждение.

Мне нужна Вайолет.

Я потащился на работу, раздавать дешевые призы в обмен на билеты на «Скибол» и вытаскивать застрявшие в слотах жетоны. Пьяный урод пнул консоль «Мортал Комбат», когда ему надрали задницу.

– Но у меня предстоит встреча с музыкальным продюсером, – пробормотал я.

Слова потонули в море шума и взрывов. Все это казалось нереальным, и таким и останется, пока не расскажу Вайолет. Тогда, возможно, я тоже смогу поверить.

19

Вайолет

Вскоре после девяти я услышала за окном моей спальни знакомый скрип шпалеры. В животе запорхали бабочки. Я сидела на кровати, одетая только в прозрачную майку и короткие шорты, тело в равной степени пронзала нервозность и возбуждение. В последние несколько недель Миллер продолжал вести себя как настоящий джентльмен, целуя и прикасаясь ко мне, не снимая одежды. Хотел не торопиться и убедиться, что я готова к каждому нашему дальнейшему шагу. Но никогда в жизни я еще не была настолько уверена. Никогда еще не была так уверена в нас.

Сегодня вечером мне хотелось показать ему это доверие. Показать свое тело, почувствовать, как наша кожа соприкасается в сотне мест.

Нам не обязательно заниматься сексом, чтобы он понял – я принадлежу ему.

Ночь стояла теплая, и мое окно было открыто. Миллер пролез внутрь и спрыгнул со стола.

– Ну привет, – произнесла я, слегка запыхавшись.

При виде меня он замер. Его голубые глаза, влажные, нежные, буквально впитывали меня.

– Боже, ты такая красивая… – произнес он и прикрыл лицо рукой. Его плечи начали трястись.

Я поспешила к нему.

– Миллер? Эй…

Не говоря ни слова, он заключил меня в объятия и прижался лицом к моей шее. Кожу обожгли горячие слезы, когда я крепко обняла его в ответ и погладила по волосам.

Через некоторое время он отстранился и отвернулся, вытирая щеки сгибом локтя.

– Прости.

– Не извиняйся, – ласково сказала я, в сердце кольнуло. – Что произошло?

– Со мной хочет встретиться один музыкальный продюсер, – хрипло произнес он. – В Лос-Анджелесе.

Я уставилась на него с отвисшей челюстью и прижав ладони к груди.

– О боже мой!.. Боже, Миллер, ты серьезно?

– «Голд Лайн Рекордс» связались с Эвелин через ее видеоблог. – Он недоверчиво покачал головой. – Они даже оплатят перелет и гостиницу.

Боже, сердце разрывалось из-за него, хотя меня и переполняла радость. Он вдруг стал похож на маленького мальчика, который жаждет новой жизни, открывавшейся перед ним, но еще не позволяет себе поверить, что она для него.

– Ну конечно! – воскликнула я, и у меня перехватило горло. – Я знала, что именно такое будущее тебя и ждет. Знала.

– А я нет. И до сих пор не верю. Все кажется нереальным.

Я обхватила его лицо ладонями. В его прекрасных глазах бушевала соленая буря надежды и страха, пока он пытался отыскать правду в моем взгляде.

– Это реальность, – проговорила я. – Это первый шаг. Твой большой прорыв.

Я видела, какая борьба творилась у него в душе.

– С такими, как я, такого не бывает, Ви. Я облажаюсь. Или они только взглянут на меня и сразу поймут, что совершили ошибку.

– Ничего подобного, – возмутилась я, чувствуя вспышку гнева на его отца. За то, что бросил своего прекрасного сына и обрек его на вечную неуверенность. – Такое случается не с каждым. Но ты обладаешь даром, Миллер. Они тебя услышат и сразу полюбят. Как и все остальные.

«Как я».

Миллер помолчал несколько секунд, а потом рассмеялся.

– Боже, какой же я придурок. – Он посмотрел на меня, и впервые его губ коснулась слабая улыбка. – Иди сюда, – попросил он, снова притягивая меня к себе и крепко обнимая. – Я знал, что если расскажу тебе, то все не покажется таким уж безумием.

– Но это и есть безумие, – возразила я и не сдержала смешок. – Безумие мирового масштаба, но я так за тебя счастлива! И ты тоже имеешь право радоваться. Ты меня слышишь?

Он глубоко вдохнул, успокаиваясь.

– Наверное. Просто… столько всего навалилось. Я жутко устал.

– По тебе видно, – согласилась я, убирая волосы с его глаз. – Хочешь поспать со мной?

Миллер ухмыльнулся.

– Сложный вопрос.

Я улыбнулась и обеими руками потянула его к кровати.

– Я имела в виду просто сон. Хотя в этом вопросе я открыта для предложений.

Он устало рассмеялся и сбросил ботинки. Мы легли лицом к лицу, переплели пальцы вместе и блуждали друг по другу жадными, внимательными взглядами.

– Кто еще знает об этом? – спросила я. – Ты рассказал маме?

Он кивнул.

– Она тоже не поверила. Не всерьез. – Его глаза потемнели. – Этот придурок Чет поставил ей синяки.

– Вот дерьмо, – выдохнула я. – Нет. Господи… что же нам делать?

– Он в отъезде до завтра, но с этого момента мне придется почти все вечера проводить дома.

– Чтобы защитить ее.

Он кивнул.

– Господи, Миллер, пожалуйста, будь осторожен.

– Обязательно. Если он попытается что-нибудь сделать, я посажу его задницу за решетку, раз уж мама не станет. Но я два дня пробуду в Лос-Анджелесе, и она останется одна.

– Зато ты вернешься с контрактом и дашь Чету пинка под зад.

– Таков мой план, каким бы невозможным он ни казался. – Миллер округлил глаза. – Вот дерьмо. 4 июня – твой день рождения.

– Если память меня не подводит, – ухмыльнулась я. – А еще выпускной бал, раз уж на то пошло. Знаю, я обещала Риверу, но это не значит, что мы не можем пойти все вместе…

Миллер покачал головой, уткнувшись в подушку.

– Как раз в те выходные и назначена встреча. Черт, я не хочу пропустить твой день рождения.

– И я тоже, по многим причинам, – промурлыкала я с, как надеялась, соблазнительной улыбкой. – Но у тебя есть оправдание. Одно из лучших. Даже слишком классное, если честно. Большинство парней придумали бы что-нибудь более банальное, чем контракт с «Голд Лайн Рекордс».

– Нет у меня никакого контракта. Пока нет. Не знаю, что из этого выйдет, но я собираюсь позаботиться о маме. И о тебе.

– Тебе не нужно…

Он прервал меня нежным поцелуем, а затем тяжело опустил голову на подушку.

– Это не обсуждается. Не спорь со мной, Ви, – пробормотал он с улыбкой и закрыл глаза. – Слишком устал.

– Тогда спи. – Я погладила его по щеке, очертила пальчиком контур полных губ, спустилась к подбородку и линии челюсти.

«Красивый. Мой красивый, добрый, храбрый Миллер».

Я нежно поцеловала его, и мои глаза тоже начали закрываться, в то время как в животе поселилось легкое беспокойство. Маленькое зернышко неуверенности. Все, что я прочила Миллеру в будущем, сбывалось. Для него наступили большие перемены, я чувствую.

Но это так же означало, что наши пути вот-вот разойдутся, и я гадала, куда они нас заведут.

У кого-то сработала автомобильная сигнализация. Или я случайно сменила звук будильника с пения птиц на высокий, противный писк…

Но затем сквозь дымку сна я узнала этот сигнал. Я резко села в кровати и отбросила волосы с лица. На часах Миллера мигала красным цифра 195.

– Миллер, – позвала я, толкая его. – Проснись.

Он медленно, нехотя разлепил глаза, сел и тут же схватился за лоб, морщась от боли.

– Что?.. Вот черт.

Я вскочила с кровати и порылась в его рюкзаке.

– Значения высокие. Это феномен «утренней зари», верно? Я читала о нем. Ты вчера съел кучу углеводов?

– Пасту, – выдавил он и начал выбираться из постели. – Мне нужна… вода.

Я мягко толкнула его обратно.

– Сама принесу. – Я поспешила за стаканом воды из-под крана в ванной. Он осушил его в три больших глотка, а я бросилась к его аптечке, чтобы найти быстродействующий инсулин.

Пока открывала пакет, бормотала себе под нос, вспоминая все, что изучила с момента первой госпитализации Миллера четыре года назад.

– Одна единица инсулина на каждые пятнадцать миллиграммов свыше ста пятидесяти… – Я прикинула в уме. – Три единицы.

Я набрала в ручку нужное количество инсулина и забралась обратно на кровать. Миллер тяжело привалился к изголовью кровати, наблюдая, как я закатываю рукав и обнажаю его руку.

– Ты потрясающая, Ви.

«Мне до смерти страшно».

Несколько месяцев мы с Миллером избегали друг друга, и меня не было рядом, когда у него росли или падали показатели. Я уже забыла, как страшно все может обернуться. Вернулись и засели на краю сознания воспоминания о той ночи, когда он чуть не умер.

Я ввела инсулин и принялась наблюдать, как падают показатели, не выпуская его запястье.

– Какой твой нижний уровень?

– Между 80 и 120, – сказал он, закрыв глаза и откинув голову на спинку кровати.

Я прикусила губу.

– Они опускаются.

Когда на дисплее замерла цифра 110, я тоже привалилась к кровати.

– Прости, Ви, – произнес он через минуту. – Ненавижу так с тобой поступать.

– Никак ты не поступаешь.

– Я напугал тебя.

Я улыбнулась.

– Мой страх пропорционален тому, насколько сильно переживаю за тебя. – Я поцеловала его в плечо и прижалась губами к коже. – Тяжело было?

– Это всегда тяжело. Но не хуже обычного. – Он открыл глаза и посмотрел на меня. – Я скучал по этому. По тебе. У мамы свои проблемы, а Эмбер тошнило при виде иголок. Я скучал по временам, когда рядом был кто-то, кому не все равно.

Из глаз грозились пролиться слезы, но я их сдержала.

– Мне не все равно. И никогда не будет. Даже когда мы почти не общались или… вообще. Я никогда не переставала беспокоиться о тебе.

– Знаю, – ответил он, блуждая взглядом по моему лицу и телу.

– И мне тоже. Просто я выбрал самый отвратительный способ показать это.

Он притянул меня к себе, но, прежде чем наши губы соприкоснулись, мы встретились взглядами. В это мгновение между нами промелькнула целая жизнь. Понимание того, что нам суждено быть вместе. Это судьба. Мальчик с диабетом и девочка, которая собиралась стать врачом. Девушка с романтичным сердцем и парень, который писал песни о любви.

Наши губы слились в чувственном поцелуе, горячем, но нежном, страстном, но благоговейном. Сладостность поцелуя на наших языках смешивалась со сладостью самого Миллера. Несмотря на всю его колючесть, ворчливость и недоверчивость, у него самая чистая душа, какую я знаю. И его врожденная доброта – самая сексуальная его черта.

Ну и еще его лицо, тело, голос, талант…

Мой смешок разорвал поцелуй.

– Что смешного? – спросил Миллер, обхватывая меня за талию.

– Совсем ничего, – ответила я с бешено колотящимся сердцем и забралась к нему на колени, оседлав его. – Я очень серьезно отношусь к своим чувствам к тебе.

Улыбка Миллера исчезла, когда его взгляд упал на мою полную грудь, едва прикрытую полупрозрачным хлопком и удерживаемую двумя тонкими бретель- ками.

– Господи, Ви.

– Прикоснись ко мне, Миллер.

Я наклонилась к нему, предоставляя полный обзор. Твердая эрекция подо мной натягивала ткань джинсов. Я поелозила бедрами, когда его руки забрались под майку. Он обеими ладонями обхватил мою грудь, кружа большими пальцами вокруг сосков.

– Могу я?.. – спросил он хриплым голосом.

– Сними его, – велела я, в ушах грохотал пульс от предвкушения, что Миллер впервые увидит меня обнаженной. Он скользнул ладонями по моим бокам, талии, а затем подцепил край майки. Стянул ее и отбросил в сторону.

– Твою мать, – прошептал он, поднимая голову и встречаясь со мной взглядом. – Ты такая красивая.

Не дав мне ответить, Миллер двинулся вперед, и я ахнула, почувствовав его рот на своем соске, огненный смерч пронесся по позвоночнику и устремился прямиком между ног. Одно прикосновение, и Миллер отстранился.

– Черт, подожди. А твои родители?

– Я установила замок на дверь после того, как они тогда ворвались в мою комнату.

– Ты чертов гений, – пробормотал Миллер, снова наклоняясь к моей груди.

Его язык, нежный, горячий, влажный, обвел мой сосок, в то время как большой палец вытворял то же самое с другой грудью. Миллер пососал и слегка оттянул чувствительный комочек, дразня зубами, когда я подавалась ему навстречу и задыхалась от пронзавших меня вспышек удовольствия. Я выгнула спину, сильнее прижимаясь к нему. Он стиснул ладонями мои бедра и продолжал ласкать меня ртом.

– Мне нужно почувствовать тебя, – выдавила я и нащупала край его футболки. Задрала и стащила ее, на мгновение прервав наш контакт, затем обвила руками его шею и притянула к себе. Кожа к коже, грудь к груди, сердце к сердцу.

Так идеально…

Миллер поцеловал меня в шею, подбородок, потом в губы. Я шарила ладонями по его груди и ниже по животу. Я отстранялась только потому, что мне тоже хотелось впервые полюбоваться его наготой. Его тело такое красивое, гладкое, но под кожей перекатывались твердые мышцы. Датчик в нижней правой части живота тоже был прекрасен. Он поддерживал Миллеру жизнь.

Меня вдруг пронзила реальность происходящего – мы оба голые по пояс, я у него на коленях. Внезапно обострились все чувства. Каждое прикосновение, каждый вдох, каждое мгновение практически ослепляли восторгом, крадя воздух из легких и зажигая все нервные окончания. Дрожащими руками я принялась расстегивать его джинсы, желая большего и не зная, куда это нас заведет.

Миллер поймал мою руку.

– Ты в порядке?

– Да, конечно. Просто… взволнована. Или нервничаю, наверное. – Я с трудом сглотнула. – Я хочу этого. Хочу тебя.

Он испытующе посмотрел на меня.

– Я тоже тебя хочу, Ви. Но хочу, чтобы все было правильно.

Я кивнула, и он, не разрывая нашего взгляда, перевернул меня на спину и устроился сверху. Он целовал меня долго и медленно, кожа к коже, ласкал мое лицо, будто я была драгоценностью. Нежность, тепло и жесткая ткань его джинсов между нами. Я вздрогнула, наткнувшись на их кнопку.

Тогда Миллер быстро стянул их и остался в одних боксерах.

– Только так, – прошептал он, снова заползая на меня и прижимаясь всем телом. – Хорошо?

Я снова кивнула, и меня окутало теплом от того, что он заботился обо мне, о нас, искал гармонию между желанием наших тел и тем, к чему я была готова. Я обняла его за талию, притягивая еще ближе. Его эрекция упиралась мне между ног, нас останавливала лишь пара лоскутков ткани. И это было прекрасно. Правильно.

Миллер целовал меня долго, чувственно, лаская лицо, губы, запуская пальцы мне в волосы, в то время как наши бедра танцевали в медленном ритме в желании воссоединения. Я раздвинула ноги шире, позволяя ему еще плотнее ко мне прижаться. Его бедра приподнимались и опускались нежными, медленными движениями. Нарастающие ощущения сорвали легкий стон с моих губ, когда его твердость прижалась к моей мягкой плоти. Я подавала бедра навстречу, снова и снова.

– Все хорошо? – выдохнул он, опаляя мои губы горячим дыханием.

– Да. Все прекрасно. Просто идеально…

Сладкое напряжение между нашими телами все нарастало, становилось мощнее с каждым движением. Мои трусики стали влажными. На его нижнем белье тоже темнело мокрое пятнышко. Поцелуй прерывался лишь для хриплых глотков воздуха, мы двигались так, словно Миллер уже был внутри меня. Неистовее. Быстрее. Я скользнула ладонями к его талии, заднице, прижимая к себе ближе. Во мне зарождалось сладкое, мучительное наслаждение, оно нарастало все выше и выше. Миллер приподнялся на локтях, тесно вжимаясь в меня бедрами, одежда между нами одновременно сводила с ума и добавляла остроты ощущениям, натирая чувствительные места.

– Ви?.. – выдохнул он.

– Уже близко… – Я вцепилась в него, каждая частичка меня напряглась, готовая к взрыву.

– Кончай, – выдавил Миллер напряженным голосом, его бедра были неумолимы. – Кончай, Ви.

Я издала короткий вскрик, который задушила в изгибе его шеи, прикусывая теплую, соленую кожу, пока мой первый настоящий оргазм пронзил каждое нервное окончание, поражая своей силой, мощнее, чем я себе представляла. Или чего достигала наедине с собой. По мне будто пронеслась ударная волна, оставив меня слабой и безвольной.

Миллер еще несколько раз прижался ко мне бедрами, продляя мое удовольствие и двигаясь к пику своего. Со сдавленным стоном он резко оторвался от меня и схватил салфетку из коробки на тумбочке. Миллер сел на край кровати, а я наблюдала, как под кожей на спине перекатываются мышцы, пока его сотрясал оргазм. Из его груди вырвался тихий стон, а я отчаянно желала, чтобы в этот момент он остался на мне, чтобы я могла чувствовать, видеть и слышать, как он кончает.

В другой раз, подумала я, обуреваемая чистейшим удовольствием. И он будет прекрасным.

Миллер привел себя в порядок и снова растянулся рядом со мной с усталым смешком.

– Хорошо?

– Хорошо? Да я в раю побывала.

– Думаю, так оно и должно было произойти.

– Да, – согласилась я, нежно улыбаясь и отводя прядь волос с его лба. – Именно так и предполагалось.

И он это знал.

Миллер нежно поцеловал меня.

– Мне пора. И тебе пора. Мы опоздаем в школу. Мне, конечно, на это плевать, но тебе нужно поддерживать имидж самой умной ученицы.

– Не хочу, чтобы ты уходил. – Я свернулась калачиком на простынях. Меня впервые так накрыло после оргазма. – Хочется спать дни напролет. С тобой.

Он ухмыльнулся.

– Мне тоже. Но я должен вернуться домой, чтобы поесть и принять инсулин, иначе побываю в раю в более буквальном смысле.

– Господи, Миллер, не говори так.

– Извини, плохая шутка. Я слишком много времени провел в обществе Ронана и Холдена. – Он встал и натянул джинсы, затем наклонился над кроватью, чтобы снова поцеловать меня, медленно и чувственно. – Ты самое прекрасное явление в моей жизни, Ви.

А потом ушел привычным путем, через окно.

Я посмотрела ему вслед и откинулась на подушку. Из горла вырвался смешок, который обернулся сладкой дрожью во всем теле. Прикосновения Миллера ощущались каждой клеточкой тела, особенно между ног, где я все еще чувствовала отголоски обрушившейся на меня волны оргазма.

Но громче всего пело мое сердце.

«Ты самое прекрасное явление в моей жизни».

Так сказал Миллер Стрэттон в те же самые двадцать четыре часа, когда с ним захотел встретиться руководитель звукозаписывающего лейбла. А потом он выскользнул из моей комнаты, как сказочный принц.

Я не могла перестать улыбаться, пока реальность не заползла холодными пальцами в мое сонное сознание. Принцесса собиралась на бал с другим, а принц в это время уходил в закат, а точнее в Лос-Анджелесс.

И если все пойдет как надо, он не вернется.

В тот день я так и не встретилась с Шайло до самого обеда. Есть не хотелось, поэтому я в одиночестве бродила по кампусу. Моя популярность резко упала после #БалПровал. С тех пор Кейтлин и Джулия лишь издали трусливо и смущенно мне махали, как будто вопрос дружбы со мной решили за них. Без сомнения, дело рук Эвелин.

Миллер написал, что прогуляет школу и останется дома с мамой на случай, если Чет вернется пьяным и начнет дебоширить. Меня предоставили самой себе.

Я отправила Шайло сообщение.

Ты где?

Ответ пришел через несколько минут, когда я брела по дорожке к спортзалу.

Дома. Биби плохо себя чувствует.

Сердце сжалось в груди. Бабушке Шайло перевалило за восемьдесят, и она была практически прикована к инвалидному креслу.

С ней все в порядке?

Думаю, да. Но на всякий случай побуду рядом. Пауза, потом еще одно сообщение. Я слышала новости Миллера!!! Далее следовал смайлик, изображавший взрыв мозга.

Я так горжусь им. Я побрела к трибунам. Возможно, после сегодняшнего утра меня влекли туда гормоны. Черт, нам нужно поговорить по душам, срочно!

Я уже собиралась нажать «Отправить», когда телефон чуть не выпал у меня из рук. Из места для поцелуев вынырнул Холден Пэриш, а следом показался Ривер Уитмор.

У обоих были мрачные, почти злые лица, и выглядели они так, словно дрались, но заключили шаткое перемирие. Холден разгладил лацканы пиджака и провел рукой по спутанным светлым волосам. Ривер рывком поднял воротник форменной куртки и заправил рубашку.

Они тут же разошлись в разные стороны, но их нервные, бегающие взгляды одновременно остановились на мне.

Холден повернулся ко мне и приподнял воображаемую шляпу.

– Леди Вайолет, – произнес он, проходя мимо. На его покрасневших и припухших губах играла натянутая улыбка. Я уловила от него аромат одеколона Ривера.

Я уставилась на Холдена, потом повернула голову к Риверу. Он остановился как вкопанный и впился в меня взглядом, собравшись то ли защищаться, то ли сбежать. Но потом его плечи поникли, и он, засунув руки в карманы, направился в мою сторону.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он, его взгляд метался вокруг, пока наконец не встретился с моим. – Послушай. То, что ты видела…

– Не мое дело.

Он удивленно отшатнулся. Его взгляд смягчился и в него вернулась та самая душераздирающая ранимость, которую я видела на днях. Но затем ее сменило раздражение и подозрительность.

– Мы с тобой идем вместе на бал. Разве ты не злишься? Или тебе хотя бы не любопытно? – Он округлил глаза, когда его осенила ужасная мысль. – Ты уже знала? Он дружит с Миллером.

– Понятия не имела, – успокоила я. – И остальные тоже. Но если это тайна, то приходить сюда – ужасно глупый способ ее сохранить.

Он сдался и побежденно опустил плечи. Рядом стояла скамейка, и Ривер плюхнулся на нее. Его взгляд скользнул вслед уходящего Холдена.

– Можешь мне не говорить. Но я ни хрена не могу остановиться… – Он положил руки на колени и опустил голову. – Ты ведь никому не скажешь, правда? Это меня уничтожит.

– Думаю, ты не прав, – произнесла я, присаживаясь рядом. – Но я не скажу ни слова.

– Не прав? – усмехнулся он.

– Здесь, в школе, тебя это не погубит. Мы находимся в одном из самых прогрессивных уголков одного из самых прогрессивных штатов в стране.

– Забудь про школу, – отрезал Ривер. – Викторина: назови мне хоть одного известного гея среди игроков НФЛ. – Но тут он понял, что ляпнул, и побледнел. – То есть я не… гей. Нет. Я… черт, я не знаю, кто я.

– Так вот почему ты хочешь, чтобы я пошла с тобой на выпускной? Чтобы соблюсти приличия ради твоего отца?

Он смущенно кивнул.

– Как думаешь, он расстроится, если узнает?

Проведя несколько месяцев с Нэнси Уитмор, я не могла себе представить, что она не поддержит от всего сердца своего сына – или что выберет в мужья человека, который не поступит так же.

«Черт, она, вероятно, поняла это раньше Ривера».

– Не знаю, – ответил Ривер. – Но знаю, что ответ на мой вопрос – ноль. И ноль профессиональных футболистов, которые вышли из игры. Если парень проходит отбор, то обязан продержаться весь сезон. А для моего отца все, что может помешать мне пройти полный путь до Супербоула – очень плохо.

Я не нашлась, что посоветовать Риверу, поэтому просто сидела рядом, позволяя прижаться ко мне своим огромным телом на несколько молчаливых мгновений.

Наконец он заговорил тихим голосом:

– Я пойму, если ты не захочешь пойти со мной на выпускной.

– Забудь на секунду обо мне. Ты хочешь пойти с ним?

– Этому не бывать.

– Он согласен с этим? А ты?

Ривер нахмурился.

– Он сволочь, а я как герой из «Горбатой горы», потому что не могу держаться от него подальше. Но черт возьми, Ви, ты должна пойти со своим парнем. Он говорит, что вы с Миллером начали встречаться. Так зачем за меня цепляться?

– Потому что я хочу сдержать свое слово. И, как оказалось, Миллер все равно не сможет пойти. Мы все обсудили. Даже если бы он мог, я останусь с тобой, если хочешь.

– Хочу, – ответил он со слабой и грустной улыбкой. – Наверное, ты мой лучший друг. И определенно единственный человек, которому я доверяю и который не станет разбалтывать мои секреты всей школе.

– Ни за что. И я твой друг, Ривер. Всегда.

От его благодарной улыбки у меня чуть слезы на глаза не навернулись.

– Сначала я приглашу тебя на ужин, в отличие от прошлого раза.

– Прошлого раза… – я задумалась. – Это из-за него ты не смог прийти?

Ривер кивнул.

– Этот ублюдок – мой криптонит. Но я обещаю, что это больше не повторится.

– Я тебе верю. Но, Ривер, если все изменится…

– Не изменится.

– Если вдруг, то я пойму. Просто дай мне знать, прежде чем начнется наш танец. – Я рассмеялась. – Хотя забудь. Твой танец, а не наш. Сомневаюсь, что на этот раз я окажусь в числе королевской свиты.

– Тоже моя вина.

– Это неважно. А теперь, когда мы изменили статус на лучших друзей, могу я кое-что посоветовать? Поговори с родителями, прежде чем отправиться в колледж, уехать из Санта-Круза и начать нежеланную жизнь.

Он покачал головой.

– Я должен… и эта обязанность весом с целый океан. Папа возложил на меня все свои разбитые надежды. Если я откажусь, это убьет его. А из-за болезни мамы я не могу с ним так поступить. – Он не дал мне возразить и поднялся, протянув руку, чтобы помочь встать со скамейки. – Пойдем, лучший друг. Исповедь окончена.

В дружеском молчании мы двинулись в сторону школы, когда прозвенел звонок, ознаменовавший конец обеда. Мы подошли к моему шкафчику, и я обняла Ривера.

– Спасибо, – прошептал он мне на ухо. – Огромное.

– Обращайся. О, и Ривер? Синее.

– Что?

– Мое платье на выпускной синее. Для букета, – поддразнила я, выгнув бровь. – На случай, если тебе нужно напоминание.

– Не нужно, – мрачно ответил он. – Папа мне не позволит забыть.

20

Миллер

Наступило 3 июня. Мой рейс в Лос-Анджелес только вечером. У Вайолет был назначен поздний прием у врача для окончательного обследования после сотрясения мозга, поэтому Эвелин отвезет меня в аэропорт и даст последние напутствия. В Лос-Анджелесе меня встретит машина до отеля «Фэрмонт Мирамар». На следующее утро я встречусь с Джеком Вильегасом, первым вице-президентом «Голд Лайн Рекордс».

Черт подери, в миллионный раз за день думал я, собирая вещи.

У меня их было немного. В сумку отправились лучшие черные джинсы вместе с футболкой Sonic Youth, наименее выцветшей из всех. Эвелин посоветовала надеть кожаный шнурок с костяным рогом, который она нашла в дополнение к плетеным кожаным браслетам.

– И твоя шапочка, – добавила она. – Ради бога, надень свою шапочку.

Одежда выглядела поношенной и слишком неаккуратной, но больше у меня ничего не было.

Эвелин сказала, что это «настоящий я».

«Но что, если настоящий я недостаточно хорош?»

Я проклинал себя за то, что так переживал и весь издергался, но ничего не мог поделать. Порой надежда по силе могла соперничать со страхом и была столь же изнурительна.

Я подошел к холодильнику со своей сумкой с лекарствами и быстро прикинул, что из перекусов следует захватить с собой, что я съем в поездке, и подсчитал, сколько взять инсулина. Пока доставал охлажденные капсулы и укладывал их в дорожную сумку, Чет не сводил с меня взгляд.

С тех пор как он услышал новости о моем интервью, его настроение испортилось. Он походил на котел, который вот-вот закипит.

– Эй, красавчик, – крикнул Чет с дивана, а потом пробормотал, уткнувшись в пивную банку: – Ага, думает, что теперь чертовски крут. Маленькая сучка – вот кто он.

Мой пульс участился. Сейчас только десять утра. Все, за исключением, возможно, Ронана, до трех были в школе. Мама взяла больничный, и я остался дома присмотреть за ней.

С того самого дня, как обнаружил синяки на ее руке, я старался оставаться по возможности чаще, но она уговаривала меня этого не делать. Во-первых, потому что я прогуливал уроки, а во-вторых, по ее словам, мое постоянное пребывание дома только ухудшает ситуацию, а не защищает ее от Чета. Он еще больше злится.

– После того раза он больше никогда не поднимал на меня руку, – поклялась она, и мне пришлось вернуться к занятиям.

Но в то утро я был слишком взвинчен, чтобы идти в школу, и еще больше не хотел расставаться с мамой. Я зашел в ее комнату, чтобы проверить, как она.

– Его скоро разорвет.

– Знаю, – сказала она. – Но тебе стоит уйти. Пожалуйста. Ты сделаешь только хуже.

– Я? Выгони его, мама, – прошипел я. – Позвони в полицию.

Она сидела, откинувшись на подушки, уставшая и измученная.

– Ты себе весь день испортишь. Можешь опоздать на рейс, и тогда ничего не произойдет. Иди, милый. Со мной все будет в порядке.

Я стиснул зубы и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Позвони, если понадоблюсь. Пообещай.

– Хорошо.

Усилием воли я покинул ее комнату и отправился в свою, чтобы забрать вещи. Ви, Шайло и парни собирались на вечеринку, которую Холден окрестил «Вспомни о нас, когда станешь Звездой». Я решил пойти на пляж и побродить там, чтобы немного успокоиться.

Перекинул сумку через руку, вынес футляр с гитарой, но вдруг резко остановился. Чет перегородил коридор. Его щеки под многодневной щетиной побледнели, и от него воняло несвежим пивом и сигаретами.

– Думаешь, твое маленькое путешествие что-нибудь изменит? – произнес он, окидывая меня взглядом с ног до головы. – Они тебя сразу раскусят. Замызганный панк, распевающий свои тупые песенки.

Кровь застучала в ушах, и в горле пересохло.

– Отвали, придурок.

Чет выглядел готовым к драке, но открылась дверь спальни, и оттуда вышла мама.

– Что здесь происходит?

– Ничего, – ответил он и отпустил меня, сильно толкнув в плечо, когда я проходил мимо. Чет последовал за мной в гостиную. – Ничего не происходит, – повторил он громче, когда я подошел к потрепанной вешалке у двери, чтобы взять куртку. – Ты меня слышишь? Ты гребаный шут, притворяющийся кем-то большим, чем есть на самом деле. Но грош тебе цена.

Я набычился, защищаясь от его слов, но они все равно меня задели.

– Спасибо за ободряющую речь, – пробормотал я и потянулся к ручке двери. За моей спиной раздался мамин вскрик, а потом гитарный футляр вырвали у меня из рук. Я обернулся и увидел, как Чет швырнул его в стену за диваном. От удара футляр оставил на стене царапину, а затем повалился на подушки.

– Какого?..

Голос оборвался вместе с доступом кислорода. Чет схватил меня за горло и толкнул к двери. Он придвинулся ближе, кипя от ярости и брызжа слюной.

– Ты слишком долго строил из себя умника. Я все время повторяю твоей матери, чтобы она вышвырнула тебя на улицу. Тебе уже восемнадцать. Думаю, пора.

Перед глазами вспыхивали черные точки. Мама кричала, чтобы он отпустил меня, дергала его за руку, умоляла. Я обхватил его запястья и отпихнул от себя.

– Пошел ты, – хрипло выкрикнул я и поспешил к своей гитаре.

Чет кинулся следом и схватил меня за рубашку между лопатками. Дернул на себя, лишая равновесия, а затем толкнул вперед. Я споткнулся и ударился голенью о кофейный столик, а затем рухнул головой на диван. Правая сторона лица оцарапалась о край футляра с гитарой. Вспыхнула жгучая боль.

– Прекрати! – кричала мама. – Оставь его!

Я вскочил на ноги и схватил футляр. Повинуясь инстинкту, не глядя, кинул его назад и услышал, как он врезался Чету в живот. Чет охнул и отшатнулся. Я бросился к двери, по пути схватил маму за руку и потащил ее за собой.

Она вырвалась.

– Миллер, нет.

Я остановился и уставился на нее, ловя ртом воздух и слыша грохот пульса в ушах.

– Мама… Пойдем. Ты не можешь здесь оставаться.

Чет пыхтел у нее за спиной, его толстые губы расплылись в торжествующей улыбке.

– Она не хочет с тобой идти. Знает, где ее место.

Я ткнул пальцем в его сторону.

– Иди к черту, придурок, я звоню в полицию.

Он усмехнулся.

– И что скажешь? Думаешь, она выдвинет против меня обвинения? Ты собираешься на меня заявить, Линн?

Я уставился на нее, ожидая ответа. Она опустила глаза в пол, и я почувствовал, как во мне что-то оборвалось.

– То-то же, – протянул Чет. – Это не твой дом. А ее. Это ее дом. Но ты большой мальчик, сынок. Я бы сказал, что тебе пора убираться отсюда.

– Мам?

Она медленно подняла полный боли, тяжелый, усталый взгляд. Поцеловала в пылавшую от удара щеку.

– Просто уходи, – прошептала она. – Лети в Лос-Анджелес. И порази их всех.

Я посмотрел сначала на нее, потом на Чета, с ленивой улыбкой прислонившегося к кухонному столу как к своему. Потому что теперь так и было. Я оглянулся на маму, чтобы сказать ей, что ее безопасность для меня важнее. Ее счастье. Но она уже повернулась и шаркая поплелась обратно в свою комнату.

Я встретился взглядом с глазками-бусинками Чета.

– Ты слышал свою мать. Уходи.

И я ушел.

Трясущимися руками открыл дверь и на дрожащих ногах вышел на улицу. Я услышал за спиной щелчок замка.

Адреналин схлынул, и я в полубессознательном состоянии, как зомби, поплелся к хижине. Лицо горело в месте удара о гитару, а в горле было такое чувство, будто я наглотался камней.

Я зашел в старый, потрепанный жизнью домик. Холден прибил к задней стене маленькое зеркальце. Или, может, это сделала Шайло. Она проводила здесь все больше времени, добавляя этому месту уюта всякими красивыми мелочами. Хижина для меня стала домом больше, чем собственная квартира.

Я внимательно осмотрел в зеркале свои ссадины. На шее темнели отпечатки пальцев, а кожа вокруг глаза покраснела. На скуле виднелись маленькие кровавые царапины. Паника, словно током, пронзила внутренности.

Я не могу ехать в Лос-Анджелес в таком виде. Не могу играть для них вот так…

Но тут меня прошибло потом от еще большего страха. Я быстро опустился на колени перед футляром с гитарой и открыл защелки. Двумя руками осторожно вытащил гитару и принялся осматривать ее со всех сторон. Я издал шумный вздох облегчения, когда положил ее обратно, целую и невредимую.

Чего нельзя было сказать обо мне. Я выглядел в точности так, как говорил Чет. Грязный голодранец, который не смог удержаться от неприятностей даже перед важной встречей.

Силы оставили меня, и я тяжело опустился на деревянную скамью, устремив взгляд на океан через единственное окно хижины. Меня пробирала дрожь от мелькавших перед глазами сцен драки с Четом. Но смирившееся лицо мамы пугало еще больше.

Есть не хотелось вовсе, но я вколол инсулин и запихнул в себя немного еды, каждый кусочек в сдавленном горле казался камнем. Меня снова охватила паника.

Господи, а что, если я не смогу петь?

Я тихонько попробовал спеть несколько строк, морщась от боли. Вышло хрипло. Я прокашлялся и попробовал снова, громче. Мне пришлось понервничать несколько минут, пока голос не разогрелся и не стал похож на прежний, пусть и сквозь боль.

– Проклятье! – пробормотал я. Чет чуть все не испортил.

«А может, и испортил. Все равно они не захотят со мной работать».

Последние остатки адреналина выветрились, и я положил голову на стол. Запахи соли и старого дерева, шум накатывающих волн океана успокаивали, как аромат маминых духов и ее колыбельные в детстве. Целую вечность назад.

Меня разбудило нежное прикосновение. Я открыл отяжелевшие веки и увидел Вайолет. На ней были джинсы и мешковатая толстовка, никакой косметики, волосы собраны в хвост.

Такая красивая…

Она слабо улыбнулась.

– Эй, привет. Решил вздремнуть перед своим..? – Ее слова оборвались судорожным вздохом, когда я сел, и послеполуденное солнце осветило мое лицо. – Миллер… Боже мой, что случилось? – Она дотронулась до моего подбородка, развернула, чтобы получше рассмотреть, а затем чуть не заплакала. – Твоя шея. Кто это сделал с тобой? Чет?

Я кивнул.

– Я в норме. Но, черт, посмотри на меня. Теперь я не смогу полететь в Лос-Анджелес.

– Конечно, сможешь, – яростно воскликнула она, ее голос источал решительность. – Нельзя позволить ему тебе помешать.

– Предлагаешь встретиться с потенциальным начальником в таком виде? Я выгляжу жалким. И не хочу, чтобы меня жалели.

– Они и не станут. Особенно, когда ты споешь. – Она притянула меня к себе, ласково прижимая мою голову к своей уютной на ощупь толстовке.

– Он меня выгнал, Ви, – пробормотал я, уткнувшись ей в живот. – Он выгнал меня из дома.

Второй раз в жизни я оказался бездомным.

– Нет, – дрожащим голосом произнесла Вайолет. – Он не может.

– Смог. А мама была слишком испугана, чтобы с ним спорить. Теперь у меня остался единственный шанс все изменить. Поехать в Лос-Анджелес, убедить их меня спонсировать, а затем вернуться и надрать Чету задницу.

Но вслух эта идея казалась еще более неправдоподобной.

Вайолет села на скамейку рядом со мной.

– Ты можешь это сделать, и сделаешь, – произнесла она, смаргивая слезы, но ее решимость взяла верх. Она обвела взглядом хижину. – Мне показалось, что я видела здесь аптечку.

– Холден приносил одну. – Я указал на маленькую коробочку с лекарствами, стоявшую возле тихо гудевшего в углу генератора.

Вайолет принесла ее на стол. Я вздрогнул, когда она прикоснулась антисептической салфеткой к ссадине на щеке. – Завтра покраснение уже спадет и будет выглядеть лучше.

Я заметил, что она ничего не сказала об отпечатках пальцев на моей шее, которые красноречиво выдавали произошедшее. Их не спрячешь.

Снаружи послышались голоса.

– Черт, остальные уже здесь, – проворчал я. – Не хочу, чтобы они видели меня в таком состоянии. Как же унизительно, черт побери.

Вайолет коснулась моей щеки.

– Вовсе нет. Просто так получилось. Они твои друзья, и ты им не безразличен.

Было слышно, как препираются Холден и Ронан, пока разжигали костер, а Шайло вмешивалась и обзывала их придурками.

Вопреки всему, я улыбнулся. Я скучал по ним.

Мы вышли из хижины. Три головы тут же повернулись в нашу сторону, и три пары глаз одновременно округлились при виде моего лица. Я поднял руку, прежде чем кто-либо, особенно Холден, успел заговорить.

– Я не хочу это обсуждать. Друг моей матери – придурок. Давайте на этом и остановимся.

– Но, черт подери, Миллер, – начал Холден.

– Я сказал, что не хочу об этом говорить. Разберусь с ним, когда вернусь.

Как-нибудь.

Холден неохотно отстал. На лице Шайло застыла маска беспокойства. Но Ронан… Ронан выглядел готовым убивать. Пока остальные разводили костер и доставали еду, он отвел меня в сторону.

– Когда вернешься, – произнес он ровным тоном, взгляд его серых глаз был суровым и жестким, – мы с этим разберемся. Ладно?

Я кивнул, стиснув зубы, чтобы сдержать проклятые слезы.

– Ясно.

– Хорошо, – произнес он, и я чуть не упал, когда он протянул руку и на секунду схватил меня за плечо. Ронан никогда ни к кому не прикасался. Он стукнул меня по плечу и отпустил, а затем занялся костром, пока Холден поддерживал беседу. На несколько часов мне удалось отодвинуть случившееся на задний план. Я сидел на песке и обнимал Вайолет, которая спиной прижималась к моей груди, откинув голову мне на плечо.

Мы ели хот-доги и картофельные чипсы. Холден рассказывал занимательную историю о том, как он и еще один пациент лечебницы в Швейцарии предприняли неудачную попытку побега. Как их преследовали по лужайке перед зданием, мокрых от разбрызгивателей, одетых только в больничные халаты и светивших голыми задницами.

Вайолет хохотала вместе со всеми, но я заметил, что она иначе смотрит на Холдена, словно видит его в новом свете.

После того как мы наелись, Шайло попросила меня сыграть песни, которые я подготовил к интервью.

– Не в настроении, – решительно отрезал я. Никто не давил.

В конце концов, пришло время прощаться.

Холден положил обе руки мне на плечи и до жути серьезно посмотрел на меня своими пронзительно-зелеными глазами.

– Послушай меня. Если во время встречи начнешь паниковать и сходить с ума, рекомендую один верный способ, который всегда использую в трудных ситуациях.

– Какой? – поинтересовался я, готовясь к очередной глупости.

– Я задаю себе всего один вопрос… Что бы сделал Джефф Голдблюм?

М-да.

– Спасибо, очень полезный совет.

Холден ухмыльнулся, но его взгляд упал на мои синяки, и улыбка тут же исчезла. Не говоря ни слова, он снял шарф, который носил, несмотря на теплый день, и накинул мне на шею. Небрежно намотал его так, чтобы он закрывал следы от пальцев.

– Тебе не нужно ничего им объяснять, понял? – велел он. – Ни черта.

– Черт возьми, Пэриш. – Глаза защипало, и я крепко его обнял. – Спасибо, приятель.

Он уступил место Шайло, которая тоже обняла меня и поцеловала в щеку.

– Сделай их. Знаю, что ты можешь.

Ронан уже сказал свое напутствие, а потому лишь коротко кивнул, когда они втроем двинулись прочь. Мы с Вайолет немного помедлили; я знал, что у нее что-то на уме. Она забрала мою медицинскую сумку, а я взвалил на плечо вещи и взял гитару.

– Жаль, что не могу отвезти тебя в аэропорт, – тихо сказала она, когда мы шли по пляжу. – Мне бы хотелось.

– Ты не можешь пропустить прием, Ви, – произнес я, убирая пряди черных, как вороново крыло, волос с ее виска. – Нужно убедиться, что с тобой все в порядке.

– Я знаю, что здорова. – Она закусила губу. – Но… Эвелин обязательно тебя везти?

– У нее остались какие-то последние напутствия. Наверняка что-то вроде «Не облажайся».

– Но что это ей даст? Она никогда ничего не делает без причины.

– Огромные доходы от рекламы на ее видеоблоге, – ответил я. Я не стал добавлять, что истинной целью Эвелин было наконец сообщить мне о том, что она хотела получить в обмен на помощь. Если это окажется чем-то неуместным, а я подозревал, что так оно и будет, тогда я просто отошью ее и Вайолет никогда ничего об этом не узнает и не расстроится.

Она выглядела несчастной.

– Ты ведь мне доверяешь?

– Конечно, доверяю. А вот Эвелин не очень.

Я прокашлялся.

– Хм, не хочу тыкать носом в очевидное, но ты идешь на выпускной бал с другим парнем.

– Тебе определенно не о чем беспокоиться, – произнесла она с веселой улыбкой, а затем пристально посмотрела мне в глаза. – Но я сейчас серьезно. Я доверяю тебе, Миллер.

– Я тоже тебе доверяю, Ви, – ответил я. И это правда, но мысли о том, что Ривер будет касаться ее, танцевать с ней и фотографироваться, как делают настоящие парочки, были подобны соли на ране. Кроме Вайолет, у меня больше не осталось ничего, и мне не хотелось ею делиться.

Ты ведешь себя как гребаный собственник, отчитал я сам себя. Как Чет. Не будь как Чет.

– Я буду скучать по тебе, – произнесла она, когда мы в ее внедорожнике выехали с пляжа на Клиффсайд-стрит. Я написал Эвелин, чтобы она забрала меня возле кафе «Кофейная гуща», а не из дома, чтобы избежать очередную стычку с Четом.

– Я тоже, – ответил я. – И мне жаль, что я пропущу твой день рождения.

– Не тебе одному, – заметила она с лукавой улыбкой.

Вайолет припарковала машину перед кафе. Она повернулась ко мне и нежно поцеловала.

– Ни пуха ни пера. Позвони мне, как только все закончится.

– Хорошо. – Я погладил ее по щеке и снова поцеловал. Я попытался впитать в себя немного ее неиссякаемого оптимизма, пускай сладость ее губ прогонит горечь сомнений. Но внутри все скручивалось, а мысли наполнились неуверенностью и страхом.

– Я позвоню тебе завтра вечером. И повеселись на выпускном. Уверен, ты будешь очень красивой.

– Буду мечтать, что ты со мной. – Она поцеловала меня в последний раз, и я вылез из машины, забрав свои вещи.

Я уже входил в кафе, когда позади меня раздался визг шин. Вайолет задом сдавала с парковки, но затем резко затормозила. Распахнула дверь и бросилась ко мне, задыхаясь, с горящими глазами. Бледная фарфоровая кожа на щеках раскраснелась, а алые губы приоткрылись.

– Я люблю тебя, – выпалила она.

Ее слава так сильно поразили меня, что перехватило дыхание.

– Я уже начала отъезжать, но поняла, что не смогу. Не смогу отпустить тебя в Лос-Анджелес, пока ты не узнаешь, что я люблю тебя. И всегда любила. С тех пор, как нам исполнилось тринадцать, я была глупа и напугана. Боялась того, как сильно я тебя люблю. Насколько глубоки мои чувства. – Она покачала головой, ее темно-синие глаза блестели от слез. – Потому что они очень глубокие, Миллер. И дна их не видно.

Я уставился на нее, пока ее слова теплым дождем омывали мое сердце. Каждое слово растопило тревогу, ослабило страх, наполняя меня теплом.

Вайолет изучала мое потрясенный вид.

– Тебе не обязательно отвечать…

Я закрыл ей рот поцелуем, обхватив ладонями ее лицо, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства – четыре года невысказанной любви и ожидание целой жизни впереди, вместе.

– Я люблю тебя, – прошептал я ей в губы. – Как же сильно я тебя люблю. Господи, Вайолет. Дела были хуже некуда, но однажды ночью я, спотыкаясь, вышел из темного леса, потерянный, а ты оказалась рядом.

Ее глаза сверкали от слез, но широкая улыбка озаряла ее лицо.

– Ну что ж, – выдохнула она, сдерживая слезы. – Рада, что мы это выяснили. И, для сведения, это лучший… подарок… на день рождения…

Она снова поцеловала меня, сжимая мои ладони, а затем отступила и направилась к своей машине. Она помахала рукой из окна и уехала.

Я опустился за столик возле кафе, пораженный тем, как один день может одновременно обернуться самым лучшим и самым худшим. Через несколько минут на стоянку въехал черный «Эскалейд» и остановился рядом с магазином. Пассажирское окно опустилось, и Эвелин посмотрела на меня из-под своих солнцезащитных очков.

– Эй, малыш, тебя подвезти?

Я ухмыльнулся и открыл заднюю дверь, чтобы сложить свои вещи, затем забрался на переднее.

Эвелин сняла очки.

– Черт возьми, что с тобой случилось?

Я напрягся.

– Пустяки.

– Пустяки? – взвизгнула она. – Да ты настоящая катастрофа и… Господи, что это у тебя на шее?

Шарф Холдена сполз, и я сдернул его.

– Не беспокойся об этом.

– Не беспокоиться?.. Боже, ты в порядке?

– В порядке, но… я выгляжу ужасно, да? Для интервью?

– Не идеально, – буркнула Эвелин, заводя машину и направляясь к выезду. Ее взгляд внезапно стал задумчивым. Она что-то прикидывала в уме. Через несколько минут она выдала: – Я дам тебе тональный крем, намажешь шею. Я все время использую его для таких вещей.

Я качнул головой.

– Все время для какого рода вещей?

Она с трудом сглотнула, вцепившись в руль обеими руками.

– Неважно, – ответила она, направляясь на север от Санта-Круза к аэропорту Сан-Хосе.

– Время пришло. Твои требования.

– Считай, что это услуга за услугу. Я помогла тебе достигнуть цели, теперь хочу, чтобы ты помог мне в ответ.

– Контракт пока что еще не подписан.

– Но будет. И когда это произойдет, тебя попросят переехать в Лос-Анджелес, чтобы записать песню. Возможно, даже мини-альбом. Они захотят снять несколько клипов, а может, даже отправят тебя в тур в качестве разогрева у какой-нибудь звезды. И, когда все это произойдет, – продолжила Эвелин, – я тоже хочу быть там с тобой.

– Что это значит?

– Я хочу, чтобы ты взял меня с собой.

Я фыркнул.

– Ага, этому не бывать.

– Миллер, послушай…

– Я не повезу тебя в Лос-Анджелес, Эвелин. Жить со мной? Я с Вайолет.

– Это не имеет к ней никакого отношения, – отрезала Эвелин. – И ради бога, я не прошу тебя взять меня в качестве своей чертовой поклонницы. Раздутое эго?

– Тогда чего же ты хочешь?

– Мне нужна путевка в жизнь. Контакты. Ты никогда ничего не добьешься без полезных знакомств. И именно таким ты для меня и станешь, а я буду твоим личным помощником.

Я хохотнул.

– Личный помощник? Нет. Я не могу этого сделать, Эвелин. У меня нет никакого влияния.

– Ты хотя бы удосужился посмотреть что-нибудь из своих видео? – спросила она, лавируя в потоке машин. – Ты вообще читал комментарии? Ты станешь звездой, Миллер. Куда, по-твоему, ты собираешься? Это не собеседование. Это заключение контракта на запись.

Я откинулся на кожаное сиденье «Эскалейда», обдумывая ее слова. Затем покачал головой.

«Невозможно. Ведь так?..»

– Ты забегаешь вперед, – произнес я. – И нет. Извини. Я не могу этого сделать, Эвелин. Не могу так поступить с Вайолет.

– Я должна отсюда выбраться, Миллер, – произнесла Эвелин, и меня потрясли внезапные слезы, наполнившие ее глаза. – Должна. Что с тобой сегодня случилось? Со мной это тоже происходит.

Я уставился на нее, пытаясь понять, о чем она. За все время, что я провел в ее доме, у меня никогда не возникало ощущения чего-то неправильного. Счастливые фотографии на стенах, подшучивания с папой, снисходительная мама, которая явно гордилась ею.

– Кто? – спросил я. – Я никогда не видел…

– Значит, если ты этого не видел, значит, ничего и не было? – Не отвлекаясь от дороги, она опустила руку и приподняла подол мини-юбки. Верхнюю часть бедра пересекал синяк прямоугольной формы, четыре дюйма в длину и два дюйма в ширину. Она одернула юбку.

– Он бьет меня там. Чтобы не было видно.

– Мать твою, – выдохнул я. – Кто?

– Неважно.

– Это важно. Господи, Эвелин, мне так жаль.

– Все в порядке, – отмахнулась она. – Я сама могу о себе позаботиться. И я сделаю это, как только доберусь до Лос-Анджелеса. Обещай мне, Миллер. Обещай, что ничего не скажешь. Обещай, что, когда твои мечты сбудутся, ты поможешь мне с моими.

Пока еще ничего не произошло, но если каким-то чудом она окажется права и мне действительно предложат все, на что я только мог надеяться, то я обязан помочь. Это мой долг. Я жил в машине. Уже дважды бездомный. Если Вселенная собиралась наконец позаботиться обо мне, я должен отплатить ей.

– Обещаю, – произнес я, скрепляя сделку. Мое слово было нерушимо. Оставалось лишь молить Бога, чтобы Вайолет все поняла правильно. Чтобы для нее это не оказалось слишком…

– Спасибо, Миллер, – ответила Эвелин, судорожно вздохнув. – Ты хороший парень. Тебе ведь это известно, верно? Вот почему тебя так любят.

– Кто?

– Все девчонки в моем видеоблоге. Вот о чем они мечтают. О таком, как ты, который смотрел бы на них так же, как ты на Вайолет. Они все хотят стать девушкой из твоих песен. – Эвелин взглянула на меня, и ее обычно колючий взгляд смягчился. – В «Голд Лайн Рекордс» знают об этом. Они свяжут тебя по рукам и ногам и начнут продавать, Миллер. Ты готов к этому?

Я подумал о мамином лице, искаженном безнадежностью. Покрытом пылью.

– Любой ценой.

21

Вайолет

Я закончила осмотр в Медицинском центре. Как и предполагалось, с головой полный порядок, никаких последствий полученного несколько месяцев назад сотрясения. Но на всякий случай я просидела на скамейке запасных до конца футбольного сезона, подбадривая команду со стороны.

Я как раз подошла к своей машине, когда позвонила мисс Тейлор, мой куратор.

– У меня есть хорошая и плохая новости. Какую хочешь услышать первой?

– Плохую, – ответила я, распахивая водительскую дверцу и залезая за руль. – А затем приложите к ране хорошую.

– Боюсь, рана окажется довольно серьезной. Университет Санта-Круза назначил тебе стипендию Джоаны Т. Берген в размере 5000 долларов.

– Это хорошо. В год?

– Всего. В этом году был большой конкурс и большинство стипендий уже распределили. Таким образом, тебе придется заплатить за четыре года около 55000 долларов. Не говоря уже о жилье, еде, учебниках и так далее.

Я с трудом сглотнула.

– Ладно. Нет ничего невозможного. Первый год переживу с финансовой помощью, а на следующий запрошу побольше.

– Ты уверена? Сумма приличная.

– Нет ничего невозможного. Буду жить дома, найду работу… – я судорожно вздохнула. – Да, справлюсь.

Я услышала, как голос мисс Тейлор окрасила улыбка.

– Молодец, Вайолет. Но прежде чем примешь какое-нибудь решение, послушай и вторую новость. Она замечательная. Бейлорский университет весьма впечатлен твоими успехами. Они присудили тебе стипендию «Врачей будущего».

У меня отвисла челюсть.

– Ого… это круто.

– Да. И если ты ее примешь, то этот факт очень сыграет тебе на руку при поступлении в медицинскую школу. Они собираются полностью покрывать твое обучение, пока будешь поддерживать средний балл в 3,5.

– Полностью? Бог ты мой! – Я прикусила губу.

Бейлор находился в Техасе, так далеко от друзей и семьи. И Миллера. Он уже был в Лос-Анджелесе, вероятно, строил там свое будущее. До Санта-Круза лететь недолго, едва ли час. Но в Техас…

– Тебе придется оплачивать собственное жилье, – продолжала мисс Тейлор, – но, учитывая, что для студентов из других штатов оплата за обучение выше, это огромная победа.

Я кивнула. Мои первые годы в колледже, без долгов.

– Это огромная возможность, но я мечтала об Университете Санта-Круза с незапамятных времен. Здесь мой дом. Я знаю, вы просили проявлять гибкость, но позвольте мне сначала переговорить с родителями, прежде чем я приму решение. Тут есть, о чем подумать.

– Хорошо, дай мне знать, на чем остановишься, и я помогу тебе ответить на предложения и расскажу детали.

– Спасибо вам, мисс Тейлор. За все.

– Не за что. И повеселись на выпускном. Ты идешь с Ривером Уитмором?

Я нахмурилась.

– Откуда вы знаете?

– Он мне сказал. Я ему тоже помогала с предложениями колледжей. Этого мальчика ждет великое будущее. Возможно даже НФЛ.

– Ох, он все еще хочет туда? – небрежно поинтересовалась я.

– Не могу раскрывать подробностей; уверена, что он сам расскажет обо всем на выпускном. Но его требуют все участники Большой Десятки[14].

Я слабо улыбнулась.

– Не сомневаюсь в этом.

Я повесила трубку, думая, что у нас с Ривером много общего. У нас обоих были простые желания: остаться в любимом городе и строить здесь свое будущее, но у жизни на нас другие планы.

Я вернулась в жутко тихий, но не пустой дом. Воздух пронизывало напряжение и тревога. Я вошла в кухню, окрашенную янтарным светом закатного солнца, и волосы на затылке встали дыбом. Мама с папой сидели за столом, повсюду были разбросаны бумаги. В глаза бросался логотип налоговой службы.

– Что случилось? – Как в замедленной съемке, я говорила медленно, двигалась медленно, даже дышала медленно. Воздух казался стеклянным.

Мама шмыгнула носом и промокнула салфеткой покрасневшие глаза.

– Присядь, Вайолет.

На негнущихся ногах я подошла к столу, села между ними и сложила руки. Посмотрела на отца, и мое сердце остановилось. Я никогда не видела его в таком плачевном состоянии – небритый, потрепанный и похудевший.

– Папа?

Он слабо улыбнулся.

– Привет, тыковка. У нас плохие новости.

– Уверена, она и так это поняла, – огрызнулась мама, правда, без особого энтузиазма. Она махнула рукой. – Прости. Прости. Просто расскажи ей уже. Или это сделаю я.

– Да пожалуйста.

Мама тяжело вздохнула и повернулась ко мне.

– Во-первых, позволь мне сказать, что ты не виновата. Ты наверняка сделаешь такой вывод, но это не так. Скорее результат накопившихся за много лет плохих решений, помноженных на наши ошибки.

– Ясно.

Мама снова тяжело вздохнула.

– Твои заявления на финансовую помощь спровоцировали проверку наших доходов налоговым управлением. При обычных обстоятельствах это не имело бы большого значения. Но…

– Но мы разорены, – закончил папа. – Более чем разорены.

– Мы в полной заднице. – Мама отхлебнула из кофейной чашки, в которой не факт, что был только кофе.

Я уставилась на них.

– Что произошло?

– Несколько лет назад у меня были неприятности, – произнес папа. – Я занимался одним приложением. Предполагалось, что оно принесет нам грандиозный успех, но проект провалился.

– А провалился, потому что твой отец украл код у другого разработчика, работавшего над похожим приложением, – вставила мама.

Папа покачал головой и гневно скривил губы.

– Я ничего не крал, – закипал он. – Но да… разработка оказалась запатентована, а я по глупости это проигнорировал. На меня подали в суд, и нам пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить это в тайне, иначе бы мы не спаслись от полного краха.

– Так вот куда делись деньги на мое обучение? – догадалась я. – Чтобы покрыть судебный иск?

– Не только, – ответила мама, ерзая на стуле. – Судебное решение оказалось серьезнее, чем мы могли вынести. Они собирались отобрать наш дом, машины. Весь образ жизни, к которому мы привыкли.

– И твоя мать не могла бы этого вынести, – едко заметил папа, и я с болью поняла, что любви между ними не осталось. Ни капли.

– А ты мог бы? – вскинулась мама. – Признаться миру, что мы банкроты? Я заткнула дыру в нашей чертовой дырявой лодке.

– Как? – спросила я, несмотря на то, что у меня не было никакого желания услышать ответ.

– Перестала платить налоги, – сказала мама.

Я разинула рот.

– Что ты сделала?

– Чтобы сохранить деньги в банке. Я уволила нашего налогового агента и сообщила ему, что мы собираемся сотрудничать с другой фирмой. Твой отец заверил меня, что его следующий проект поставит нас на ноги. И мы сможем все вернуть. Но никакого волшебного проекта так и не случилось. Каким-то образом мы до сих пор избегали внимания налоговой службы.

– Пока я не подала заявление о финансовой помощи. – Я откинулась на спинку стула, мой взгляд упал на документы на столе. – Вот почему вы не могли развестись.

Папа кивнул.

– Мы не хотели показывать судье истинное состояние наших финансов.

– И что теперь будет? – Мой взгляд метался между ними, от страха становилось трудно дышать. – Не платить налоги – серьезное преступление. Тебя… посадят в тюрьму?

– Нет, слава богу, – ответил папа. – Мой друг, Чарли… ты помнишь его? Он адвокат и согласился бесплатно помочь нам выбраться из этой передряги. Мы должны продать дом и все наши активы направить на погашение долга.

– Продать дом…

Дом, в котором я прожила всю свою жизнь. Мой дом. Я вцепилась в кухонный стол, за которым когда-то сидела еще в детском стульчике, мама накладывала мне еду, а папа корчил глупые рожицы. Где мы тысячи раз ели вместе, счастливые, смеющиеся… Время, которое с каждой секундой выцветало и становилось все более далеким.

– А где мы будем жить? – спросила я.

– Мы с твоим отцом разойдемся, – сказала Мама. – Я перееду к бабушке в Портленд.

– А я останусь с дядей Тони, – сказал папа.

– В Огайо?

Он смущенно кивнул.

– А… а как же я?

Мама закусила губу и отвела взгляд.

Папа попытался улыбнуться.

– Ну, милая, это тебе решать.

Я вытаращила глаза.

– Ты хочешь, чтобы я выбирала между тобой и мамой? – От этой мысли меня затошнило, но потом вдруг пришло осознание, что моя судьба уже решена. – Нет, забудьте. Я не останусь ни с кем из вас. Бейлорский университет предоставляет мне полную оплату.

– Бейлор? – У папы округлились глаза. – Это замечательный университет. Поздравляю, дорогая.

Гордость в его голосе, смешанная со слезами, грозила сломить меня.

– Они все оплатят? – уточнила мама.

– Почти, – ответила я. – У меня есть кое-какие сбережения. Найду квартиру. Устроюсь на работу. Со мной все будет в порядке.

– Мы гордимся тобой, тыковка, – произнес папа. – Очень гордимся. Такой потенциал… и мы так тебя подвели…

– Все в порядке, папа, – резко оборвала его я. Ничего не в порядке, но мне нужно, чтобы он замолчал. Мне не вынести его слабости. Он мой отец. И должен быть сильным. И очень заботливым. Мама тоже должна быть сильной и заботливой. И так и было, давным-давно.

Мама взяла меня за руку, в ее глазах стояли слезы.

– Вайолет… Мне жаль. Очень жаль. И господи, завтра твой день рождения…

С ее губ сорвалось рыдание, и она тут же заглушила его ладонью. Вскочила из-за стола и выбежала из кухни. Папа тоже встал и похлопал меня по плечу. Он наклонился и поцеловал меня в макушку.

– Мы тебе это компенсируем, – произнес он. – Как-нибудь.

Он ушел, и я осталась на кухне одна. В доме снова воцарилась тишина, теперь казалось, что навечно. Пустая и холодная. Она сжирала отголоски более счастливых времен, пока ничего не осталось.

На следующий день Шайло пришла помочь мне подготовиться к выпускному. Она принесла мне белую подарочную коробочку, перевязанную золотой лентой. Внутри было кольцо, которое она сделала сама. Красивое замысловатое переплетение бронзовых, золотых и серебряных нитей.

– С днем рождения, Ви.

– Оно прекрасно, – произнесла я, надевая его на средний палец правой руки. – Потрясающее, Шай. Какая же ты талантливая! Не могу дождаться, когда у тебя появится собственный магазинчик в центре города.

– Я тоже. Тут еще надпись.

Я сняла кольцо. Внутри, где соединялись полосочки металла, было выгравировано «Ви и Шай». Я крепко обняла подругу, и из глаз норовили пролиться слезы.

– Я буду ужасно по тебе скучать.

– Я тоже.

Она быстро меня отпустила, чтобы помочь застегнуть платье благородного синего цвета с расшитым кристаллами лифом и длинной широкой шифоновой юбкой. Я наблюдала за ней в зеркало, как косы струились по худеньким плечам, а глаза блестели.

– Меня бесит, что ты уезжаешь, – произнесла она. – Предполагалось, что у нас есть еще четыре года, прежде чем ты меня бросишь ради Медицинской школы.

– Знаю. Мне самой тошно об этом думать.

– А как насчет всего остального? Как ты относишься к разводу?

– Это к лучшему. Когда-то развод стал бы худшим кошмаром. Но теперь это всего лишь еще один водоворот в гигантском море дерьма.

– В котором ты оказалась за бортом. Я переживаю из-за того, что ты останешься в Техасе одна.

– Я смогла немного отложить денег.

– Но хватит ли этого?

– Должно. Я не могу их ни о чем просить. У них нет ничего.

Меня сильно поразило, как быстро все изменилось. Я стояла в комнате, которая была моей с тех пор, как я себя помню, и уже чувствовала, что мне здесь больше не место.

Шайло прикусила губу и застегнула последнюю пуговицу.

– А ты не думала о том, чтобы попросить в долг у Холдена? – Она подняла ладони в ответ на мой потрясенный взгляд. – Знаю, знаю. Мне бы это тоже не понравилось. Но он богат, как сам бог, и, похоже, ему абсолютно плевать на деньги. Он бы в легкую одолжил тебе на первое время.

– Я не настолько хорошо его знаю, чтобы просить, да и вообще это слишком унизительно. – Я покачала головой, разглядывая себя в зеркале. – Нет, я должна сама со всем справиться. Может быть, Вселенная выбрала такой способ закалить меня, прежде чем я стану врачом.

– Когда ты уезжаешь?

– Думаю, что должна быть готова к отъезду, как только продадут дом.

– Черт, Ви…

– Так будет лучше, – тихо произнесла я. – Тогда я смогу найти работу и жилье до начала занятий.

«Техас. Так далеко от нее. И Миллера. Я должна оставить Миллера».

Я не подпускала к себе эту мысль, но теперь она отчаянно билась в такт моему сердцу. Я опустилась на кровать, прижав ладонь ко рту.

– О, милая… – Шайло села рядом и обняла меня. – Не плачь, ты испортишь макияж. Ты ведь еще не рассказала Миллеру?

– Пока нет. Я сама едва могу с этим смириться. Что же мне делать, Шай?

– Не знаю, милая. Но ты уверена, что готова к этому выпускному с Ривером? Может, скажешь, что плохо себя чувствуешь, и поедешь ко мне? Биби испечет что-нибудь вкусненькое, чтобы отпраздновать твой день рождения, поедим, выпьем, посмотрим «Озарк».

Лучше и не придумать, но я покачала головой.

– Я обещала Риверу.

Шайло нахмурилась.

– Что между вами происходит? Он тебя шантажирует?

– Нет, – рассмеялась я, быстро встала и поправила платье. Шайло собрала половину моих волос в пучок, а остальные распустила по плечам.

– Ты красивая, – произнесла она, стоя рядом. – Несчастная, но красивая.

– Я иду не с тем парнем.

– А от того парня ты что-нибудь слышала?

– Нет. У него сегодня встреча. Весь день.

– В субботу?

– Они беспокоились, что он пропустит школу. Завтра он вернется. – Я повернулась к ней. – А что насчет тебя? Жалко, что ты не идешь.

– Мне там не место, – отрезала она.

– А где тебе место? С Ронаном Венцем?

Шайло отвела взгляд.

– Все сложно. Знаю, что это избитая фразочка из Фейсбука, но так и есть.

Я нежно улыбнулась.

– Он тебе не безразличен?

– Ничего подобного! – тут же вспылила она и спиной плюхнулась на кровать. – В половине случаев он сводит меня с ума, и мне хочется его придушить. Но в других случаях…

Я легла рядом с ней.

– А в других случаях ты хочешь его поцеловать?

Она усмехнулась.

– Ты испортишь прическу. – Я скорчила рожицу, и Шайло рассмеялась, потом взяла мою ладонь и стиснула ее. – С днем рождения, Вайолет. Знаю, сейчас все идет кувырком, но, если ты так уж хочешь пойти на этот выпускной, может быть, тогда попробуешь повеселиться. Забудь обо всем ненадолго.

– Я постараюсь.

Шайло оставалась рядом, пока мои родители притворялись нормальной, любящей семьей. Они сделали миллион фотографий нас с Шайло, а когда появился Ривер, то сделали еще миллион. Папа натянуто шутил, чтобы я не задерживалась допоздна, а мама выглядела так, словно сдерживала слезы.

– А можешь сфотографировать нас втроем? – попросил папа, протягивая Риверу телефон. – Сегодня особенный день.

Мама смягчилась, и я встала между родителями. Мы втроем, с улыбками на губах. Последняя фотография, на которой мы вместе, в нашем доме.

Ривер отвез меня к себе для еще одной фотосессии. Контраст между его родителями и моими был разительным. Нэнси и Джерри Уитмор суетились вокруг нас с непринужденными улыбками и искренним смехом. Но в доме Уитморов витало другое напряжение. Джерри пожал Риверу руку и похлопал его по спине, словно они заключили сделку.

Нэнси поцеловала меня в щеку.

– Он сказал мне, что ты стала ему очень хорошим другом.

– Ривер для меня тоже замечательный друг.

– Тогда это самое главное. Что вы оба счастливы. Желаю хорошо провести время сегодня вечером.

«С ней я тоже должна попрощаться».

Мне казалось, что моя улыбка – это плотина, сдерживающая эмоции. Стоит ей рухнуть, и все прорвется наружу.

Ривер пригласил меня поужинать в итальянское бистро «У Лилиан», где мы сели друг напротив друга за маленький столик на двоих. Ривер был безумно привлекателен в черном смокинге с темно-синим галстуком и камербандом[15], которые подходили к моему платью, но мысленно я все равно представляла напротив Миллера. Он бы выглядел небрежно красивым, с щетиной на щеках, может быть, в темных джинсах, спортивном пиджаке и галстуке, который бы он постоянно оттягивал. Неидеальный, но прекрасный.

– Ты очень красивая, – произнес Ривер. – И с днем рождения.

– Спасибо.

– Но ты какая-то подавленная. – Он поигрывал вилкой. – Знаю, что ты предпочла бы быть сейчас с другим.

– А ты нет? – спросила я с теплой улыбкой.

Он начал было качать головой, но потом кивнул.

– Да, и я. Не обязательно на балу, но просто…

– Быть с ним.

– Да.

– Я тоже.

Наступило короткое молчание, а затем Ривер рассмеялся.

– Боже, ну мы и парочка. Нам нужно взбодриться, а не то я не знаю. Сегодня твой день рождения. Восемнадцать, верно? Теперь ты официально взрослая. Добро пожаловать в клуб. Дерьмо редкостное.

Я невесело рассмеялась.

– Знаю. Боже, мне кажется, что он сразу решил дать мне под дых. За один день пришлось повзрослеть и научиться самой отстаивать свои интересы.

– Ты имеешь в виду университет? Я думал, ты останешься здесь. В Университете Санта-Круза.

– Нет, – ответила я, чувствуя, как затрещала плотина. – Бейлор, Техас.

– Ого, серьезно? А меня приняли в Университет Алабамы. Будем почти соседи.

– Ты действительно уезжаешь? Играть в футбол?

– А на что еще я гожусь? Я хотел бы остаться и работать в папином автосервисе, но он и слышать об этом не хочет. Его сердце настроено на НФЛ. Может быть, когда он уйдет на пенсию, я возьму на себя управление фирмой. Тогда смогу вернуться и быть…

– Дома, – закончила я.

– Ага, – ответил Ривер. – Дома.

Ужин был восхитительным, и мне каким-то образом удалось не уронить ни кусочка лапши на платье. Ривер как раз попросил чек, когда в сумочке зажужжало сообщение от Миллера.

Вот-вот сяду в самолет. Долгий день, но они, черт возьми, сделали это. Мы заключили контракт! Взрыв мозга. Все расскажу, когда вернусь. Люблю тебя, Ви.

Я чуть не выронила телефон. Меня переполнила чистая радость, вытеснив все разочарования и душевную боль последних нескольких дней.

Ривер вскинул бровь.

– Хорошие новости?

– Самые лучшие. Я… я даже не могу поверить, что могу сказать это вслух, но Миллер заключил контракт с «Голд Лайн Рекордс».

– Да ладно? Так круто! Это благодаря каналу Эвелин?

– Ага, – ответила я с меньшим энтузиазмом. – Она предоставила ему площадку. И вообще, они его заметили благодаря ей.

Я быстро напечатала ответ.

О боже, поздравляю! Ты заслуживаешь всего самого лучшего, потому что ты и есть самый лучший. Я люблю тебя!!! Целую, обнимаю.

Сообщение было помечено как доставленное, но не прочитанное. Должно быть, самолет взлетел. Я отложила телефон.

Ривер поднял свой бокал.

– Выпьем за Миллера. Восходящую рок-звезду.

Моя радость за него в равной мере смешивалась с болью.

– За Миллера, – повторила я. Человека, с которым мне придется попрощаться.

22

Вайолет

Вдоль дорожек в Погонипском загородном клубе были развешаны гирлянды огней. Теплую ночь наполнял стрекот сверчков и аромат свежих цветов. Внутри бального зала диджей крутил Awolnation «The Best». Пары во всевозможных официальных нарядах танцевали, разбивались на группки, болтали, ели закуски со стола и пили искрящийся сидр.

– Эй, здесь Ченс, – сказал Ривер. – Давай подойдем.

– Конечно, – ответила я, но внутренне напряглась. В компании Ченса и еще нескольких футболистов были и их спутницы, включая Эвелин Гонсалес. Рубиново-красное платье невероятно ей шло.

Она окинула меня дерзким взглядом.

– Вайолет. Да ты огонь!

– Спасибо, ты тоже, – искренне ответила я. Алое платье облегало ее фигуру, а густые черные волосы волнами ниспадали на спину, искрясь на свету.

– О боже, ты слышала про Миллера? – воскликнула она. – Он подписал контракт!

– Да, он мне написал. – Я с болью подумала, не звонил ли он Эвелин первой, но тут же попыталась загнать ревность в дальний угол.

– Разве это не круто? – воскликнула она. – Не то чтобы я удивлена. Ни на секунду не сомневалась в своем мальчике.

«Ее мальчике».

Я собиралась попросить ее не говорить так о моем парне, но она придвинулась ближе.

– Послушай, Ви. Я должна извиниться перед тобой.

– За что? – осторожно спросила я.

– Что последнее время была такой холодной и отстраненной. Ну ладно, ладно. Я вела себя как настоящая стерва.

– Мне казалось, ты злишься на меня из-за звания Королевы Осеннего бала.

– Ах это. – Она махнула рукой. – Это было целую вечность назад.

У меня возникло чувство, что она так великодушна из-за слухов, что ее выберут Королевой бала, а Ривера – ее Королем.

– Но если честно, – продолжила она. – Я заигралась карьерой Миллера и увлеклась. Но теперь, когда я в шоколаде, не хочу, чтобы между нами осталась вражда. Ты простишь меня?

Мне хотелось уточнить, что она имеет в виду под «я в шоколаде», но Донти Уэзерли обхватил ее за талию и что-то прошептал ей на ушко.

– Ну и свинья! – рассмеялась она, шлепнув его по руке. Она помахала мне, и Донти увлек ее в толпу танцующих.

Ривер протянул мне руку.

– Хочешь потанцевать?

Я выдавила улыбку.

– Конечно.

Мы протиснулись на переполненный танцпол и позволили энергии музыки захватить нас. Ривер наклонился ближе.

– Как мои успехи по сравнению с Осенним балом?

– Ну, учитывая, что тебя там вообще не было…

– Он рассмеялся.

– Раз хуже уже некуда, остается только становиться лучше.

Я тоже засмеялась, и мы начали танцевать. Песня за песней, мы оба пытались забыть, что нас ждет – университет, разлука с любимыми и близкими. Весь вечер Ривер вел себя как настоящий джентльмен, приносил мне закуски и газировку, когда нужно было передохнуть и перекусить.

Затем диджей объявил, что пришло время явить гостям Короля и Королеву выпускного бала, и мы заняли свои места за одним из дюжины больших круглых столов.

Я наклонилась к Риверу.

– Ты уже подготовил речь?

Он покачал головой.

– Не думаю, что меня выберут.

– А кого же еще?

Он пожал плечами.

– Думаю, мы скоро это узнаем.

На сцену вышел заместитель директора Чаудер с микрофоном в руке и представил Лейлу Кальдерон и ее Комитет по выпускному. Зачитали номинанток на звание Королевы – все те же лица, а мое имя, что неудивительно, отсутствовало. Мне было все равно, кроме того, что это стало симптомом развалившейся дружбы между Кейтлин, Джулией и мной.

«А может, все это лишь плод моего воображения».

Затем Лейла успокоила толпу.

– Королевой выпускного бала Центральной старшей школы Санта-Круза объявляется…

Диджей включил электронную версию барабанной дроби.

– Эвелин Гонсалес!

Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, и Эвелин вышла на сцену с сияющим и торжествующим видом. И нисколько не удивленная. Они с Лейлой обнялись и поцеловались, Лейла перекинула поверх платья Эвелин ленточку, а другая девушка надела ей на голову высокую диадему.

– Похоже на конкурс красоты, который смотрит на TLC моя младшая сестра, «Малышки и диадемы».

Я ладонью заглушила смех.

– Повнимательнее. Ты следующий.

Лейла снова встала в центр сцены.

– А теперь я с огромным удовольствием объявляю Короля Центральной старшей школы Санта-Круза… Миллера Стрэттона!

Зал пришел в неистовство, но громче всех кричали и аплодировали девушки.

Шок пронзил меня, оставив ошеломленной. Я вместе со всеми оглядывалась в поисках Миллера, гадая, неужели он сейчас проберется сквозь толпу и заберет свою корону.

– Вот это уже интереснее, – произнес Ривер. – Ты знала, что так будет?

– Понятия не имела.

Радостные возгласы сменились смущенным бормотанием, все по-прежнему искали Миллера. Эвелин что-то сказала Лейле, и та протянула ей микрофон.

– Миллер сегодня не сможет к нам присоединиться, но уверяю, у него есть очень веская причина. – Эвелин сделала эффектную паузу. – Он только что подписал контракт с «Голд Лайн Рекордс»!

Зал снова взорвался аплодисментами, девушки взялись за руки и запрыгали с возбужденными, понимающими улыбками. Так глупо. Они знали его только благодаря видео, но реагировали, как будто они близкие знакомые, словно отбирали у меня часть него. Эвелин сияла больше всех, словно сама подарила его им, как милостивая королева, бросающая объедки своим подданным.

– Думаю, на следующей вечеринке я буду играть песни вашего Короля, – вмешался диджей. – Поаплодируем вашим королю и королеве, Миллеру Стрэттону и Эвелин Гонсалес!

Толпа взревела, а Эвелин торжествующе воздела обе руки.

Меня затошнило. Некоторые ученики с любопытством посмотрели на меня. С жалостью. Некоторые знали, что мы с Миллером вместе, но большинство – нет. Щеки болели от усилий удержать улыбку, пока меня охватывало странное чувство. Что Миллер принадлежит им. Эвелин. Она завладела им, объявила его успех своим. Именно она подтолкнула его к сделке с лейблом, но в животе скручивалось нечто зеленое и противное, отвратительное ощущение.

– Ты в порядке? – спросил Ривер.

– Нормально. Просто последние дни какие-то сумасшедшие.

«По меньшей мере».

– Да уж, без шуток. – Он пристально посмотрел на меня. – Но вид у тебя такой, словно тебе бы не помешало проветриться. Или, может быть, выпить?

– Вода бы не помешала.

– Будет сделано. – Ривер поднялся и замер, его взгляд остановился на чем-то у меня за плечом. Его лицо исказилось и застыло, а взгляд потеплел.

Я обернулась и увидела Холдена Пэриша, небрежно прислонившегося к стене, в длинном пальто с поднятым воротником и жилете поверх рубашки. Но пуговицы на воротнике были расстегнуты, а волосы растрепаны. Потягивая из фляжки, он мутными глазами рассматривал происходящее. Затем его взгляд остановился на Ривере. Странная улыбка расцвела на его резко очерченном красивом лице. Он запрокинул голову, осушил фляжку и швырнул ее в столик с напитками.

Я подскочила, а Ривер чертыхнулся, когда металлическая фляжка врезалась в ряд с минеральной водой и яблочным сидром, разбив одну бутылку и расплескав шипящую воду. Раздались удивленные вскрики, и преподаватели начали оглядываться в поисках виновника. Но Холден уже вылетел на улицу.

Я быстро взглянула на Ривера. На его лице читалось страдание. И тоска.

– Я сказал ему, что еду в Алабаму… – Он с трудом сглотнул. – И что он не может пойти со мной.

Я положила ладонь ему на руку.

– Иди.

Ривер моргнул и уставился на меня.

– Что? Нет…

– Иди за ним.

– Тогда я заработаю второй штрафной, если брошу тебя на танцах.

Я улыбнулась.

– Еще один, и выбываешь из игры.

– Вайолет…

– Я все равно чувствую себя неважно и собираюсь уходить.

– С тобой все будет в порядке? Нет, к черту все. Я не могу тебя бросить.

– Со мной все хорошо. Иди. – Я взяла его ладонь и легонько сжала. – Не потеряй его, Ривер.

– Думаю, уже слишком поздно, – мрачно произнес он с грустной улыбкой. – Но спасибо.

Ривер поцеловал меня в щеку и быстро вышел через боковую дверь вслед за Холденом.

Я тоже вышла из зала, остановилась перекинуться парой слов с друзьями из футбольной команды и математического клуба. Каждый разговор казался все более и более натянутым, пока наконец я смогла улизнуть и вызвать такси. Я прижалась лбом к прохладному стеклу автомобиля. Мне хотелось забраться в постель, накрыться одеялом и сбежать от этой тяжелой грусти.

– Какой? – спросил водитель такси.

– Вот этот, – ответила я. – Тот, что с табличкой «продается» на фасаде.

«Худший… день рождения…» – подумала я и рассмеялась, чтобы не расплакаться.

В доме было тихо. Мама, вероятно, была в своей комнате, а папа в кабинете, в щели под его дверью я видела голубоватый свет телевизора. Я поднялась к себе в спальню и попыталась расстегнуть пуговицы на платье. Стерла макияж, распустила волосы и переоделась в пижамные шорты и футболку.

А потом долго лежала, уставившись в потолок, и думала о том, что будет дальше. Переезд в Техас. Миллер переедет в Лос-Анджелес, чтобы записать свой альбом. Родители разъедутся по разным концам страны, как можно дальше друг от друга. Столько дорог когда-то шли параллельно, а теперь расходились, и я понятия не имела, куда приведет моя. И насколько далеко от Миллера.

Я уже почти заснула, когда за окном моей спальни раздался знакомый скрип шпалеры. В открытом окне, впускавшем свежий летний воздух, появился Миллер. Он пролез внутрь и спрыгнул с моего стола, поставив сумки и футляр с гитарой на пол.

Я резко села, взглядом и сердцем впитывая его образ.

– Ты здесь.

– Надеюсь, ничего, что я пришел. Я не могу вернуться домой.

Я вскочила с кровати и бросилась к нему, обняла его, пряча свое смятение у него на шее.

– Эй… – Он погладил меня по волосам. – Что такое? Случилось что-то?

Я покачала головой, уткнувшись ему в грудь, и взяла себя в руки.

– Ничего. Боже, Миллер, я так за тебя рада. Расскажи мне все.

Он отстранился, его прекрасные глаза загорелись, и впервые за долгое время он выглядел счастливым. Тяжелое бремя бедности немного уменьшилось.

– Не могу в это поверить, черт возьми, – признался Миллер. – Они немного пообщались со мной, а потом отвели в студию. Они хотели сразу же что-нибудь записать. Чтобы испытать меня, или… не знаю зачем. – Он недоверчиво покачал головой, затем его взгляд смягчился. – Я спел «Yellow». Нашу песню. Потому что это первая песня, которую я исполнил перед кем-то. Для тебя, Вайолет. Ты – главная причина выпавшей мне возможности.

Я покачала головой.

– Это Эвелин. Ее блог…

– Нет, – горячо возразил Миллер, обхватывая ладонями мое лицо. – Ты первая в меня поверила. Ты не ждала тысячи просмотров и сотни комментариев. Ты с самого начала знала, кто я. Ты приняла меня, грязного, нищего и провонявшего машиной. – Он придвинулся ближе, пристально сверля меня взглядом. – Я собираюсь записать этот альбом, и каждая гребаная песня будет для тебя. Каждая.

Я прикрыла глаза и прильнула к нему, обнимая его за талию и позволяя держать меня. Чувствуя его силу. Он, как всегда, понимал, что меня раздирают более сильные, глубокие эмоции.

– Ви? – Он отстранился, и его лицо вытянулось при виде моих слез. – Я знаю. Будет отстойно находиться в Лос-Анджелесе без тебя. Но я всегда могу запрыгнуть в самолет и уже через час оказаться рядом с тобой.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Миллер. Прошу тебя.

Он медлил, задержав на мне встревоженный хмурый взгляд, поэтому я приблизилась и поцеловала его. Сначала нежно, потом настойчивее. Требовательнее. Мне нужно было раствориться в нем.

Мой пыл разбудил его, и Миллер отдался моему поцелую, упиваясь им. Наши языки скользили в идеальном танце, ритме, дыхание синхронное. Полная гармония движений тел.

«Потому что мы созданы друг для друга».

Он отстранился, едва дыша.

– Господи, чуть не забыл. С днем рождения, Ви.

– Ты знаешь, что это значит.

– Да, – ответил он, его взгляд потемнел, а кадык дернулся. – Ты уверена?

Я больше ни в чем не была уверена, только в нем. Он должен узнать про Бейлор, но не сейчас. Сейчас между нами не должно быть ничего, кроме этого.

Глаза в глаза, потемневшие от эмоций, дыхание в унисон. Соприкоснулись губами, но снова отстранились; еще один взгляд Миллера, проверяющий. А затем долгий глубокий поцелуй. Словно упиваясь друг другом. Медленные поцелуи, не оставлявшие места для дыхания, и я вбирала всем существом каждый из них. Провела руками по его волосам, широким плечам, вниз к пояснице. Но все же я чувствовала его нерешительность и бурлившее внутри желание.

– Прикоснись ко мне, Миллер, – прошептала я. – Прикоснись ко мне везде.

Уверенность в моих словах освободила его. Он стянул мою футболку через голову, волосы рассыпались по плечам. Его затуманенный взгляд скользнул по моему телу, посылая мурашки по коже.

– Потрясающая, – произнес он, накрывая мою полную грудь ладонями, горячие губы касались нежной кожи моей шеи. – Как же сильно я этого хочу.

Такая неприкрытая ранимость в его охрипшем от желания голосе. С моих губ сорвался тихий звук.

– Я тоже.

Потом снова поцелуи, пока время целомудренных прикосновений не подошло к концу. Я сняла с него футболку и жадно впитывала его красоту, повсюду блуждая ладонями, пока не добралась до датчика на животе.

– Это не опасно?

– Думаю, нет, – ответил он. – Вообще-то я не знаю. Никогда раньше этого не делал.

– Я все еще не могу поверить, что ты ждал меня.

Он слегка улыбнулся и пожал плечами.

– Это ты меня ждала. Мы ждали друг друга, потому что, если отбросить в сторону всю чушь и мишуру, кто останется? Для меня, кроме тебя, никого нет. И никогда не было.

Миллер снова поцеловал меня, его горячее тело из твердых мышц прижалось к моему, грубые ладони гладили по моей спине. Он так много работал руками, столько нес на своих плечах, и меня переполняла гордость за то, что я собиралась подарить ему эту ночь.

Я подошла к кровати, потянув его за собой, и легла на спину. Тяжесть его тела была так приятна. Такая твердая, реальная, она удерживала меня в настоящем, тогда как мысли норовили унестись к будущему, в котором между нами пролягут десятки сотен миль.

Миллер целовал меня чувственно, с благоговением. Наши тела без раздумий реагировали друг на друга. На уровне инстинктов. Мои бедра подавались ему навстречу, пока он вжимался в меня, как в прошлый раз. Но на этот раз предвкушение большего буквально наэлектризовало воздух между нами. Неизведанные ощущения, нетронутая кожа, ожидание.

Он расстегнул пуговицы на джинсах, пока я снимала шорты. Стащил с себя нижнее белье, а я стянула трусики и отбросила их в сторону.

По мне прокатилась волна жара с оттенком нервного предвкушения, когда увидела его пенис, огромный и возбужденный, но Миллер быстро накрыл меня своим телом. Сердце бешено колотилось, и мне казалось, что я ощущаю каждую клеточку Миллера. Я слышала, как в его венах пульсирует кровь, каждое легкое движение, вибрацию тела, его кости, плоть, сухожилия. Я чувствовала это всем существом и хотела, чтобы он оказался внутри меня. Хотела ощутить его требовательную мужскую силу, отдаться ей.

Мы целовались и ласкали друг друга до тех пор, пока не оказались на грани, когда чистое желание смело остатки нерешительности. Миллер сел, и я села рядом с ним, обнаженные, на своей кровати. Я уставилась на его внушительный размер, удивляясь собственному спокойствию. На фоне его мужественности моя женственность сейчас ощущалась особенно остро. Я прижала ладонь к его груди и ощутила, как сильно бьется сердце, затем двинулась ниже, к манящей твердости. Я обхватила его пальцами, и Миллер сдавленно застонал. Я нерешительно его погладила, и, кажется, в моей руке он стал больше.

– Приятно?

Он молча кивнул.

– Все, что ты делаешь, приятно.

Миллер целовал меня, пока я ласкала его там, и сам скользнул ладонью мне между ног, чувствуя жар и влагу, причиной которой был он, и только он.

– Господи, Ви.

– Хочу тебя, – прошептала я. – Сейчас.

Его глаза снова впились в мои, с губ срывалось рваное дыхание. Я кивнула.

– Да.

Миллер нежно поцеловал меня, потом достал из бумажника презерватив и надел его. Я снова легла на кровать, увлекая его за собой. Он навис надо мной, его тело подрагивало от желания. Я согнула колени, принимая его, сжимая ладонями его бедра, пока он погружался в меня, дюйм за дюймом.

От боли перехватило дыхание.

– Я делаю тебе больно.

– Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Он медленно толкнулся глубже, и я почувствовала, как растягиваются мышцы, как что-то разрывается, принимает его целиком. Боль была резкой и грубой, но прекрасной одновременно, и быстро утихла.

– Господи, Ви, – прошептал он. – Я даже не представлял…

– Я тоже, – выдохнула я в ответ. Мы уединились в собственной безопасной вселенной, разделяя этот опыт наедине друг с другом.

– Все хорошо? – осторожно спросила я. Неуверенно.

Он кивнул в изгибе моей шеи.

– Невероятно. Ты невероятная.

Мы снова поцеловались, теперь более раскованно. Я приспосабливалась к ощущению его внутри себя, тело привыкало к его размерам и твердости. Он медленно вышел, а затем толкнулся обратно. Снова и снова.

Я прикусила губу от ощущений, исчезающей боли и зарождающегося, пока слабого, удовольствия, обещавшего в следующий раз вспыхнуть ярче. Медленные, осторожные толчки ускорились и становились все сильнее. Он двигался быстрее, постоянно целуя меня, держа мое лицо в ладонях и спрашивая, все ли со мной в порядке. Не позволял мне ни на минуту забыть, что он не терялся в собственном удовольствии, даже когда для слов не осталось места.

Я обхватила Миллера ногами за талию, пока он двигался внутри меня. Обняла его за шею, зарылась пальцами во влажные от пота волосы.

Он хрипло застонал, стиснув зубы.

– Ви…

– Кончай, – выдохнула я. – Кончи в меня.

Мои слова послали его за край. Тело Миллера содрогнулось, лицо исказилось от острого удовольствия. Несколько последних, лихорадочных толчков, и он рухнул на меня.

В уголках моих глаз собрались слезы и потекли по щекам, когда я обняла его, чувствуя, как вздымается его обнаженная грудь, пока мы пытались отдышаться. Я крепко цеплялась за него и за этот момент, за первый опыт обладания и отдачи себя ему. Он был моим. Всегда был моим с того дня, как мы встретились, а может быть, и раньше.

Взойдет солнце и заберет его у меня, но не те безумные мгновения и несколько часов после. Они останутся со мной, и это прекрасно.

23

Вайолет

Я проснулась в объятиях Миллера, когда из окна заструился утренний свет. Тело сладко ныло. Я упивалась этим ощущением, желая сохранить как можно дольше. Он был внутри меня, и я все еще чувствовала его там. Мой первый.

«Мой единственный».

Закрыв глаза, я теснее прижалась спиной к его груди. Он обнимал меня одной рукой, и глубокое ровное дыхание согревало мне шею. Мной снова начал овладевать сон, но вдруг в куче нашей одежды на полу завибрировал мой телефон.

Я опустила сонный взгляд и увидела на экране имя Эвелин. Сначала я решила проигнорировать звонок, но зачем бы ей мне звонить? Чтобы позлорадствовать? Или случилось что-то серьезное?

Я высвободилась из объятий Миллера и схватила телефон. Свернулась калачиком на краю кровати и ответила тихим голосом:

– Привет, Эвелин, в чем дело?

Короткое молчание.

– Вайолет?

– Да, – я нахмурилась. – Ты звонила кому-то другому?

– Я звоню Миллеру. Разве это не его телефон?

– Что? Нет… – Я посмотрела на телефон в руках и поняла, что она права. – Ох, прости. Спросонья не заметила.

– Он рядом?

– Да, – натянуто ответила я. – Спит.

Если Эвелин и была шокирована или расстроена тем, что мы с Миллером оказались в одной постели, то не подала виду.

– Ладно, не буди его. Просто передай, что я готова ехать, как только он соберется. О, и передай ему еще раз спасибо! Чао!

Телефон замолчал, а я несколько мгновений смотрела на него. Появился экран блокировки, но на нем виднелось начало текстового сообщения. От Эвелин, пришло вчера вечером.

Ты это сделал, малыш! Лю-лю-лю тебя…

Я положила телефон на тумбочку и легла на спину.

«Готова ехать… куда?»

Миллер медленно проснулся через несколько минут. Он растерянно огляделся, смаргивая остатки сна, а затем остановил взгляд на мне. Его губы расплылись в красивой, нежной улыбке… и недолгой.

– Что такое? Неужели прошлой ночью?.. Было слишком?

– Прошлая ночь была идеальной.

Он выглядел почти смущенным.

– Я тоже так считаю. Но что случилось?

– Эвелин тебе звонила, – произнесла я, облокачиваясь на спинку кровати и закутываясь в простыню. – Я по ошибке ответила на твой звонок. Она просила передать, что готова ехать, как только ты соберешься.

Миллер откинул голову назад и закатил глаза к потолку.

– Черт бы ее побрал.

– О чем она говорила?

Он сел рядом со мной, прикрывшись по пояс, и провел рукой по взъерошенным волосам.

– Она имела в виду Лос-Анджелес. Я пообещал ей, что если подпишу контракт, то возьму с собой на запись альбома. В качестве личного помощника.

Меня словно окатили ледяной водой, а щеки запылали, как от пощечины.

– Зачем… зачем ты это сделал? Тебе нужен личный помощник?

– Мне ничего не нужно, – отрезал он. – Это нужно ей. Чтобы получить путевку в жизнь. Наладить собственные связи, а потом она уйдет. Я бы даже не подумал этого делать, если бы она не нуждалась в… помощи. Большего я не могу рассказать. Я обещал ей сохранить тайну. – Он тихо выругался. – Знаю, как это выглядит…

– Как это выглядит, Миллер? – спросила я дрожащим голосом. – Ты собираешься жить с ней?

– Нет. Я не знаю, где буду жить, но… нет. Между нами ничего нет, клянусь. И да, понимаю. Я говорю, как последняя сволочь. Я собирался все тебе рассказать и объяснить.

– Почему ты не сказал мне об этом перед отъездом? Как долго вы с ней это планировали?

– Ничего я не планировал. Перед отъездом она взяла с меня обещание. Буквально по дороге в аэропорт. Это казалось безумной и нереальной идеей, но, с другой стороны, получить контракт на запись тоже.

Я покачала головой и вылезла из постели, чувствуя себя еще более обнаженной. Быстро натянула футболку и шорты.

– Поговори со мной, Ви, – попросил Миллер. Он прокашлялся. – Я думал, ты мне доверяешь.

– Я не доверяю ей. Она любит вести долгие игры. Ей потребовался целый учебный год, чтобы отомстить мне за то, что я стала Королевой Осеннего бала, но в итоге все равно это сделала. И каким-то образом устроила так, чтобы ты стал королем Выпускного.

Он поморщился, потом фыркнул.

– Да ладно. Глупость несусветная.

– Правда. Ты этого не видел. Ее не видел. Заявила на тебя права перед всей школой. У меня на глазах. Это было унизительно. Но что еще хуже, это… это просто больно.

Миллер порылся на полу в поисках нижнего белья, натянул его и подошел ко мне.

– Мне очень жаль, Ви. Я не знаю всех ее мотивов, но понимаю, что без нее я бы не смог заполучить контракт. А сейчас мне это очень необходимо. Мне дали денег. Аванс. Я могу отдать его маме и избавиться от Чета. – Он осторожно взял меня за плечи. – Клянусь, я только твой. И знаю, что это похоже на пощечину. Вижу по твоим глазам, и я… – Он оборвал себя на полуслове, его переполняли разочарование и боль. Он с трудом сглотнул. – Я люблю тебя. Ничто и никогда этого не изменит.

– А она собирается попытаться, – слабым голосом ответила я.

– И обломается. Обломается, потому что я ей даже не позволю попытаться.

Во мне бушевали ревность и неуверенность в себе. Но я знала Миллера. Дав обещание, он его сдержит. Он обещал помочь Эвелин, и я не могла просить его нарушить слово.

– Я должна доверять тебе, – неохотно выдавила я. – Или у нас ничего не останется.

Миллер притянул меня в крепкие объятия. Я прижалась щекой к его теплой груди, слушая вибрацию его голоса.

– Ты можешь мне доверять. Я делаю ей одолжение, вот и все. Ты будешь в часе полета. Стану навещать тебя, или ты ко мне прилетишь этим летом, до начала занятий. И в ту самую гребаную секунду, когда альбом будет готов, я вернусь…

– Меня здесь не будет.

Он напрягся.

– Что, почему?

– Мои родители разводятся и продают дом. У меня нет денег на наш университет, поэтому я еду в Техас. Бейлор заплатит за мое обучение.

– Техас, – повторил он, отпуская меня и садясь на край кровати. – Господи. Когда это случилось?

– Я вчера узнала. Они разорены. Ничего не осталось.

Он покачал головой, уткнувшись взглядом в пол.

– Мне очень жаль, Ви. И за Санта-Круз. Знаю, что это была твоя мечта.

Я села на кровать рядом с ним.

– Что нам теперь делать?

– Не знаю. «Голд Лайн» собирается записать альбом, и, если все получится, зайдет разговор о туре. Я смогу выступать на разогреве у Эда Ширана.

– Эд Ширан? О господи… Это очень круто, – воскликнула я, поражаясь, как разбитое сердце могло переполняться радостью.

– Это еще не точно, но черт, Ви. Я думал, что труднее всего будет справиться с такой долгой разлукой… – Его глаза расширились от внезапной мысли, и он схватил меня за руку. – Поехали со мной.

– Куда? В Лос-Анджелес?

– Да, и, если состоится тур, ты тоже поедешь со мной.

– А как же моя учеба?

– Всего на год. Джек Вильегас, сотрудник из «Голд Лайн», он действительно очень в меня верит, Ви. Как и ты. Может быть, я заработаю достаточно денег, чтобы оплатить твое обучение. И в следующем году сможешь поступить в Калифорнийский университет в Санта-Крузе или в Лос-Анджелесе. Это может сработать.

После стольких лет недоверия и сомнений его переполняла надежда. Но я покачала головой.

– Не могу.

На его лице отразилось разочарование, взгляд помрачнел.

– Из-за Эвелин?

– Не только, но и это тоже. По крайней мере, у нее будет работа. Цель. А чем буду заниматься я? Бегать за вами двумя? А как насчет моих собственных планов? К тому же предложение Бейлора в дальнейшем поможет мне поступить в Медицинскую школу. Потому что у меня впереди еще лет десять учебы в университете. Я должна придерживаться плана. Нельзя прерваться на год или отложить поступление.

Взгляд Миллера стал жестче, челюсти сжались.

– Тогда я могу. Позвоню Джеку и…

– Ни в коем случае, – отрезала я. – Ты должен поехать и записать этот альбом, а я должна преследовать свои цели. Ты не можешь пожертвовать ради них своей мечтой, а я не могу бросить их на год, чтобы повсюду следовать за тобой. Я буду несчастна.

– Несчастна, – повторил он. – Ты будешь со мной.

Мои глаза наполнились слезами.

– Миллер…

– Нет, я все понимаю. Тебе этого недостаточно, – произнес он, и я слышала невысказанные слова.

«Меня недостаточно. Снова».

Эта мысль ясно отражалась в его глазах, смешиваясь с воспоминаниями о том, как когда-то его уже бросали.

– Миллер, подожди, – взмолилась я, когда он начал одеваться. – Мы не закончили, нам нужно поговорить. Во всем разобраться.

– Не могу. Мне пора. Мама и так слишком долго пробыла с Четом.

Он натянул ботинки, взвалил на плечо сумку и взял футляр с гитарой.

Одевшись, остановился передо мной, его тон был жестким.

– Поговорим позже.

Он наклонился, коротко поцеловал меня в макушку и отвернулся. Но я поймала его за руку, развернула к себе лицом и подождала, пока наши взгляды встретятся. Выражение его стальных голубых глаз мгновенно смягчилось. Он бросил сумки с футляром и обнял меня.

Не говоря ни слова, мы прижимались друг к другу. Это тупик. Наша любовь друг к другу слила нас вместе, в то время как обстоятельства разлучали.

Через несколько мгновений он снова взял свои вещи и ушел.

Я опустилась обратно на кровать, где простыни были испачканы кровью. Яркое доказательство произошедшего этой ночью, хотя теперь все казалось лишь сладким сном.

24

Миллер

– Для нас крайне несвойственно выписывать чек новому артисту в первый же день знакомства.

Джек Вильегас напоминал мне Энди Гарсия. Высокий. Угловатые черты лица. Требовательный, но добрый. Мы сидели по разные стороны полированного стола в его кабинете с видом на знак Голливуда. Его карие глаза задержались на ссадине на моей щеке и отпечатках пальцев на шее. Я пытался прикрыть их, но в Лос-Анджелесе было жарко, и пришлось оставить шарф Холдена в отеле.

– Но твоя ситуация несколько особенная, верно? – Он встал и прошелся вокруг стола. На южном солнце поблескивали запонки, а серый костюм, вероятно, стоил больше, чем полгода нашей платы за квартиру. – У тебя редкий талант. Чуть более волнующий, чем у Шона Мендеса, немного уступающий «Bon Iver». Но в тебе есть нечто неосязаемое, то магнетическое притяжение, которое заставляет слушателей чувствовать с тобой связь. Тебе ведь есть что рассказать, верно?

Он не стал дожидаться ответа, потому что уже получил его. Я услышал дальнейшую его фразу прежде, чем она была произнесена; словно эхо сна, который вот-вот обернется реальностью.

– Именно поэтому мы и подписываем с тобой контракт, Миллер. И поскольку нам нравится считать всех наших клиентов членами семьи, ты уедешь отсюда с деньгами. – Он положил руку мне на плечо, как отец своему сыну. – Мы заботимся друг о друге.

Пока я ехал на автобусе из района Вайолет домой, чек на 20000 долларов почти физически оттягивал бумажник. Я чувствовал себя вором и представлял, как полиция окружает автобус, вытаскивает меня и арестовывает. Каким-то образом объявится Джек Вильегас и скажет, что все это было огромной ошибкой.

Глупые фантазии, но это лучше, чем столкнуться с реальностью переезда Вайолет в Техас. Мне нужно хоть чем-то занять мысли. Первым делом в это утро надо избавиться от Чета и передать чек маме.

Но Вайолет не выходила из головы. В мысли просочились воспоминания о нашем первом разе и вытеснили все остальное, даже то, как я сидел в офисе звукорежиссера и слушал о начале моей совершенно новой жизни.

Меня трясло в автобусе, но мысленно я все еще был на кровати, с Вайолет подо мной. Прекрасной, идеальной. Я так долго любил ее, столько раз мечтал о нашей первой ночи. Но оказаться с ней в одной постели, обнаженными, внутри нее – лучше любой самой пылкой фантазии. Она вызвала во мне ощущения в миллион раз более сильные, чем все, что я когда-либо мог испытать за бесплодные годы желания.

А теперь я терял ее.

И снова пришлось оторвать от нее свои мысли.

«По одной куче дерьма зараз, благодарю».

Автобус остановился у апартаментов Лайтхаус. Я вышел, но сначала направился к хижине, чтобы спрятать сумку и гитару. Я принял инсулин, съел яблоко с пакетиком чипсов и запил бутылкой воды, купленной в аэропорту накануне вечером. Завтрак чемпионов.

Закончив, я достал телефон и написал сообщение Ронану и Холдену.

Начнем.

Перед дверью своей квартиры я глубоко вдохнул и судорожно выдохнул, а затем размял шею, как боец на ринге. Холден стоял, прижавшись к стене слева. Ронан справа. Он кивнул мне, его взгляд был пустым и бесстрастным, но я чувствовал исходившие от него согревающие волны силы. Холден был одет так же безупречно, как и всегда, хотя одежда выглядела так, словно он в ней и спал. Глаза покраснели и опухли, от него несло перегаром и дымом костра. Как будто прошлой ночью он вырубился где-нибудь на пляже.

– Ты готов? – прошептал я.

Он устало подмигнул мне.

– Перешли мою почту, расскажи всем мою историю, если я не вернусь.

Несмотря на сосущее чувство страха в животе, я прыснул от смеха и сделал еще один вдох. Я постучал в свою квартиру.

Дверь приоткрылась, и мама выглянула наружу. На мгновение ее глаза расширились от радости, но затем в них снова плеснулся страх.

– Миллер! Ты вернулся.

– Он здесь?

– Да, он…

Дверь распахнулась во всю ширь, и проем заполнила туша Чета.

– Иди приляг, Линн. Я разберусь.

Мама неуверенно посмотрела на меня. Я едва заметно кивнул ей, надеясь, что она сделает, как велено, и спрячется от надвигающейся бури. Она помедлила, потом отступила в темноту квартиры.

Мне потребовалась вся выдержка, чтобы не взглянуть на Ронана и Холдена, стоявших, как часовые по обе стороны дверного проема.

– Тебе пора убраться из моего дома.

– Ты здесь больше не живешь, сынок. Уже взрослый мальчик и не можешь кормиться за мамин счет. А теперь уходи.

Он начал закрывать дверь, но я вставил в проем носок ботинка, а в это мгновение Ронан оторвался от стены и с грохотом снова распахнул дверь. Он шагнул в дом, схватил Чета за грудки и толкнул назад. Чет от неожиданности вскрикнул, споткнулся и упал на задницу.

– Кто ты такой, черт подери? Тебя сюда не звали!

Ронан навис над ним со сжатыми кулаками, неподвижный, как камень. Глаза опасно сверкали, как у кобры перед броском.

– Не ждал, а за тобой прибыли, – произнес Холден, небрежно прислонившись к двери и рассматривая свои ногти. – В смысле, тебе здесь больше не рады, чертов самозванец.

Чет вскочил на ноги и в панике метнул взгляд между нами.

– Убирайтесь к чертовой матери из моего дома.

– Ты в порядке? – спросил я Ронана.

– Я разберусь. – Его взгляд ни на секунду не отрывался от Чета.

Я двинулся было мимо них.

– Куда это ты собрался?

Чет хотел схватить меня, но Ронан был тут как тут. Словно ожившая статуя, он впечатал кулак в дряблую щеку Чета. Тот зарычал, выругался и бросился на Ронана, повалив его на пол. Завертелся клубок из тел, мелькали руки и ноги, сыпались проклятия и рычания.

– Все в порядке. – Холден махнул рукой. – Он меня позовет, если понадобится помощь.

Я кивнул и поспешил по короткому коридору, чуть не врезавшись в маму.

– Миллер, не делай этого. Пожалуйста.

– Ты его любишь?

– Н-нет, – тихонько ответила она. А затем громче. – Нет.

– Хорошо. – Я прошел мимо нее в их спальню, из гостиной донесся звук разбитого кофейного столика. – Это его?

Мама кивнула на грязную красную спортивную сумку в моей руке.

Я протянул ее ей.

– Собери его шмотки, – велел я и вернулся в гостиную.

Ронан прижимал Чета к полу лицом вниз, одно колено между лопатками, другое на локте. Он стискивал в кулаке клок сальных волос, а сам опустил голову на уровень глаз Чета.

– Я убью тебя, тварь, – шипел Чет, его лицо было разбито, изо рта брызгала слюна.

– Как у нас тут дела? – поинтересовался я.

– Ну, секунду назад ситуация стала напряженной, – заметил Холден, стоя в дверях и прикладывая носовой платок к кровоточащей губе. – Честер, вот, прижал Ронана, и мне пришлось героически прыгнуть в драку и получить локтем в рот. Сам виноват. Ронан был с ним слишком мягок и не отдубасил его как следует. Ты же знаешь нашего мальчика. Время от времени ему нужно выпускать пар.

Я покачал головой, а Ронан в ответ пожал одним плечом.

Из спальни появилась мама. Я забрал у нее из рук полную сумку вещей Чета и присоединился к Ронану в центре нашей разгромленной гостиной.

– Отпусти его.

Ронан отпустил Чета, не сводя с него глаз, явно готовый и, наверное, даже надеявшийся на новую схватку. Я сунул сумку Чету в руки.

– Повторю еще раз. Убирайся на хрен из моего дома.

Он помедлил секунду, которая для Ронана оказалась слишком долгой. Он схватил Чета за грудки и потащил к двери.

Холден плавно открыл ее.

– Спасибо, что воспользовались услугами «Авиалиний Ронана». Пожалуйста, смотрите под ноги при выходе, возможна жесткая посадка.

«Господи, Ронан убьет его».

Но вместо того, чтобы спустить Чета с цементной лестницы, Ронан схватил его за ворот футболки и свесил с парапета балкона.

Чет замахал руками.

– Ты что, спятил?!

– Я живу меньше чем в квартале отсюда, – прорычал Ронан. – И буду следить за тобой. Если еще хоть раз приблизишься к этому месту, я тебя прикончу. Ты меня услышал? Я тебя на хрен прикончу!

Он медленно отпустил его, не разрывая зрительного контакта, и Чет рывком одернул футболку.

Бросил на меня страдальческий взгляд.

– Тебе нужен был в доме мужчина. Я старался изо всех сил. Вот и все.

– Сил тебе очень не хватило, Честер, – заметил Холден.

Чет скривился, но больше не спорил. Он спустился по лестнице, бессильно бормоча ругательства себе под нос.

Ронан вернулся в квартиру, и Холден закрыл дверь. Наступило короткое молчание, мы вчетвером обдумывали произошедшее.

Затем Холден хлопнул в ладоши.

– Кто желает сходить за блинчиками?

Я покачал головой, меня переполняли любовь и благодарность к обоим друзьям, успокаивая бушующий в крови адреналин.

– Парни, дадите мне минутку? Встретимся у хижины.

Ронан кивнул и посмотрел на мою маму.

– Мэм.

Холден приподнял воображаемую шляпу.

– Доброго дня, мадам.

Когда они ушли, я подошел с мамой к дивану, перешагивая через обломки нашего кофейного столика. Она со страхом смотрела на беспорядок, еще не до конца понимая, что свободна.

– Мам, – позвал я. – Посмотри на меня. «Голд Лайн Рекордс» заключили со мной контракт. Я им нужен. Не знаю, как и почему… – Горло внезапно сдавило от эмоций, которые наконец вырвались на свободу. Эйфория. Страх. Все вместе. Я с трудом сглотнул, слезы жгли глаза. – Теперь все будет по-другому, ясно?

– Ох, малыш, – проговорила она, и ее карие глаза тоже наполнились слезами. – Я так горжусь тобой. Знаю, что не была рядом, когда ты нуждался во мне…

– Все в порядке. Я сам могу о себе позаботиться и позабочусь о тебе. Но ты права, тебя не было рядом. Ты не была собой. Мне нужно, чтобы ты вернулась, ладно? Ты… Ты мне нужна.

Я не мог остановиться. Попытался задержать дыхание, но все равно не справился с рыданиями. Мама обняла меня и прижала к себе, как в детстве. До того, как ушел папа, и каждый час ее бодрствования не оказался посвящен выживанию.

– Ты прав, – сказала она, баюкая меня и гладя по волосам. – Мне жаль. Просто стало слишком тяжело. Потерять наш дом в Лос-Баньосе. Потом машина. Твоя болезнь. Мне казалось, что в любую секунду у меня могут отнять все, что угодно. Включая тебя.

Я поднял голову, потрясенный такими знакомыми мне мыслями, произнесенными вслух.

– Я чувствовал то же самое. Но мы не можем так жить. Мы должны двигаться дальше.

«Я должен как-то двигаться дальше, без Вайолет».

Я вытер слезы рукавом рубашки.

– Я еду в Лос-Анджелес и хочу, чтобы ты поехала со мной. Устрою тебя на новом месте. Получше этого, хорошо?

– Звучит неплохо, детка. Очень неплохо.

Впервые за долгое время ее глаза загорелись, а к посеревшей коже вернулся розоватый оттенок.

Все произошло внезапно.

Через две недели после изгнания Чета мы все закончили старшую школу. Ронан со скрипом. Холден с отличием благодаря своему IQ, а не потому, что учился хотя бы один день в своей жизни. Вайолет стала лучшей выпускницей класса и читала прощальную речь. Ее родители продали дом, и на следующий день она собиралась поехать на своем забитом вещами внедорожнике в Техас. В тот же день мы с Эвелин садились в самолет до Лос-Анджелеса. Она хотела отправиться со мной в аэропорт, но я настоял на том, чтобы встретиться там.

Мне нужно попрощаться.

Ронан, Холден, Вайолет и Шайло собрались у хижины. День был пасмурный и серый, отражая наше общее настроение. Холден выглядел нехарактерно подавленным и тихим, почти не произнес ни слова. После того, как я услышал о том, что случилось с ним на выпускном вечере, в моей душе поселилось большое беспокойство за него.

Вайолет привычно сидела на песке в моих объятиях, прижимаясь спиной к моей груди. Последние несколько дней либо я был у нее дома и помогал собирать вещи, либо она делала то же самое у меня. Хотя не так уж и много у меня вещей.

Ночи я проводил в ее постели, Вайолет без слов принимала меня в себя, порой отчаянно. Поцелуи, прикосновения и объятия как попытка забрать с собой частичку друг друга, пока дни все больше приближались к разлуке.

Солнце начало садиться за океан, и пора было уезжать. Шайло первая обняла и поцеловала меня.

– Береги себя. И будь хорошим мальчиком.

Холден заключил меня в объятия с ароматом дорогой водки.

– Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится и я узнаю, что ты не попросил меня первым, я лично найду тебя и прикончу.

Я улыбнулся и обнял его в ответ.

– Мне ничего не нужно, только береги себя, ладно?

– Беречь себя? – он усмехнулся. – Да я просто образец примерного мальчика.

– Да иди ты. – А потом я снова обнял его, внезапно испугавшись, что больше никогда его не увижу. – Я серьезно. Береги себя.

– Осторожнее, Стрэттон, а то еще подумаю, что ты в меня влюбился.

Но в каком-то смысле так оно и было. В него и в Ронана. Расстаться с ними было почти так же тяжело, как с Вайолет.

Ронан схватил меня за руку и притянул к себе.

– Я присмотрю за домом твоей мамы, пока ты там не устроишься.

– Спасибо, приятель. Это не займет много времени.

– Без разницы.

Проклятое сердце болело, и я был опасно близок к слезам. Мне нужно было сказать что-то смешное, срочно.

– Пообещай мне, Ронан. Обещай писать мне каждый день.

Ронан хохотнул.

– Вали отсюда на хрен. – Он толкнул меня, хотя я не упустил, как его губы дернулись в слабой улыбке в ответ на мою глупую шутку.

Вайолет отвезла меня в аэропорт, по извилистому шоссе номер 14, которое через лес уводило нас из Санта-Круза. Прежде чем выехать на дорогу к терминалам аэропорта в Сан-Хосе, она резко остановила внедорожник на стоянке ресторана.

– Ви?

– Полиция в аэропорту не позволит мне обнимать и целовать тебя столько, сколько мне хочется. Поэтому я должна попрощаться здесь… – она махнула рукой на вывеску ресторана. – На парковке «Денни», господи боже! И я совершенно не хочу прощаться.

Я притянул ее к себе и обнимал долго-долго. Гладил по волосам, вдыхал ее запах, запоминал, как приятно прижимать ее к себе и чувствовать рядом.

С моих губ в миллионный раз норовили сорваться мольбы, чтобы она полетела со мной. Но я не смогу снова услышать «нет». И она права. Ей предстоит стать блестящим врачом, но ради этого придется пройти долгий путь учебы, прежде чем начать карьеру. Моя взлетала вверх, как ракета, ее же как самолет, с длинной взлетной полосы. Я не мог стоять у нее на пути.

Но сердце все равно грызла тоска, что Вайолет не может полететь со мной. Нелогично, нечестно; ведь я самый счастливый идиот на свете, который по щелчку пальцев получил контракт. И все же в тот момент я был так близок к тому, чтобы все бросить и уехать с ней в Техас.

Когда я обнимал и целовал ее, передо мной открывалось совсем другое будущее.

Мы бы сняли квартиру. Я бы нашел работу, пока Вайолет училась.

Черт возьми, да даже две работы, чтобы содержать нас, и ей совсем бы не пришлось работать. Тогда она смогла бы сосредоточиться на учебе, а потом возвращаться домой и падать со мной в постель. Нас бы ждали долгие ленивые воскресенья в техасской жаре, между влажными от пота простынями. Я бы заставлял ее кончать так сильно, что ее крики заполняли всю квартиру, нашу и только нашу. Я мог бы по выходным играть в маленьких клубах и постепенно строить свою карьеру, а не нестись к самой стратосфере. Я никогда не хотел славы. Хотел, чтобы мама была в безопасности, а не в квартире с роем тараканов и без кондиционера. Мне нужна была хоть какая-то защита, а еще нужна Вайолет.

Часть меня чувствовала, что Вселенная играет со мной огромную шутку, бросая к ногам богатство, но забирая самое большое сокровище.

Я поцеловал ее и почувствовал соленый привкус слез.

– Миллер, – с отчаянием пробормотала Вайолет, запустив руку мне в волосы и прижавшись ко мне лбом. – Такое чувство, будто у меня вырывают половину сердца.

– Буду звонить тебе каждый день, – пообещал я. – И будем видеться при каждой возможности, хорошо? Выходные, каникулы, праздники. – Даже для меня слова прозвучали неуместными и бессмысленными. Я хотел ее навсегда, каждую минуту, в моих объятиях, в моей постели, в моей жизни.

Внутри нарастала боль от горечи грядущего расставания. И я боялся представить, насколько невыносимой она станет через месяц. Через три, через шесть.

– Хорошо, – ответила Вайолет, хотя в ее глазах я тоже прочел сомнение. И боль от затяжных отношений на расстоянии, когда мы только начали понимать, кто мы друг для друга.

Мы целовались, и она плакала, а я все больше рисковал опоздать на самолет. Но Вайолет никогда этого не допустит. Она взяла себя в руки и отвезла меня в аэропорт. На стоянке я в последний раз прижал ее к себе.

– Позвони мне, когда доберешься.

– Хорошо. – Я поцеловал ее в последний раз, полностью отдаваясь поцелую, ей, отчаянно пытаясь скрепить наш уговор, надеясь, что мы справимся.

А потом сотрудник полиции попросил нас заканчивать. Я отпустил Вайолет, и она направилась к своей машине.

– Вайолет, – позвал я охрипшим голосом. – Когда-нибудь ты станешь потрясающим врачом.

Она остановилась, встревоженная; от странного тона моего голоса и уверенности в словах на ее глазах вновь заблестели слезы. Я и сам с трудом понимал себя.

– Скоро увидимся, – твердо произнесла она, как будто пытаясь залатать проделанную мною дыру в нашей надежде. Вайолет поспешно села в машину и уехала.

Я ждал, глядя ей вслед, пока белый внедорожник не исчез в море других автомобилей. Пока наша разлука окончательно не вступила в свои права.

Часть IV

Ноябрь

Прошло уже много времени с тех пор, как я писала в этой старой штуковине, но отчаянные времена и все такое… Ладно, на самом деле я не в отчаянии. Мне просто одиноко. Отчаянно одиноко.

Миллер закончил свой дебютный альбом, и, конечно же, тот взлетел на вершины всех чартов. Не успел он осознать, что происходит, как его уже забрали на гастроли, выступать на разогреве у Эда Ширана. Я присутствовала на концерте в Остине два дня назад, и у меня до сих пор мурашки по коже, когда вспоминаю об этом. Миллер… у меня нет слов. Увидеть его на настоящей сцене с группой за спиной, перед тысячами фанатов просто невероятно. Это были фанаты Эда, но к концу первой песни Миллер завоевал их сердца. Должно быть, я выглядела как сумасшедшая, одержимая фанатка в первом ряду, которая выплакала все глаза еще до того, как он спел хотя бы слово. Это было волшебно. Он рожден для сцены.

Мы пообщались за кулисами с Эдом Шираном – он просто прелесть, – а потом отправились в отель. Не буду врать, секс потрясающий. С Миллером, а не с Эдом Шираном;—) Миллера переполняли эмоции, и я чувствовала, как энергия все еще пульсировала в нем. На сцене его окружала эта жаркая, сексуальная аура, которой он заряжал толпу, а теперь окутывал меня ею в постели. Это тоже была своего рода магия.

Но на следующее утро ему пришлось сесть на автобус до Далласа, а мне вернуться в Уэйко. Мы не знаем, когда снова увидимся. Он будет гастролировать с Эдом по крайней мере полгода, а потом лейбл захочет, чтобы он вернулся в студию. Я стараюсь храбриться, но мне так его не хватает. Он звонит при каждой возможности, но это трудно.

Пусть мы и знали, что легко не будет, но все оказалось гораздо сложнее.

Май

Очередной план и снова отмена. Мы с Миллером уже в пятый раз пытаемся выкроить немного времени, но из-за его сумасшедшего графика планы рушатся. Не то чтобы я считала. Ну ладно, так и есть. Со времени переезда из Санта-Круза мы с Миллером провели вместе в общей сложности тринадцать дней за долгих одиннадцать месяцев.

Он закончил тур с Эдом Шираном, и я подумала, что у него останется немного свободного времени до записи полноформатного альбома. Но есть музыкальные клипы, которые нужно снимать, а еще рекламные мероприятия, и если альбом будет хорошо продаваться, то дальше Миллера уже ждет его собственный тур.

Я действительно стараюсь не навязываться и не ждать своего мужчину у телефона. Хотя Миллер мне этого не позволяет. Он никогда не пропускает наши вечерние созвоны, если только в это время не в полете. У него изнурительный график, но и у меня тоже. В прошлом январе Миллеру вручали премию «Грэмми» как лучшему новому исполнителю, но я не смогла присутствовать, потому что у меня была огромная исследовательская работа. Я смотрела вручение по телевизору. Миллера сопровождала мама, и в своей речи он благодарил меня. Не называя имени, так как мы избегаем публичности, чтобы про меня не пронюхали папарацци.

Он называл меня девушкой из своих песен.

Я так рыдала, что моя соседка, Вероника, решила, что меня хватил удар. Но слезы лились, потому что я скучала по нему, любила его так сильно, что с каждой секундой разлуки казалось, будто мы идем против естественного порядка Вселенной.

Вероника утешила меня своей любимой цитатой: «перемены трудны в начале, запутанны в середине и прекрасны в конце». Я не знаю, начало сейчас или середина. Все и трудно и запутанно одновременно. Длинные отрезки времени, когда мы не видим друг друга, перемежаются редкими встречами на выходных, которые заканчиваются очередным душераздирающим прощанием.

Я могу только надеяться, что Вероника права и что вся эта душевная боль того стоит, что в конце концов все будет прекрасно.

Октябрь…

В последнее время я здесь почти ничего не пишу. Слишком много дел, учеба с каждым семестром становится все труднее. Но такая занятость хорошо помогает отвлечься, и мне не приходится целыми днями погружаться в тоску по Миллеру.

Конечно, это неправда. Я всегда по нему скучаю. Каждая минута слегка окрашена его отсутствием. Наверное, я слишком драматизирую, но этот дневник моя отдушина. А у Миллера – его музыка. Как все и предсказывали, его первый полноформатный альбом «Вне досягаемости» трижды стал платиновым. Он прекрасен, и в песнях я слышу нашу историю. Нашу разлуку и тяжелые прощания.

Сейчас он в Европе, с собственным мировым турне. Последний раз я видела его месяц назад. Лейбл выделил ему целые выходные перед стартом. Мы уединились в домике на озере Тахо, чтобы спрятаться от прессы, отчаянно пытаясь извлечь максимум из этих сорока восьми часов. Он выглядел таким усталым. Измученным. Миллер любит своих фанатов и играет вживую, но все остальное для него уже перебор. Я говорила ему, что он имеет право наслаждаться своим успехом и лучше заботиться о себе, но он полон решимости довести это турне до конца. Он договорился, что половина его прибыли пойдет в благотворительный фонд на еду бездомным и помощь с жильем.

«Так я чувствую, что занимаюсь важным делом, – говорил он. – И могу каждое утро смотреть на себя в зеркало».

Я любила его за это даже больше, чем считала возможным. Миллер просил меня дождаться его, и я пообещала. Конечно, пообещала. Потому что именно мне выпало ждать. Я не могу улететь с ним; у меня есть своя работа и свои цели, чтобы я тоже могла собой гордиться.

Мы целовались и занимались любовью, а потом он снова уехал, и теперь мне ничего не остается, как ждать.

25

Вайолет

Март

– Вайолет, заказ!

Шеф-повар Бенито, которого все называли Папа, выставил в окно выдачи две тарелки с яичницей, беконом и картофельными оладьями. Он ударил в колокольчик и снова исчез.

Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, закончила записывать пожелания посетителей и поспешила к окошку, чтобы приклеить листок заказа. Двум другим столикам требовалось еще кофе, но яичница остывала быстрее всего. Я узнала это на собственном горьком опыте, когда два года назад меня наняли в закусочную «Мака».

Я схватила оставленные Папой тарелки, налила кофе и выписала чек. Когда время завтрака закончилось, у меня выдалась минутка перевести дух.

– Привет, Ви. – Ко мне бочком подошел Дин, еще один официант, и одарил меня одной из своих фирменных очаровательных улыбок. – Сегодня вечером в центре открывается художественная выставка. Не хочешь посмотреть?

– Не могу, – ответила я, беря в руки две бутылки кетчупа. – Учеба.

– Откуда я знал, что ты это скажешь?

– Потому что уже два года приглашаешь меня на свидания, а я два года говорю «нет».

Он ухмыльнулся.

– Не сочти за отчаяние, но почему?

Я устало улыбнулась ему.

– Ты же знаешь, каково это.

– Я знаю, что работа и отсутствие развлечений вредны для здоровья. – Дин облокотился на стойку и откинул со лба прядь песочного цвета волос. Он осторожно коснулся моей руки и задержал пальцы на моей коже. – Я переживаю за тебя.

– Я тебя умоляю, – произнесла я с кривой усмешкой, взглянула на наши руки, а затем снова подняла на него взгляд и вскинула брови.

Он убрал руку и выпрямился, ухмыляясь.

– Не понимаю, как ты можешь оставаться невосприимчивой к моему обаянию. Ведь у тебя же нет парня, верно?

Я поморщилась и занялась кетчупом.

– Верно. – Я смерила его взглядом. – Ты когда-нибудь допускал мысль, что, возможно, ты мне просто не нравишься?

Он невинно округлил глаза.

– Я? Не-а.

В окне кухни появился Папа.

– Вайолет! Заказ. – Он звякнул колокольчиком.

– Мне пора.

Дин тяжело вздохнул и отошел, подняв ладони вверх.

– Я не собираюсь отказываться от тебя, Ви. Когда-нибудь я завоюю твое сердце и ты спросишь себя: «Почему я раньше не заказала Особенного Дина?»

Я закатила глаза. Он часто болтал всякую ерунду, но большинство девушек не могли устоять перед его немалым обаянием. Но ему нужна именно я, потому что не бросаюсь к нему в постель. Он понятия не имел, насколько подобное невозможно. Что даже мысли об этом не было в моей голове. Смена закончилась, и я пошла в подсобку, чтобы снять фартук и дурацкую кепку с головы. Остальные ребята из персонала и официанты, чья смена только начиналась, тепло приветствовали меня или прощались до следующего дня. Команда у «Мака» стала для меня второй семьей, с ворчливым Папой во главе. Это была одна из особенностей, которая мне больше всего нравилась в Техасе – южный менталитет, фамильярность и теплые отношения, по которым я отчаянно скучала из-за моего вынужденного одиночества.

Мой «Rav-4», потихоньку стареющий и нуждавшийся в небольшом ремонте, ехал по Уэйко, штат Техас. Находившийся на полпути между Далласом и Остином город полностью окружала безлюдная земля. Ничего, кроме равнины, насколько хватало глаз. В этом была своя красота, но я скучала по океану, лесам и горам Санта-Круза. Костры у хижины превратились в далекие воспоминания, сменившись запахами жареной еды в «Маке» и кондиционированным воздухом в библиотеке Бейлорского университета.

Ароматы кожи и одеколона Миллера становились все слабее. Запах его рубашки, когда я надевала ее после наших ночей. Солоноватого пота в постели после того, как Миллер доводил меня до безумных оргазмов раз за разом…

– Перестань себя мучить, – пробормотала я, загоняя машину на крытую парковку апартаментов «Дезерт Дюнс».

Это был симпатичный жилой комплекс примерно в миле от Бейлора. Несмотря на настояния моей соседки по квартире, Вероники, чтобы я добавила месту свою индивидуальность, от меня здесь было совсем немного. Уютную квартирку с двумя спальнями и одной ванной заполняли ее гобелены и причудливые художественные безделушки. Мой вклад состоял лишь в нескольких комнатных растениях, чтобы немного озеленить пространство, но я никогда не чувствовала себя там как дома. Все равно что надеть слишком тесный свитер.

Войдя в нашу квартиру, я направилась прямиком в душ, чтобы смыть запах бекона и жира с волос и кожи. Потом я натянула майку и пижамные штаны – мой обычный пятничный наряд. Дверь в спальню Вероники осталась открытой, но ее не было дома. В квартире стояла густая тишина.

Мне нужно было написать отчет по физике, но диван так манил меня, я внезапно почувствовала сильную усталость. Усталость от грусти. От того, что скучала по Миллеру. Боже, я так по нему скучала, что ломило кости. Иногда в такие моменты у меня возникало желание все бросить, бросить университет и поехать с Миллером на гастроли. Но я знала, что это нас уничтожит. Как бы тяжело ни давались прощания, еще тяжелее было бы ничего не делать и смотреть, как ускользают мои собственные цели, город за городом, концерт за концертом. Я потеряю чувство собственного достоинства. Мы с Миллером были как две части одного уравнения. Сотри одну, и ответа не получится.

И все же на глаза навернулись слезы, когда перед мысленным взором вновь возникли обломки моей прежней жизни. Я скучала по маме и папе. Скучала по своему дому в Санта-Крузе и по семье, которой мы когда-то были. Скучала по Шайло и Риверу… нас всех разлучили и разбросали по разным уголкам страны.

Словно услышав мою безмолвную мольбу, на экране телефона высветилось имя Шайло.

Я сглотнула слезы.

– Привет, Шай.

– Что случилось?

Я изобразила смешок.

– И тебе привет.

– Это же я, Ви, – укоризненно произнесла она. – Я тебя знаю.

– Я так рада, что это ты, – пролепетала я, сворачиваясь калачиком на диване. – Я скучаю по твоему голосу.

– Я тоже, девочка. Как дела? Хотя, кажется, уже догадалась.

– Бывало и лучше. – Я поколебалась, но все же спросила. – Как Ронан?

– Все по-старому. – Она запнулась.

– А ты? Как ты, Шай?

Она тихо выдохнула в трубку, но когда заговорила, ее голос снова стал уверенным.

– Все хорошо. Это за тебя надо беспокоиться. Прочитала, что Миллер появится на следующей обложке журнала «Роллинг Стоун», и что-то подсказало мне позвонить.

– Правда? – переспросила я, сердце взлетело от радости и одновременно раскололось от боли.

– Он тебе не сказал?

– Он никогда мне такого не рассказывает. Считает это бахвальством.

– Боже, ну что за парень! Он самый скромный из всех известных мне знаменитостей. Как ты, держишься?

– Сойдет. Придется взять в закусочной отпуск, чтобы закончить огромный проект по биохимии. Скоро промежуточные экзамены.

– Ты должна гордиться, – сказала Шайло. – Учитывая, как ты надрываешь свою задницу.

– Спасибо. Я тоже вроде как горжусь собой. – Мои глаза наполнились слезами. – Это трудно.

Ее тон стал мягче.

– Знаю.

Я шмыгнула носом и вытерла глаза, стараясь держать себя в руках.

– Но мы знали, на что шли. У него мировое турне. Концерты почти каждый вечер. А еще разница в часовых поясах… – я тяжело вздохнула. – Я стараюсь сохранять позитивный настрой.

– Понимаю. Отношения на расстоянии – штука отстойная, а ты еще и одна, без поддержки родителей. Миллер предлагал помочь с университетом? Уверена, он…

– Нет, нет. Обучение оплачивается. Я сама заработала стипендию и собираюсь за нее держаться.

– Хорошо, но как насчет аренды жилья? Он ведь посылал тебе деньги, верно? У него теперь целое состояние. Не может быть, чтобы он не помог тебе.

– Он хочет. И если у меня появятся серьезные проблемы, то поможет, но мне не нужны его деньги. Всю свою жизнь я была избалованным богатым ребенком, который никогда ни в чем не нуждался. Черт, до «Мака» у меня даже не было опыта работы.

– Девочка, ты добровольно участвовала во всех существующих медицинских программах.

– Верно, но в конечном счете это поможет мне продвинуться в карьере. Мне никогда не приходилось зарабатывать на жизнь. Думаю, мне это нужно. Пока незаметно, но я чувствую, как дерьмовая работа, сумасшедшая учебная нагрузка и даже разлука с Миллером делают меня лучше. Я начинаю понимать, каково это – бороться, чтобы еще больше ценить то, что имею.

«Как это делал Миллер всю свою жизнь».

– Ну, черт возьми, девочка. Похоже, Снежная королева вышла из чата.

Я рассмеялась.

– Надеюсь на это. – Я вырвала ниточку из обивки дивана. – Шай, ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? Так же, как и я с тобой.

Молчание. Затем:

– Знаю.

– Но я пойму, если тебе будет слишком трудно о чем-то рассказать. Не хочу заставлять тебя переживать еще сильнее. Просто напоминаю, что я рядом, хорошо?

– Хорошо, – ответила она, ее голос был хриплым от слез. Затем она прокашлялась, выстраивая вокруг себя защитные стены. После всего, что случилось, я не могла ее винить.

– Шай?

– Я в норме. Обещаю.

– Ладно. Позвони мне, если что-нибудь изменится. Черт, звони в любом случае.

– Обязательно. Люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Я положила телефон и закрыла глаза, позволив себе редкое мгновение незапланированного отдыха и пустив несколько слезинок за подругу, которая так много страдала.

Но только на несколько минут. Затем я села, вытерла слезы и вернулась к работе.

26

Миллер

В дверь Зеленой комнаты громко и настойчиво постучали.

– Пять минут, – крикнула Эвелин.

– Иду, – откликнулся я.

Нажал на ручку и ввел в бедро маленький пузырек инсулина. Я уже колол его, чтобы справиться со съеденными на ужин углеводами и пережить сегодняшний концерт, но мои показатели снова подскочили.

– Черт побери, – пробормотал я, натягивая штаны.

Другие диабетики хорошо справлялись со своей болячкой, но моя борьба не прекращалась ни на минуту. Я следовал планам лечения, считал углеводы, пока в глазах не начинало двоиться, и все равно показатели скакали из крайности в крайность, каким бы аккуратным я ни был. Несколько недель назад я потерял сознание после концерта в Лиссабоне, поэтому лейбл нанял врача, чтобы тот присматривал за мной в течение всего тура, но даже он был сбит с толку. Он хотел отвезти меня в больницу, провести кучу анализов и тест A1C, который я не делал уже очень давно. Но это означало приостановку тура, что было невозможно.

Я убрал свой инсулиновый набор, до меня, как раскаты грома, докатились громкие крики, топот и аплодисменты двадцати тысяч зрителей на арене «Ти-Мобайл» в Лас-Вегасе. Затем звук стал еще громче – на сцену вперед меня вышла моя группа. Они были хорошими парнями, талантливыми. Мы могли бы сблизиться и стать как братья, если бы я позволил, но я предпочел сжечь этот мост как можно раньше. Они все считали меня заносчивым и надменным. Меня это устраивало. Я уже дружил с парнями, которых считал практически братьями, и посмотрите, как все обернулось.

Грудь болезненно сдавило при мысли о Ронане и Холдене. И о Вайолет.

«Я так сильно по ней скучаю, что становится плохо».

Я бросил на себя последний взгляд в зеркало. На меня смотрело сердитое отражение в неизменных джинсах, футболке и ботинках. Вот только теперь футболка стоила 190 долларов, джинсы 450 долларов, а ботинки… даже думать не хотелось.

– Это уже слишком.

У меня не было совершенно ничего, и вот, чуть ли не за ночь, я получил все, чего можно пожелать. Это напомнило мне легенду, в которой говорилось, что если взять человека с Северного полюса и бросить его посреди экватора, он мгновенно умрет от внезапного изменения широты.

Я вполне мог в это поверить.

Вокруг меня выстроили целую концертную махину – огромный, неуклюжий аппарат, который тащился из города в город, ломаясь и перестраиваясь каждые несколько дней. И для бедного в прошлом ребенка это было просто невероятным. Я сосредоточился на том, что мне нравилось в музыке. Звучание песни, гармония мелодии, омывавшей строчки лирики. Энергетика, которой мы обменивались с фанатами. Я усердно старался сохранить с ними связь, независимо от размеров арены, потому что только это и было важно. Музыка и слушатель. Все остальное казалось мне незаслуженным.

Я распахнул дверь Зеленой комнаты. Эвелин ждала меня в наушниках и с планшетом в руке. У нее на шее висел значок одного из двухсот или около того участников моего тура.

Я зашагал по коридору, каблуки высоких черных сапог Эвелин стучали рядом. На ней была короткая черная мини-юбка и облегающий блейзер с глубоким декольте. Она больше походила на руководителя модного журнала, чем на личного помощника.

– Мой телефон у тебя? – рявкнул я.

Она вздрогнула от моего резкого тона, затем строго посмотрела на меня.

– Ты забыл его в отеле. Снова.

Она протянула его мне, и я просмотрел уведомления. От Вайолет пришло сообщение.

Скучаю. Люблю тебя. Желаю крутого концерта. Целую!

Сердце заныло.

– Боже, Ви.

Она все еще ждет меня. Даже после нескольких месяцев разлуки она продолжала поддерживать связь. Даже когда ей удавалось урвать всего две минутки разговора со мной, пока меня снова не крали у нее.

«История нашей жизни».

Я проглотил ругательство и вернул телефон Эвелин.

– После сегодняшнего концерта не хочу никого видеть в Зеленой комнате. Никого. Мне насрать, если даже сам чертов Элвис восстанет из мертвых, мне нужен час побыть наедине с собой.

Эвелин закатила глаза.

– Твой ежевечерний разговор с Ви. Я в курсе.

– Это единственное, что удерживает меня в здравом уме.

– А я-то думала, что это моя обязанность. – Она склонила голову набок. – Ты ей сказал?

– Сказал что?

– Про Лиссабон. О том, что доктор Брайтон считает, что ты должен немедленно свернуть тур.

– Зачем мне это делать? Она только начнет нервничать. И я не могу завершить тур. Пока нет.

– Я переживаю за тебя, – произнесла она, когда мы снова двинулись по коридору. – Не только из-за того, что случилось в Лиссабоне. В Сан-Диего ты тоже выглядел не очень. На самом деле у тебя часто нездоровый вид. Таблоиды считают, что ты наркоман или алкоголик.

– Желтая пресса может писать все, что ей вздумается. Я чертовски устал, Эвелин, – вздохнул я, шагая к сцене, и шум толпы с каждым шагом становился все громче. – Мы за полгода дали пятьдесят пять концертов. Сделай мне скидку, черт подери.

Я вдруг остановился, ощутив укол вины за то, что накинулся на нее. Я поднял глаза к потолку и упер руки в бока. Эвелин не заслуживала такого отношения.

– Прости.

Она внимательно на меня посмотрела, а затем ее шоколадный взгляд смягчился.

– Доктор Брайтон тебя давно смотрел?

– Каждые несколько минут. Я в норме.

– Ты плохо выглядишь. Думаю, он прав. Тебе нужно отдохнуть, Миллер. Сдать анализы, которые он просит.

– Не могу. Я должен со всем справиться.

– Даже если это убьет тебя? – Она схватила меня за руку и заставила посмотреть на нее. – Мне все это очень нравится. Турне. Съемки видео. Толпы и папарацци. Все вместе. Но тебе нет. Так зачем издеваться над собой, если от этого тебе становится только хуже?

– Ты знаешь почему, Эв.

– Эта твоя благотворительность?

– Да, эта моя благотворительность. «Руки помощи» спасут мою задницу.

– Они спасут? Вообще-то это ты отдаешь им половину гонорара за тур.

Она не понимала. Это я ребенком жил в фургоне и бренчал на гитаре, а теперь возглавлял мировое турне, и на всех концертах собирал полный аншлаг. Благотворительность стала моей страховкой, чтобы я не позабыл того ребенка. Так я мог держаться за прошлое и свою историю, когда все остальные, все мои близкие, находились так далеко.

– Остался последний этап, – сказал я Эвелин. – Нужно выдержать, и тогда Международный фонд «Руки помощи» получит очень крупный чек. А я буду чувствовать, что все это, – я обвел ладонью арену, – заслужено.

«И стану мужчиной, который заслуживает такую женщину, как Вайолет».

– Последний этап тура – это еще двадцать три города по всей территории США, – уточнила Эвелин. – Я переживаю за тебя, Миллер. Ты слишком сильно отдаешься сцене, ночь за ночью.

– Потому что фанаты это заслуживают. Если они готовы ради меня так швыряться деньгами, то я выложусь на полную. Выступлю на пике своих возможностей, каждый вечер, каждый концерт.

Эвелин начала было спорить, но к нам подошел Саймон, отвечавший за оборудование, и надел мне на шею электрогитару.

– Просто… будь осторожен, – произнесла Эвелин тоном, который мне совсем не понравился. Тихим и полным тревоги.

Два года назад она была дерзкой, кокетливой девчонкой, и мне много раз приходилось напоминать ей, чтобы она не переступала со мной черту. Но в последнее время она стала мягче, наблюдала за мной, когда думала, что я не смотрю. Деловая, умная, умеющая общаться с людьми, она могла бы уже основать собственную пиар-компанию. Путевка в жизнь ей более чем обеспечена, но Эвелин все равно оставалась со мной, таскала забытые мною вещи и выбирала одежду для фотосессий.

Еще одна причина довести этот тур до конца.

Мое сердце принадлежало Вайолет. Единственной и навечно. На пути меня всегда ждало множество девушек, желавших привлечь к себе внимание, но сколько бы группа ни устраивала вечеринок после концертов, я оставался в стороне. Я не мог пить, потому что кто-нибудь обязательно сделает компрометирующий снимок, который разобьет сердце Вайолет.

Сам с этим прекрасно справлялся, благодарю.

Я поправил на шее ремень и двинулся к концу коридора. Впереди ждала сцена, за ней – толпа. Огни погасли, и океан зрителей заволновался огоньками двадцати тысяч светящихся палочек.

– Десять секунд, – пробормотала Эвелин в микрофон. Она прислушалась, ожидая отмашки от директора шоу, затем легонько подтолкнула меня под руку. – Иди.

Я на мгновение закрыл глаза, как делал перед каждым концертом.

«Для тебя, Вайолет».

Все было для нее. Когда я выходил на сцену, я мог любить ее. Посылал во Вселенную сигналы любви и надеялся, что они достигнут Вайолет и она их почувствует. Я просто должен выдержать этот тур, сделать что-то хорошее для этого мира, а затем буду с ней. Творить добро – вот как я мог стать парнем, которого заслуживала Вайолет.

Существовал миллион способов прожить на Земле, но только один имел значение.

Я позволил нарастающему гулу толпы наполнить меня. Их энергия меня поддерживала. Я подпитывался ею каждый вечер, и отдавал обратно потом и слезами.

Я шагнул на сцену, следуя за цветным скотчем на полу, отмечающим мой путь в темноте к микрофонной стойке. А потом на меня упал одинокий луч зеленого света. Стадион словно сошел с ума, оглушая лавиной звуков. Я закрыл глаза и отдался на ее милость. Меня переполняла благодарность за то, что так много людей хотели услышать мои слова. Позволяли мне обнажить душу и каждый вечер рассказывать на сцене свою историю.

Каждый вечер на шаг приближал меня к Вайолет.

Дождись меня

Медленный поцелуй разжигает пожар,

Ты улыбнулась мне, солнца вкус на губах.

Мы справимся вместе, но по одному.

Плача прощались, проклинали судьбу.

Ты звала мое имя.

Я тебя звал домой.

Ты меня дождись.

Ты меня дождись.

Когда шум нарастает,

Положи просто трубку.

Я больше не вынесу этого звука.

Пустую кровать, бесконечный путь,

Холодное море, в нем бы не утонуть.

Прошу, ты меня дождись,

Ты меня дождись.

Со мной говорят, но в мыслях я далеко.

Все они для меня на одно лицо.

Я тебя средь толпы

Не устаю искать.

Тяжело любить, тяжело догнать.

Взлетел высоко, да все равно разобьюсь.

Прошу меня дождись,

Пока я ищу.

Когда шум нарастает,

Положи просто трубку.

Я больше не вынесу этого звука.

Пустую кровать, бесконечный путь,

Холодное море, в нем бы не утонуть.

Прошу, ты меня дождись,

Ты меня дождись.

Каждую ночь снова все по кругу,

Во всех моих снах только ты, подруга.

Я ложусь в постель, и мысли все о тебе,

Но когда проснусь, ты растворишься во сне.

Ты меня дождись,

Ты меня дождись.

Точно знаю, такое нельзя сыграть.

Я останусь здесь, до конца буду ждать.

Однажды нам станет легче, держись.

У нас вырастут крылья, и мы взмоем ввысь.

Я прошу тебя, детка,

Ты меня дождись,

Ты меня дождись.

Я ушел со сцены весь в поту. Остальные ребята хлопали в ладоши и поздравляли друг друга. Дэн, басист, шагал рядом со мной по коридору, в моих ушах все еще отдавалось эхо музыки и воплей двадцати тысяч фанатов.

– Эй, парень, отличное шоу, – сказал он.

– Спасибо, ты тоже молодец. – Мой стандартный ответ.

– Откуда взялась эта последняя? – спросил клавишник Антонио. – «Дождись меня»? Ее точно не было в плане.

– Да, извини, – ответил я. – Написал ее в самолете. Нужно было опробовать на сцене.

– Круто вышло, чувак.

– Спасибо.

Он нахмурился и окинул меня взглядом.

– Ты в порядке? Выглядишь бледнее обычного.

– В порядке, – отрезал я, хотя часы уже начали пищать, что показатели падали.

«Черт. Слишком высокие перед концертом. Слишком низкие после».

– Эй, Миллер…

– Я разберусь.

Усилием воли я заставил себя поторопиться в личную гардеробную. Там ждала Эвелин вместе с другой ассистенткой, Тиной Эджертон, которая готовила мне еду и напитки после концерта.

Глаза Эвелин расширились, когда она оторвалась от телефона.

– Господи, Миллер… Я звоню доктору Брайтону.

– Нет, – сказал я, тяжело рухнув в кресло. Рубашка насквозь промокла от холодного пота. – Просто дай мне мою аптечку.

Эвелин поспешила выполнить мою просьбу. Пока Тина наливала мне стакан апельсинового сока, я запихнул в рот горсть леденцов с глюкозой. Они обе знали правила.

– Спасибо. Вы свободны. Можно мне мой телефон, Эв?

Эвелин медленно протянула телефон.

– Ты уверен? Ты все еще выглядишь…

– Все хорошо. Прошу тебя. – Боже, как же я устал. – Мне нужно с ней поговорить.

«Она нужна мне. Мне нужна Вайолет. Я больше так не могу…»

– Ладно, – неохотно согласилась Эвелин. – Но я буду прямо за дверью.

Они обе направились к выходу, но тут Тина остановилась и обернулась.

– Ой, чуть не забыла. Звонил твой отец. Похоже, он не смог до тебя дозвониться.

Я замер. Мир остановился. Я вцепился в кресло, словно земля уходила из-под ног.

– Что ты сказала?

Эвелин резко повернулась к Тине.

– Что ты сказала?

Тина попятилась под нашими пристальными взглядами, ее глаза забегали между нами.

– Твой отец звонил минут двадцать назад. Шэрон с ним разговаривала и передала мне его номер. Он хочет, чтобы ты ему перезвонил… – Она нахмурилась, увидев, как выражение моего лица становилось все мрачнее. – А в чем проблема?

Эвелин в ужасе уставилась на меня. Я сказал ей, что мой отец умер. Потому что так оно и было, насколько я мог судить. А теперь он вернулся, ищет меня…

У меня онемел язык.

– Ты уверена, что это он?

– Он представился Рэем Стрэттоном. – Тина закусила губу. – Прости. Вы не общаетесь?

– Нет, – ответил я. – Нет, не общаемся.

«Потому что он умер. Для меня».

– Тебе дать его номер?

Я цеплялся за подлокотники кресла и чувствовал, как тяжело дышал. Эмоции в голове нарастали, подобно лавине.

– Нет, мне не нужен его номер. Он звонит только потому, что… чего-то хочет. Должно быть увидел статью в «Роллинг Стоун». Узнал о моем успехе и теперь хочет получить свою долю.

Эвелин взяла себя в руки и подтолкнула Тину к двери.

– Дай мне номер. Я разберусь.

Онемение распространялось по телу, лишая сил и вызывая дрожь. Перед глазами затанцевали черные точки. Рэй Стрэттон. Это имя врезалось мне в сердце, как удар бейсбольной битой.

– Миллер!

Эвелин бросилась ко мне.

– Нет, – пробормотал я, едва в состоянии шевелить губами. Язык в раз потяжелел на тысячу фунтов. – Скажи ему… если он позвонит еще раз, пусть катится к черту… Скажи ему…

Точки слились в черную бездну, и я провалился в нее.

27

Вайолет

– Привет, Ви. – В дверях нашей квартиры появилась Вероника, нагруженная продуктовыми пакетами.

Я оторвалась от учебника по физике и потянулась на диване.

– Привет, Ви, – повторила я с улыбкой, не в первый раз думая, что Вселенная оказалась ко мне добра и подарила Веронику Мейерс, чтобы я не так сильно скучала по другим близким людям.

На два года старше меня, Вероника приняла меня как старшая сестра и помогла устроиться на работу к «Маку». У нас не было ничего общего. Тихая девушка, любившая, однако, жуткую старую готическую музыку и развесившая по всей тесной квартире плакаты с названиями метал-групп, таких как «Type O Negative» и «Motionless in White». Парней она выбирала старше по возрасту, но я не успевала их запоминать, пока сидела затворницей в своей комнате, училась и едва ли выползала оттуда, чтобы пообщаться с другими людьми.

– Нужна помощь?

– Я справлюсь, – ответила она, перебросив свои крашеные черные волосы через плечо. – Думаю, тебе лучше остаться сидеть. Твой парень на обложке журнала «Роллинг Стоун».

– Я слышала. Можно взглянуть?

Вероника достала из сумки журнал и подошла ко мне.

– Я не читала, но заголовок немного тревожит.

Она протянула мне журнал, и меня обдало жаром. Миллер Стрэттон, мальчик, которому в свое время пришлось заложить гитару, теперь оказался на обложке самого известного музыкального журнала всех времен.

И смотрелся там будто в своей стихии.

Это была откровенная фотография, сделанная на одном из его переполненных концертов. Он стоял на краю сцены, где ревело море влюбленных фанатов, тянувших к нему руки. Электрогитара свисала с его стройного тела, которое за последние два года стало более мужественным и рельефным. На нем были рваные джинсы, ботинки и обтягивающая футболка, прилипшая к мокрому от пота телу, обрисовывая каждую линию его пресса и широкой грудной клетки. Склоненный над микрофоном, глаза зажмурены, губы приоткрыты. Кожаные браслеты на запястьях подчеркивали красоту предплечий, длинные волосы падали на глаза. Идеальный образ рок-звезды.

«Несколько прекрасных, сияющих мгновений он был весь мой. Но теперь он принадлежал всему миру».

Я провела пальцем по линии его подбородка, взгляд затуманили слезы.

– Привет, любимый.

– Прости, дорогая. – Вероника сжала мою руку. – Наверное, не стоило его покупать?

– Нет, я рада, что ты это сделала. Горячий как ад, правда?

– Даже спорить не буду. Я собираюсь разложить продукты. Буду рядом, если понадоблюсь.

Я рассеянно кивнула и снова уставилась на обложку. Миллер практически падал в толпу, и это отметили в заголовке. «На Краю: Головокружительный Взлет (И Падение?) Миллера Стрэттона, Нового Полубога Альт-Поп/Рока».

– Он падает? – пробормотала я.

Корреспондент следовал за Миллером на протяжении всего европейского этапа его мирового турне. Первая часть статьи была прекрасна. В ней подробно описывалось, как Миллер, несмотря на очень плотный график, в каждом городе посещал приюты. Как раздавал сотни билетов на свои концерты обездоленным фанатам, жертвовал деньги на исследования диабета и как половину своих гастрольных доходов отдавал на благотворительность для бездомных детей.

Мои глаза наполнились слезами при виде фотографии Миллера, сидящего рядом с бездомным в Дублине, Ирландия. Миллер вытянул длинные ноги, руки засунул в карманы куртки. У мужчины рядом была свалявшаяся борода и чумазое лицо. Они сидели у стены почти плечом к плечу, как два друга, ожидающие автобуса.

Как тогда мы с Миллером сидели у стены моего дома в ночь нашей первой встречи.

Я читала текст статьи, цепляясь за каждое слово и смакуя его, как умирающая от голода.

«Они проговорили больше двадцати минут. Стрэттон дал ему немного денег из собственного кармана, а затем велел своей команде устроить его на ночлег, где есть горячая еда и душ. Этот случай возвысил Стрэттона в глазах поклонников, особенно женского пола, и стал доказательством того, что он достоин того бешеного внимания, которое преследовало его по всему миру. Другие же сочли это рекламным трюком. На что Стрэттон закатил глаза.

– Так получилось. Только слежка прессы и сделала из простого события рекламный «трюк». А так это чушь собачья. Никто не планирует становиться бездомным. Никто не думает, что может оказаться на улице. Но я был на их месте, а потому, когда сидел с тем человеком, снова вспоминал, каково это. Он помог мне гораздо больше, чем я ему.

Когда его спросили, каким образом, Стрэттон долго молчал.

– Я часто чувствую себя самозванцем, укравшим чужую жизнь. В прошлое вернуться нельзя, но его можно забыть. Этот человек на улице помог мне вспомнить, кто я».

Боже, как мне хотелось забраться в журнал и оказаться рядом с Миллером. Но он ехал дальше. Другой город. Очередной концерт. Долгие недели бесконечных гастролей, а статья углубилась в тему «падения» из заголовка. Боль от разлуки начала сменяться страхом.

Журналист интересовался, правда ли то, о чем последние месяцы болтала пресса: что Миллер пал жертвой пороков славы, а именно наркотиков и алкоголя. Миллер все отрицал, но в статье упоминалось, что он задремал в середине интервью. Статью сопровождали фотографии папарацци: Миллер, спотыкаясь, шел по парижским улицам, а Эвелин держалась рядом. На одном снимке виднелась ссадина на лбу после того, как он споткнулся и ударился головой о кирпичную стену во Флоренции.

«– Иногда он кажется совершенно не в себе, – заметил свидетель, пожелавший остаться неизвестным. – Похоже, за пределами сцены он много пьет. Но всегда умудряется взять себя в руки перед выступлением, и шоу получаются потрясными».

Вот только Миллер не пил. Он не мог. Выпивка только ухудшит его ситуацию с сахаром в крови.

Звукозаписывающая компания взяла в турне врача. Заявление доктора Брайтона было туманным и оптимистичным, но я читала между строк. Он предупреждал Миллера и «Голд Лайн Рекордс», что в интересах Миллера лучше прервать или отложить тур и взять отпуск.

«Потому что он болен».

С тринадцати лет я изучала все аспекты диабета, чтобы он больше никогда не застиг нас врасплох, если с Миллером что-то случится. Я поклялась сделать все возможное, чтобы защитить его, заботиться о нем, когда его показатели падали или, наоборот, взлетали. Потому что его диабет был агрессивным. С ним тяжело бороться. Я пробежала глазами статью, ища предательские признаки. Растерянность, ухудшение зрения (которое привело к столкновению со стеной), усталость. Все сходится, и доктор это знал. Но ни звукозаписывающая компания, ни сам Миллер его не слушали.

«Это же Миллер. Он не бросит начатое. Он предан своему лейблу, благотворительности, своим фанатам, наконец».

Я схватила телефон и набрала его номер. Звонок тут же перешел на голосовую почту. Я послала ему сообщение:

Пожалуйста, позвони, как только прочитаешь это.

Но оно так и осталась непрочитанным. Я мерила шагами гостиную, нервы были раскалены до предела.

– Ви? – позвала с кухни Вероника. – Что случилось?

– Миллер, – проговорила я. – Я думаю… То есть я не знаю наверняка, но у меня плохое предчувствие.

– О чем? Что-то случилось?

– Нет, но…

Я вскрикнула от удивления, когда зазвонил телефон. Эвелин.

– Эвелин, расскажи мне все! Как он? Что произошло?

– Вайолет, – спокойно произнесла она, но в ее голосе слышался страх. – Не хочу тебя пугать, но… как быстро ты сможешь сюда добраться?

28

Вайолет

Все произошло как в тумане. Только что я была в своей комнате и лихорадочно сбрасывала в сумку одежду, а в следующую минуту уже летела в Лас-Вегас по билету в первом классе, любезно предоставленному компанией «Голд Лайн Рекордс». В Мак-Карране меня встречала Эвелин на блестящем черном седане с водителем. За тонированными стеклами проносился Лас-Вегас-Стрип.

Нам обеим было всего по двадцать лет, но Эвелин облачилась в безупречную юбку А-силуэта и блейзер, в то время как я выглядела серой мышью в своих джинсах, толстовке и с наспех собранными в неаккуратный хвост волосами.

– Расскажи мне все, – потребовала я после напряженных приветствий. – Правду. А не тот бред для прессы, типа его госпитализировали из-за «истощения».

Эвелин провела по экрану телефона длинными ногтями с идеальным маникюром.

– По телефону я так сказала, потому что миру не нужно знать подробностей. Теперь, когда ты здесь, я могу рассказать. Два дня назад Миллер упал в обморок после концерта. У него очень понизились показатели, но в «скорой помощи» смогли стабилизировать состояние. Сейчас он в отеле, отдыхает.

– Упал в обморок? – В желудок словно опустился камень. – Насколько все плохо?

– Достаточно плохо, чтобы бросить гастроли, но он на это не пойдет, – произнесла Эвелин, наконец отложив телефон, чтобы уделить мне все свое внимание. – Врач говорит, что Миллер слишком усердствует. Но он полон решимости закончить тур, чтобы отвалить своей благотворительной организации кучу денег. Он испытывает чувство вины за все это. – Она указала на элегантный седан. – И он несчастен без тебя. Честно говоря, он ведет себя как настоящий придурок. Отношения на большом расстоянии слишком тяжелы для него. Ты же знаешь, какой он. Либо все, либо ничего.

– Я знаю. И благотворительному фонду он так же предан. Он не захочет все бросать.

– Ты должна заставить его уйти. Ты единственная имеешь над ним власть. Он меня не слушает.

Я покосилась на нее и почувствовала между нами застаревшую горечь прошлого.

– Я видела ваши фотографии. Кажется, вы очень близки, – призналась я.

– Ты видела всего лишь дружбу. – Она пригладила волосы, стянутые в тугой элегантный хвост. – Несмотря на все мои усилия.

Я резко повернула голову.

– Что это значит?

Она пожала плечами.

– Это значит, что я всегда играю до победного. – Она тепло улыбнулась. – Отец любит шутить, что амбиции – это мой Гаторейд. В конце концов, я бы преодолела наше маленькое соперничество. Но потом Миллер написал для тебя ту песню. И их так много. Мне тоже этого хотелось. А какая девушка не захочет?

– Значит, ты договорилась провести с ним следующие два с половиной года, чтобы стать такой девушкой?

– Он великолепен. Талантлив. А когда поет… – Эвелин осеклась и покачала головой. – Я хотела этого. Хотела стать девушкой из его песен. Думала, что если останусь рядом с ним достаточно долго, то все получится. Это была моя цель, а я никогда не проигрываю.

– Господи, Эвелин.

– Но я проиграла. Жестоко. Хотя нет, не так. Чтобы проиграть, нужно вдвоем играть в одну игру, а он в ней не участвовал. – Она повернулась ко мне лицом. – В его вселенной есть только ты. И никого больше. И ни я, ни тысяча других визжащих от восторга девчонок не смогли бы этого изменить. Господи, я видела, как девушки безуспешно пытаются привлечь его внимание, но он смотрит сквозь них. У него даже в мыслях нет того, чтобы переспать с кем-то еще. Уверена, это тоже частично объясняет, почему он ведет себя как придурок.

– Понимаю. Мне тоже нелегко. Мы обещали друг другу разговаривать каждый вечер, но…

– Он и разговаривает с тобой. Каждую ночь. – Эвелин порылась в телефоне, а затем показала мне экран. – Это было два дня назад. Прямо перед тем, как он потерял сознание.

Началось видео, которое кто-то снял из-за кулис. Миллер сидел на табурете в центре пустой сцены, освещенный единственным лучом света. Он играл соло на акустической гитаре и пел песню, которую я никогда раньше не слышала. «Дождись меня», пронзительная песня об отчаянии. Его сочный голос взывал в темную бездну толпы, снова и снова. Он волнами излучал эмоции, тоску, только его музыка была на такое способна. Каждое слово западало мне в сердце.

– Это для тебя, – тихо произнесла Эвелин. – И больше ни для кого.

Видео закончилось, и она молча протянула мне салфетку.

Я промокнула глаза.

– Спасибо тебе за это.

– Ты не должна меня благодарить, – возразила она. – Но и беспокоиться обо мне тебе тоже больше не стоит. Я собираюсь уволиться.

– Что… почему? В самый разгар тура?

– У меня свои причины. – Она повернулась ко мне. – Но он должен перестать работать до полусмерти. Нужно убедить его в этом, особенно сейчас. Звонил его отец.

Я уставилась на нее округлившимися глазами.

– Вот дерьмо, – выдохнула я. – Неужели? Это… Ты уверена, что он?

Эвелин кивнула.

– С тех пор как вышла статья в «Роллинг Стоун». Рэй Стрэттон звонит почти каждый день. Миллер не хочет с ним разговаривать. Даже слышать об этом не хочет.

– О боже… – Я тяжело откинулась на сиденье, сердце болело за Миллера. Как он, должно быть, растерян. Сколько боли должен чувствовать, когда бередят старые, так и не затянувшиеся раны. – Он мне не говорил.

– Потому что не хочет, чтобы ты переживала. Но я переживаю, Ви. И доктор Брайтон тоже.

Седан свернул к отелю-казино «Белладжио» и покатил по круговой подъездной дорожке.

– Завтра он уезжает в Сиэтл, – сообщила Эвелин. – Будет масштабное шоу. Приглашены руководители благотворительного фонда «Руки помощи», и они приведут за кулисы кучу детей. По приглашению Миллера. Я уеду к концу недели. – Она собрала сумку и телефон и надела очки от Гуччи, чтобы скрыть слезы. – Позаботься, чтобы это был его последний концерт.

Эвелин провела меня в казино «Белладжио», через вестибюль, где потолок пестрил буйством красок тысяч стеклянных цветов. Их красота успокаивала бурлившие во мне эмоции. Я шла, задрав голову, тогда как Эвелин быстро шагала рядом, ничуть не впечатленная. Она органично вписывалась в обстановку отеля, я же чувствовала себя немытой и грязной.

– Девушка со мной, – бросила она охраннику у частного лифта. Кабина доставила нас наверх, и мы оказались в широком пустынном коридоре.

– У меня такое чувство, что в любую секунду могут выскочить репортеры, – призналась я, пока мы миновали одну дверь за другой.

– Весь этаж наш. – Эвелин остановилась у номера, возле которого стоял здоровяк с бейджиком на мясистой шее.

– Привет, Сэм.

– Привет, Эв. – Он кивнул мне и открыл перед нами дверь. Я кивнула в ответ, пораженная, сколь многим лейбл обеспечивал Миллера: частные лифты, охрана и целые этажи шикарных отелей. В груди разливалось чувство гордости, хотя я все больше чувствовала себя чужой в этом месте и не была уверена, что он захочет меня здесь видеть.

Апартаменты, через которые меня провела Эвелин, оказались огромными, в два раза больше нашей с Вероникой квартиры. Комнаты были обставлены элегантной мебелью под стать королевской гостиной. У окна стоял высокий мужчина в костюме со стетоскопом на шее. Миллер сидел на подоконнике.

Наконец-то.

Я остановилась посреди комнаты, наблюдая за ним. Впитывая в память его образ. Он выглядел усталым, немного худее, чем на обложке «Роллинг Стоун». Доктор надел на плечо Миллера манжету для измерения артериального давления.

Миллер заметил меня, и его лицо застыло. Он машинально встал, словно его дернули за веревочки, шагнул ко мне и выхватил грушу у врача из рук.

– Ви… что ты здесь делаешь?

Его хриплый голос проник мне в самое сердце. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он лично произносил мое имя.

– Мне позвонила Эвелин, – ответила я со слезами на глазах. – Я так рада тебя видеть.

– Боже, детка… – Миллер направился было ко мне, но остановился, поняв, что у нас есть зрители. Он сорвал с руки манжету для измерения давления и протянул ее доктору. – Вы нам не дадите минуту?

– Я вернусь через час, чтобы закончить осмотр, – строго сказал врач.

– Мне тоже нужно обсудить с тобой одно срочное дело, – добавила Эвелин и бросила на меня взгляд, просивший позволить ей самой рассказать ему правду.

Когда они ушли, я рухнула в объятия Миллера и с облегчением закрыла глаза, ощущая твердость его мышц и гулко бьющееся сердце.

– Ви, у тебя экзамены. Почему ты уехала из Бейлора?

– Думаешь, я бы смогла остаться? Я люблю тебя, Миллер. И ты потерял сознание после концерта. Эвелин говорит, что тебе нужно бросить тур.

Он напрягся и аккуратно высвободился из объятий.

– Ясно. Она позвонила и напугала тебя так, что ты все бросила и прилетела ко мне. Ей не следовало этого делать.

– Твое здоровье важнее, чем моя учеба или твои концерты.

– Мое здоровье не изменится, Ви. Всегда было трудно и так и останется. Если прерву тур, ничего не изменится, но зато не оправдаются ожидания целой кучи людей, которые заплатили за то, чтобы меня послушать. Людей, благодаря которым я живу в шикарных отелях и могу заботиться о маме. И о тебе.

– Тебе нужно притормозить, любимый. Пока что-нибудь не случилось.

– Не могу, – ответил он и опустил голову, прижавшись ко мне лбом. – Слишком многое поставлено на карту.

– Слишком многое ты взвалил на себя, – поправила я, положила ладонь на его колючую от щетины щеку и попыталась поймать его взгляд. – Ты все еще считаешь, что не заслужил этого?

– Ты читала ту статью в журнале. Знаю, я был слишком откровенен.

– Она напугала меня, Миллер. Все эти подробности о неловких ситуациях, и что ты уснул во время интервью. – Кончиками пальцев я коснулась шрама на его лбу, которого раньше не было. – Ты мне не говорил.

– Не хотел пугать тебя, Ви. Видит Бог, я и так часто это делал. Мне кажется, если я смогу справиться и закончить этот тур, то тогда все сложится. Я заработаю достаточно денег, чтобы позаботиться о тебе. Смогу оплатить твое обучение где угодно. В Санта-Крузе, например. Я подумал, что, когда все закончится, мы сможем вернуться домой.

– Домой, – пробормотала я, и он обнял меня еще крепче, не позволяя окончательно развалиться.

– Я люблю тебя, Вайолет. Люблю настолько сильно, что разлука сводит меня с ума.

Зрение затуманили слезы, и я всем сердцем устремилась к нему, словно встретились два магнита с разными полюсами.

– Я знаю. Мне она тоже не дает покоя. Каждый день без тебя невыносим. Но теперь я здесь. Больше никаких расставаний.

Он поймал мой взгляд, надежда и облегчение светились в его глазах. Но затем они потемнели, на этот раз от желания, собственнического огня, который прожигал меня насквозь.

Миллер выпрямился, возвышаясь надо мной. Сам воздух между нами ощутимо накалился и загустел. Миллер обхватил ладонями мое лицо и провел большим пальцем по нижней губе. Мое сердце барабанило в груди, отсчитывая секунды до того, как он снова станет моим. Но он не торопился, любуясь мной, наслаждаясь моментом, в котором царило наше желание. Мы достаточно долго пробыли в разлуке.

– Миллер…

Он опустил голову и завладел моими губами в жарком, чувственном поцелуе. Я закрыла глаза, до пьяна упиваясь ощущениями его близости. Меня окутывал запах дорогой одежды и одеколона, но под всем этим оставался мой Миллер. Его кожа. Вкус. Такой знакомый и родной.

«Близкий».

Его поцелуи заставляли забыть о расстоянии между нами. Нежные покусывания, царапавшая подбородок щетина, скольжение и переплетение языков – словно повторное знакомство. Воссоединение тел и душ, судорожные вздохи и стоны, в то время как пальцы цеплялись за одежду. Мы целовались, пока окончательно не очнулись от разлуки, вновь заполняя личное пространство друг друга после долгого отсутствия. Целовались, пока все не стало на свои места.

Миллер поднял меня и отнес в спальню, шторы на окнах были задернуты.

– Мне нужно в душ, – прошептала я ему в губы.

Необходимо больше времени, чтобы привыкнуть. Привыкнуть к тому, что мы рядом и между нами не осталось никаких преград. Отбросить одежду и смыть следы разлуки.

Он понимающе кивнул и поднял меня на ноги. Мы целовались, постепенно раздеваясь. Миллер включил душ в огромной ванной и увлек меня под горячие струи. Я любовалась, как капельки воды стекали по его коже и тонкими ручейками обрисовывали линии его тела. Я наслаждалась этим зрелищем, пока скользила ладонями по гладкой, мускулистой безупречной спине.

– Такой красивый, – пробормотала я. – Потрясающий.

– Боже, Ви… больше никогда. Я больше никогда тебя не отпущу.

Он обхватил меня и притянул к себе. Я покрывала поцелуями его грудь, над самым сердцем, пробуя на вкус воду и соль его кожи. Мои любопытные губы нашли маленький сосок, и я нежно подразнила его зубами.

Миллер шумно выдохнул, и его осторожные, нежные прикосновения стали жадными, требовательными. Он заново изучал мою грудь, бедра, живот. Его ладони обжигали, в то время как его твердая плоть стремилась к моему влажному, жаркому лону.

– Ви… – процедил он сквозь зубы.

– Пока еще нет.

Я целовала его долго и медленно, а затем повернула, чтобы насладиться красотой его спины, линий шеи, мышц, перекатывавшихся под гладкой кожей, узкой талии. Я поцеловала его между лопаток, лизнула языком и потянулась за мылом. Намылила широкие плечи, затем перешла к животу, огибая инсулиновую помпу, которая заменила его датчик – еще одна перемена в его жизни, о которой я не знала.

Теперь мое исследование стало более целенаправленным. Мне хотелось знать о нем все.

Я скользнула рукой вниз к его твердой как камень эрекции, обхватила ее и принялась поглаживать. От предвкушения искрились нервные окончания, я снова вспоминала, что ему нравится. Как прикоснуться к нему, чтобы вырвать из его груди это сексуальное утробное рычание. Он был моим всего несколько раз, и теперь я забирала его обратно, дюйм за дюймом.

Миллер сжал мою любопытную ладошку и посмотрел на меня через плечо.

– Если ты не прекратишь, я сейчас кончу.

Я отпустила его, и он повернулся ко мне лицом, волосы загораживали потемневший, затуманенный взгляд синих глаз. От увиденного в них неприкрытого желания ноги превратились в желе, но я отвернулась, чтобы не отдаться тут же. Мне хотелось его ласк, чтобы его ладони смыли с меня песок времени, горечь разлуки, стерли из памяти разделявшие нас сотни миль.

Я откинула с шеи влажные волосы и приподняла их, открывая обнаженную спину и ничем не прикрытую грудь. Миллер тут же обхватил ее ладонями, намыливая, пока прижимался губами к моей шее. Я ахнула, выгибаясь под ласковым прикосновением, и ощутила попкой его эрекцию.

Миллер проводил ладонями вниз по позвоночнику, к округлым бедрам, а затем снова наверх. В каждом движении чувствовалась сдержанность, но вскоре его терпение иссякло, а мое собственное желание поглотило остатки разума. Мы быстро смыли пену, а потом Миллер снова поднял меня на руки и отнес на кровать.

Кожа покрылась мурашками от прохлады комнаты, но его разгоряченное сильное тело согревало блаженным теплом. Он целовал меня, пока в легких совсем не осталось воздуха, а затем прижался ко мне лбом.

– Не могу на тебя насмотреться, – выдохнул он.

– Я тоже.

– Скажи мне, что больше никого не было.

– Конечно. Никого, кроме тебя. Никогда, – произнесла я и сглотнула.

– А у тебя?..

– Никого, – хрипло ответил он, его взгляд светился теплом и нежностью. – Ты моя первая и последняя.

Его слова и пронзительный искренний взгляд заставили меня окончательно открыть ему душу, стерли любые колебания или сомнения. Меня вновь обдало прохладным воздухом, когда Миллер отошел за презервативом в бумажнике. Он вернулся, его плечи осыпали мерцавшие капельки воды после душа. Он навис надо мной, удерживаясь на локтях, тесно прижался ко мне и запустил пальцы мне в волосы. Наши взгляды встретились в полумраке занавешенных окон. Я подвела его к своему входу и скользнула его кончиком по моей влаге. Миллер напрягся, изо всех сил сдерживая порывы своего тела, пока целовал мои губы. Мягко. А затем одним плавным движением глубоко вошел в меня.

Я напряглась каждой клеточкой от внезапной наполненности, граничащей с болью, но сразу расслабилась, впуская в себя так глубоко, как только возможно. Миллер погрузился в меня и на мгновение замер, склонив голову.

– Господи, Ви. Как хорошо. Как же хорошо.

Я уткнулась носом в его шею, целуя ухо, линию челюсти, а затем губы. Миллер поднял голову и начал двигаться во мне. Несколько медленных, глубоких толчков вскоре сменились жесткими и быстрыми, потому что мы слишком долго ждали. Наши тела так долго были этого лишены, и теперь мы пытались наверстать упущенное.

Его ласки в ду́ше уже воспламенили мое желание. Наша разлука заставила каждую частичку меня жаждать этого момента. Миллер снова и снова задевал внутри меня определенную точку, быстро вознося на вершину.

– Миллер…

– Кончай, Ви, – произнес он, на его шее от напряжения вздулись вены, восхитительное мужественное тело терлось о мою грудь, пока он входил в меня. Он отклонился назад и закинул одну из моих ног себе на плечо, раздвигая меня еще шире.

Я ахнула от едва заметного изменения угла, буквально лишавшего рассудка. Я вцепилась ногтями Миллеру в плечи, пока он вонзался в меня, подводя все ближе и ближе к оргазму, пока из моего горла не вырвался вскрик и я не откинулась на кровать, бессвязно бормоча. Словно рухнув с большой высоты в океан наслаждения, который теперь покачивал меня на своих волнах.

Я раздвинула ноги, схватилась руками за изголовье кровати и отдалась во власть Миллера, позволяя ему обладать мною. Он приподнялся на руках и самозабвенно входил в меня снова и снова, пока наконец и его не настиг оргазм и, излившись в меня, напряжение покинуло тело.

Он задрожал, сквозь стиснутые зубы вырвался чисто мужской полустон-полурык, от которого мне захотелось все повторить. Но у нас было время. Теперь наконец у нас было время. Никаких вырванных из графика выходных. Никаких часов, украдкой проведенных вместе.

Миллер рухнул на меня и крепко обхватил. Мы лежали, переплетясь, мокрые от пота, удовлетворенные, наши сердца бились в унисон, постепенно замедляясь, пока наконец мы не заснули.

29

Миллер

Эта ночь принадлежала только нам.

Я велел своей команде оставить нас в покое и заказал обслуживание в номер. Принял лекарства, и мы ели, смеялись, разговаривали, а еще я всю ночь не выпускал Вайолет из постели. Обнаженная, идеальная, черные волосы разметались по белой подушке, гладкая бледная кожа мерцала в огнях бульвара за окном. Я скользил ладонями по изгибам ее тела, вновь возрождая в памяти ее очертания и фигуру после стольких месяцев бесплотных фантазий. Стирая одинокие ночи, когда я сжимал член в руке и пытался добиться хоть какого-нибудь облегчения.

Теперь она здесь, притягивала меня снова и снова в мягкое тепло ее нежного, шелковистого тела.

Перед рассветом мы наконец-то насытились и лежали, обнявшись. Ее голова покоилась на моем плече, а я лениво играл с ее локонами.

– Мне очень не хочется поднимать этот вопрос, – произнес я, – но что ты собираешься делать с институтом?

– Я сказала, больше никаких расставаний, помнишь? Если пропущу промежуточные экзамены, стипендия будет под угрозой, но…

– Я оплачу твое обучение.

Она вздохнула, а я остро ощущал кожей, как ее обнаженная грудь на вдохе прижимается ко мне.

– Не знаю, Миллер. Мне трудно, но я уже говорила Шайло, что плохого в этом ничего нет. Я становлюсь сильнее. Более сосредоточенной и целеустремленной. Тяжелая работа мне по силам. Но я оказалась не готова к тому, как нелегко находиться вдали от тебя.

– И я тоже. Будет слишком, если попросить тебя остаться со мной на весь тур?

– Да, – твердо ответила она. – Потому что больше не будет никакого тура, ведь правда? Что говорит доктор Брайтон?

– Что мне нужно больше отдыхать. Может, он и прав. Я не хочу таскать тебя за собой по всей стране, Вайолет, и не хочу снова оставлять тебя. Но завтра на концерте в Сиэтле будут руководители «Рук помощи», а с ними куча детей. Я не могу их подвести. Черт возьми, я и так их подвожу. Если отменить гастроли, то и они и лейбл получат меньше денег.

– Будут и другие гастроли, Миллер. Никто не станет возмущаться, ведь речь идет о твоем здоровье.

– Я выступлю на этом концерте. Ради них. Один концерт, и тогда сможем планировать дальнейший шаг.

Вайолет немного помолчала, потом вскинула подбородок и посмотрела на меня.

– Тебе это нравится? Из статьи в «Роллинг Стоун» создалось впечатление, что нет.

– Мне нравится быть на сцене. Выступать перед фанатами. Но все остальное какой-то сюрреализм.

– В смысле?

– Куда бы я ни пошел, люди говорят мне, какой я крутой, даже если не знают меня. Даже когда я веду себя как полный придурок. Я уже полгода ни с кем по-настоящему не разговаривал. Мне достаточно сказать «хочу пить», и десяток людей бросится подать мне стакан. Знаю, что верх идиотизма жаловаться на подобные вещи, но очень легко, черт побери, позволить всему этому вскружить мне голову. Я жертвую на благотворительность, чтобы почтить борьбу моей мамы и не забывать свое прошлое.

Вайолет улыбнулась и поцеловала меня в грудь над сердцем.

– Мне нравятся твои слова. – Она опустила взгляд, ее голос стал глуше. – А что насчет твоего отца?

Живот скрутило в узел, расслабленная тяжесть во всем теле исчезла. Я сел и потянулся за стаканом воды на ночном столике.

– А что с ним? Я знаю, зачем он звонит спустя семь лет, явно не чтобы меня поздравить. Хочет получить свою долю.

Вайолет села рядом со мной и натянула простыню на грудь.

– Возможно. А вдруг нет? Вместо того чтобы гадать, чего он хочет, спроси себя, чего хочешь ты. Хочешь поговорить с ним?

– Зачем мне с ним разговаривать? Он разрушил наши жизни. Мы были вынуждены жить в гребаной машине. Маме приходилось делать… ужасные вещи, чтобы выжить. Он не заслуживает даже ответа на свои телефонные звонки.

Она прижалась ко мне щекой.

– Дело не в том, чего он заслуживает, Миллер. А в том, чего заслуживаешь ты. Разговор с ним может тебя успокоить.

– А может только ухудшить ситуацию.

Вайолет взяла меня за руку и поцеловала в плечо.

– Только ты знаешь, как будет правильно.

– Я подумаю, – произнес я. – В конце концов, он может больше и не пытаться связаться. Я всей команде сказал, что не собираюсь отвечать на его звонки. Возможно, я уже упустил свой шанс. – При этой мысли я стиснул зубы от боли в сердце.

– Думаю, что у всего происходящего есть свои причины, но мы не всегда способны вовремя их разглядеть.

Я взглянул на нее.

– Даже у нас? Нам потребовались годы, чтобы разобраться в наших отношениях. Только теперь я тебя не отпущу.

– Я никуда не собираюсь. – Она прижалась ко мне. – Если решил, что раньше я доставала тебя за твои показатели…

Я рассмеялся и поцеловал ее в макушку.

– Скучал по твоим придиркам. Врач меня дико раздражает, но твоя забота всегда была приятна.

– Может быть, это тоже предначертано свыше, – произнесла она. – Я все больше и больше задумываюсь о своем пути в медицине. Я зациклилась на идее стать хирургом точно так же, как и на своей влюбленности в Ривера Уитмора. Просто всегда так было, и все. А теперь мне кажется, что хирургия не самый лучший для меня вариант.

– Но ты мечтала об этом еще до нашего знакомства.

Она взяла меня за руку, провела пальцем по линиям на моей ладони.

– Может показаться странным, но я все больше и больше чувствую, что ключ к тому, чтобы узнать правильный путь – это свернуть со своего собственного. Так же, как это было с тобой. Я должна была перестать обманываться насчет моих чувств к тебе. Они реальные. Неотвратимые. Может быть, с моей карьерой то же самое. – Вайолет посмотрела на меня, ее улыбка светилась в полутьме комнаты. – Может быть, ответ все это время лежал у меня под носом.

У меня округлились глаза.

– О чем ты говоришь?

– Не хочу показаться слишком странной или сумасшедшей, но, возможно, мне предначертано стать эндокринологом, раз мы созданы друг для друга.

Я нахмурился.

– И тебе предначертано заботиться обо мне?

– Мы оба заботимся друг о друге.

– Как? Что я даю тебе взамен?

– Ты бережешь мое сердце, – тихо произнесла она и улыбнулась. – Будешь моим личным музыкантом, который пишет для меня любовные песни.

Кстати говоря, раз уж грядет последний концерт перед перерывом, как думаешь, сможешь достать мне билет?

– Черт, да я могу тебя даже на сцену посадить.

– Нет, нет, нет. Я хочу быть как все, наблюдать за тобой в твоей естественной среде обитания, пока весь мир будет кричать твое имя. – Она с притворным раздражением покачала головой. – Так с кем тут нужно переспать, чтобы заполучить билет на концерт Миллера Стрэттона?

Я рассмеялся и затащил ее на себя сверху.

– Ты на него смотришь, детка.

Утро превратилось в день, и мы с трудом выбрались из постели. Вайолет в смежной комнате одевалась к нашему вылету в Сиэтл, а я тем временем сидел за столом над принесенным нам в номер завтраком.

Пришел доктор Брайтон, чтобы проверить мои показатели и уровень сахара в крови.

– Пока на вид все неплохо, – вынес он свой вердикт. – Но меня больше беспокоит состояние после концерта, Миллер. Я надеялся, что инсулиновая помпа поможет стабилизировать твое состояние, но этого не произошло. Подозреваю, что у тебя более редкая форма диабета. Мы называем его лабильным, или хрупким. Значит, что он не так эффективно реагирует на лечение и сопровождается более высокими рисками.

– Значит, мне будет хреново, независимо от того, продолжу я тур или нет, – с горечью заметил я. – Не сочтите меня безрассудным, док, но показатели никак не зависят от того, выступаю я или нет. Ничего не изменится.

– Да, это признак лабильности, но стресс может спровоцировать подъем уровня сахара в крови. Тур – это ведь колоссальная нагрузка.

– Верно, но сейчас я чувствую себя прекрасно. Лучше, чем за все последнее время. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Ты спрашиваешь меня, сможешь ли участвовать в концерте? Да. Но стоит ли? Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал, пока я не проведу полное обследование почек и эндокринологической системы, и не сделаю тест А1С, предпочтительно в условиях стационара.

Я поморщился.

– Не могу. Сегодня важный день. Обсудим все позже.

Он поджал губы.

– После. Тогда я сделаю все, что вы захотите.

– Очень хорошо. Я проверю тебя перед концертом, после него и утром.

– Спасибо, док.

Он собрал свои инструменты и на выходе поприветствовал Эвелин.

– Привет, Эв, – поздоровался я. – Ты уже поела? Может, заказать тебе что-нибудь?

– Нет, спасибо, – отказалась она, нервно разглаживая юбку. Эвелин никогда не нервничала.

– Что стряслось?

– Твое расписание на сегодня у Тины, и попозже она согласует с тобой встречу с Брендой Рознер, генеральным директором «Рук помощи». И фактически с этого момента Тина возьмет на себя все мои обязанности. – Она расправила плечи. – Я пришла попросить об увольнении.

Я моргнул.

– Что… почему?

Эвелин взглянула на закрытую дверь спальни.

– Вайолет здесь?

– Да. Это из-за нее ты уходишь?

– Не совсем, – натянуто ответила Эвелин. – Я нашла место в голливудской фирме по связям с общественностью. Мне уже давно стоило это сделать.

Я поднялся на ноги и обнял ее.

– Поздравляю, Эв. Это здорово.

Она напряглась в моих объятиях, и я отпустил ее.

– Ты дал мне очень многое, Миллер.

– Как и ты. Без тебя мой поезд давно бы уже сошел с рельсов. Черт, меня бы здесь вообще не было, если бы не ты. Пускай я много ворчу, но когда оказываюсь на сцене и остается только музыка, я и фанаты… Все это благодаря тебе.

– Не торопись петь мне дифирамбы, – произнесла она, и вдруг вся присущая ей уверенность куда-то подевалась. – Я должна тебе кое-что сказать. Я… не была с тобой честной.

Я прислонился к столу и скрестил руки на груди.

– Ладно.

– Это сложнее, чем я думала. – Она фыркнула и уперла руки в бока. – И знаешь, я ведь даже не обязана тебе рассказывать. Могла просто принять другое предложение и покончить с этим. Но я не могу. Не могу вот так оставить свою ложь.

– Какую ложь?

– О том, зачем мне понадобилось, чтобы ты взял меня с собой в Лос-Анджелес.

Я опустил руки.

– Ты сказала, что тебе нужна помощь.

– Я знала, что ты хороший парень, который сделает все, что в его силах. – Она деликатно откашлялась. – Особенно если решит, что кому-то грозит опасность.

– Ты была в опасности. Такой же, как и я.

Эвелин уткнулась взглядом себе под ноги.

– Вот только это неправда. Пока мы ехали в аэропорт, я увидела синяки на твоей шее. Когда стало ясно, что ты не возьмешь меня с собой, мне пришлось… импровизировать.

Я уставился на нее, и понимание холодными пальцами поползло по спине.

– Ты на хрен шутишь.

– За два дня до этого я ударилась бедром о дурацкий стол для аэрохоккея моего брата в комнате отдыха и заработала довольно приличный синяк. В тот момент это показалось весьма удачным решением. Вселенная сама протянула мне билет прочь из нашего городка. – Она грустно улыбнулась. – И это сработало.

Я уставился на нее, разинув рот.

– Что ты сказала? Узнала, что гребаный Чет меня душил и потому соврала?..

– Что со мной случилось то же самое. – Она достала из сумки салфетку и осторожно промокнула глаза. – Да. Так и есть.

– Эвелин, это… отвратительно.

– Знаю. Я не горжусь собой, но сделала то, что должна была. Санта-Круз слишком маленький и скучный. Мне необходимо было выбраться.

– Значит, ты солгала о своем отце…

– Я не говорила, что это сделал мой отец, – пылко воскликнула она. – Я бы никогда… Он бы никогда так не поступил.

– И все же ты заставила меня в это поверить.

– А теперь я беру свои слова обратно. Должна это сделать. Прости меня, Миллер. – Она расправила плечи. – Это было неправильно, и я сожалею.

– Тебе вообще не нужно было этого делать. Твой видеоблог тоже смог бы помочь достичь успеха в жизни.

– Возможно. Но я хотела быть с тобой.

Я прислонился к столу и задумчиво взъерошил волосы, два года пролетели перед глазами. Два года она терпела мое отвратительное поведение, капризы и проблемы со здоровьем ради того, что никогда не случится.

– Я догадывался. Догадывался, но не хотел знать. Мне жаль, Эв.

– Не надо меня жалеть, Миллер. Я всегда знала, на что шла. Можешь спросить у Вайолет, что я под этим подразумеваю. – Она тяжело вздохнула, затем протянула руку, и я пожал ее. –  Спасибо. За все.

– Тебе спасибо, Эв. Я буду по тебе скучать.

На ее лице промелькнуло удивление, но затем она взяла себя в руки.

– Разумеется, будешь. Большую часть времени Тина с трудом помнит собственное имя.

Эвелин быстро отстранилась и направилась к двери. Открыла ее и обернулась с беззаботным выражением лица.

– Скажи Вайолет, что победила лучшая девушка.

А потом она ушла.

Наш самолет приземлился в Сиэтле ближе к вечеру. Я познакомил Вайолет с ребятами из группы. Она мгновенно растопила ледяную стену, за которой я так долго от них скрывался. К концу репетиции мы чувствовали себя более сплоченной группой, чем за все время тура, и я проклинал себя, что раньше поступал как придурок. Что старательно игнорировал всех окружающих.

Считал, что это избавит меня от многих проблем, а на деле лишь нашел себе еще больше. Эта мысль потянула за собой и другую, об отце, но я тут же отмахнулся от нее.

«Это совсем другое. Он погубил нашу семью. Не желал нас видеть».

Но тем не менее я отвел ассистентку в сторону и спросил:

– Мой отец звонил?

На лице Тины мгновенно отразился страх.

– Мне казалось, ты просил передать ему, что для него всегда занят.

– Так и есть, – раздраженно подтвердил я. – Мне просто… любопытно.

– А почему у него нет твоего личного номера сотового?

Я потер лицо руками, уже скучая по Эвелин.

– Неважно. Если он снова позвонит…

– Что?

Я стоял на перепутье двух возможностей. Оставить все, как было семь лет, либо устремиться в неизвестность, в которой я не могу за себя ручаться.

Тина ждала.

– Ничего.

Перед концертом приехала руководитель из «Рук помощи» Бренда Рознер с полудюжиной маленьких детей, большинству из которых было лет восемь-девять.

Я взял с собой Вайолет.

– Хочу, чтобы ты видела, ради чего все это.

Мы собрались в Зеленой комнате в окружении множества фотографов и репортеров. Прошла небольшая фотосессия, а Вайолет занялась детьми, болтая и смеясь вместе с ними, чтобы они не выглядели такими испуганными.

Бренда пожала мне руку, поблагодарив за помощь.

– Я не знаю, сколько мне еще осталось концертов, – сообщил я ей. – Мои врачи, – я кивнул на Вайолет, – говорят, что мне нужно притормозить.

Бренда улыбнулась.

– Мы все так благодарны. Нам нет нужды просить вас о большем, чем то, что вы уже для нас сделали.

Я ей верил, но все равно было больно бросать этих детей. Я раздавал автографы и фотографировался с ними. Они благодарили меня и даже не подозревали, что дают мне гораздо больше.

Один ребенок стоял в стороне от остальных. Бренда сказала мне, что судьба обошлась с малышом особенно жестоко и поэтому он ни с кем не сближается. Восьмилетнего мальчика таскали из одного приюта для бедных в другой, пока в итоге его не отобрали у родителей и не отдали в приемную семью. Пока все ели и пили, он в одиночестве стоял у стены. Я подошел к нему и тоже облокотился о стену рядом.

– Тебя ведь Сэм зовут, верно?

Он кивнул, не сводя глаз с окружавшей нас суматохи.

– Никогда не видел столько еды зараз.

Я с трудом сглотнул, в горле внезапно образовался ком.

– Да, понимаю, о чем ты.

Он поднял на меня свои карие глаза. В них таилась такая глубина, какой не должно быть у восьмилетнего ребенка.

– Я слышал, что в детстве ты был бездомным.

– Верно. Мы с мамой около полугода жили в машине.

– Трудно было?

– Черт, да, еще как. Мне приходилось мыть голову в туалете заправочной станции.

– Отстойно. Но теперь ты знаменитая рок-звезда.

– Ага, но путь к этому был долгим, и мне очень крупно повезло, – сказал я. – Что ты любишь, Сэм? Что бы ты сделал, появись у тебя любая возможность?

– Я хочу стать фотографом. Знаю, звучит глупо…

– Ничего подобного. Тебе нравится фотографировать?

– Да. Энни, моя нынешняя приемная мама, говорит, что у меня неплохо получается.

– У тебя есть фотоаппарат?

Он покачал головой.

– Энни иногда разрешает снимать на ее телефон. Но это не настоящая камера.

Я посмотрел на одного из фотографов, делавшего снимки детей, и резко свистнул, чтобы привлечь его внимание. Он поднял взгляд, и я подозвал его кивком головы.

– У нас тут Сэм хотел бы стать фотографом. Ты не против, если он немного пофотографирует?

Фотограф явно сомневался, стоит ли отдавать свою очень дорогую профессиональную камеру ребенку.

– Если понадобится, я покрою все расходы, – заверил я его. Я не часто пользовался своим положением, каким бы оно, черт подери, ни было. Но этот мальчишка того стоил. Я бросил на парня многозначительный взгляд, мол: «Знаешь, кто я такой?», на который Вайолет наверняка закатит глаза, если увидит.

– Да, конечно, – ответил фотограф. – Умеешь с ней обращаться? – спросил он, перекидывая ремешок Сэму через голову. – Вот это отверстие…

– Я знаю, – прервал его Сэм. – Это зум и фокус. – Он поднес камеру к глазу, и я оказался в кадре. Я прислонился к стене, скрестив руки на груди и согнув одну ногу в колене. Сэм сфотографировал меня, потом показал снимок.

– Меня фотографировали тысячи раз, Сэм, – произнес я. – Слишком много. Но этот снимок мне нравится больше всех.

Он сиял от гордости, и в моем чертовом сердце что-то дрогнуло. Я кивнул.

– Иди. Снимай все, что захочешь. – Я обернулся к фотографу, на моих губах расплылась звездная улыбка. – Ты ведь не против, правда?

– Э-э, нет. Нисколько.

– Спасибо! – воскликнул Сэм и отправился фотографировать все подряд, включая крупные планы еды на том чертовом буфете. Репортер последовал за ним и своим тысячедолларовым фотоаппаратом.

Я позвал Бренду.

– Можете сделать одолжение? Дайте мне знать, в чем нуждаются эти дети. Мне интересно абсолютно все.

Она слабо улыбнулась.

– Конечно, благодарю вас.

– Сэму нужна камера. Пришлите мне счет, хорошо?

Бренда, казалось, собиралась излить еще больше благодарностей, но правильно истолковала выражение моего лица.

– Разумеется, мистер Стрэттон.

– Все в порядке? – спросила Вайолет, присоединяясь ко мне, пока я внимательно наблюдал за тем, как Сэм фотографирует, улыбается и смеется.

– Все прекрасно.

30

Миллер

Настало время шоу. В этот вечер воздух был словно наэлектризован. Толпы людей хлынули на Ки-Арену в центре Сиэтла, и Вайолет с сияющими глазами сидела в Зеленой комнате и прислушивалась к гулу толпы над нами и вокруг нас.

– Они все здесь ради тебя, – сказала она.

В дверь просунула голову ассистентка.

– Эй, Миллер. Пора.

– В первых рядах будет твориться настоящее безумие, – произнес я, когда мы направились к двери. – Ты уверена, что справишься?

Она обняла меня за шею.

– Я собираюсь раствориться в толпе и наслаждаться каждой минутой, наблюдая за своей любимой рок-звездой.

Я закатил глаза.

– Ненавижу это слово.

– Но оно тебе идеально подходит. – Вайолет нежно поцеловала меня и ухмыльнулась. – Тебя ведь не смутит, правда? Мое присутствие?

Я притянул ее к себе. На ней была обтягивающая белая футболка и короткая черная юбка. Мой взгляд скользнул по ее телу, впитывая каждую деталь.

– Ты присутствовала на каждом моем выступлении. – Я провел подушечкой большого пальца по ее губе. – Я говорил тебе, Ви. Все это для тебя.

Взгляд задержался на нежном горле, когда она сглотнула.

– Я тебя тоже люблю, Миллер. – Она закрыла глаза и поцеловала меня, а затем поспешила к выходу, где ее ждал другой ассистент, чтобы отвести в первый ряд.

Я присоединился к группе, и, когда погас свет, мы вместе вышли на сцену. Толпа взорвалась оглушительным ревом. Мы сгрудились в темноте вокруг барабанной установки Чада.

– Вы охренительно крутые, на каждом концерте, – произнес я. – Кажется, я недостаточно часто это говорил.

– Скорее вообще никогда, – хохотнул Антонио. – Мы с тобой в туре уже полгода.

– Да, да, да. Я больше не буду такой задницей. Лучше поздно, чем никогда.

– Все хорошо, приятель, – произнес Роберт, другой гитарист. – Давайте устроим адское шоу.

И мы это сделали. Черт возьми, еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким живым на сцене. Меня пронизывала музыка, усиленная ребятами из группы. А Вайолет находилась в первом ряду, покачиваясь в море лиц, такая чертовски красивая.

На этой сцене я оставил свое сердце, излил в микрофон душу, всего себя, без остатка. А когда пришло время петь «Дождись меня», остались только я на табурете, моя акустическая гитара и Вайолет.

Все невысказанные за два года мысли, желания, чувства обнажались в песне. Тоска, одиночество, любовь. Боже, моя любовь к этой девушке просто бездонная, как будто я уже родился с ней в каждой клеточке тела и мозга. Вайолет пробуждала во мне все хорошее и посвятила свою жизнь исцелению того, что было сломано.

Когда стихла последняя нота, меня накрыло аплодисментами и приветственными криками. Я впитывал эту энергетику до последней капли, пока не почувствовал себя непобедимым. Мокрым от пота, но сильным. Я ушел со сцены после выступления перед пятнадцатью тысячами орущих фанатов и впервые позволил своему эго на мгновение расслабиться. Кровь закипела в жилах от острой потребности обладать Вайолет.

Она ждала меня в Зеленой комнате, и с первого взгляда я почувствовал в ней ту же жажду. Как только я переступил порог, меня окружила толпа людей, спешивших поздравить с успехом. Я проигнорировал их, целеустремленно и решительно шагая к Вайолет.

– Могу я с тобой поговорить? – попросил я низким голосом, похожим на рычание.

Она приоткрыла губы и хрипло выдохнула.

– Да, – прошептала она.

– Да.

Я взял ее за руку и повел к выходу, хотя хотелось уподобиться пещерному человеку и перекинуть ее через плечо. Возле Зеленой комнаты для меня был отведен номер-люкс. Я запер за нами дверь, молча поднял Вайолет и усадил на длинную стойку, тянувшуюся вдоль стены.

Юбка и футболка тесно облегали ее фигуру, ничего не скрывая. Я встал между ее ног, яростно целуя, терзая, запуская руки в ее волосы, в то время как она дергала пуговицы на моих джинсах, ее желание было таким же диким, как и мое.

– Одно дело видеть тебя на разогреве у Эда, но ты… – выдохнула она между поцелуями, стягивая с меня футболку. – Все эти люди здесь ради тебя. Теперь я знаю, почему рок-звезды получают столько секса, сколько пожелают. Почему девушки бросают трусики и показывают сиськи. Теперь я понимаю. Ее руки шарили по всему моему разгоряченному телу. – Это было самое сексуальное зрелище в моей жизни.

У меня не нашлось слов, и я крепко поцеловал ее, впиваясь в сочные губы, красные, сладкие. Во мне просыпалось что-то первобытное. Я хотел заполучить ее. Обладать ею. Годами я пел для нее, с самого детства, каждый мой вздох был наполнен поклонением ей. И когда наконец я заполучил ее, нас разлучили, заставили изнемогать от желания на расстоянии многих миль. Сердце тосковало и страдало от любви. Но теперь она рядом, мое сердце и душа могли расслабиться, пока мое тело возобладало над разумом. Я хотел трахнуть ее жестко и грубо. Больше никакой поэзии. Никакой музыки, кроме стука мебели, ее криков удовольствия, шлепков по коже и моего собственного дикого рычания, когда она наконец стала моей.

Я скользнул ладонями по ее бедрам и добрался до шелковых трусиков, уже влажных. Я спустил джинсы, одновременно вытаскивая из кармана презерватив и успевая надеть его еще до того, как штаны оказались на полу.

Одну ладонь я положил ей на щеку, а второй скользнул под ее попку, подтягивая к краю барной стойки. Вайолет раздвинула ноги шире, впуская меня, и вскрикнула от резкого толчка внутрь.

– Да, – выдохнула она, опуская руки и впиваясь пальцами мне в бедра, прижимая меня ближе, глубже.

Я склонился над ней, одной рукой придерживая ее ногу, а второй упираясь в холодный мрамор. Ви практически кричала от экстаза, доводя до исступления наше безумное, грубое единение.

– Миллер, я… – Все ее тело напряглось, она оборвала себя на полуслове, обвила меня руками и ногами, крепко стискивая в объятиях. Сжалась вокруг меня от нарастающего оргазма.

Я чувствовал его приближение и желал его. Был жадным до всего, что она могла мне предложить. Я замедлил толчки и почти полностью вышел, а затем вновь погрузился в нее, дразня, доводя до исступления. Она вцепилась в меня пальцами, скрестила ноги на моей талии, впилась зубами мне в шею в тщетной попытке заглушить рвущийся наружу крик удовольствия, когда оно накрыло ее мощной волной.

Мое собственное наслаждение было не менее мощным. Я отдался ему без остатка, последний раз вонзаясь в Вайолет яростным, безумным толчком, пока по позвоночнику не промчался обжигающий разряд электричества, яркой вспышкой устремившийся в место единения наших тел. Я стиснул зубы, впиваясь пальцами в ее бедра так, что останутся синяки, но я не хотел ее отпускать.

«Она здесь. Она моя».

– Да, – выдохнула Вайолет, запустив пальцы мне в волосы. – Да, кончи в меня.

Мое тело повиновалось. С последним судорожным толчком я кончил, освобождаясь от напряжения, и тяжело опустился на нее.

Несколько мгновений было слышно лишь наше хриплое дыхание и приглушенные звуки вечеринки в Зеленой комнате. Вайолет медленно отпустила меня, руки и ноги ослабли и отяжелели.

– Господи Иисусе, Миллер… – произнесла она с усталым смешком, мы оба обливались потом и тяжело дышали. – Я только что переспала с героем эротических фантазий всех твоих поклонниц. – Ее голос смягчился. – За исключением того, что мне принадлежит не только твоя знаменитая сторона.

Я лениво рассмеялся, уткнувшись ей в шею.

– Даже та собственническая сторона, которой бы гордились наши пещерные предки.

– Мне она нравится, – призналась Вайолет, чуть оттолкнув меня, чтобы поцеловать и обвести пальцем линию подбородка. – Нет, я ее обожаю. Обожаю, как ты занимаешься со мной любовью, как трахаешь меня и как при этом все равно даришь ощущение безопасности, несмотря ни на что. Я чувствую, как сильно ты меня любишь, даже когда превращаешься в зверя. – Она прикоснулась пальчиками к начавшему проявляться небольшому синяку на своем бедре.

– Я совсем не хотел причинить тебе боль… – встревоженно произнес я.

– Но я не против. Наоборот, мне хочется быть отмеченной тобой. Внутри и снаружи. Потому что для меня не существует больше никого, Миллер. Никогда не существовало и никогда не будет.

Ее слова глубоко запали мне в сердце, и на этот раз там и остались. Я им поверил. И ей.

– Как же долго я этого хотел, Ви. Годы.

– Я тоже. Нам потребовалось много времени, чтобы во всем разобраться.

Я провел большим пальцем по ее губам, припухшим от поцелуев.

– Наконец-то мы с этим справились.

31

Вайолет

Мы взяли себя в руки и вернулись в Зеленую комнату, присоединившись к остальной группе, нескольким VIP-фанатам и прессе. Я была уверена, что все поймут, чем мы занимались, но вокруг царил адреналин после выступления и атмосфера праздника. Миллер задержался, чтобы сделать несколько фотографий, после чего мы вернулись в наш номер.

Доктор Брайтон провел осмотр и пополнил резервуар с инсулином, прикрепленный к животу, чтобы предупредить последствия после концерта и праздничного ужина. Доктор строго посмотрел на нас.

– Нам нужно учитывать любые «нагрузки», которые, возможно, возникнут сегодня вечером.

Миллер покачал головой.

– Слишком устал. Кроме того, Вайолет знает, что я храню себя до свадьбы.

Я фыркнула от смеха, а Брайтон ухмыльнулся.

– Вернусь утром, как только проснетесь.

Мы с Миллером приняли душ, по отдельности, чтобы избежать соблазна, а затем переоделись ко сну. Он надел фланелевые штаны и футболку с V-образным вырезом, а я натянула одну из его футболок и свои шорты. Мы залезли на кровать и прижались друг к другу. Миллер тяжело опустился на подушку.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Концерт высосал из меня все силы. Хотя, честно признаться, не только он.

– Ох, какой ужас, – рассмеялась я, прижимаясь к нему. Я потянулась и взяла его за руку, чтобы посмотреть на часы.

– Как я выгляжу, док?

– Прекрасно, – ответила я. – Сегодня ты был просто непревзойденным. Как будто все, что я люблю в тебе, что хранится в твоей душе, высвободилось наружу. Вот почему они приходят на твои концерты, Миллер. Ты сияешь.

Он поиграл с прядью моих волос, а затем тяжело опустил руку.

– С этим туром покончено. Отменю все оставшиеся концерты.

Я подняла голову с его груди.

– Да? И что будешь делать?

– Буду с тобой.

От этого простого заявления у меня на глаза навернулись слезы. Он коснулся моей щеки и устало улыбнулся.

– Ты права, Ви. Хватит прощаний. Но ты не можешь бросить учебу и все, ради чего столько трудилась. Мы найдем квартиру в Уэйко, и когда закончишь учебный год, сможешь перевестись в Калифорнийский университет Санта-Круза. Если захочешь, конечно.

– Да, но стипендию предоставляет Бэйлор.

– Санта-Круз – твой дом. Если ты не позволишь мне оплачивать твое обучение, я сойду с ума. Мы найдем место у океана. Может быть, я напишу новый альбом, поменьше, пока ты будешь учиться и добиваться успехов. – Он улыбнулся, его глаза потемнели. – Мы позаботимся друг о друге. Хорошо?

Я кивнула и нежно поцеловала его.

– Хорошо. Я люблю тебя. Очень сильно.

– Люблю тебя, Ви, – пробормотал он, и это было последнее, что он произнес перед сном.

Я же засыпала медленнее, плывя по течению новой жизни, которая только начинала маячить на горизонте.

Из теплого, уютного полусна меня выдернул тревожный писк, и я села, слепо моргая. С моих губ на автомате слетело имя Миллера. Он все еще спал, хотя его часы отчаянно пищали.

– Миллер? Просыпайся. – Я включила свет на ночном столике. Крик застрял у меня в горле. Миллера трясло, как будто через него пропустили электрический ток, он дышал короткими, прерывистыми вздохами. Его лицо было бледным, как подушка.

– О боже… – Мой взгляд метнулся к цифрам на его часах.

Сорок пять. Потом сорок четыре…

– О боже.

Во рту мгновенно пересохло, в ушах застучал пульс. В голове пронеслась фраза «тяжелый гипогликемический эпизод», известная благодаря годам изучения темы диабета. Я изучала ее для него. Чтобы этого не случилось.

Меня охватило неестественное спокойствие. Ужас сжался в комок, и я затолкала его поглубже, чтобы он не мешал мне. Я отбросила одеяло и кинулась к мини-холодильнику, где хранились лекарства. Инсулин, чтобы снизить уровень сахара в крови, если показатели вырастут, и экстренные шприцы глюкагона, если упадут.

– Миллер! Миллер, я здесь, – позвала я дрожащим от страха голосом и сорвала упаковку с ручки для инъекций глюкагона. – Останься со мной, Миллер. Останься здесь.

Я забралась обратно на кровать и закатала короткий рукав его футболки. Дрожащими пальцами ущипнула его кожу и ввела иглу, нажимая на поршень и вводя лекарство до конца.

– Миллер, очнись. – Я бросила шприц и потянулась за телефоном на ночном столике. – Давай, малыш, просыпайся.

Я набрала 9-1-1 и прижала пальцы к шее Миллера, ожидая ответа. Его пульс бился так быстро, что я едва отличала один удар от другого.

– 9-1-1, что случилось?

Спокойно, но быстро я объяснила ситуацию, наблюдая, как растут показатели Миллера, но недостаточно быстро.

– Он не просыпается. Пожалуйста, поторопитесь. Он не просыпается!

Следующие пятнадцать минут, пока в дверь не вломились медики, показались мне вечностью. Я отползла в сторону, чувствуя, как животный страх подступает к горлу.

С появлением в номере охраны, Брайтона, нескольких помощников и менеджеров тура начался настоящий хаос. Я натянула джинсы, ботинки и толстовку, пока санитары поднимали Миллера на каталку. Передо мной проплывала череда лиц, но я от всех отмахивалась, чтобы остаться с Миллером. Он все еще был без сознания.

Медики задавали вопросы о его истории болезни, пока мы с Брайтоном торопливо шли через отель рядом с каталкой. Из дверей выглядывали гости, привлеченные суматохой. Я рассказала медикам его историю болезни, а Брайтон объяснил текущие проблемы со здоровьем. С показателями Миллера всегда было трудно справиться, но сердце разрывалось на части, когда я услышала, как тяжело ему приходилось в последнее время.

Я потребовала ехать с ним в больницу, боясь выпустить его из виду даже на мгновение. Боялась, что, если отвернусь, он исчезнет. Мы оказались в тряской машине «скорой помощи», санитары переговаривались между собой, перекрывая гудки машин, а я села рядом с Миллером, взяла его безвольную руку в свою и наклонилась поближе. Мое лицо пылало, я все еще была слишком напугана, чтобы плакать. В глазах не было ни капли влаги.

– Останься со мной. Прошу тебя. Останься, – причитала я, едва слыша себя из-за шума крови в ушах. – Останься со мной, малыш, пожалуйста.

Под кислородной маской Миллер был бледным, глаза закрыты, рот безвольно полуоткрыт.

В больнице его сразу же увезли в реанимацию. Кто-то провел меня в приемную, сразу за вращающимися дверями. Кто-то принес стакан воды.

Приехал доктор Брайтон. Он по-отечески коснулся моего плеча.

– Ты молодец, – похвалил он и толкнул дверь отделения интенсивной терапии. Потому что он был врачом, а я – нет.

Помощники и менеджеры тоже столпились в комнате. Я узнала одну молодую женщину, Тину, его новую помощницу. Она прижимала телефон к уху.

– Его мама, – глухо произнесла я. – Кто-нибудь позвоните его маме.

У меня отобрали возможность заботиться о Миллере, и беспомощность тяжким грузом давила на плечи. Мне ничего не оставалось, только ждать. Вокруг сердца крепко сжался ледяной кулак страха. Наконец появился молодой врач с лысой головой и густой темной бородой и стал искать родственников Миллера. Его лицо было непроницаемо, невозможно понять, хорошие он принес новости или…

Перед глазами вспыхнули воспоминания: Миллер взбирается по шпалере и влезает в окно моей спальни. Мы с Миллером, тринадцатилетние, лежим в постели лицом к лицу. Миллер сидит напротив меня с гитарой на коленях и поет песни, которые написал для меня, а я даже не догадывалась…

– Я, – хрипло отозвалась я, собирая всю свою храбрость.

– Я здесь. Вы можете поговорить со мной.

«Я все выдержу. Все что угодно, потому что он мой, а я его. Всегда».

Доктор сел напротив меня, слабо улыбаясь из-под бороды. На бейдже значилось «Доктор Джулиан Монро».

– Миллер в диабетической коме.

Я кивнула.

– Понятно.

– Мы поставили капельницу и ввели глюкозу, он теперь то приходит в сознание, то снова отключается. Очень хороший знак.

Я прикрыла глаза, когда меня захлестнуло облегчение.

– Он… в сознании?

– Нет еще, но старается. Это вы вкололи ему глюкагон?

Я кивнула.

– У него не было никаких симптомов, – произнесла я тихим голосом. – Накануне вечером совершенно никаких симптомов. С ним все было в порядке. Он прекрасно себя чувствовал. Я что-то упустила. Я должна была догадаться…

Доктор Монро прервал меня.

– Вы не могли знать. Инсулиновая помпа Миллера дала сбой и ввела гораздо больше, чем требовалось. От доктора Брайтона я также узнал, что Миллер всю жизнь борется с диабетом. Длительное колебание уровня сахара в крови может привести к опасному подавлению симптомов, называемых гипогликемической неосознанностью.

Этот термин тоже выплыл из моих детских исследований.

– Я понятия не имела, что все так плохо. Я должна была… что-то сделать. Лучше стараться.

– Вы больше ничего не могли сделать. Мы стабилизировали его состояние и взяли анализы. Хрупкий диабет нетипичен. Он непредсказуем и может обмануть даже самый лучший уход, под которым Миллер находился с доктором Брайтоном. Честно говоря, сейчас нас больше всего беспокоят почки. Миллер довольно долго справлялся со своим диабетом самостоятельно, но подозреваю, что колебания показателей на протяжении стольких лет не прошли бес- следно.

– В каком смысле? – спросила я, хотя уже знала.

– Ждем заключение нефролога, но, скорее всего, у него развилась хроническая болезнь почек.

Я боролась с желанием спрятать голову в ладонях, но доктор прочитал эмоции на моем лице.

– На ранних стадиях хронической болезни почек признаков или симптомов практически не наблюдается. Очень часто она не проявляется до тех пор, пока функция почек не будет значительно нарушена.

Эти слова ранили меня, но я обязана была держать себя в руках ради Миллера. Сохранять ясную голову и заботиться о нем как врач.

– Что будет дальше?

– Первый шаг – привести его в сознание. Анализы определят, в чем именно заключается его почечная недостаточность, и тогда будем от этого отталкиваться. – Он тепло улыбнулся. – Одна из медсестер сообщит, когда вы сможете его увидеть.

Он ушел, и в поле моего зрения появилась Тина.

– Мама Миллера уже в пути.

– Отлично, спасибо, – поблагодарила я, стараясь не выдать своей беспомощности. После очередного мучительного ожидания меня впустили в палату интенсивной терапии. Миллер был подключен к дюжине различных аппаратов, к его руке тянулись трубки капельниц, а рядом с кроватью стояла система мониторинга глюкозы. Над ним склонилась медсестра, уговаривая открыть глаза. Его веки задрожали и приоткрылись, но потом снова закрылась. Я подошла к кровати.

– Он почти с нами, – произнесла медсестра с добродушной улыбкой. – Вы его девушка?

– Да.

– Поговорите с ним, милая. Он вас послушается лучше, чем меня.

– Миллер, – тихо позвала я. – Миллер, очнись. Очнись и посмотри на меня.

Прошу тебя.

Его глаза открылись, закрылись и снова открылись, остекленевшие, расфокусированные. А затем наши взгляды встретились.

Облегчение было настолько мощным, что у меня едва не подкосились ноги.

Я сжала его ладонь.

– Привет, малыш.

Он оставался таким же мертвенно-бледным под тенью щетины.

– Ви, – прохрипел он.

– Наконец-то, – обрадовалась медсестра. – С возвращением, дорогой. Дай-ка мне на тебя взглянуть.

Она прошлась по палате, проверяя и переписывая показатели, а я тем временем подтащила стул к кровати и тяжело опустилась на него, испытывая чувство дежавю. Другая больница, семь лет назад.

– Что случилось? – спросил он, слегка повернув голову на подушке.

– Помпа сломалась и ввела тебе слишком много инсулина, – ответила я. – У тебя упали показатели.

– Слишком длинный ответ. – Медсестра подошла, чтобы проверить капельницу. – А если короче: она тебе жизнь спасла, вот что случилось.

Губы Миллера дрогнули, когда он попытался улыбнуться.

– Она уже это делала. Давно.

Он закрыл глаза, и я испуганно посмотрела на медсестру.

– Он просто отдыхает, милая. Похоже, тебе тоже не помешает немного поспать.

– Я в порядке. – Ни за что не покину этот стул, наши руки все равно что скованы вместе.

Проходили часы, Миллер просыпался на несколько минут, а потом снова погружался в сон. У него взяли еще какие-то анализы, и я наблюдала, как доктор Монро шепчется с нефрологом, оба стояли с мрачным видом.

Около девяти вечера приехала мать Миллера. Я видела Лоис Стрэттон всего несколько раз, когда училась в старшей школе. Раньше она всегда выглядела уставшей и посеревшей. Миллер поселил ее в светлую квартиру в Лос-Анджелесе, и теперь она казалась более здоровой и жизнерадостной, хотя сейчас лицо искажала тревога за сына.

Она бросилась к Миллеру, лихорадочно шаря по нему взглядом.

– Я думала, он очнулся. Мне сказали, что он был в коме, но уже очнулся.

– Так и есть, – подтвердила я. – Сейчас он спит.

Она опустилась на стул.

– Мой дорогой мальчик, – запричитала она и со слезами посмотрела на меня. – Ох. Вайолет. Спасибо тебе, милая. Я так благодарна тебе за то, что ты оказалась рядом, когда он нуждался в тебе больше всего. Уже дважды. В ту ночь у тебя во дворе и сейчас. Только тогда показатели взлетели вверх, а сегодня упали на минимум.

– Мне стоило находиться рядом. Все время. Я могла уберечь его.

– В первую очередь это была моя обязанность. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза. – В каком-то смысле я тоже его бросила. Оставила самого о себе заботиться. Я столько зла ему причинила из-за того, что ужасно устала. Я сама нуждалась в помощи, но ее не было.

– Вы делали все, что могли, – возразила я.

– Как и ты.

Мы разделили мгновение тепла и понимания. Двое людей, которые больше всех любили Миллера.

Вошла социальный работник с букетом цветов.

– От некоей Бренды из «Рук помощи». Я оставлю их на окне.

Она поставила на подоконник ярко-желтые герберы вперемешку с белыми розами, предложила принести нам кофе и ушла.

– «Руки помощи»? – спросила Лоис. Мы обе разговаривали приглушенными голосами. – Это та благотворительная организация, которой Миллер собирается отдать все деньги?

Я кивнула.

– Для бездомных семей.

Она грустно улыбнулась.

– Ну конечно. Он непременно хотел кому-нибудь помочь, раз выпала такая возможность. Но и до популярности ему была присуща сострадательность. Несправедливость всегда его огорчала. А еще злила. Даже в детстве.

«– И нет ничего печальнее, чем именинный торт всего с одним отрезанным куском.

– Я могу придумать сотню вещей печальнее, – возразил Миллер».

Я улыбнулась.

– Таким он и был, когда мы познакомились.

– Думаю, он с этим родился. Явно не мы с Рэем его этому научили. Мы были так молоды, когда он у нас появился. Едва ли старше, чем вы сейчас.

Нежно улыбнувшись, Лоис смахнула прядь волос со лба Миллера, привычное движение, которое она, вероятно, делала тысячу раз в его детстве.

– Однажды он играл в песочнице с одним мальчиком, – проговорила она. – Миллеру тогда было около трех, наверное, а тому мальчику чуть побольше. Он отобрал у Миллера пластмассовую лопату и переломил ее пополам. Я подбежала и отругала его, ожидая, что придется утешать Миллера. Вместо этого он просто выглядел озадаченным. Трудно представить себе такое выражение на лице трехлетнего ребенка. Он не плакал. Ему только хотелось узнать причину. «Зачем он это сделал, мама?» Он не мог объяснить беспричинную жестокость.

Лоис нежно улыбнулась, глядя на сына.

– Он долго был таким. Открытым. Любознательным. Думаю, именно из этого источника он черпал вдохновение для своих песен. Наблюдал за жизнью, а затем переносил впечатления в лирику и музыку, благодаря гитаре, которую подарил ему Рэй. Его самое ценное достояние. – Она тяжело вздохнула. – Но с уходом Рэя все изменилось. Миллер замкнулся в себе. Стал подозрительным. Больше никого не хотел любить. Может, он и играл, но я больше не слышала. Это разбивало мне сердце.

Лоис посмотрела на меня поверх спящего Миллера.

– А потом появилась ты. Ты открыла ему сердце, Вайолет. Знаю, что многие благодарят Эвелин за то, что обнаружила талант Миллера, но сначала он пел для тебя. Ты – причина его популярности. Он настолько сильно тебя любит, что не может сдерживаться. Даже когда он оттолкнул тебя, я знала. Всегда знала, что ты его девочка.

«Его девочка. Я всегда была его девочкой».

– Думаю, я тоже это знала, – произнесла я, улыбаясь сквозь слезы. – Даже когда еще не подозревала о своих истинных чувствах.

32

Миллер

Я открыл глаза и увидел солнечный свет, льющийся из окна в конце маленькой комнаты. Тело словно срослось с кроватью, тяжелое и слабое. Вайолет сидела рядом, ее голова покоилась на моем матрасе, а рука сжимала мою ладонь.

Она не отходила от меня уже два дня, с тех пор как меня перевели из реанимации. Два дня, в течение которых доктор Монро и его команда провели все существующие исследования и сообщили мне торжественную новость о том, что почки, как и поджелудочная железа, приказали долго жить. К куче аппаратов в палате добавился еще один для диализа, а мое имя вписали в длинный список нуждающихся в пересадке органов. А поскольку мой диабет новые почки попросту уничтожит, то мою кандидатуру одобрят только для одновременной трансплантации поджелудочной железы и почек.

– Перестановочка в кишках, – ляпнул я, пытаясь рассмешить Вайолет, когда ей хотелось плакать. Она не выпускала мою руку, и меня снова накрыло старым чувством вины за то, что я снова заставил ее пройти через это.

В то утро она почувствовала, что я проснулся, подняла голову и устало улыбнулась.

– Привет.

– Где мама?

– Она спустилась в кафетерий за кофе. Как себя чувствуешь?

– Готов отсюда свалить.

– Сказали, что уже скоро. Может быть, завтра.

«Потому что донора нет».

Она грустно улыбнулась, не глядя мне в глаза.

– Ви, что случилось? Помимо… – я махнул рукой. – Всего этого.

– Ничего. Просто устала.

– Ты забываешь, что я досконально изучил твою мимику. Что-то не так, и дело не только в моих дерьмовых почках.

Вайолет сделала вид, что задумалась.

– Это случаем не панк-группа такая? «Дерьмовые Почки»? Мне кажется, они были хэдлайнерами фестиваля «Burning Man»…

– Ответь мне.

Она смахнула с простыни соринку.

– Я проверила, смогу ли стать донором для тебя. И твоя мама тоже. Но мы несовместимы.

Я притянул ее к себе.

– Не согласен. Думаю, что мы идеально совместимы, черт подери.

Вайолет фыркнула от смеха и забралась на кровать, стиснув меня в объятиях. Она положила голову мне на грудь, и мы лежали в относительной тишине пикающих аппаратов, я гладил ее по волосам, черным на фоне белой футболки.

– С тобой все будет хорошо, Миллер, – произнесла она. – Я позабочусь об этом.

– Ты действительно решила отказаться от хирургии?

– Я не отказываюсь, просто меняю направление. Мне предначертано заботиться о тебе, чем я и займусь. Есть гемодиализ, который можно делать дома. Изучу, что смогу, пока будем ждать донора.

Я прижался губами к ее волосам, целуя ее и крепко обнимая. В ее устах это звучало проще, чем будет в реальности. Донорских органов не хватало; я мог ждать годами, и мы оба это знали.

На следующий день я собирал свои вещи, готовясь к выписке, а Вайолет тем временем разбирала все воздушные шары, букеты и стопки поздравительных открыток от поклонников, которые толстым слоем усеивали подоконник.

– Как будто кто-то обнес целый магазин подарков, – заметил я.

– Твои фанаты тебя любят. – Вайолет показала мне карточку. Моя фотография в Зеленой комнате Ки-Арены. – От Сэма. Не читай, как он ее подписал, если не готов плакать дня три напролет.

– По какому поводу плакать? – В палату вошел доктор Монро со странной натянутой улыбкой на лице. – Никаких слез, я принес хорошие новости. Мы нашли совместимого человека.

Вайолет выронила фотографию. А я уронил футболку, которую складывал в небольшую дорожную сумку.

– Что? Уже?

– Нужно сделать еще несколько анализов, но я уверен, что операцию можно назначить на после- завтра.

– Это потрясающе! – воскликнула Вайолет, и ее лицо озарилось надеждой. – О господи…

– Но Донорская сеть предупредила, что время ожидания может растянуться на годы, – недоверчиво произнес я. – И уже нашли донора?

– Для одной почки и части поджелудочной железы – да.

Мы с Вайолет переглянулись.

– Значит, это от живого донора, – заметил я. Оказалось, что поджелудочная железа, как и печень и легкие, может быть разделена на части, чтобы дать реципиенту часть органа без вреда для донора.

Доктор Монро качнулся на каблуках.

– Это изменит твою жизнь, Миллер.

Больше никаких уколов инсулина, скачков показателей…

– Кто? – спросил я, холодея. – Кто донор?

Доктор Монро замялся.

– Боюсь, я не могу рассказать большего. В подобных ситуациях конфиденциальность имеет первостепенное значение…

– Скажите мне.

– Миллер, я…

– Это мой отец. Донор – мой отец. Верно?

Выражение лица доктора Монро изменилось, он слегка поморщился, и я понял, что прав. Я опустился на кровать.

– Вот дерьмо…

Доктор прокашлялся.

– Протокол предписывает, чтобы ты все обсудил с Элис из Донорской сети, прежде…

– Нет, – отрезал я, поднимаясь на ноги. – Скажите Элис… скажите Рэю, что мне не нужны его гребаные подачки. Подождите, вы сказали, что операцию можно провести через два дня? – В жилах закипала кровь. – Он здесь, да?

Вайолет подошла и осторожно положила руку мне на плечо.

– Миллер, давай успокоимся…

На лице доктора Монро появилось сочувственное выражение.

– Я понимаю, что ситуация довольно сложная…

– Ни хрена она не сложная, – рявкнул я. – Наоборот, до смешного простая. Мне не нужна его помощь. Скажите ему, чтобы он валил туда, где провел последние семь лет, и пусть там и остается.

– У тебя есть право отказаться от процедуры, – примирительно сообщил доктор Монро. – Но я должен предупредить тебя, что если откажешься, то потеряешь много времени, прежде чем найдется подходящая пара. И при этом будешь страдать от постоянных скачков показателей, усугубляемых хронической почечной недостаточностью. Тебе придется трижды в неделю по четыре часа проводить на диализном аппарате, пока не найдется донор. – Выражение его лица смягчилось. – Он тебе идеально подходит, Миллер. Шанс один на миллион. Пожалуйста, подумай как следует, прежде чем принимать какие-либо решения.

Я стиснул зубы и подождал, пока он уйдет. Вайолет вложила свою руку в мою ладонь.

– Миллер…

– Ни за что на свете.

– Послушай доктора Монро.

– Я слышал, что он сказал, и не собираюсь этого делать, Ви. Когда папа ушел, я поклялся не иметь с ним никаких дел, что бы ни случилось. Никогда. И я держал слово. Позаботился о маме и… – От переполнявших меня эмоций было трудно дышать. Глаза защипало. – Это неправильно. Дико неправильно, что он появляется после стольких лет. Да еще ради этого? Ради чертовой пересадки органов, от которой откажется только последний идиот?

Я прошел мимо нее и принялся мерить шагами небольшое пространство возле окна. Передо мной проплыл огромный блестящий шар с желтой радостной рожицей. Я отпихнул его в сторону.

– Знаю, – мягко ответила Вайолет. – Это много.

– Слишком. Я не могу сказать «нет», верно? Я чертов идиот, если откажусь. А если соглашусь, то предам все, ради чего так упорно трудился.

Она встала рядом.

– Это так только потому, что вы с ним не помирились. Или не попытались помириться. Поговори с ним, пожалуйста. Поговори, прежде чем что-то решать.

Я покачал головой, вытирая глаза рукавом футболки.

– Что, черт возьми, я ему скажу, Ви?

– Все, что когда-либо хотел высказать, Миллер.

– Это будет слишком. – Я покачал головой, снова прячась за стены, которые выстроил в дни одиночества. – Нет, забудь. Он не должен этого делать. Не так все происходит.

– Миллер, – умоляюще произнесла она. – Тебе это нужно. Ты нуждаешься в помощи.

– Только не в такой.

– Миллер…

– Я собираюсь убраться отсюда к чертовой матери. Как-нибудь справлюсь. Обходился же как-то последние семь лет без его гребаной помощи.

– И я должна с этим спокойно согласиться? – Вайолет повысила голос, и на ее глазах заблестели слезы. – Миллер, ты болен. А твой отец пытается поступить так, как подобает родителю. Помочь тебе.

Я прикрыл глаза, желая, чтобы ее слова не просачивались сквозь трещины в моей броне. Но я так устал бороться. Устал постоянно чувствовать боль.

«Уже тошнит от этого».

Вайолет снова взяла меня за руку, ее тон звучал мягче, успокаивающе. Тон, которым она будет разговаривать со своими пациентами через десять лет.

– Ты имеешь право злиться и обижаться, но это гложет тебя изнутри. Перестань прятаться от него. Мы пытались отгораживаться в попытках избежать новых страданий, но никому от этого не стало легче. – Она поднесла тыльную сторону моей ладони к своим губам. – Поговори с ним. Не ради него, ради себя. Успокой свою душу.

Я посмотрел в потолок, потом на красивое лицо Вайолет. Боль в ее глазах была такой же, как и семь лет назад. И каждый раз, когда я отталкивал ее, я потом ненавидел себя за это.

«Но боже, как я мог смотреть маме в глаза?»

Я покачал головой.

– Не смогу. Даже если бы захотел… – я прочистил горло. – Я не могу так поступить с мамой. Это было бы предательством.

– Я уже в курсе, – произнесла мама, входя в палату. – Вы насчет Рэя? Прости, не хотела подслушивать. Он мне тоже звонил. – Она ласково улыбнулась Вайолет. – Ты не оставишь нас на минутку, милая?

– Конечно. – Она в последний раз сжала мою руку и вышла.

– Ты с ним разговаривала? – спросил я у мамы. – Когда?

– На прошлой неделе. Он расспрашивал о тебе. Беспокоился.

– И ты смогла спокойно с ним разговаривать после стольких лет? После всего, что он натворил?

– Не сразу. Но когда ты вышвырнул Чета из нашего дома, я словно вышла из транса. Я позволяла этому человеку издеваться над тобой, и это непростительно. Но ты простил меня.

Я с трудом сглотнула.

– Это не одно и то же.

– Меня не было рядом, когда ты во мне нуждался, – сказала мама. – Чет ушел, и у меня появился второй шанс. Я поклялась, что больше не позволю мужчинам диктовать, как мне жить. Когда твой отец позвонил на прошлой неделе, я боялась брать трубку. Но, боже, я устала бояться. И я ответила. И так рада, что сделала это. Мы никогда не станем друзьями, но мне больше не придется жить с мыслями о нем. Я его отпустила.

– Так вот почему он сейчас здесь?

– Он здесь ради тебя. Никакой другой причины нет. – Она взяла меня за руку. – Если хочешь отказать ему, это твое дело. Но не делай этого ради меня. Я твоя мать. Единственные желания матери – чтобы ее ребенок был здоров и счастлив. – Она убрала выбившуюся прядь волос с моего лба. – И пока что не так много надежд, что исполнятся они обе.

На следующее утро я натянул джинсы и футболку. Я согласился встретиться с отцом, но не в своей проклятой больничной палате, где выглядел жалким и слабым. Не собирался вызывать к себе жалость. Но зеркало подтвердило, что я все равно слаб и жалок. Бледный, осунувшийся и похудевший по меньшей мере на десять фунтов со времени госпитализации.

На территории больницы был разбит сад с извилистыми дорожками и кельтским лабиринтом. Ярко светило солнце, я шел по лабиринту, опустив голову, засунув руки в карманы. Тропинка постоянно петляла, круг за кругом.

– Миллер.

Голос заставил меня застыть на месте. Я не слышал его семь лет. Семь лет этот голос не произносил моего имени. Я медленно обернулся. На меня смотрели мои собственные глаза.

Отец стоял, тоже засунув руки в карманы джинсов, рядом со скамейкой возле входа в лабиринт. Я словно смотрел на себя лет через двадцать. Его кожа загорелее, возможно, от работы на улице, но сходство настолько явное, что смотреть было больно.

Сердце терзали тысячи разных эмоций. Тысячи мыслей крутились в голове, но самая громкая о том, что этот человек бросил нас с мамой и оставил без крыши над головой. И все же я почти позволил себе смягчиться.

– Хорошо выглядишь, – произнес он.

– Нет, не хорошо.

– Ладно, может быть, не так, как обычно. Но для меня хорошо. Вот мы и встретились… – Он прокашлялся. – Я звонил.

– Знаю.

– Я не виню тебя за нежелание общаться. Даже не знаю, с чего начать.

– Аналогично, – признался я.

Он сел на скамью, уперевшись локтями в свои длинные ноги.

Я сделал точно так же.

– Я читал статью в журнале, – сказал отец. – Как давно он у тебя?

– Диабет? С тринадцати лет. Как мой отец, ты, полагаю, должен быть в курсе.

– Знаю. Я здесь не для того, чтобы просить прощения. Или потребовать часть твоего состояния.

– Чего ты хочешь?

– Помочь. Моя жена Салли прочитала статью в журнале. Было похоже, что у тебя неприятности.

Я вздрогнул, словно от удара, поняв, сколько всего я не знаю о его жизни.

– Твоя жена – моя мать, – язвительно заметил я. – Но, думаю, ты забыл об этом.

Он опустил взгляд на руки.

– Салли – это та женщина, ради которой я оставил твою маму.

– Так вот почему ты нас бросил? Ради другой женщины? – Эмоции едва не выплескивались через край, но усилием воли я сдержал их, спрятал под покров яда и гнева на отца. – Господи, какая банальщина. Не смог сдержать член в штанах и оставил нас бездомными. После твоего ухода мама не смогла платить по счетам и нам пришлось жить в машине. Ты знал об этом? Или чертова Салли прочитала это в «Роллинг Стоун»?

– Мне очень жаль, Миллер. – Его голос был хриплым, но твердым. – Я был молод и глуп и поступил неправильно. Но я влюбился в нее.

– Ты влюбился в нее? – Я хрипло хохотнул. – Это типа все меняет? Браки разваливаются, потому что люди влюбляются в других людей, но они не прекращают любить своих детей.

– Я не прекращал, – возразил он, его глаза блестели. – Клянусь тебе в этом. И я ничего от тебя не жду. Совсем ничего. Даже твоего прощения. Но мне больше нечего предложить. Тебе больше не нужны мои деньги. Они были нужны давным-давно. И я уже давно отказался от своего права называться твоим отцом. Но ты болен, и я могу помочь тебе выздороветь.

Я потер лицо обеими ладонями.

– Господи, Вайолет сказала то же самое.

– Твоя девушка?

Я кивнул.

– Хорошенькая?

– Красивая.

– Ты ее любишь?

– Она – единственная причина, по которой мы сейчас разговариваем. Я собирался послать тебя к черту. Даже если это убьет меня.

– Упрямец, – произнес он с гордой улыбкой и со слезами на глазах. – Как и всегда. Только взгляни на себя. Так вырос.

– Папа… – я с трудом сглотнул. – Не надо.

– Позволь мне сделать это для тебя, а потом я уйду, – хрипло сказал он. – Тебе не обязательно говорить со мной или видеться. Ты не обязан впускать меня в свою жизнь. Я лишь хочу быть уверен, что она у тебя есть.

– Чтобы очистить свою совесть? – спросил я дрожащим голосом, опасаясь не справиться со слезами. Меня убивало, как его боль вызывала мою собственную, расплавляла твердую броню гнева и оставляла открытые раны. – Это единственная причина?

Он поднялся на ноги.

– Нет. Не единственная.

– Потому что она хороша, пап. Только осел откажется. Ты на это рассчитывал? Что у меня не будет выбора? Что ж, так и есть. – Я чувствовал, как разваливаюсь, семь лет боли прорывались наружу. – Я могу согласиться на твое донорство и все равно не простить тебя. Я не прощу тебя. Не прощу…

Не говоря ни слова, он обнял меня, и на меня внезапно обрушились тысячи детских воспоминаний об отцовских объятиях. Они переполняли меня, и я цеплялся за них, цеплялся за отца. Настоящего, реального, из плоти и крови.

– Прости, – прошептал он, гладя мои волосы, хватая меня за футболку.

– Мне так жаль.

Он повторял это снова и снова, и с каждым разом слова все глубже заседали в сердце. Пока я наконец не впустил их.

33

Вайолет

Я шла по чересчур ярким коридорам, освещенным, как в полдень, несмотря на то что было уже около полуночи. В больницах день и ночь никак не различались, что было вполне уместно, подумала я. И для людей, чьи любимые лежали в этих стенах, тоже не было никакой разницы, день сейчас или ночь. Часы сливались, прерываясь новостями – хорошими или плохими, – которые меняли ход следующих нескольких часов. Или всей жизни.

– Ты нам что-нибудь сыграешь, Вайолет? – поинтересовался один из медбратьев, когда я проходила мимо, крепко сжимая гитарный футляр Миллера.

– Ты заслуживаешь лучшего, Эрик, – пошутила я.

Он рассмеялся, а я продолжила свой путь до конца коридора, в палату Миллера. Маргарита, дежурная медсестра, встретила меня теплой улыбкой.

– Уже поздно, – сказала она. – Завтра важный день.

– Я надолго его не задержу. Но у нас запланирован урок игры на гитаре. Не могу пропустить.

– Не сомневаюсь, – усмехнулась она. – Повеселитесь. Но не слишком.

Я улыбнулась, хотя в груди у меня все сжалось. Нет, не очень-то весело перед такой серьезной операцией. Но Миллер попросил меня вернуться после времени посещения, и я собиралась оставаться рядом так долго, сколько он захочет.

Он сидел на краю кровати, поверх одеяла; он ненавидел беспомощное валяние, и его жутко бесила больничная сорочка. Вместо нее на нем были фланелевые брюки и майка, взгляд задумчивый.

– Привет, – сказала я, садясь рядом с ним и положив футляр с гитарой на колени. Я поцеловала его в щеку, в губы, откинула волосы с глаз. – Думаешь о завтрашнем дне?

– И не только о завтрашнем, но и о следующих, – произнес он. – Если они у меня будут.

– Будут, – с жаром воскликнула я, содрогнувшись от страха.

– Мне не следовало бы так с тобой разговаривать, но…

– Все нормально, – отрезала я. – Мне тоже страшно. Но о тебе позаботятся, и когда все закончится, у тебя начнется новая жизнь.

«У нас у всех».

Миллер открыл футляр и достал гитару.

– Мы это уже проходили. Семь лет назад. В тот день, когда ты спасла меня. Такое ощущение, что прошла целая жизнь.

– Думаю, в тот день ты спас и мою, – ответила я. – Тогда-то я и поняла, что люблю тебя. Довольно большое откровение для тринадцатилетнего подростка. Я не знала, что со всем этим делать.

Миллер повернулся и сел повыше, прислонившись спиной к матрасу.

– Иди сюда. – Он подвинулся, освобождая мне место, и я забралась на кровать, прижавшись спиной к его груди. Он положил гитару мне на колени и вытянул руки по бокам от меня. – Я тоже не знаю, что со всем этим делать. Боюсь словами все только испортить. Я хочу, чтобы ты это прочувствовала, Ви.

Я откинулась на него, и мы соприкоснулись щеками. Я слышала ровный стук его сердца, отбивавшего уверенный такт. Во мне эхом отдались первые ноты нашей песни, а затем к ним присоединился голос Миллера, низкий, хриплый, под тихий перебор гитары.

– Ты знаешь, ты знаешь, как сильно люблю…[16]

Миллер резко оборвал игру и оттолкнул гитару.

Он крепко прижался ко мне всем телом и уткнулся лицом мне в шею.

– Я здесь. – Я держала его, стараясь тоже быть для него якорем, когда кажется, что весь мир разваливается на части. – Ты… боишься?

– Только тебя оставить.

Я закрыла глаза.

– У тебя не получится. Я не позволю.

Его грудь поднялась и опустилась от тяжелого вздоха.

– Я хочу жениться на тебе, Ви. Хочу состариться вместе с тобой. Хочу праздновать наши годовщины свадьбы, и чтобы гости аплодировали стоя, слыша количество вместе прожитых лет. Хочу говорить людям, что ты – любовь всей моей жизни и что я знал об этом еще в тринадцать лет, когда встретил тебя. И это правда. Больше никогда никого не будет.

Я повернулась в его объятиях с дрожащей улыбкой на губах.

«Что ты сказал?»

Он прочитал мои мысли, что ему часто удавалось.

– Я не знаю, что произойдет завтра, поэтому просто заявляю всем, кто готов меня слушать, – если у меня будет шанс, я больше его не упущу.

– И я тоже, – ответила я. – Заявляю прямо и перед всеми.

В глазах Миллера светилось счастье. Неуловимое. Он никогда не верил, что оно задержится надолго, и я поклялась делать все, что в моих силах, чтобы каждый день его радовать.

Он поцеловал меня, и, несмотря на страх, в груди появилась легкость. Надежда. Я старалась подпитывать ее, а не страх, и улыбнулась Миллеру в губы. Наш поцелуй скреплял предложения и клятвы, наполнившие больничную палату, которым, однако, придется подождать, чтобы воплотиться в реальность.

Я знала, что этот день настанет. Мы с Миллером то сходились, то расходились, но всегда возвращались друг к другу. Это неизбежно, как прилив, но прекрасно в конце.

Эпилог

Миллер

Три года спустя…

Я выхожу на сцену и сразу же вижу ее. Даже среди тысячи лиц в ликующей толпе, под широкополой шляпой, защищающей ее светлую кожу, я моментально узнаю Вайолет. Рядом с ней стоит Сэм. Он вырос и больше не похож на тощего мальчика, которого мы взяли на воспитание полгода назад. С фотоаппаратом перед лицом, он снимает зрителей, фестивальные палатки и меня с группой на сцене.

Моя семья.

Мы не планировали, что все произойдет так скоро. Вайолет еще не окончила ординатуру, но Бренда из Международной организации «Руки помощи» позвонила мне и сказала, что это срочно. Приемная семья, в которой жил Сэм, переезжала, но не забирала мальчика с собой.

Могу только представить, каково это. Как щенок, которого выбросили за ненадобностью. Не обязательно виновата приемная семья. Так работает система: люди приходят и уходят из жизни Сэма, чтобы он не слишком привязывался к ним. Но господи, ему же одиннадцать лет. Он не должен сам о себе заботиться.

Это обязанность родителей.

Предполагалось, что он поживет с нами временно, пока агентство не найдет для Сэма постоянную семью. Но вскоре стало совершенно очевидно, что Вайолет не собирается его отпускать.

Я тоже не смогу, и, боже, мне нравится, как она его любит. Мы молоды, и она жутко занята, надрывая задницу в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, но сразу же смогла освободить для Сэма место в нашем доме и в своем сердце.

Она все равно собирается стать эндокринологом, хотя, благодаря отцу, я больше не диабетик. Но Ви изменила свое решение не только ради меня. Она нашла свое призвание. Я люблю шутить, что она поступила в медицинскую школу в тринадцать лет, когда ей пришлось заботиться обо мне. Знаю, что из нее выйдет великолепный врач, и делаю все возможное, чтобы ее взлетная полоса была максимально свободна от препятствий.

Три года назад, после концерта в Сиэтле и госпитализации, я взял долгий перерыв. План состоял в том, чтобы остаться в Техасе, пока Вайолет закончит учебу в Бейлорском университете, но она слишком скучала по Санта-Крузу. Она неохотно позволила мне взять на себя ее обучение и поступила в Калифорнийский университет, как всегда мечтала. Окончив его, она поступила в Медицинскую школу в Сан-Франциско. Мы сняли дом в районе Марины с видом на залив и Алькатрас, и я написал альбом. Если можно так назвать нацарапанные в блокноте песни. Но именно так я и начинал в тринадцать лет, посвящая Вайолет свои стихи. Я бросил гастроли, чтобы восстановиться после операции, а мой отец сдержал свое обещание. После пересадки он вернулся в Орегон к своей жене. Время от времени мы переписываемся по электронной почте; он любит шутить, что проверяет работу своих внутренних органов, и ругает их, если они доставляют мне неприятности. Но по большей части все хорошо. Мне приходится принимать иммунодепрессанты, но все прижилось почти идеально. Благодаря ему моя жизнь стала намного легче. Огромный подарок и мостик к нашим отношениям. Возможно, когда-нибудь они перейдут за пределы обмена редкими письмами.

Но спешить некуда. Я не тороплюсь и позволяю всему идти своим чередом, не задерживаясь, но и не бросаясь вперед.

Когда я достаточно поправился и написанные мною песни начали приобретать реальную форму, я полетел в Лос-Анджелес, чтобы записать альбом. Но никаких гастролей. Этот фестиваль в Маунтин-Вью, штат Калифорния, – первое и последнее выступление, которое я дам в ближайшее время.

Я не могу сразу же броситься в омут с головой. Мне нужно думать о семье.

Эта мысль почти заставляет меня расхохотаться в микрофон от сумасшедшего гребаного счастья, но толпа ждет мое приветствие. Я смотрю на Вайолет с Сэмом, и меня захлестывает огромная волна любви. Любви, смешанной со страхом, такой же, которая побудила моего отца выйти из тени и помочь мне. Любовь отца к сыну.

Из-под своей большой широкополой шляпы Вайолет одаривает меня понимающей улыбкой, обнимая Сэма за плечи. Интересно, каково будет теперь выступать и перед ними тоже?

Я и моя группа, которая гастролировала со мной три года назад, играем песни из нового альбома, вперемешку с некоторыми старыми хитами. Я больше не пою «Дождись меня». Мне это не нужно.

Наш сет заканчивается, и становится ясно, что три года относительного затишья не уменьшили любви моих поклонников, как я думал раньше. Они остались со мной, пока я лечился, и очень им за это благодарен. Наконец-то я могу оценить плоды своего сумасшедшего труда. На сцене я полностью отдаю себя зрителям, но они возвращают мне это в десятикратном размере.

Конечно, некоторые пришли посмотреть и на другие группы.

– Не хочешь остаться? – спрашивает Антонио. – Будет круто.

– Не сомневаюсь, – отвечаю я, – но у меня другие планы.

В моей груди растет возбуждение, совершенно иного рода, чем испытанное мною раньше. Оно даже больше, чем перед выходом на сцену перед двадцатью тысячами поклонников.

Из шатра за сценой я окунаюсь в жаркий полдень, и моя команда охраны и менеджеров провожает меня в машину, чтобы отвезти в отель.

– А с кем Ви и Сэм? – спрашиваю я Франклина, начальника нашей охраны.

– Моррис привезет их через десять минут после тебя.

– Спасибо, мужик.

В вестибюле отеля меня встречает сияющая Тина. Теперь она стала моей незаменимой правой рукой, а Эвелин работает в пиар-компании в Лос-Анджелесе. Я не сомневаюсь, что ее ждет огромный успех. В ее власти подчинить своей воле даже вселенную.

В гостиничном номере на кофейном столике лежит подарок, завернутый в синюю бумагу с зеленой лентой, а сверху-толстый белый конверт.

– Он ведь этого хотел, верно? – уточняю я у Тины.

– «Кэнон EF 24», – отвечает она.

Я киваю и потираю руки, не зная, куда их деть. Тина видит мою нервозность и молча протягивает мне бутылку воды.

– Ему понравится.

– Спасибо, Тина. Надеюсь, – говорю я, но живот скручивает не от вида дорогой камеры.

Я хочу, чтобы у Сэма было все самое лучшее. Ему всего одиннадцать, но его талант уже очевиден. Некоторые люди с самого детства знают свое призвание. Как я и Вайолет. Но многие люди вынуждены трудиться на ненавистной работе, чтобы свести концы с концами, в то время как их истинная страсть задыхается и увядает, не найдя выхода. Поэтому я основал фонд, который финансирует культурные программы для малообеспеченных детей. Я с удовольствием показываю средний палец идее, что нужно быть богатым или баловнем судьбы, для которого удачно сложились обстоятельства, чтобы страсть и призвание превратились в работу.

Через двадцать минут приезжают Вайолет и Сэм. Я всех выпроваживаю, и Вайолет немедленно подходит ко мне, снимая шляпу и очки. В ее глазах плещется то же нервное возбуждение, что бушует во мне.

Она целует меня.

– Ты готов?

– Нет, – усмехаюсь я. – А ты?

– Не знаю, – честно отвечает она. – Но сделаю все, что в моих силах. Большего нам и не остается, верно?

– Ты всегда так поступаешь, – говорю я. – По отношению ко мне.

– Как и ты, любимый, – отвечает она. – Мы заботимся друг о друге. – Мы оба оборачиваемся и смотрим на Сэма, который неуверенно кружит вокруг кофейного столика. – А теперь позаботимся о нем.

Сердце болезненно щемит, пока я наблюдаю, как паренек изучает подарок. На карточке четко написано его имя, но он все еще не уверен, что это для него.

– Что это? – спрашивает он.

Мы с Вайолет подходим к столу.

– Почему бы тебе не открыть и не посмотреть? – предлагает она.

Сэм тянется к толстому белому конверту.

– Перед тем, как открыть подарок, всегда следует начинать с открытки, – торжественно произносит он. Мальчик не по годам серьезен и старается вести себя как можно вежливее в надежде, что подольше задержится в очередной семье. Не торопится смеяться, осторожничает, чтобы не допустить слишком много радости в сердце. Я вполне мог его понять.

– Не в этот раз, приятель, – говорю я и забираю у него конверт, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои руки. – Сейчас стоит начать с подарка.

– Ладно, – соглашается Сэм и медленно, аккуратно разворачивает подарок, стараясь не порвать бумагу. Чтобы сохранить ее или думает, что ему придется потом снова завернуть его и вернуть.

Я вижу, что мысли Вайолет вторят моим. Ее глаза блестят, пока она наблюдает, как маленький мальчик нерешительно открывает подарок, который, как он уже должен был понять, принадлежит ему.

– О, очень хороший объектив, – произносит он почти официально, его глаза широко раскрыты, а на лице наконец появляется улыбка. – Как раз то, что нужно. Он идеальный. Спасибо огромное!

Сэм обнимает Вайолет, потом меня и быстро отпускает. За несколько месяцев, проведенных у нас, он обращался с нами, как с упаковочной бумагой: мягко, осторожно, чтобы ничего не испортить, не рассердить нас из страха, что мы можем отослать его обратно.

Мы с Вайолет ежедневно пытаемся показать ему, что этого никогда не произойдет, но его слишком часто предавали.

– А теперь я могу открыть конверт? – спрашивает он.

Мы с Вайолет садимся рядом на диван, ее ладонь крепко сжимает мою.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Можешь открывать.

– Жутко толстый для открытки, – замечает Сэм.

Я киваю, не доверяя собственному голосу. Вайолет уже прижимает к губам салфетку.

Сэм открывает конверт и достает пачку бумаг из Калифорнийского департамента здравоохранения и Социальной службы.

– Что это? – спрашивает он и затем читает заголовок. Документы выпадают у него из рук, и он свешивает голову на грудь.

– Что думаешь, Сэм? – спрашиваю я срывающимся голосом.

Он застенчиво поднимает взгляд, оглядывая нас с Вайолет.

– Это значит, что я останусь?

– Да, малыш, – отвечает Ви, и по ее щекам струятся слезы. – Ты не против? Хотел бы остаться с нами?

Сэм не отвечает, слишком велико его недоверие.

– Вы меня усыновляете? – Как только слово слетает с губ, его плечи начинают сотрясать рыдания. Он закрывает глаза руками.

Мы с Вайолет вскакиваем с дивана и крепко обнимаем мальчика.

– Мы любим тебя, приятель, – говорю я. – И не хотим, чтобы ты уходил.

Он кивает, не в силах вымолвить ни слова, и крепко обнимает Вайолет. Она встречает мой взгляд поверх его маленьких плеч, улыбаясь сквозь слезы. На ее лице самое прекрасное выражение чистой радости, которое я когда-либо видел.

Потом Сэм оборачивается и обнимает меня, но это не похоже ни на одно из наших предыдущих объятий. Он отпускает себя, отдается счастью. Я обнимаю его так же крепко, надеясь, что он почувствует, насколько постоянна и неизменна моя любовь к нему.

Я смотрю на Вайолет, в ее глазах слезы, и между нами пролетает тысяча невысказанных слов. Это только начало нашего счастья. Наше будущее простирается перед нами параллельными путями, никогда не расходящимися, ведущими нас к чему-то прекрасному.

И ничто не сможет нам помешать.

Конец

Примечание автора

Когда я только начинала писать этот роман, то еще не знала, что случится с Миллером из-за его диабета. Я знала, что его определенно ждет какая-то драма, но на самом деле понятия не имела, насколько серьезная. Когда мне стало ясно, что ему понадобится пересадка органов – в частности, почки, – я вдруг поняла, к чему все это ведет и почему. Спусковой крючок – утрата ребенка. Моя Иззи стала донором органов. Ее почки спасли жизнь женщине в другом штате, и в ходе этой трагедии нас утешало, что она сохранила другую жизнь. Но большинство людей, включенных в списки на пересадку, ждут очень долго. Многие скорбящие члены семьи имеют неверные представления о донорстве и по различным причинам не учитывают желания донора, что в свою очередь приводит к серьезной нехватке органов и долгому ожиданию. Я не собиралась писать о таких глубоко личных для меня темах, но понимаю, что это неизбежно.

Дополнительную информацию о донорстве органов можете почитать на сайте: www.organdonor.gov

Благодарности

Этот роман был написан в очень непростое время моей жизни. Еще никогда мне не приходилось так сильно бороться, тратить столько времени, чтобы нащупать историю, которая готова родиться на свет. В конце концов, при помощи удивительных людей мне это удалось.

Джоанна Луиза Вайтман, ты ангел, спустившийся с небес на землю. Спасибо за твою честность, время и щедрую, любящую, неизменную поддержку.

Нина Гринстед и вся твоя команда в Valentine PR. Я не знаю, как ты оказалась в моей жизни, но каждый день благодарю ее за тебя.

Rebecca Fairest Reviews, ты не подписывалась на то, чтобы поддерживать и успокаивать такого эмоционально неустойчивого автора, как я, но ты действительно тронула мое сердце своей милой заботой и вниманием. Огромное тебе спасибо.

Колин Джонсон и Кэти Мильке, спасибо за то, что великодушно поделились со мной своим опытом борьбы с диабетом и помогли несчастному автору попытаться понять эту сложную болезнь и утомительное ежедневное лечение. Знаю, что в этой книге я лишь коснулась вершины айсберга. Все ошибки в данной книге – мои, но благодаря вам, надеюсь, их будет меньше. С любовью и благодарностью.

Лори Джексон, ты гений! Спасибо тебе за то, что оживил моего Миллера своей прекрасной обложкой и за то, что ты сам такой замечательный. Люблю тебя.

Анджела Бонни! Когда-нибудь я отдам тебе готовую рукопись, и все время мира будет в твоих руках, чтобы применить на ней свою мощную магию форматирования. Просто не в этот раз. Спасибо, что терпишь меня и так добра ко мне. Люблю тебя.

Спасибо Ричу Траппу и Джошуа Лопесу из «Future Ghost Brothers» за то, что сделали огромный шаг навстречу и помогли воплотить в жизнь сумасшедшую идею превратить мои стихи в настоящие песни. Я потрясена вашим мастерством и не могу отблагодарить вас за то, что поделились им со мной.

Джой Крибель-Садовски, спасибо за то, что корпела над самыми грубыми черновиками и была рядом со мной на протяжении написания каждой книги. Ты для меня целый мир.

Мелисса Панио-Петерсен, ты словно клей, благодаря которому я не разваливаюсь на части. Спасибо, что держишь все на плаву, пока я прикована к своему столу, и продолжаешь быть самым заботливым человеком из всех, кого я знаю. Люблю тебя.

Мой муж, Билл. За последние несколько месяцев этого карантина ты полностью взял на себя домашнее хозяйство. Особенно сейчас, когда мы готовимся к переезду и тебе приходится заботиться о Тэлии и заниматься ее дистанционным обучением. Ты из тех мужчин, о которых пишут в женских любовных романах. Бесконечно люблю тебя.

И Робин Хилл. Без тебя этой книги не было бы, и я не преувеличиваю. Никто не может знать, сколько времени, сил и твоего собственного писательского мастерства ушло на то, чтобы помочь мне, но зато знаю я. И никогда этого не забуду. Моя благодарность к тебе не знает границ. Я так сильно тебя люблю, что, возможно, даже напишу какой-нибудь фанфик с хэштегом #RoHo4eva, просто чтобы доказать это. Спасибо.

И спасибо вам, читатели и блогеры. Я никогда не перестану благодарить вас за безмерную поддержку меня и друг друга. Наше сообщество, Романсландия, – моя вторая семья, и я люблю вас всех. Спасибо ♡.

Оставайтесь на связи: www.emmascottwrites.com подпишитесь на рассылку, чтобы не упустить новые релизы!

Прослушать обе песни Future Ghost Brothers и Эммы Скотт можно здесь: https://spoti.fi/36JGZdd

1

Американская частная сеть супермаркетов.

2

Основатель рок-группы Paul Revere & the Raiders.

3

Условная единица, обозначающая еженедельную академическую нагрузку студента. 1 кредит равен, как правило, 1 часу в классе и 2 часам, проведенным дома за выполнением домашнего задания. Чем больше «кредитов», тем выше шанс поступить в колледж.

4

Американский вариант вечера встречи выпускников, на котором прошлогодние Король и Королева выпускного бала коронуют новых.

5

Песня британской рок-группы Oasis, написанная Ноэлем Гэллахером.

6

Отсылка к фильму «Дрянные девчонки», где героини по средам надевали только розовое.

7

Пирожки с различными начинками, готовящиеся в микроволновке.

8

Funnel cake – традиционное лакомство на американских фестивалях.

9

Филлип Кэлвин «Фил» Макгроу – американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил».

10

Речь о фильме «Пропащие ребята» – американский художественный фильм 1987 года, сочетающий в себе элементы комедии и фильма ужасов, повествующий о подростках, переезжающих в Калифорнию из Аризоны, где сталкиваются с бандой байкеров-вампиров.

11

Национальная ассоциация студенческого спорта, организующая спортивные соревнования в колледжах и университетах США и Канады.

12

Деньги, выделяемые университетами для поддержки студентов.

13

I came along, I wrote a song for you – слова из их любимой песни Coldplay «Yellow».

14

Старейшая конференция в первом дивизионе студенческого спорта США. В настоящее время в состав конференции входит 14 университетов.

15

Предмет мужского гардероба. Представляет собой широкий пояс, который носят на талии, часто вместе с пиджаком.

16

You know, you know I love you so… – строчка из песни «Yellow» группы «Coldplay».

Content

Эмма Скотт
Девушка из песни

Часть I

I

II

III

IV

Часть II

1

2

Все, чего я хочу

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть III

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть IV

25

26

Дождись меня

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

1